Анатомия его контроля

Вид сверху. Лера

ОТ АВТОРА

Друзья!

Для меня это первая книга, и я рада видеть вас на её страницах!

Благодарю за выбор и надеюсь на вашу поддержку!

Приятного чтения)

...

Басы били прямо в диафрагму. Тум-тум-тум. Как сердечный ритм у пациента с тахикардией. Только здесь это не болезнь, здесь это саундтрек к продаже мяса.

Я прогнулась в пояснице, чувствуя, как позвоночник хрустнул, и откинула волосы назад. Сетка колготок впивалась в бедра, дешевые блестки царапали кожу, а лак для волос вонял химией так сильно, что перебивал даже запах дорогого виски и чужого пота, стоявший в зале.

— Давай, детка! — заорал кто-то снизу, из «ямы» танцпола.

Пьяный мажор тянул руки к моему ботинку на гигантской платформе. Я даже не посмотрела вниз. Взгляд — поверх голов, в темноту, где мигали стробоскопы.

«Правило номер один: никогда не смотри им в глаза. Ты мебель. Ты голограмма. Ты не существуешь».

Я — Лера Волкова, студентка третьего курса меда, отличница, которая знает латынь лучше русского матерного. А это существо на тумбе в латексе — просто тело. Оболочка, которая зарабатывает мне на аренду половины квартиры, которую снимаю с подругой и еду, пока родители делят имущество в Смоленске, забыв, что у них вообще есть дочь.

Музыка сменилась. Тягучий, липкий бит. Я медленно провела ладонями по груди, спускаясь к талии. Внутри всё сжалось от омерзения, но лицо держало маску — томную, пустую, призывную.

Ещё пятнадцать минут.

Потом в гримерку. Смыть этот макияж, надеть растянутый худи и стать невидимкой.

Я повернулась спиной к залу и начала медленно опускаться на корточки, держась за шест. И тут я почувствовала это.

Взгляд.

Не те липкие, сальные взгляды, которыми меня обливали пьяные посетители весь вечер. Этот был другим. Тяжелым. Холодным. Осязаемым, как прикосновение ледяного металла к разгоряченной коже.

Я не выдержала. Нарушила собственное правило.

Обернулась через плечо, продолжая двигать бедрами в ритм, и посмотрела на VIP-балкон.

Там, в полумраке, сидел мужчина.

Он не пил, не смеялся, не тискал девиц, которых обычно поставляли в випки пачками. Он просто сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на меня.

Даже с такого расстояния я разглядела, что он старше основной массы здешних тусовщиков. Строгий костюм — явно дороже, чем вся моя жизнь. Темные волосы, жесткая линия челюсти и глаза, которые, казалось, препарировали меня прямо через дым и вспышки света.

Он не улыбнулся. Не поднял бокал. Он просто изучал. Как хирург изучает опухоль перед тем, как вырезать. Или как покупатель оценивает лот.

Меня пробила дрожь, не имеющая отношения к холоду от кондиционеров.

«Отвернись. Просто отвернись».

Я резко выпрямилась, крутанулась вокруг пилона и переключила внимание на другую часть зала. Но затылком я чувствовала — он всё еще смотрит. Этот взгляд буквально прожигал дыру между лопаток.

Смена закончилась через вечность.

Я сбежала со сцены, едва не подвернув ногу на этих чертовых каблуках. В гримерке пахло потом и дешевыми духами.

— Волкова! — крикнул администратор, заглядывая в дверь. — К тебе тут просили передать.

Сердце ухнуло вниз. Обычно «передать» означало предложение поехать в сауну или номер телефона на салфетке. Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы рявкнуть привычное «я не эскорт», но админ просто протянул мне черную, плотную карточку.

Не визитку. Банковскую карту? Нет.

Это была визитка, но сделанная из матового черного пластика. На ней не было имени. Только номер телефона, выбитый золотом, и одно слово ниже:

ДЕМИД.

— Что это? — спросила я, стирая с губ красную помаду.

— Сказали: «За смелость». И что он ждет звонка, если тебе надоест изображать мясо.

Я фыркнула и швырнула карточку в сумку, к учебнику по патологической анатомии.

— Передай ему, пусть ищет дур в другом месте.

Админ пожал плечами и ушел.

Я переоделась, замоталась в шарф и вышла через служебный вход. Питер встретил мелкой моросью и ветром, который пробирал до костей. Я достала телефон, чтобы вызвать самое дешевое такси, и увидела уведомление от банка:

«Списание за обучение отклонено. Недостаточно средств».

А следом сообщение от мамы:

«Лер, папа заблокировал счета. Крутись сама в этом месяце. Прости».

Телефон чуть не выпал из замерзших пальцев.

В этом месяце? Мне платить за квартиру послезавтра. Мне срочно нужно погасить платеж за семестр. У меня в кармане две тысячи рублей и банка энергетика.

Я стояла под козырьком клуба, чувствуя, как паника ледяной удавкой стягивает горло. Слезы подступили к глазам, горячие и злые.

Не реветь. Волкова, не реветь.

Рука сама потянулась в сумку. Пальцы нащупали холодный пластик с золотыми буквами.

ДЕМИД.

«...если тебе надоест изображать мясо».

Я вытащила визитку. Черная, лаконичная, дорогая. Она обещала либо спасение, либо ад.

Я подняла глаза. На парковке, чуть в отдалении, стоял черный внедорожник. Окна тонированы наглухо, но я знала. Я просто знала, что он там. И что он ждет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2. Клиническая картина. Лера

Будильник прозвенел в шесть утра, вгрызаясь в мозг, как бормашина. Я разлепила глаза и уставилась в потолок с желтыми разводами. Тело ныло. Каждая мышца после вчерашней смены вопила о пощаде, а синяк на бедре — память о неудачном трюке на пилоне — цвел фиолетовым ирисом.

— Вставай, Волкова, — прошептала я сама себе пересохшими губами. — Трупы сами себя не вскроют.

В зеркале над раковиной отразилось бледное привидение с тенями под глазами. Никакой «горячей штучки» из клуба. Обычная замученная студентка, у которой вместо завтрака — пустой желудок и растворимый кофе, по вкусу напоминающий жженую резину.

В университете было холодно. Огромные аудитории старого фонда выдували остатки тепла, но мне нравился этот холод. Он отрезвлял. Запах формалина в анатомке действовал лучше нашатыря.

— Arteria carotis interna... — бормотала я, склонившись над препаратом, стараясь не думать о том, что мой желудок сводит спазмом.

— Волкова! — Голос старосты выдернул меня из транса. — Тебя в деканат. Срочно.

Внутри все оборвалось. Я знала, зачем. Я надеялась, что банк ошибся, что платеж просто завис, что папа одумается...

Но в кабинете декана пахло не формалином, а дорогим парфюмом секретарши и катастрофой.

— Валерия, — сухо произнесла замдекана, даже не поднимая глаз от бумаг. — Приказ на отчисление уже лежит в папке «на подпись». Оплаты за семестр нет.

— Мне нужно ещё пару дней, — мой голос дрогнул, но я тут же взяла себя в руки. — Пожалуйста. Я внесу часть завтра.

Она наконец посмотрела на меня. Взгляд был уставший и равнодушный.

— У вас был срок до вчерашнего дня. Система блокирует доступ автоматически. Если завтра на счету не будет полной суммы — сто тридцать тысяч — вы отчислены. Места на бюджете нет, вы знаете.

Сто тридцать тысяч. До завтра.

Это три месяца работы в клубе без выходных и еды. Или... или ничего.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. В коридоре шумели студенты — кто-то смеялся, кто-то обсуждал вечеринку. А я чувствовала, как вокруг меня смыкается вакуум.

Медицина была моим единственным билетом из того болота, в котором жили родители. Если меня вышвырнут сейчас — я никто. Девочка без образования, танцующая за копейки перед потными мужиками, пока не постареет.

Я достала телефон. Набрала папу.

«Абонент временно недоступен».

Набрала маму.

— Лер, не звони пока, — её голос был заплаканным и истеричным. — Отец заморозил все счета, он хочет оставить меня ни с чем при разводе. У меня даже на адвоката нет, я...

— Мам, меня отчисляют, — перебила я.

Тишина. А потом тихий всхлип:

— Прости, дочка. Приезжай домой. В Смоленске устроимся куда-нибудь. Медсестрой пойдешь...

Я сбросила вызов.

Медсестрой? В Смоленск? Обратно в хрущевку, слушать их скандалы?

Нет.

Я подошла к окну. За стеклом серый Питер поливал прохожих ледяным дождем. Моё отражение в стекле казалось прозрачным.

Рука полезла в карман джинсов. Пальцы нащупали жесткий край визитки. Я достала её. Черный матовый пластик. Золотые цифры. Никаких обещаний, кроме одного: этот человек может всё.

«Если тебе надоест изображать мясо».

Мне надоело. Мне чертовски надоело быть жертвой обстоятельств.

Но позвонить ему — значит продать что-то другое. Что-то, что нельзя восстановить, как банковский счет. Я видела его глаза. Там не было похоти, там была власть. Он не хочет секса, он хочет владеть.

— К черту, — выдохнула я.

Я набрала номер, пока решимость не испарилась. Гудок. Второй. Третий.

Сердце колотилось где-то в горле. Я уже хотела сбросить, решив, что это безумие, но трубку сняли.

— Слушаю.

Голос был низким, ровным и абсолютно спокойным. Никакого «алло», никакого «кто это». Будто он сидел с телефоном в руке и смотрел на таймер.

— Это... — я запнулась, чувствуя себя полной дурой. — Это Лера. Из клуба. Вы дали мне визитку.

Тишина на том конце была плотной, давящей. Я слышала, как он дышит. Или мне казалось.

— Я помню тебя, Лера, — произнес он. В его голосе проскользнула едва заметная насмешка. — Долго же ты думала. У тебя проблемы?

Он знал. Он, черт возьми, знал, что я позвоню.

— Мне нужно... встретиться. Обсудить условия.

— Условия? — он хмыкнул. — Ты не в том положении, чтобы обсуждать условия, девочка. Но я тебя выслушаю.

Пауза. Я вцепилась в подоконник так, что побелели костяшки.

— Через сорок минут. Ресторан «Mansa». Не опаздывай. Я не люблю ждать.

Гудки.

Я уставилась на погасший экран.

«Mansa» — это один из самых дорогих ресторанов города. Я посмотрела на свои старые джинсы и кроссовки, которые видели лучшие времена.

Плевать. Пусть видит, что покупает.

Я развернулась и пошла к выходу. Страх никуда не делся, он просто сменился холодным, злым азартом. Я иду в клетку к тигру. Главное — чтобы он не откусил мне голову сразу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3. Диагноз: Несовместимость. Лера

Ресторан «Mansa» выглядел как храм, построенный в честь Бога Денег. Стеклянные стены с видом на Исаакиевский собор, приглушенный свет, от которого кожа кажется идеальной, и тишина. Та самая дорогая тишина, которую не могут позволить себе обычные люди. Здесь не слышно звяканья вилок — только шелест купюр, невидимых, но осязаемых в воздухе.

Я вошла в зал, чувствуя себя инородным телом. Вирус в стерильной операционной. Мои кроссовки, пусть и чистые, оставляли на идеальном паркете невидимые следы дешевизны. Хостес — высокая блондинка в платье, которое стоило как моя почка, — смерила меня взглядом, в котором читалось вежливое «вы ошиблись дверью».

— Меня ждут, — процедила я, вздернув подбородок. — Демид... Александрович.

Я даже не знала его отчества. Просто угадала. Или язык сам подсказал.

Блондинка моргнула, маска высокомерия треснула.

— Прошу за мной.

Мы прошли через весь зал. Я спиной чувствовала взгляды. Здесь обедали люди, которые управляют этим городом. А я шла мимо них в своих потертых джинсах, сжимая лямку рюкзака так, что пальцы онемели.

Он сидел в самом дальнем углу, в приватной зоне, отгороженной от зала живой зеленью.

Демид не встал, когда я подошла. Он даже не оторвался от планшета. На столе перед ним стоял только стакан с водой и эспрессо. Никакой еды. Хищники не едят при свидетелях?

— Садись, — бросил он, не поднимая головы. Голос ровный, как линия кардиомонитора у трупа.

Я села напротив. Кресло было слишком мягким, глубоким, засасывающим. Я сразу почувствовала себя маленькой. Это тоже часть его игры?

Наконец он отложил планшет и посмотрел на меня.

Днем, без клубного полумрака, он выглядел еще опаснее. Темно-серые глаза, почти черные, свинцовые. Идеально выбрит, ни одной лишней эмоции на лице. Он был похож на скальпель — холодный, острый и безупречно чистый.

— Ты опоздала на две минуты, — констатировал он.

— Пробки, — соврала я. Я шла пешком от метро, экономя последние копейки.

— Ложь, — он откинулся на спинку кресла, изучая меня. — Ты шла от «Адмиралтейской». Я видел по камерам на входе. Не начинай наше общение с вранья, Лера. Это утомляет.

Меня бросило в жар. Он следил за мной? Или это просто блеф?

— Зачем я здесь? — я решила атаковать первой, пока страх не парализовал горло. — Вы сказали, что помните меня.

Демид чуть прищурился. Его взгляд скользнул по моему лицу, спустился к шее, где билась жилка, ниже — к груди, скрытой под мешковатым свитером. Это не было раздеванием глазами. Это была инвентаризация.

— У тебя сто тридцать тысяч долга за обучение. Срок — до завтра. — Он говорил буднично, словно читал сводку погоды. — Отец заблокировал счета. Мать в истерике. Оплата аренды квартиры скоро. Ты в тупике, Лера. В полной, беспросветной заднице.

Я замерла. Воздух в легких закончился.

— Откуда вы...

— Это неважно. Важно то, что я могу решить все твои проблемы одним звонком. Прямо сейчас.

Он достал телефон, положил его на стол экраном вниз и накрыл ладонью. Его пальцы были длинными, ухоженными, сильными. Я вспомнила, как в клубе думала о руках хирурга. Эти руки могли бы вытащить сердце из груди, не пролив ни капли крови.

— Что вы хотите взамен? — мой голос упал до шепота. — Секс?

Губы Демида тронула едва заметная, кривая усмешка.

— Секс я могу получить в любой момент, Лера. Качественный, профессиональный и без лишних драм. Мне не нужен просто секс.

Он подался вперед. В его глазах вспыхнуло что-то темное, тяжелое. Атмосфера вокруг стола сгустилась.

— Мне нужно всё. Твое время. Твое внимание. Твое послушание.

— Я не понимаю...

— Контракт, — отчеканил он. — Я закрываю твои долги. Оплачиваю учебу до конца курса. Снимаю тебе квартиру, потому что твоей подруге не понравится, шум и звуки которые ты будешь издавать вместе со мной. Даю содержание.

— А я?

— А ты принадлежишь мне. — Он произнес это так просто, что смысл дошел до меня не сразу. — Ты отвечаешь на мои звонки в любое время суток. Ты приезжаешь, когда я скажу. Ты делаешь то, что я скажу. Ты одеваешься так, как мне нравится. И самое главное — никаких других мужчин. Ни взглядов, ни флирта, ни прикосновений. Твое тело — моя монополия.

Меня замутило. Слова падали камнями. Это звучало не как отношения. Это звучало как рабство в красивой обертке.

— Вы ищете содержанку? — выплюнула я, чувствуя, как внутри закипает злость. Гордость, которую я, казалось, давно затоптала в грязь, вдруг подняла голову. — Игрушку для битья?

— Я ищу эксклюзив, — жестко оборвал он. — И да, мне нравится контроль. Мне нравится знать, что женщина, которая со мной, полностью в моей власти. Но я не садист, Лера. Я не ломаю кости. Я просто люблю порядок.

Он замолчал, давая мне переварить услышанное.

— Ты умная девочка. Медик. Циник. Посмотри на это трезво. Ты продаешь свое время в клубе за копейки, позволяя пьяному быдлу лапать тебя глазами. Я предлагаю тебе продать это время мне. Дорого. И с гарантией безопасности.

— Безопасности? — я нервно рассмеялась. — С вами? Вы выглядите так, будто закопали пару трупов на заднем дворе.

— Я никого не закапываю. Я плачу людям, чтобы они делали это за меня, — его лицо осталось каменным. — Ну так что? Сто тридцать тысяч. Или вылет из вуза и билет в Смоленск. Решай.

В голове шумело. Перед глазами стояла картинка: мама плачет на кухне, отец орет, а я работаю медсестрой за двадцать тысяч, забыв о мечте стать хирургом.

Но то, что он предлагал... Это было уничтожение меня как личности. «Принадлежишь мне».

Я встала. Ноги дрожали, но я заставила себя выпрямиться.

— Нет.

Демид даже бровью не повел. Он продолжал сидеть, расслабленный и уверенный, как удав, который знает, что кролику некуда бежать.

— Нет?

— Я не вещь, — сказала я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Я не продаюсь в рабство. Подавитесь своими деньгами. Я найду выход сама.

Я развернулась, чтобы уйти. Мне хотелось, чтобы он остановил меня. Или нет? Мне хотелось бежать.

— Лера, — его голос догнал меня, когда я уже сделала шаг. Он не повысил тон, но от этого звука у меня мурашки пробежали по позвоночнику. — Ты выйдешь отсюда, и гордость будет греть тебя ровно пять минут. А потом тебя накроет реальность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я замерла, не оборачиваясь.

— Я даю тебе двадцать четыре часа, — произнес он. — Когда поймешь, что выхода нет — позвони. Но цена может вырасти.

— Пошел ты, — прошептала я одними губами и рванула к выходу, чувствуя, как его взгляд прожигает спину насквозь.

Я вылетела на улицу, жадно глотая холодный воздух. Меня трясло. От страха? От гнева?

Или от того, что где-то в глубине души, в той темной части, которую я боялась признавать... меня возбудила его власть?

«Больная. Ты просто больная»,

— сказала я себе, застегивая куртку.

Я найду деньги. Я что-нибудь придумаю. Я не вернусь к нему.

Но телефон в кармане звякнул. Сообщение от старосты:

«Декан сказал, если до завтра утра чека не будет — приказ уходит в работу. Поторопись, Лер».

Двадцать четыре часа.

Таймер уже тикал.

Глава 4. Точка невозврата. Лера

Жизнь имеет паршивое чувство юмора. Стоит тебе гордо сказать «никогда», как Вселенная тут же достает попкорн, устраивается поудобнее и шепчет: «А теперь смотри, как я тебя сейчас нагну».

Я вышла из ресторана «Mansa» с прямой спиной, чувствуя себя героиней драмы. Но с каждым шагом, отдаляющим меня от Демида, мой позвоночник сгибался под весом реальности. Гордость — отличная штука, но она не греет, когда на улице ноябрьский питерский ветер, а в кармане даже на жетон метро не наскрести.

Двадцать четыре часа. Даже меньше.

Таймер тикал в голове, громче, чем шум машин на Невском.

Вечер застал меня на кухне нашей съемной квартиры на окраине, в районе Купчино. Обои здесь отклеивались от старости, батареи грели через раз, а кран капал с монотонностью китайской пытки.

Я сидела на полу, прижав колени к груди, и гипнотизировала телефон.

Он молчал.

Отец так и не перезвонил. Я знала, что он сейчас делает: сидит в своем кабинете, пьет коньяк и упивается властью над мамой. Для него это игра. А я — просто пешка, которую он смахнул с доски, чтобы сделать маме больно.

Мама прислала смс час назад:

«Лер, папа непреклонен. Он сказал, если ты бросишь учебу и вернешься в Смоленск, он поможет устроиться в регистратуру поликлиники. Подумай, доча. Может, так лучше? Семья важнее амбиций».

Я чуть не разбила экран.

В регистратуру? Перебирать пыльные карты, хамить бабкам в очереди и смотреть, как спивается отец? Забыть про хирургию? Забыть про мечту держать в руках скальпель и спасать жизни, а не губить их?

Нет. Лучше сдохнуть.

Я проклинала тот день, когда решила съехать из шумной общаги в эту квартиру ради тишины. Тишина сейчас звенела в ушах похоронным набатом.

В дверь позвонили.

Резко. Требовательно. Длинный, вдавливающий звонок, от которого внутри всё сжалось.

Я вздрогнула. Хозяйка? Мы просрочили оплату на две недели. Я обещала ей отдать завтра...

Я поплелась в коридор, шаркая шерстяными носками. В глазок смотреть не стала — какой смысл прятаться? Если выгоняют, то выгоняют.

Я щелкнула замком и открыла дверь.

На пороге стояла не хозяйка.

Там стояла Рита — моя соседка. Её светлые волосы были растрепаны, тушь размазалась черными дорожками по щекам, а губа была разбита и уже начинала распухать.

А за её спиной, заполняя собой весь дверной проем, стояли двое.

Мужчины. Огромные, в кожаных куртках, от которых за версту несло дешевым табаком и опасностью.

— Ты кто? — рявкнул один из них, грубо заталкивая Риту внутрь квартиры. Она споткнулась о порог и упала на колени, закрывая голову руками.

— Я... я здесь живу, — пролепетала я, отступая назад в коридор. Сердце ухнуло куда-то в пятки.

Они вошли по-хозяйски, не разуваясь. Грязь с тяжелых ботинок оставалась на светлом ламинате жирными черными следами.

— Твоя подружка, — кивнул второй, лысый, с бычьей шеей и золотой цепью толщиной в палец, — торчит нам бабки. Много бабок. Сказала, что отдаст сегодня. Но у неё, видите ли, форс-мажор.

— Я отдам! — взвизгнула Рита, не поднимая лица. — Клянусь, отдам! Дайте неделю! Я займу, я найду!

— Неделя закончилась вчера, курица, — Лысый пнул сумочку Риты, валявшуюся на полу. — Короче. Или бабки сейчас, или мы забираем всё, что тут есть ценного. Ноутбуки, телефоны, шмотки.

Он перевел взгляд на меня. Глаза у него были мутные, пустые, как у дохлой рыбы. Он медленно ухмыльнулся, раздевая меня взглядом.

— И вас двоих заберем. В сауну. Отработаете проценты натурой. Ты вроде ниче такая, свежая.

Меня накрыло ледяной волной ужаса.

— Вы не имеете права, — мой голос сорвался на писк, но я заставила себя выпрямиться. — Это частная собственность! Убирайтесь, или я вызову полицию!

Лысый расхохотался. Это был лающий, мерзкий смех.

— Вызывай, — спокойно сказал он, делая шаг ко мне. — Пока менты приедут, мы тут такой ремонт сделаем... И на личике твоем смазливом тоже.

Он протянул руку.

— Телефон гони. И ноут тащи.

— Нет, — я прижала руки к груди. — В ноутбуке мой диплом... Там вся учеба... Пожалуйста...

— Мне похер. Гони.

Он резко дернул меня за руку. Я попыталась вырваться, царапнуть его, сделать хоть что-то.

— Ах ты сучка...

Удар был коротким и будничным. Тыльной стороной ладони, наотмашь.

Голова мотнулась, в глазах вспыхнули искры. Я отлетела назад, ударилась плечом о косяк двери в ванную и сползла на пол.

Во рту стало солоно. Кровь.

Боль прострелила висок, оглушила. Я прижала ладонь к щеке, глядя на него снизу вверх.

Лысый замахнулся ногой.

— Сейчас я тебя научу манерам...

Я зажмурилась, сжавшись в комок.

«Мама, папа, простите...»

Секунда. Две.

Удара не последовало.

Вместо этого раздался звук, который я никогда не забуду. Влажный, глухой хруст. Словно сломали сухую ветку, обернутую в мокрое полотенце.

А потом тяжелое тело Лысого с грохотом рухнуло на пол рядом со мной.

Я распахнула глаза.

Дверь квартиры была распахнута настежь. Сквозняк с лестничной клетки шевелил разбросанные бумаги.

На пороге стоял Он.

Демид.

Он выглядел как пришелец из другого мира в этом грязном, провонявшем страхом коридоре. Черное кашемировое пальто, идеально начищенные туфли, кожаные перчатки.

Он стоял спокойно, опустив руки. А за его спиной в коридор уже входили двое бойцов в тактической одежде и масках.

Второй бандит — напарник Лысого — дернулся, потянулся во внутренний карман куртки, возможно, за ножом или травматом.

— Не советую, — тихо произнес Демид.

Его голос звучал даже не угрожающе. Он звучал скучающе.

Один из бойцов сделал шаг вперед. Короткий удар в солнечное сплетение, подсечка — и второй «шкаф» уже лежал лицом в пол, скрученный так, что я услышала, как трещат его суставы.

В квартире повисла звенящая тишина. Только Рита скулила в углу, закрыв голову руками, да хрипел Лысый, держась за сломанный нос, из которого хлестала кровь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Демид перешагнул через корчащееся тело, даже не глядя вниз, словно это был мешок с мусором. Он подошел ко мне.

Присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

В его взгляде не было жалости. Там был холодный расчет и... гнев?

— Я же говорил, Лера, — почти ласково произнес он, стягивая правую перчатку. — Реальность накрывает быстро. Двадцать четыре часа еще не прошли, а ты уже на дне.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Щека горела огнем. Слезы текли сами по себе, смешиваясь с кровью на губах.

— Вы... откуда? — прохрипела я.

— Я знал, что так будет. У твоей соседки долги перед очень неразборчивыми людьми. Вопрос был только во времени. Я просто... держал руку на пульсе.

Он протянул теплую ладонь и коснулся моей разбитой губы. Большим пальцем стер каплю крови. Посмотрел на кровь на своей коже. Его зрачки расширились.

— Больно?

Я кивнула.

— Хорошо. Боль учит лучше слов. Запомни это чувство, Лера. Чувство полной беспомощности. И запомни, кто это остановил.

Он выпрямился, возвышаясь надо мной как темная башня.

Повернулся к своим людям.

— Мусор — вынести. Объясните им, чей это теперь район и чья это девочка. Доходчиво объясните, чтобы на инвалидность хватило.

— А девка? — глухо спросил боец, кивая на Риту.

— Эту не трогать. Пусть валит. Она свою роль сыграла.

Потом Демид снова посмотрел на меня. Протянул руку. Ладонью вверх. Властный, не терпящий возражений жест.

— Вставай. Пойдем.

Я посмотрела на разгромленную прихожую. На Риту, которая предала меня, втянула в это дерьмо и даже не посмотрела в мою сторону. На свой разбитый телефон. На осколки моей «самостоятельной жизни».

Всё кончено. Той Леры больше нет.

Я вложила свою дрожащую, испачканную в пыли ладонь в его руку.

Он сжал мои пальцы. Крепко. До боли. Рывком поднял меня на ноги.

— Умница.

Мы вышли из квартиры. Я даже не взяла куртку. Охранник накинул мне на плечи что-то теплое.

Внизу, у подъезда, рычал двигателем черный монстр-внедорожник.

Демид открыл передо мной заднюю дверь, практически втолкнул внутрь.

В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и безопасностью. Этот запах ударил в нос, и меня наконец начало трясти. Адреналин отпускал, уступая место истерике.

Он сел рядом. Машина плавно тронулась, увозя меня от хрущевок, от бедности, от свободы.

— Куда мы едем? — спросила я, стуча зубами.

— Ко мне, — бросил он, доставая влажные салфетки. Взял меня за подбородок, повернул лицо к себе и начал жестко, но аккуратно стирать кровь с моего лица. — Домой тебе возвращаться нельзя. Там теперь грязно.

— А учеба? — это был рефлекс. Последняя соломинка.

— Оплачено, — отрезал он. — Час назад. Ты теперь студентка с полным пансионом. И моими личными стипендиальными обязательствами.

Меня пронзила страшная догадка.

Я перехватила его руку.

— Вы знали? — прошептала я, глядя ему в глаза. — Вы знали, что они придут сегодня?

Демид замер на секунду. В полумраке салона его глаза блеснули хищным, торжествующим огнем.

— Я знал, что Рита просрочила платеж. Я знал, кто её кредиторы. И я знал, что если я приду раньше — ты меня пошлешь. А если я приду в самый критический момент... ты будешь смотреть на меня как на Бога.

— Вы... вы могли предупредить! — я задохнулась от возмущения. — Вы позволили им ударить меня!

— Я позволил тебе увидеть мир без меня, — жестко поправил он. — Урок первый, девочка: я не играю в благородство. Я играю наверняка. Мне нужно было, чтобы ты сама, добровольно, шагнула в мою машину. Ты это сделала.

Он отпустил мой подбородок и откинулся на спинку сиденья.

— А теперь скажи мне «спасибо».

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Я ненавидела его. Ненавидела его манипуляции, его спокойствие, его власть.

Но еще сильнее я боялась того, что было бы там, в квартире, если бы он не пришел.

— Спасибо, — выдавила я.

— Громче.

— Спасибо, Демид.

Он удовлетворенно хмыкнул и его рука — тяжелая, собственническая — легла на мое колено. Пальцы сжались, обозначая права.

— Теперь ты моя. Привыкай.

Машина въехала в тоннель. Темнота сомкнулась вокруг нас. Клетка захлопнулась, и ключ от неё лежал в его кармане.

Глава 5. Стерильность и грязь. Лера

Лифт поднимался так быстро, что у меня заложило уши. Мы молчали. Я видела наши отражения в полированных металлических дверях: он — безупречная, темная монолитная скала, и я — растрепанное, грязное недоразумение с пятном крови на подбородке и в куртке охранника, которая висела на мне мешком.

Двери разъехались с мягким шелестом, открывая вход в его царство.

Пентхаус Демида не был похож на дом. Это был выставочный зал для демонстрации власти. Огромное пространство, залитое холодным светом скрытых ламп. Стекло, бетон, черный мрамор. Никаких уютных пледов, никаких фотографий на стенах. Воздух здесь был другим — фильтрованным, дорогим, лишенным запахов улицы.

— Разувайся, — его голос прозвучал глухо в этой тишине.

Я послушно стянула грязные кроссовки, оставшись в носках. Ступни сразу ощутили холод камня. Я переступила с ноги на ногу, чувствуя себя уличной дворнягой, которую по ошибке пустили в операционную.

Демид снял пальто, бросил его на кресло (даже этот жест был элегантным) и обернулся ко мне. Его взгляд прошелся по мне сканером, задерживаясь на разбитой губе, на пыльных джинсах, на моих дрожащих руках.

— В ванную, — он кивнул головой в сторону темного коридора. — Первая дверь направо. Там найдешь халат. Свою одежду сними и оставь в корзине.

— А потом? — голос предательски дрогнул.

— А потом мы обсудим твое будущее. Иди.

Ванная комната была размером с мою бывшую квартиру. Черная плитка, сантехника, сияющая хромом, и огромное зеркало во всю стену.

Я подошла к зеркалу и ужаснулась.

На меня смотрело существо с серым лицом, ссадиной на скуле и глазами затравленного зверя.

«Это ты, Лера. Полюбуйся. Студентка-медик, отличница. Теперь — собственность».

Я включила воду. Поток ударил мощно, горячо. Я сдирала с себя одежду с остервенением. Джинсы, свитер, дешевое белье — всё полетело в корзину. Я хотела смыть с себя этот вечер. Смыть прикосновения того ублюдка. Смыть свой страх.

Я стояла под душем, позволяя кипятку жечь кожу, и терла себя жесткой мочалкой до красноты, до боли. Слезы смешивались с водой. Я плакала беззвучно, открыв рот, чтобы не завыть в голос.

Когда я вышла, завернутая в огромный темно-синий махровый халат, Демид ждал меня в гостиной.

Он сменил пиджак на черную футболку, которая обтягивала бицепсы, и держал в руке стакан с чем-то янтарным. На низком столике перед ним лежала папка.

— Садись, — он указал на кожаный диван напротив.

Я села, подогнув ноги под себя, стараясь занимать как можно меньше места. Халат пах им — сандалом, дорогим табаком и чем-то неуловимо мужским. Этот запах обволакивал, душил и успокаивал одновременно.

— Выпей, — он пододвинул ко мне второй стакан. — Это виски. Тебе нужно снять спазм, тебя трясет.

Я взяла стакан двумя руками, сделала глоток. Жидкость обожгла горло, но тепло мгновенно разлилось по телу, притупляя острые углы паники.

— Что теперь? — спросила я, глядя на папку.

— Теперь формальности, — Демид открыл папку. — Я люблю порядок, Лера. Хаос меня раздражает. Наши отношения должны быть регламентированы, чтобы избежать недопонимания в будущем.

Он протянул мне листы.

— Читай. И подписывай.

Я пробежала глазами по строчкам. Текст плыл.

«Договор о предоставлении финансовой помощи...»

«Спонсор обязуется...»

— суммы были прописаны четко. Оплата вуза, аренда, содержание. Цифры были такими, что у меня перехватило дыхание. За эти деньги можно было купить пол-Смоленска.

«Компаньон обязуется...»

Я остановилась на пункте 4.2.

— «Полная доступность и эксклюзивные права на времяпрепровождение», — прочитала я вслух. Подняла на него глаза. — Это значит, я ваша... наложница?

— Это значит, что ты принадлежишь мне, — спокойно поправил он, крутя стакан в руке. — Ты не встречаешься с друзьями, если я против. Ты не заводишь романов. Ты не исчезаешь с радаров. Твой телефон всегда включен, и ты отвечаешь на мой звонок в течение трех гудков.

— А если я на паре? Или на операции?

— Значит, ты выйдешь и ответишь. Или перезвонишь через минуту.

Я читала дальше.

— «Медицинский контроль». Вы серьезно?

— Абсолютно. Завтра утром приедет врач. Полный чекап. Я не сплю с теми, в чьем здоровье не уверен. И да, — он опередил мой вопрос, — я предоставлю тебе свои справки. Я чист.

Я дошла до конца. Пункт о расторжении.

«В случае одностороннего разрыва контракта Компаньоном, вся сумма, затраченная Спонсором, подлежит возврату в течение трех дней с начислением неустойки в размере...»

— Это кабала, — прошептала я. — Если я захочу уйти, я буду должна вам миллионы.

— Именно, — Демид улыбнулся, но глаза оставались ледяными. — Вход рубль, выход — два. Я вкладываю в тебя ресурсы, Лера. Я хеджирую свои риски.

— Я не подпишу это.

Я бросила ручку на стол.

Демид не шелохнулся.

— Хорошо. Дверь там. Можешь идти. Твои вещи в корзине в ванной, мокрые, но свои. Бандиты, думаю, еще дежурят у твоего подъезда. А завтра утром приказ о твоем отчислении вступит в силу. Выбор за тобой.

Он давил. Он давил фактами, не повышая голоса. Он знал, что мне некуда идти.

— Вы наслаждаетесь этим? — спросила я с горечью. — Тем, что загнали меня в угол?

— Я наслаждаюсь результатом, — ответил он. — Подписывай, Лера. Перестань сопротивляться неизбежному. Тебе понравится моя клетка. Она золотая.

Я смотрела на него. Красивый. Властный. Опасный.

И я, разбитая, нищая, никому не нужная.

Я взяла ручку. Рука дрожала, выводя подпись. Росчерк пера звучал в тишине как звук затвора.

Демид забрал листы, проверил подпись.

— Вот и умница.

Он встал, обошел стол и подошел ко мне.

— Встань.

Я поднялась. Халат был слишком велик, он спадал с плеча.

Демид подошел вплотную. Я чувствовала жар его тела. Он протянул руку и коснулся завязок халата.

— Сними.

Сердце ухнуло.

— Прямо... сейчас? Вы же сказали, контракт...

— Сними халат, Лера. Я хочу видеть, во что я вложился.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сглотнула. Медленно потянула за пояс. Тяжелая ткань соскользнула с плеч и упала к ногам синим облаком.

Я осталась стоять перед ним абсолютно нагая, в свете холодных ламп. Я рефлекторно хотела прикрыться руками, но он перехватил мои запястья. Мягко, но железно.

— Не прячься.

Он не касался моего тела. Только держал за руки, разведя их в стороны. Его взгляд скользил по мне медленно, осязаемо. По груди, по ребрам, которые выступали от недоедания, по животу, по бедрам, где наливался синяк от удара о косяк.

В его взгляде не было похоти животного. Это был взгляд коллекционера. Оценивающий. Властный.

— Худая, — тихо произнес он. — Кожа бледная. Синяки. Ничего. Мы это исправим.

Он отпустил мои руки.

— Одевайся. Спальня на втором этаже, налево. Сегодня спишь одна.

Я моргнула, не веря ушам.

— Одна?

Демид усмехнулся, заметив мое удивление.

— Ты думала, я наброшусь на тебя прямо здесь? На избитую, уставшую и напуганную девочку? Я не насильник, Лера. Мне не нужно твое тело, когда оно сжато от страха. Мне нужно, чтобы ты сама меня захотела. И поверь, ты захочешь.

Он развернулся и пошел к бару.

— Спокойной ночи. Завтра будет длинный день.

Я схватила халат, прижала его к груди и бросилась к лестнице, чувствуя, как горят щеки. От стыда? Или от того, что его слова прозвучали не как угроза, а как обещание?

Глава 6. Инвентаризация. Лера

Я проснулась не от будильника, а от тишины.

В моей прошлой жизни утро начиналось со звуков: будильник, шум машин за окном, музыка которую врубила соседка, грохот посуды, шум фена, разговоры соседки по телефону.

Здесь была вакуумная, дорогая тишина.

Я открыла глаза. Потолок был высоким, белым. Постельное белье — шелковое, скользкое, прохладное. Я потянулась, чувствуя, как ноет ушибленное плечо, и воспоминания вчерашнего вечера обрушились на меня лавиной.

Бандиты. Кровь. Демид. Контракт.

Я — содержанка.

Дверь спальни открылась без стука.

В комнату вошла женщина. Лет сорок, строгая стрижка каре, очки в тонкой оправе, черный брючный костюм. Она выглядела как робот-секретарь из фильмов про будущее.

За ней двое молодых парней вкатили рейл с одеждой.

— Доброе утро, Валерия, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — Меня зовут Инга. Я личный ассистент и стилист Демида Александровича. У нас полтора часа.

— Полтора часа на что? — я села в кровати, прикрываясь одеялом.

— На то, чтобы сделать из вас человека, которого не стыдно показать партнерам, — Инга окинула меня критическим взглядом. — Демид Александрович распорядился полностью сменить ваш гардероб. Всё старое утилизировано.

— Что значит «утилизировано»? — вспыхнула я. — Там были мои любимые вещи!

— Там были тряпки с рынка, Валерия. Привыкайте к новому уровню. Вставайте. Врач ждет в гостиной.

Следующий час был адом.

Сначала меня осмотрел тот самый врач — сухой, немногословный старик. Взял кровь из вены, мазки (быстро и унизительно), померил давление.

— Истощение, стресс, гематомы мягких тканей, — буркнул он, заполняя карту. — Витамины внутривенно. Усиленное питание. И секс... в умеренных дозах полезен для гормонального фона.

Я покраснела до корней волос.

Потом за меня взялась Инга.

Она обращалась со мной как с манекеном.

— Повернись. Подними руки. Втяни живот.

На вешалке висели вещи, от ценников на которых у меня бы случился инфаркт, если бы я их увидела. Но ценников не было. Были только бренды: шелк, кашемир, тончайшая шерсть.

Цвета — только те, что одобрил Он. Черный, графит, глубокий синий, белый. Никаких принтов, никаких розовых рюшей.

Стиль «жена миллионера». Сдержанно, дорого, сексуально, но закрыто.

— Примерь это, — Инга протянула мне комплект белья. Черное кружево, прозрачное, невесомое.

Я надела. Оно сидело идеально, нигде не жало, но я чувствовала себя голой.

Сверху — платье-футляр угольного цвета. Строгое спереди, глухой ворот, длинные рукава. Но когда я повернулась к зеркалу спиной, я ахнула.

Вырез на спине был глубоким, до самой поясницы. Обнажая позвоночник, лопатки, беззащитную кожу.

— Демид Александрович любит акцент на спине, — прокомментировала Инга сухо. — Это платье для сегодняшнего ужина.

— А я не могу выбрать сама? — спросила я, глядя на свое отражение. Красивая. Чужая.

— Нет, — отрезала она. — Ваш вкус нас не интересует. Ваша задача — соответствовать интерьеру и статусу владельца. Волосы собрать. Макияж — нюд, но с акцентом на губы.

Когда они закончили, я не узнала себя.

Из зеркала на меня смотрела холодная, дорогая стерва. Идеальная кожа, уложенные волосы, платье, которое стоило как год моей учебы.

Но в глазах этой стервы плескался страх.

— Демид Александрович ждет внизу, — сообщила Инга, собирая свои кисти. — 19:00. Не опаздывайте. Он ненавидит ждать.

Я осталась одна.

Я подошла к окну. Питер внизу казался игрушечным. Люди — муравьями.

Я была на вершине пищевой цепочки. Но на шее у меня был ошейник, пусть и невидимый, из бриллиантов и обязательств.

Я спустилась вниз ровно в 19:00.

Демид стоял у окна, разговаривая по телефону. Он был в темно-синем костюме, идеально сшитом по фигуре.

Услышав мои шаги (хотя я шла босиком, туфли я несла в руках, боясь испортить паркет шпильками), он обернулся.

Разговор оборвался.

Он медленно опустил телефон, не сводя с меня глаз.

В этом взгляде не было тепла. Там было удовлетворение архитектора, который видит, что здание построено точно по чертежу.

— Подойди.

Я подошла.

Он обошел меня вокруг. Его запах ударил в нос, пробуждая вчерашние воспоминания о его близости.

Он остановился у меня за спиной. Я почувствовала тепло его тела, хотя он не касался меня.

А потом его палец — один, горячий, сухой — медленно провел по моему позвоночнику, от шеи вниз, по голой коже выреза.

Меня пробило током. Я вздрогнула, выгнулась невольно, затаив дыхание.

— Хорошая работа, — его голос прозвучал прямо над ухом. Низкий, вибрирующий. — Тебе идет быть моей.

Он взял меня за плечи и резко развернул к себе.

— Сегодня ужин с партнерами. Правила просты: ты сидишь рядом, улыбаешься, украшаешь стол и молчишь. Ты — моя визитная карточка. Поняла?

— Я не вещь, чтобы меня выставлять, — попыталась огрызнуться я, но голос звучал слабо.

— Ты именно вещь, Лера. Самая дорогая и красивая вещь в этой комнате. Смирись с этим. Тебе же нравится.

Он наклонился и слегка прикусил мочку моего уха.

— Я чувствую, как у тебя колотится сердце. Ты боишься. И ты возбуждена.

— Это неправда.

— Не лги — усмехнулся он. — Надевай туфли. Мы едем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7. Анатомия подчинения. Лера

Ресторан «Astra» был не просто местом, где едят. Это был закрытый клуб для тех, кто управляет потоками денег в этом городе. Полумрак, тяжелые бархатные портьеры, запах дорогих сигар и абсолютная, звенящая приватность. Столики были расставлены так далеко друг от друга, что можно было обсуждать заказное убийство, и никто бы не услышал.

Я шла за Демидом, чувствуя, как взгляды немногочисленных посетителей скользят по мне. Оценивают. Взвешивают. Прикидывают стоимость.

Раньше, в клубе, я привыкла к таким взглядам — липким, грязным. Но здесь было иначе. Здесь смотрели не как на мясо, а как на эксклюзивный аксессуар. «О, у него новая игрушка. Дорогая. Породистая».

От этого было ещё противнее. И, как ни странно, льстило.

Демид вел меня уверенно, его рука лежала на моей пояснице — там, где заканчивался вырез платья и начиналась ткань. Его ладонь была горячей, властной. Он не просто поддерживал меня, он клеймил. «Моё. Не трогать».

Мы подошли к столику в углу. Нас уже ждали.

Двое мужчин. Один — грузный, с красным лицом и водянистыми глазами, похожий на перекормленного бульдога. Второй — моложе, сухой, жилистый, с бегающим взглядом хищной крысы.

— Демид! — «Бульдог» расплылся в улыбке, вставая. — Опаздываешь, дорогой. Мы уже начали без тебя.

— Дела, Борис, — Демид пожал ему руку. Коротко, жестко. — Позвольте представить. Валерия. Моя спутница.

Мужчины уставились на меня.

— О-о-о, — протянул Борис, его взгляд масляно скользнул по моей фигуре, задержавшись на груди. — Вкус у тебя, Демид, как всегда, безупречный. Студенточка? Модель?

— Медик, — коротко бросил Демид, отодвигая мне стул. — Садись, Лера.

Я села. Спина была прямой, как струна. Я чувствовала себя экспонатом под стеклом.

— Медик? — удивился второй, «Крыса». — Надо же. Любишь умных? Обычно ты предпочитаешь... попроще.

— Я предпочитаю качественное, — отрезал Демид, садясь рядом. — Давайте к делу. Тендер через неделю. Ваши условия?

Разговор потек в русло цифр, откатов, процентов и угроз, завуалированных под вежливые фразы. Я сидела молча, как и было велено. Пила воду маленькими глотками, стараясь не звенеть стаканом.

Мне было скучно и страшно одновременно. Я видела, как Борис то и дело поглядывает на меня, облизывая губы. Этот взгляд был грязным, он раздевал.

Я инстинктивно придвинулась ближе к Демиду. Искала защиты у чудовища, чтобы спастись от других чудовищ. Ирония.

Демид заметил это движение. Он не повернул головы, продолжая давить оппонентов аргументами про логистику, но его рука под столом легла на мое колено.

Сначала это был просто жест поддержки. Тяжелая, теплая ладонь на шелке колготок.

Но потом его пальцы начали двигаться.

Медленно, едва ощутимо, он поглаживал внутреннюю сторону бедра. Выше. Ниже. Рисовал круги.

Меня бросило в жар.

Я скосила на него глаза. Лицо Демида было непроницаемым. Он смотрел на Бориса, обсуждая поставки фармакологии, но его рука... его рука жила своей жизнью.

— ...мы не можем снизить маржу ниже пятнадцати процентов, — говорил он ровным, ледяным тоном, а его большой палец надавил на чувствительную точку чуть выше колена.

Я судорожно вздохнула.

— Вам нехорошо, Валерия? — тут же среагировал «Крыса».

— Всё в порядке, — выдавила я, чувствуя, как пылают щеки. — Душно немного.

Демид даже не посмотрел на меня. Его рука скользнула выше. Туда, где заканчивался чулок и начиналась нежная кожа бедра.

Внутри всё сжалось. Страх смешался с острым, пронзительным возбуждением.

«Он не посмеет. Здесь люди. Официанты. Камеры».

Но он смел.

Его пальцы коснулись края трусиков. Легкое, дразнящее прикосновение.

— Мне нужно припудрить носик, — я вскочила, чуть не опрокинув стул. Мне нужно было сбежать. Выдохнуть. Привести мысли в порядок.

Демид медленно поднял на меня глаза. В них плясали черти.

— Иди, — разрешил он. — Не задерживайся.

Я пулей вылетела в дамскую комнату.

В зеркале отражалась женщина с лихорадочным румянцем и расширенными зрачками.

— Ты больная, Волкова, — прошептала я своему отражению. — Тебе это нравится.

Я плеснула ледяной водой на лицо. Вдох-выдох.

«Соберись. Ты медик. Ты знаешь анатомию. Это просто гормоны. Адреналин».

Когда я вернулась, атмосфера за столом стала еще напряженнее. Борис уже не улыбался, он был багровым от злости. Видимо, переговоры шли не по его плану.

— Садись, — кивнул Демид.

Я села.

Он сразу наклонился ко мне, делая вид, что поправляет мне салфетку. Его губы почти коснулись моего уха. Дыхание обожгло кожу.

— Ты слишком напряжена, Лера. Ты вибрируешь, как натянутая струна. Это отвлекает.

— Я не могу... они так смотрят... — прошептала я.

— Плевать, как они смотрят. Важно только то, что делаю я. — Его голос упал до шепота, от которого у меня подкосились бы ноги, если бы я стояла. — Я хочу, чтобы ты расслабилась. Прямо сейчас.

— Как? — я непонимающе посмотрела на него.

— Сними трусики.

Мир остановился. Звуки ресторана исчезли. Остался только стук моего сердца в ушах.

— Что?..

— Ты слышала. Сними трусики. Прямо сейчас, под столом. И положи их мне в карман пиджака.

— Вы с ума сошли, — выдохнула я, чувствуя, как паника ледяной волной накрывает с головой. — Нет.

— Лера, — его голос стал жестким, стальным. — Это не просьба. Это приказ. Пункт 5.1 контракта. Послушание. Если ты этого не сделаешь, мы встаем и уходим. И завтра ты просыпаешься в своей обшарпанной квартире с долгами и бандитами под дверью. Ты этого хочешь?

Я смотрела в его глаза. Там не было шутки. Там была бездна. Он проверял меня. Ломал. Дрессировал.

И в то же время... внизу живота, в самом центре моего существа, вспыхнул пожар. Запретный, стыдный, невыносимо сладкий пожар.

Мысль о том, чтобы сделать это — здесь, в переполненном ресторане, под носом у этих мерзких мужиков — была настолько дикой, что она возбуждала сильнее любого прикосновения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сглотнула. Опустила глаза.

Медленно, стараясь не делать резких движений, я опустила руки под стол.

Скатерть была длинной, она скрывала всё.

Я нащупала край кружева. Пальцы дрожали так сильно, что я едва справлялась.

Я стянула тонкую ткань вниз, по бедрам, через колени, к щиколоткам. Освободила одну ногу. Вторую.

Прохладный воздух кондиционера коснулся моей влажной, горячей плоти. Это ощущение наготы под приличным платьем было ошеломляющим. Я чувствовала себя голой. Абсолютно, вызывающе голой.

Я сжала маленький комочек черного кружева в кулаке. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас выпрыгнет через горло.

— Что скажете, Демид Александрович? — голос Бориса ворвался в мой транс. — Пятнадцать процентов — это грабеж!

— Это рынок, Борис, — спокойно ответил Демид, не сводя глаз с моего лица. Он видел всё. Он читал каждую эмоцию: стыд, страх, возбуждение. — Лера, дай мне зажигалку, пожалуйста. Она в правом внутреннем кармане.

Это был финал. Контрольный выстрел.

Я должна была сама положить их туда. Коснуться его.

Я протянула дрожащую руку. Демид чуть распахнул пиджак.

Я скользнула ладонью внутрь. Почувствовала тепло его тела через тонкую ткань рубашки, биение его сердца — ровное, спокойное.

Я вложила кружевной комок в карман. Мои пальцы коснулись его груди.

На долю секунды он накрыл мою руку своей, прижал к себе. Сильно. Властно.

— Спасибо, милая, — произнес он вслух, для них.

А его глаза сказали мне:

«Моя девочка».

Я отдернула руку, словно обожглась.

Остаток вечера превратился в пытку удовольствием.

Я сидела на жестком стуле, чувствуя каждое свое движение. Ткань платья терлась о чувствительную кожу. Я ёрзала, не в силах найти позу, в которой меня бы не накрывало волнами жара.

Каждый взгляд Демида был как прикосновение. Он знал. Он знал, что я мокрая. Он знал, что я думаю только о том, что у него в кармане.

Когда мы наконец вышли из ресторана, я едва держалась на ногах. Ноги были ватными, между бедер пульсировало так, что хотелось скулить.

Мы сели в машину. Водитель закрыл перегородку.

Как только двери захлопнулись, маска Демида слетела.

Он не сказал ни слова. Резко притянул меня к себе, вжимая в кожаную спинку сиденья.

Его рука грубо, без прелюдий, скользнула под подол платья.

Вверх. По чулку. По голому бедру. Туда, где его уже ничего не останавливало.

Я ахнула, запрокидывая голову.

— Какая ты мокрая, — прорычал он мне в губы, его пальцы коснулись влаги. — Ты текла весь вечер, да? Думала об этом?

— Да... — простонала я, не в силах врать. — Демид... пожалуйста...

— Что «пожалуйста»? — он дразнил меня, не входя, только кружил вокруг клитора, доводя до безумия. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Прямо здесь?

— Да!

— Скажи это правильно.

— Трахни меня... Хозяин.

Это слово вырвалось само. Из подсознания. Из той части меня, которая хотела подчиняться.

Демид замер на секунду. В его глазах вспыхнуло торжество.

Он резко расстегнул ширинку.

— Хорошая сучка. Иди сюда.

Он посадил меня на себя, насаживая резким, глубоким движением.

Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Боль и наслаждение смешались в одну ослепительную вспышку.

Машина неслась по ночному Питеру, а мы сгорали в темноте салона, нарушая все правила, кроме одного: я принадлежала ему. Целиком.

Глава 8. Голод. Лера

Лифт поднимался на последний этаж в гробовой тишине.

Я стояла, прислонившись спиной к зеркальной стене кабины, и пыталась восстановить дыхание. Платье было перекручено, чулки порваны на одном колене, губы, наверное, распухли и горели огнем.

Демид стоял напротив. Он поправил рубашку, застегнул пиджак. Ни единой складки. Ни единого сбившегося волоска. Только глаза — черные, бездонные дыры, в которых всё еще плясало пламя.

В машине было... животно. Быстро. Грубо. Это была разрядка, взрыв, необходимый, чтобы не сойти с ума от напряжения вечера. Но это не было насыщением.

Я видела это по тому, как он смотрел на меня сейчас.

Двери лифта открылись.

— Иди, — тихо сказал он.

Я шагнула в темный холл пентхауса. Ноги дрожали. Внутри всё еще пульсировало, саднило от его резких толчков, но тело... тело предательски хотело продолжения. Адреналин не отпускал.

Я пошла на кухню. Мне нужна была вода. Горло пересохло так, будто я глотала песок.

Кухня встретила меня стерильным блеском и холодом. Огромный остров из черного мрамора, панорамные окна, за которыми спал Питер.

Я налила стакан воды из графина. Руки тряслись, вода расплескалась на столешницу.

Я жадно припала губами к стеклу, чувствуя, как живительная влага течет внутрь.

Шаги за спиной. Тихие, мягкие шаги барса.

Я не успела обернуться.

Теплые, сильные руки легли мне на талию. Резкий рывок — и меня оторвали от пола, усаживая прямо на холодный мрамор кухонного острова.

Стакан выпал из моей руки, звякнул, покатился по столу, но не разбился. Вода лужей растеклась по камню, пропитывая ткань моего платья.

— Ты не напилась, — прошептал Демид мне в шею, обжигая кожу дыханием. — И я тоже.

Он встал между моих разведенных ног. Его ладони скользнули по моим бедрам, раздвигая их шире, до предела.

— Холодно? — спросил он, глядя мне в глаза.

— Да... — выдохнула я. Мрамор холодил кожу через тонкую ткань, и от этого контраста соски мгновенно затвердели.

— Сейчас согреешься.

Он потянул молнию на моем платье вниз. Звук расходящейся змейки показался оглушительным. Платье упало с плеч, обнажая грудь. Бюстгальтер остался где-то в машине или в ресторане... я уже не помнила.

Демид смотрел на мою грудь. На твердые вершины сосков, на часто вздымающуюся грудную клетку.

Он не стал трогать их руками. Он просто наклонился и лизнул.

Один раз. Широким, влажным, горячим языком. От основания груди к соску.

Меня выгнуло дугой. Из горла вырвался стон.

— Тише, — усмехнулся он. — Соседей нет, но я хочу слышать твое дыхание, а не визг.

Он схватил меня за бедра, подтягивая к самому краю стола.

— В машине ты назвала меня Хозяином, — произнес он, глядя мне прямо в душу. — Ты сделала это неосознанно. Твое подсознание знает своё место лучше, чем твой гордый мозг.

Я вспыхнула. Стыд обжег лицо.

— Это... это вырвалось...

— И это была самая честная вещь, которую ты сказала за сегодня.

Он резко дернул остатки моих чулок вниз, разрывая их окончательно.

Теперь я была перед ним абсолютно открыта. Уязвима. Распята на этом черном алтаре его кухни.

Демид опустился на колени.

Я дернулась.

— Что вы... Демид, не надо...

Он поднял на меня взгляд. Властный. Строгий.

— Разве я разрешал говорить? Раздвинь ноги. Шире.

Я послушалась. Тело слушалось его команд быстрее, чем я успевала подумать.

Его руки легли на мои ягодицы, сжимая их, фиксируя меня на месте.

А потом я почувствовала его дыхание там. В самом низу.

И его язык.

Это было не нежно. Это было властно. Он не спрашивал разрешения, он брал то, что принадлежало ему.

Он развел половые губы пальцами и прижался губами к клитору.

Мир взорвался белыми искрами.

Я запрокинула голову, упираясь ладонями в мрамор столешницы. Пальцы скользили по разлитой воде.

— А-ах... Демид...

Он работал языком ритмично, жестко, точно зная, где надавить, где крутануть, где засосать. Он играл на мне, как на инструменте.

Я пыталась сжать ноги, закрыться от этого невыносимого, острого удовольствия, которое граничило с болью, но он держал меня железной хваткой.

— Смотри на меня, — приказал он, на секунду оторвавшись.

Я открыла затуманенные глаза. Посмотрела вниз.

Зрелище было порочным. Владелец огромной корпорации, в дорогой рубашке, стоит на коленях на своей кухне, а его лицо блестит от моих соков.

— Смотри, как я тебя ем, — прорычал он и снова погрузился в меня.

Он вставил два пальца внутрь, глубоко, резко, имитируя проникновение, в то время как язык продолжал терзать клитор.

Это было слишком.

Я начала задыхаться.

— Пожалуйста... я сейчас... Демид, я не могу...

— Можешь. Кончай. Для меня.

Он ускорил темп. Его язык стал жестче. Пальцы двигались с безжалостной скоростью.

Я закричала, забыв про «тише». Меня накрыло. Волна оргазма скрутила тело судорогой, перед глазами потемнело. Я билась в его руках, выгибаясь, царапая мрамор ногтями, пока он выпивал меня до дна.

Он не останавливался, даже когда я уже всхлипывала, продолжая ласкать сверхчувствительную плоть, выжимая последние капли удовольствия.

Наконец он отстранился.

Я рухнула спиной на холодную столешницу. В ушах шумело. Грудь вздымалась так тяжело, что казалось, ребра сейчас треснут. Тело было ватным, расплавленным, чужим.

Всё. Конец. Я пуста.

Я слышала, как Демид тяжело дышит. Звук расстегиваемой молнии резанул по нервам, как звук взводимого курка.

Я с трудом разлепила веки.

Он возвышался надо мной — огромный, темный, пугающий. Его идеальная рубашка была расстегнута на пару пуговиц, галстук сбит. В глазах, обычно холодных, как сталь скальпеля, сейчас бушевал лесной пожар.

— Ты думала, это всё? — хрипло спросил он. Его голос вибрировал от сдерживаемого зверя. — Я только разогрел тебя, Лера. Ты кончила. А я — нет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он схватил меня за лодыжки и резко дернул на себя, к самому краю стола. Мои ноги безвольно разъехались, открывая ему полный доступ. Я была абсолютно беззащитна перед ним: платье скомкано на талии, белье разорвано, тело горит и блестит от соков.

Демид шагнул между моих ног. Его бедра коснулись внутренней стороны моих коленей. Горячий. Твердый как камень.

— Встань на локти, — приказал он.

Я попыталась возразить, мотнула головой, но сил не было.

— Демид... я не могу... мне нужно...

— Встань на локти! — рыкнул он, и в этом звуке было столько власти, что мое тело подчинилось рефлекторно.

Я приподнялась, опираясь на локти, глядя на него снизу вверх.

Он освободил свою плоть. Я сглотнула. Даже в полумраке кухни размеры казались угрожающими. Плотная, налитая кровью вена пульсировала вдоль ствола. Головка блестела, требуя своего.

Это был не просто член. Это был таран, созданный, чтобы разрушать и заполнять.

— Смотри, — скомандовал он. — Смотри, что сейчас будет внутри тебя.

Он навис надо мной. Одной рукой он уперся в стол рядом с моим плечом, блокируя путь к отступлению. Второй рукой он направил себя.

Касание головки к влажному, истерзанному входу заставило меня вздрогнуть.

— Нет... там слишком узко... после пальцев...

— Ты мокрая насквозь, Лера. Ты примешь меня. Каждого сантиметра.

Он вошел.

Не рывком, как в машине. Медленно. Неотвратимо.

Кожа к коже.

Я запрокинула голову и зашипела сквозь зубы. Ощущение растяжения было запредельным. Казалось, он разрывает меня, заполняя собой всё пространство, вытесняя воздух, мысли, саму мою сущность.

Он входил дюйм за дюймом, давая привыкнуть, давая моим мышцам обхватить его.

— Черт... какая ты тугая... — прорычал он мне в губы. — Расслабься. Пусти меня.

Он толкнулся глубже, пробивая последний барьер сопротивления, и вошел до самого основания. До упора. До боли в матке.

Наши тазовые кости столкнулись с глухим звуком.

Я задохнулась. Меня насадили как бабочку на булавку. Я чувствовала его целиком — горячего, пульсирующего, огромного.

Демид замер на секунду, давая мне привыкнуть к этой полноте. Он смотрел мне в глаза, не моргая.

— Чье это? — спросил он тихо.

— Твое... — выдохнула я.

— Кто сейчас внутри тебя?

— Ты... Демид...

— Громче.

— Ты!

И он начал двигаться.

Сначала медленно, почти лениво выходя почти полностью и с силой вгоняя себя обратно. Каждый толчок выбивал из меня стон. Мрамор холодил спину, а спереди меня плавил жар его тела. Этот контраст сводил с ума.

Шлеп-шлеп-шлеп. Звук влажных тел, сталкивающихся в тишине огромной квартиры, был самым грязным и самым возбуждающим звуком в мире.

Постепенно он наращивал темп. Его движения стали резкими, рубящими. Он вбивался в меня, словно хотел оставить отпечаток своего члена на моем позвоночнику.

Я уже не могла лежать на локтях. Я рухнула обратно на камень, раскинув руки. Я хваталась за края стола, ища опору, потому что мир вращался.

— Обними меня ногами, — приказал он.

Я скрестила лодыжки на его пояснице, притягивая его ближе. Это стало фатальной ошибкой — угол изменился, и теперь каждый его удар попадал точно в ту точку, которая еще не остыла от оральных ласк.

— А-а-а! Демид!

Это было слишком. Это была перегрузка сенсорных систем.

Он наклонился, накрыл мой рот своим. Поцелуй был грубым, со вкусом железа и страсти. Его язык ворвался в мой рот так же бесцеремонно, как он двигался внизу. Он кусал мои губы, пил мое дыхание, не давая кричать.

Я чувствовала себя куклой в руках великана. Он делал со мной всё, что хотел. Менял угол, темп, глубину. Он исследовал меня изнутри грубой силой.

— Смотри на меня! — он оторвался от моих губ. Его лицо было искажено гримасой наслаждения. Пот блестел на висках. — Не закрывай глаза! Я хочу видеть, как ты улетаешь.

Я смотрела. Я видела звериный оскал, раздувающиеся ноздри, потемневшие от желания радужки. Он был прекрасен в своей животной мощи.

Внутри меня снова начал закручиваться тугой узел. Второй раз. Невозможно. Я не смогу.

Но тело решало за меня.

Под его мощными, ритмичными ударами, под давлением его пальцев, которые снова нашли клитор, я начала плавиться.

— Давай, детка... — рычал он, чувствуя мои спазмы. — Давай, выжми меня.

Он ускорялся. Удары стали короткими, бешеными. Стол, казалось, вибрировал вместе с нами.

— Ещё! Ещё! — кричала я, не узнавая свой голос. — Сильнее!

Меня накрыло. Второй оргазм был глубже, темнее, тяжелее первого. Он вывернул меня наизнанку. Я забилась в его руках, сжимая его внутри себя всеми мышцами, пытаясь удержать, не отпустить, стать с ним одним целым.

Почувствовав, как меня сжимает, Демид зарычал. Он сделал еще три мощных, глубоких толчка, вжимая меня в камень до синяков, и замер.

Его тело напряглось, как стальной трос. Он изливался в меня (или в презерватив — в тот момент мне было плевать, я хотела его семя внутри), сотрясаясь от крупной дрожи.

Мы замерли так. Сплетенные в узел, мокрые, тяжело дышащие.

Тишина медленно возвращалась на кухню, разбитая только нашим неровным дыханием.

Демид медленно, очень медленно вышел из меня. Пустота, которая образовалась внутри, была почти болезненной.

Он наклонился, поцеловал меня в лоб. Нежно. Контраст с тем, что он творил секунду назад, был ошеломляющим.

— Живая? — спросил он тихо.

Я кивнула, не в силах говорить. По щекам текли слезы. От переизбытка чувств, от боли, от счастья.

Он аккуратно отлепил меня от стола. Моя спина онемела от холода камня, но я этого даже не заметила.

Платье было безнадежно испорчено. Белья не было. Я была разорена.

Демид подхватил меня на руки. Легко, как пушинку. Я уткнулась носом в изгиб его шеи, вдыхая запах пота и его парфюма.

— Спать, — скомандовал он.

Он нес меня по лестнице. Я чувствовала, как его сердце все еще бешено колотится под ребрами.

В спальне он уложил меня на кровать, накрыл одеялом, подоткнув края, как ребенку.

Я схватила его за руку.

— Останься... — прошептала я. Гордость умерла там, на кухонном столе.

Он посмотрел на меня. Долго. В его взгляде боролись желание и его проклятые правила.

— Нет, Лера. Правила есть правила. Спи.

Он выключил свет и вышел.

Я осталась одна в темноте. Всё тело горело. Между ног пекло. На шее, я знала, расцветают багровые метки.

Я провела рукой по животу, который всё еще помнил тяжесть его тела.

«Собственность».

Теперь это слово не пугало. Теперь оно звучало как приговор, который я сама себе подписала. И я не хотела подавать апелляцию.

Глава 9. Похмелье от реальности. Лера

Принято. Расширяем главу, углубляя психологизм, контраст между «ночным зверем» и «утренним боссом», и делаем сцену в университете максимально острой и кинематографичной.

Вот полная, расширенная версия.

Глава 9. Похмелье от реальности

POV: Лера

Я проснулась не от поцелуя и не от запаха кофе. Я проснулась от холода, который пробирался под одеяло, несмотря на то, что климат-контроль показывал идеальные +22.

Рука по инерции скользнула по простыне вправо.

Пусто.

Холодный, идеально натянутый шелк. Ни смятой подушки, ни тепла чужого тела.

Я резко села, моргая, пытаясь отогнать остатки сна.

Огромная спальня с высокими потолками, погруженная в полумрак плотных штор. Чужая спальня.

Память ударила под дых кадрами вчерашней ночи.

Кухня. Черный мрамор. Мои разведенные ноги. Его рык мне в губы. То, как он вбивался в меня, словно хотел проломить позвоночник, и то, как я умоляла его не останавливаться.

Я вспомнила, как он нес меня на руках по лестнице. Я тогда, дура, растаяла. Уткнулась ему в шею, думала: «Вот оно. Мы стали ближе».

А он просто донес меня до

моей

комнаты, положил, укрыл, как ценный груз, и ушел.

К себе.

За закрытую дверь.

«Правила есть правила».

Я откинула одеяло и спустила ноги на пол. Тело отозвалось сладкой, ноющей болью. Мышцы внутренней стороны бедер тянуло так, будто я пробежала марафон. Между ног ощущалась фантомная наполненность и саднение — следы его жадности.

Я подошла к ростовому зеркалу в углу и включила подсветку.

— О господи... — выдохнула я, касаясь пальцами шеи.

Демид не просто взял меня. Он меня заклеймил.

Справа на шее цвел багровый, наливающийся синевой засос — след его жадного рта. Чуть ниже, на ключице — второй, поменьше, но такой же яркий.

Я опустила взгляд ниже. На бедрах, там, где он сжимал меня, удерживая на краю стола, четко проступали темные пятна от его пальцев. Четыре спереди, один сзади. Хватка собственника.

Я выглядела как женщина, которую очень жестко, очень долго и запредельно качественно трахали.

Я выглядела

его

женщиной.

Но в этой огромной, пустой комнате я чувствовала себя не любимой, а использованной. Словно он выпил меня до дна, получил свою дозу эндорфинов, а потом убрал флакон на полку, чтобы тот не мешал ему спать.

Я нашла в гардеробной черный шелковый халат, закуталась в него, затянув пояс так туго, что перехватило дыхание, и вышла в коридор.

Тишина. Мертвая, дорогая тишина пентхауса.

Я спустилась вниз.

На кухне — на том самом «месте преступления» — пахло свежесваренным кофе.

Демид был там.

Но передо мной сидел не тот дикий, страстный мужчина, который вчера терял контроль. Передо мной сидел генеральный директор холдинга.

Безупречный серый костюм-тройка, который стоил как квартира в моем родном Смоленске. Белоснежная рубашка, галстук завязан идеальным узлом. Волосы уложены, ни один волосок не выбивается.

Он сидел за островом, пил кофе и листал что-то на планшете. Рядом лежал открытый ноутбук и стопка документов.

Он был в броне. Непробиваемой, ледяной броне.

— Доброе утро, — произнесла я. Мой голос звучал хрипло и неуверенно.

Демид на секунду оторвал взгляд от экрана. Его глаза скользнули по мне. Равнодушно. Словно он смотрел на кофемашину или на стул.

Ни тени улыбки. Ни намека на вчерашний огонь.

— Доброе, — ровно ответил он, возвращаясь к чтению. — На столе завтрак. Ешь. Времени мало, водитель ждет тебя через двадцать минут.

Я замерла посреди кухни.

Завтрак? Ешь? Водитель?

— И это всё? — мой голос дрогнул, в нем зазвенели нотки истерики. — После того, что было ночью... ты разговариваешь со мной как с персоналом?

Демид медленно вздохнул, словно я отвлекала его от чего-то жизненно важного. Он снял очки для чтения, положил их на мрамор. Повернулся ко мне всем корпусом.

Взгляд тяжелый. Давящий.

— А как я должен разговаривать, Лера? — спросил он спокойно. — Мы заключили контракт. Секс — это часть сделки. Пункт 4.2, если я не ошибаюсь. Мы оба получили физическую разрядку. Я доволен качеством. Ты, судя по тому, как ты кричала и умоляла, тоже. В чем проблема?

Меня словно хлестнули по лицу мокрой тряпкой.

«Разрядка». «Качество».

Слезы обиды мгновенно вскипели в глазах. Я шагнула к нему.

— То есть для тебя это просто... гидравлика? Физиология? — прошипела я. — Я для тебя просто тренажер для снятия стресса? Кусок мяса, который можно трахнуть на столе, а потом отправить в универ?

— Не драматизируй, — он поморщился, как от зубной боли. — Я дал тебе дом, закрыл твои долги, обеспечил безопасность. Ты даешь мне тело, время и лояльность. Это честный обмен ресурсами. Не надо искать здесь любовь или романтику, Лера. Мы не в мелодраме на телеканале «Россия». И я не твой парень. Я твой владелец.

Он пододвинул ко мне тарелку с остывающим омлетом и стакан воды. Рядом с тарелкой лежал блистер.

— Ешь. И выпей витамины. И контрацептивы. Я не хочу сюрпризов.

Я смотрела на эти таблетки. Меня трясло от унижения. Он все просчитал. Кормление питомца по расписанию.

— Ты мудак, — выдохнула я. — Холодный, расчетливый, бесчувственный мудак.

— Я знаю, — он даже бровью не повел. — Это помогает в бизнесе. Ешь. И еще...

Он снова уткнулся в планшет.

— Надень водолазку. Ту, черную, с высоким горлом.

— Что? — я опешила.

— У тебя на шее следы, — пояснил он буднично, не поднимая глаз. — И на ключицах. Я увлекся. Я не хочу, чтобы щенки в твоем университете пялились на то, что принадлежит мне. Скрой это.

Во мне взорвалась бомба.

— Я не надену водолазку! — крикнула я. — Я пойду в блузке! С вырезом! Пусть все видят! Пусть знают, какое ты животное!

Демид замер.

Медленно, очень медленно он поднял голову.

В его глазах на мгновение полыхнула та самая тьма. Опасная. Жуткая.

Он встал.

Я инстинктивно отшатнулась, но он оказался быстрее.

Он обошел стол, навис надо мной скалой. Его пальцы мягко, но неотвратимо обхватили мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты наденешь водолазку, Лера, — произнес он тихо, почти шепотом. — Потому что так сказал я. Пункт 5.3 контракта: внешний вид Компаньона регламентируется Спонсором. Не зли меня с утра. Или я сам тебя одену. И поверь, я буду не так деликатен, как твоя стилистка. Я могу привязать тебя к кровати и оставить дома, если ты не умеешь вести себя в обществе. Ты этого хочешь?

Мы стояли нос к носу. Я чувствовала его запах — сандал и кофе. Я видела, что он не шутит. Он сделает это. Он запрет меня, если понадобится.

Моя гордость билась в агонии, но инстинкт самосохранения был сильнее.

— Нет, — выдавила я.

— Умница.

Он отпустил мой подбородок, поправил манжету на рубашке.

— У тебя десять минут на сборы.

Я вылетела из кухни, глотая злые слезы. Я ненавидела его. Ненавидела то, как легко он мной управляет. И ненавидела себя за то, что даже когда он угрожал мне, у меня внутри все сжималось не от страха, а от трепета перед его силой.

Я ехала в университет, спрятавшись за тонированным стеклом огромного черного внедорожника.

На мне была черная кашемировая водолазка под самое горло, широкие серые брюки и длинное пальто. Глаза я спрятала за темными очками, хотя на улице было пасмурно.

Я чувствовала себя шпионом. Или преступницей.

Машина мягко затормозила у главного входа.

Обычно я выходила из метро, бежала, поскальзываясь на льду, с дешевым кофе в руке.

Сегодня водитель — огромный молчаливый амбал — вышел, обошел машину и открыл мне дверь.

— Прошу, Валерия Андреевна. Я буду ждать здесь в 16:00.

Я вышла.

Толпа студентов на крыльце замерла. Разговоры стихли. Десятки глаз уставились на меня.

Я слышала их мысли. Я слышала шепот, который пополз по толпе, как змея.

«Смотри, это Волкова?»

«Нихера себе тачка...»

«Шмотки зацени. Это ж Max Mara, не меньше».

«Насосала, сто пудов. Говорили же, она в стрипухе работала».

Я вздернула подбородок, поправила сумку, которая стоила больше, чем почка любого из них, и пошла ко входу. Щеки горели. Мне казалось, что у меня на лбу написано: «ПРОДАНА».

Но в то же время... я чувствовала странную, извращенную гордость. Да, я продана. Но я продана самому опасному хищнику в этом городе. И никто из этих мальчиков мне теперь не ровня.

Я вошла в аудиторию и привычно направилась на галерку.

Катя, староста, посмотрела на меня с испугом и любопытством.

— Лер, привет... Ты... ты как?

— Нормально, — буркнула я, доставая планшет.

— Слушай, тут Марат про тебя спрашивал. Весь извелся.

Сердце пропустило удар.

Марат. Звезда курса. Сын нефтяного магната. Мажор, который считал, что весь мир — его песочница. Наглый, красивый, пустой.

— Зачем?

— Не знаю. Он видел, как ты приехала.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась.

Вошел он.

Как всегда — с опозданием, громко, с улыбкой хозяина жизни. Вокруг него свита подпевал.

Он прошел по рядам, по-хозяйски оглядывая «свои владения». И его взгляд мгновенно нашел меня.

Улыбка стала шире, хищнее.

Он изменил траекторию. Направился прямо ко мне, расталкивая стулья.

— О-о, какие люди! — он плюхнулся на свободный стул рядом, бесцеремонно сдвинув мои вещи локтем. — Волкова, ты ли это? Не узнал. Богатой будешь.

От него пахло дорогим парфюмом, но этот запах был сладким, приторным. Меня замутило. После ледяной свежести Демида этот запах казался дешевой подделкой.

— Что тебе надо, Марат? — спросила я, не поворачивая головы.

— Познакомиться заново, — он нагло рассматривал мой профиль, скользил взглядом по фигуре, скрытой под дорогой тканью. — Ты изменилась. Шмотки брендовые, тачка с водилой, взгляд такой... стервозный. Мне нравится. Откуда дровишки? Папик подарил? Или выиграла в лотерею?

— Не твое дело, — отрезала я.

— Оу, зубки, — он рассмеялся, но глаза оставались холодными. Ему не нравилось сопротивление. Раньше я была для него серой мышью, а теперь стала вызовом. — Не ломайся, Волкова. Я знаю, что у тебя были проблемы с бабками. Зачем тебе старик? Я могу дать больше. И со мной веселее. Сегодня у меня туса в лофте. Приезжай. Покажу тебе настоящую жизнь.

Он придвинулся ближе. Его колено коснулось моего бедра.

Я отодвинулась.

— Отвали, Марат. Я занята.

— Да ладно, — он протянул руку и коснулся моего плеча. — Ткань классная. Кашемир? А чего закуталась так, как монашка? Шею прячешь?

Его пальцы, унизанные перстнями, скользнули к вороту моей водолазки.

— Что там? Татуха? Или...

Он резко дернул край ворота вниз.

Я дернулась, попыталась перехватить его руку, но не успела.

Ткань подалась.

И он увидел.

Все увидели.

Багровый, почти черный след на моей белой коже. Метка зверя.

Глаза Марата расширились. В них смешалось удивление и брезгливость.

— Нихера себе... — присвистнул он на всю аудиторию. — Вот это клеймо. Тебя там что, на цепи держат? Кто это сделал?

— Убери руки! — я с силой ударила его по руке, вскакивая со стула. Меня трясло от ярости и унижения.

В аудитории повисла мертвая тишина. Все смотрели на мою шею.

Марат медленно встал. Его лицо пошло пятнами.

— Ты чья-то подстилка, Волкова? — громко спросил он, уязвленный моим ударом. — Думаешь, если раздвинула ноги перед богатым ублюдком, стала королевой? Ты просто дорогая шлюха, которую пометили, чтобы не сбежала.

Слезы брызнули из глаз, но я не отступила.

— Я хотя бы плачу за свои ошибки сама, Марат! — крикнула я ему в лицо. — А ты живешь на деньги папочки и думаешь, что ты мужик! Ты не мужик. Ты просто избалованный мальчик. Пустышка!

Его глаза сузились.

— Ты пожалеешь, — тихо процедил он. — Я узнаю, кто твой хозяин. И уведу тебя. Просто по приколу. Чтобы доказать, что я могу.

Я схватила сумку и выбежала из аудитории, чувствуя спиной его ненавидящий взгляд.

Я бежала по коридору, не разбирая дороги. Заскочила в первый попавшийся пустой пролет, прижалась спиной к холодной стене и сползла вниз.

Меня трясло крупной дрожью.

В кармане завибрировал телефон.

Я достала его дрожащими руками.

Сообщение.

От:

ДЕМИД

.

Время: 10:15.

«Мои люди доложили, что к тебе подсел парень. Мажор на Audi. У тебя ровно минута, чтобы объяснить мне, почему он трогал тебя за плечо и дергал за воротник, Лера. Я вижу по камерам, что ты выбежала.

Пиши правду. Или я приеду прямо сейчас и сломаю ему пальцы. А потом займусь твоим воспитанием».

Я задохнулась.

Он знает. Он видит. У него глаза везде. Водитель? Охрана? Камеры универа?

Клетка. Я в золотой клетке под круглосуточным прицелом.

Но самое страшное... читая эти строки, пропитанные угрозой и собственничеством, я почувствовала, как паника отступает. Вместо неё пришло горячее, темное, извращенное чувство защищенности.

Он не даст меня в обиду. Он убьет за меня.

И это пугало и возбуждало одновременно.

Я начала набирать ответ, понимая, что сегодня вечером меня ждет ад. Или рай. С Демидом никогда не знаешь наверняка.

Глава 10. Право собственности. Лера

Дорога домой — нет, в

его

пентхаус — была похожа на транспортировку заключенного.

Я сидела на заднем сиденье внедорожника, вжавшись в угол. Водитель, молчаливый шкаф по имени Влад, заблокировал двери. Я слышала, как щелкнули замки, отрезая меня от внешнего мира.

Телефон молчал.

Я отправила Демиду сообщение:

«Он никто. Просто придурок. Не приезжай. Я ушла»

.

Он прочитал. Две синие галочки.

И ничего не ответил.

Эта тишина была страшнее любых угроз. Если бы он орал, писал капсом, угрожал — я бы знала, что делать. Я бы защищалась, огрызалась. Но молчание Демида было похоже на затишье перед цунами. Оно давило на перепонки, высасывало воздух.

Я смотрела в окно на серый, мокрый Питер. Люди бежали по своим делам, смеялись, ругались, жили. А я ехала в золотую клетку, где меня ждал Хозяин, недовольный поведением своей игрушки.

«Почему ты не ушла сразу?»

— грызла я себя. —

«Почему позволила Марату вообще открыть рот? Почему не ударила его раньше?»

Но где-то в глубине души, в той темной, липкой части подсознания, которую я боялась, шевелилась другая мысль:

«Я хотела, чтобы Демид увидел. Я хотела, чтобы он приревновал. Я хотела проверить прочность поводка».

Что ж, Волкова. Поздравляю. Ты проверила. Поводок стальной, и он сейчас задушит тебя.

Машина въехала на подземную парковку. Лифт. Знакомый холл.

В пентхаусе было пусто.

— Демид Александрович приедет к восьми, — сообщил Влад, занося мою сумку. — Вам велено ждать в кабинете.

— В кабинете? — переспросила я. — Не в спальне?

— В кабинете, — повторил он без эмоций и вышел.

Я осталась одна.

Часы показывали 16:45. До восьми было больше трех часов.

Это была изощренная пытка. Он специально оставил мне время. Чтобы я накрутила себя. Чтобы я прокрутила в голове сотню сценариев казни. Чтобы страх промариновал меня до нужной кондиции.

Я ходила по огромной гостиной из угла в угол. Пыталась читать конспекты — буквы расплывались. Пыталась пить воду — кусок не лез в горло.

Я чувствовала себя нашкодившим щенком, который знает, что на ковре лужа, и ждет, когда хозяин вернется с газетой.

Только у Демида будет не газета.

В 19:55 я вошла в кабинет.

Это была единственная комната, где я еще не была. Темное дерево, кожа, запах старых книг и дорогого табака. Огромный стол, за которым можно подписывать смертные приговоры. Кресло, похожее на трон.

Я села на диванчик в углу, сцепив руки в замок. Колени дрожали.

Ровно в 20:00 замок входной двери пикнул.

Шаги. Тяжелые, уверенные.

Я перестала дышать.

Дверь кабинета открылась.

Демид вошел. Он не снял пиджак, только ослабил узел галстука. В руке у него был планшет.

Он даже не посмотрел на меня. Прошел к столу, положил планшет, налил себе виски. Выпил залпом.

Потом медленно повернулся.

Его лицо было маской. Абсолютно спокойное, ледяное лицо. Только в глубине зрачков, расширенных и черных, как нефть, плясало бешенство.

— Встань, — тихо сказал он.

Я встала. Ноги были ватными.

— Подойди.

Я сделала несколько шагов к столу. Нас разделяла массивная столешница из дуба.

— Ближе. Обойди стол.

Я обошла. Теперь я стояла рядом с его креслом. Он развернулся ко мне всем корпусом, опираясь бедром о край стола.

— Рассказывай, — приказал он.

— Я... я написала тебе, — голос сорвался. — Марат... он просто придурок, мажор. Он увидел меня, начал цепляться...

— Я не спрашивал, кто он. Я спросил, как ты это допустила.

Он взял планшет, нажал кнопку.

На экране появилась запись. Камера из аудитории. Качество HD.

Я увидела себя со стороны. Маленькая фигурка на галерке. И Марат, нависающий надо мной.

Вот он кладет руку мне на плечо. Я не сбрасываю её сразу. Проходит секунда, две, три. Я сижу.

Вот его пальцы ползут к шее. Я дергаюсь только тогда, когда он уже оттянул ворот.

Демид поставил на паузу. Увеличил кадр. Мое лицо. Испуганное, но... не отталкивающее.

— Три секунды, — произнес Демид, глядя мне в глаза. — Его рука была на тебе три секунды. Ты не сломала ему пальцы. Ты не встала и не ушла сразу. Ты позволила ему трогать тебя.

— Я растерялась! — крикнула я. — Я не ожидала!

— Ложь, — он отшвырнул планшет на стол с грохотом. — Ты видела, что он идет. Ты знала, чего он хочет. И тебе это льстило. Внимание самца. Конкуренция.

— Нет!

— Да, Лера. Ты хотела проверить, насколько сильно я тебя держу.

Он шагнул ко мне. Я отступила, но уперлась спиной в книжный шкаф. Ловушка.

Демид подошел вплотную. Он не касался меня, но его аура давила тяжелым прессом.

— Ты нарушила правила. Пункт о репутации. Пункт о послушании. Ты позволила другому мужчине прикоснуться к моей собственности и публично обсудить мои метки. Ты унизила меня, Лера.

— Он назвал меня шлюхой! — слезы брызнули из глаз. — Он унизил меня! А ты... ты обвиняешь меня?

— Ты сама дала повод, — жестко отрезал он. — Если бы ты вела себя как принадлежащая мне женщина, он бы даже не подошел. Собаки чувствуют страх и неуверенность. Он почуял, что ты не до конца моя. Что ты играешь.

Он поднял руку и коснулся моей щеки. Пальцы были холодными.

— Мы должны это исправить. Я должен напомнить тебе, кому ты принадлежишь. И твоему телу тоже.

— Что ты собираешься делать? — прошептала я, холодея.

— Наказывать, — просто ответил он. — Повернись. Лицом к шкафу. Руки на полку.

Я замерла.

— Нет. Демид, пожалуйста... мы же не... я не подписывалась на...

— Пункт 5.1. «Меры воспитательного характера». Ты подписала, Лера. Поворачивайся. Или я позову охрану, и они подержат тебя. Ты хочешь зрителей?

Это был блеф. Я знала (надеялась), что это блеф. Но рисковать я не могла.

Дрожа, я повернулась к книжному шкафу. Положила руки на полку с какими-то энциклопедиями.

Я слышала шорох за спиной. Звук расстегиваемого ремня. Тяжелый, кожаный звук.

Сердце забилось в горле, как пойманная птица. Это было унизительно. Это было страшно.

И — господи, прости меня — это заставляло кровь приливать к низу живота.

Ожидание боли смешивалось с ожиданием его власти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Брюки вниз. Трусики тоже, — скомандовал он. Голос был абсолютно спокойным, деловым.

Я замешкалась.

— Считаю до трех. Один.

Я расстегнула брюки. Они упали к щиколоткам.

— Два.

Я стянула черные кружевные стринги.

Теперь я стояла перед ним полуголая, уткнувшись лицом в корешки книг, выставив напоказ свою беззащитную задницу. Я чувствовала на коже прохладный воздух кабинета и его горячий взгляд.

— Прогнись, — приказал он. — Отклянчи задницу.

Я прогнулась в пояснице.

Тишина. Секунда. Другая.

Свист воздуха.

УДАР.

— А-а-а! — вскрикнула я, дернувшись вперед.

Ремень обжег ягодицы огненной полосой. Боль была резкой, жгучей, мгновенной.

— Стоять! — рявкнул Демид. — Не дергаться. Руки на полке.

— Больно! Демид, не надо!

— Надо, Лера. Ты была плохой девочкой. Ты забыла правила.

Свист.

Второй удар.

Он лег чуть ниже первого, перекрывая его. Я зашипела, закусив губу до крови, чтобы не заорать. Из глаз брызнули слезы.

Это было не поглаживание. Это была порка. Настоящая, суровая порка.

— Считай, — приказал он.

— Что?..

— Считай удары. Громко.

Свист.

УДАР.

— Раз! — всхлипнула я.

— Громче. И с уважением.

Свист.

УДАР.

— Два... Хозяин!

— Вот так.

Он бил методично. Не в полную силу (иначе он бы меня сломал), но достаточно сильно, чтобы кожа горела огнем, а в голове не осталось ни одной мысли, кроме его воли.

С каждым ударом моя гордость рассыпалась в прах. С каждым ударом уходил страх перед Маратом, перед будущим, перед долгами.

Оставалось только «сейчас». Только этот кабинет, этот запах кожи и этот мужчина, который присваивал меня через боль.

— Пять... Хозяин... — прорыдала я.

— Шесть.

Удар.

— Семь.

Удар.

Мои ягодицы пылали. Я рыдала в голос, размазывая тушь по лицу. Но сквозь боль и слезы начало пробиваться что-то еще.

Эндорфины.

Мозг, пытаясь защититься от шока, вбросил в кровь коктейль из гормонов. Боль начала трансформироваться в странное, горячее, пульсирующее возбуждение. Я чувствовала, как намокаю. Как сжимаются мышцы влагалища, требуя заполнения.

— Десять... — выдохнула я.

Демид остановился.

Я стояла, дрожа всем телом, всхлипывая. Задница горела так, будто я села на раскаленную плиту.

Я слышала, как он дышит сзади. Тяжело. Хрипло.

Он отбросил ремень.

Его большие, горячие ладони легли на мои исхлестанные ягодицы.

Я вздрогнула, ожидая новой боли, но он не ударил. Он начал гладить. Мять. Успокаивать.

— Тише... тише, моя хорошая... — зашептал он, его голос изменился, стал низким, обволакивающим. — Всё. Всё закончилось.

Он прижался ко мне сзади всем телом. Я почувствовала его эрекцию через брюки. Каменную, огромную.

— Больно? — спросил он, кусая меня за плечо.

— Да...

— А еще что?

— Мокро... — призналась я шепотом.

Он рыкнул.

— Сучка. Моя маленькая мазохистка. Тебе это нужно было, да? Чтобы я выбил из тебя эту дурь?

— Да...

Он резко развернул меня к себе.

Подхватил под бедра и посадил прямо на край стола, смахнув документы и планшет на пол.

— Раздвинь ноги.

Я развела колени. Между ног было так мокро, что по бедрам текло.

Демид расстегнул ширинку. Высвободил свой член. Он был красным, пульсирующим, готовым к бою.

Он не стал ждать. Не стал подготавливать — я была готова. Я текла для него.

Он вошел одним мощным, слитным движением. До упора. До матки.

Я запрокинула голову и закричала.

Это было идеально. Боль от порки смешалась с наслаждением от проникновения. Меня заполнили. Меня взяли.

— Моя! — рычал он, вбиваясь в меня. — Скажи это! Чья ты?

— Твоя! Демид, я твоя!

— Кому принадлежит эта задница?

— Тебе! Только тебе!

— Кто имеет право трогать тебя?

— Только ты!

Он трахал меня грубо, безжалостно, вкладывая в каждый толчок свою ревность, свою злость, свой страх потерять контроль. Он держал меня за горло, слегка придушивая, заставляя смотреть ему в глаза.

Я видела там бездну. И я летела в эту бездну с радостью.

Стол скрипел под нами. Книги падали с полок от вибрации.

Я обвила его торс ногами, притягивая ближе, царапая когтями его спину через рубашку. Я хотела быть еще ближе, хотела, чтобы он растворил меня в себе.

— Марат... — прохрипел он, ударяя во мне в какую-то запредельную точку. — Если он еще раз посмотрит... я вырву ему глаза. Ты поняла?

— Да! Да!

— Ты не будешь смотреть на него. Ты будешь смотреть в пол. Ты будешь помнить этот ремень.

— Буду!

— Кончай! Сейчас!

Он навалился на меня, ускоряя темп до безумия. Шлеп-шлеп-шлеп — звук ударов плоти о плоть смешивался с моим плачем и его рычанием.

Мои ягодицы горели при каждом соприкосновении с жестким деревом стола, но это только усиливало ощущения.

Оргазм накрыл меня цунами. Черным, вязким, всепоглощающим. Я выгнулась, забилась в его руках, крича его имя, срывая голос.

В этот момент он тоже сломался.

Он сжал мои бедра до синяков, вколотил себя в меня до боли и замер, изливаясь длинными, горячими толчками.

Мы замерли.

Тишина медленно возвращалась в кабинет, нарушаемая только нашим хриплым дыханием.

Демид не выходил из меня. Он положил голову мне на грудь, тяжело дыша. Его сердце билось о мои ребра как молот.

Я гладила его по волосам, мокрым от пота.

Слезы всё еще текли по моим щекам, но теперь это были слезы очищения.

Гроза прошла.

Через пару минут он поднял голову.

Посмотрел на меня. В глазах больше не было льда. Там была усталость и... что-то похожее на нежность? Нет, скорее на удовлетворение собственника, который починил сломанный механизм.

Он аккуратно вышел из меня. Застегнул брюки.

Взял со стола салфетки, вытер меня между ног. Сам. Заботливо.

Потом развернул меня спиной к себе. Осмотрел ягодицы.

— Сильно досталось, — констатировал он, проводя пальцем по вспухшей красной полосе. — Будут следы.

— Ты этого и хотел, — тихо сказала я.

— Да. Завтра сидеть будет больно. Зато каждый раз, садясь на стул в универе, ты будешь думать обо мне. А не о мажорах.

Он взял меня на руки.

— Пойдем.

— Куда? — испугалась я. — Опять спать одной?

Он остановился, посмотрел на меня сверху вниз. Усмехнулся уголком губ.

— Нет. Сегодня ты спишь со мной. В моей кровати.

Я уткнулась ему в плечо, пряча улыбку.

— Но как же правила?

— К черту правила, — буркнул он, вынося меня из кабинета. — Ты заслужила. И я... я хочу чувствовать тебя рядом.

Мы поднялись в его спальню.

Он сам раздел меня, снял остатки одежды. Отнес в душ.

Мы стояли под струями горячей воды. Он намыливал меня, касаясь каждого синяка, каждого следа от ремня с неожиданной нежностью. Он целовал мои плечи, смывал мои слезы.

— Прости, — вдруг сказал он тихо, мне в затылок. — Я был жесток.

Я повернулась к нему. Вода текла по нашим лицам.

— Ты был собой, Демид. Я знала, на что шла.

— Ты не знала. Но теперь знаешь. Ты все еще хочешь остаться?

Я посмотрела в его черные глаза.

Больно? Да. Унизительно? Возможно.

Но я никогда в жизни не чувствовала себя такой живой. Такой нужной. Такой защищенной.

— Да, — ответила я твердо. — Я остаюсь.

Он притянул меня к себе и поцеловал. Нежно, глубоко, с обещанием.

— Тогда привыкай. Завтра я отвезу тебя в универ сам. И я зайду с тобой. Пусть этот Марат увидит, с кем он решил тягаться.

Мы легли в постель. Он прижал меня к себе спиной, накрыл тяжелым одеялом. Его рука легла мне на грудь, накрывая сердце.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание щекочет мне затылок.

Задница горела. Тело ныло.

Но я засыпала счастливой.

Я — его. И теперь в этом нет никаких сомнений. Ни у меня, ни у него.

Глава 11. Демонстрация силы. Лера

Утро началось с боли. Но это была не та тягучая боль от усталости или отчаяния, к которой я привыкла.

Это была острая, горячая боль в ягодицах, стоило мне только пошевелиться. Каждое движение отдавалось вспышкой памяти:

кабинет, стол, свист ремня, его голос

.

Я открыла глаза.

На этот раз я была не одна.

Тяжелая рука лежала на моей талии, прижимая меня к горячему, твердому телу. Демид спал, уткнувшись лицом мне в затылок. Его дыхание было ровным, спокойным.

Я замерла, боясь дышать.

«Правила нарушены».

Он остался. Он позволил мне остаться.

Я осторожно повернула голову. В утреннем свете, пробивающемся сквозь шторы, его лицо казалось моложе. Исчезла жесткая складка между бровей. Спящий хищник.

Но стоило мне чуть дернуться, как его рука рефлекторно сжалась.

— Не сбегай, — прохрипел он, не открывая глаз.

— Я не сбегаю. Мне... в туалет надо.

Он приоткрыл один глаз. Темный, мутный от сна, но уже осознанный.

— Болит? — спросил он, и его ладонь скользнула ниже, накрывая мои пострадавшие ягодицы. Он не сжал, просто приложил теплую ладонь, как компресс.

— Болит, — честно призналась я. — Сидеть будет весело.

Демид усмехнулся. В этой ухмылке было столько самодовольства, что мне захотелось его ударить. И поцеловать.

— Потерпишь. Зато не забудешь.

Сборы были быстрыми.

Демид сам выбрал мне одежду. На этот раз никакой водолазки.

— Надень то платье, — он кивнул на вешалку. — Шерстяное, серое. С вырезом.

Я удивленно посмотрела на него.

— Но ты же вчера орал, чтобы я спрятала шею!

— Вчера я злился, что кто-то

увидел

мое без спроса. Сегодня я

показываю

свое. Есть разница.

Он подошел ко мне, застегивая запонки на белоснежной манжете.

— Сегодня мы расставим точки над «i». Я отвезу тебя. И я зайду с тобой.

Дорога до университета прошла в странном напряжении. Я сидела на мягком кожаном сиденье «Майбаха» (сегодня он выбрал машину представительского класса, а не внедорожник), стараясь перенести вес на бедра, чтобы не тревожить исполосованную кожу.

Демид заметил мои ерзания.

Он не сказал ни слова, просто положил свою руку поверх моей. Его пальцы переплелись с моими.

— Марат, — вдруг произнес он, глядя в окно. — Марат Агеев. Отец — владелец сети заправок и пары месторождений в Сибири. Парень привык, что ему всё приносят на блюдечке.

Я напряглась.

— Ты наводил справки?

— Я всегда знаю, с кем имею дело. У него три привода за драки в клубах, замятых папой. Две брошенные беременные подружки. Пустышка, Лера. Но наглая.

Машина плавно затормозила у главного входа в университет.

Обычно здесь парковались студенты на своих «кредитках» или такси. Редко — мажоры на папиных тачках.

Но появление черного, сияющего хромом «Майбаха» с номерами правительственной серии вызвало эффект разорвавшейся бомбы.

Разговоры на крыльце стихли. Все головы повернулись к нам.

Водитель вышел и открыл мне дверь.

Я вышла, чувствуя, как холодный воздух кусает горящие щеки.

А потом с другой стороны вышел Демид.

Он был великолепен. Темно-синее пальто, идеальный костюм, аура власти, которую можно было резать ножом. Он выглядел здесь, среди обшарпанных стен старого вуза и студентов в пуховиках, как божество, спустившееся с Олимпа, чтобы покарать смертных.

Он обошел машину. Подошел ко мне.

В толпе послышались вздохи. Девчонки доставали телефоны.

Демид не смотрел на них. Он смотрел только на меня.

— Готова? — тихо спросил он.

— К чему?

— К коронации.

Он взял меня под руку. Не просто взял — он переплел наши пальцы, демонстрируя максимальную близость. А второй рукой, словно невзначай, приобнял меня за талию, опустив ладонь чуть ниже, на верхнюю часть бедра. Туда, где под тканью платья горели следы его ремня.

Я вздрогнула от этого намека.

Мы пошли ко входу.

Толпа расступалась перед нами, как Красное море перед Моисеем. Я видела расширенные глаза однокурсниц. Видела зависть, шок, страх.

«Это Волкова?»

«Это Демид... тот самый?»

«Охренеть...»

Мы вошли в холл. Эхо наших шагов отражалось от мраморного пола.

И тут я увидела Его.

Марат стоял у расписания со своей свитой. Он ржал над чем-то, попивая кофе.

Увидев нас, он поперхнулся. Стаканчик дрогнул в его руке.

Его друзья замолчали, толкая его в бок.

Марат медленно выпрямился. Его лицо пошло красными пятнами. Он смотрел на Демида с животным, инстинктивным страхом, смешанным с ненавистью. Мальчик увидел вожака стаи.

Демид даже не замедлил шаг. Он вел меня прямо на него.

Мы поравнялись.

Демид остановился.

Он был выше Марата всего на пару сантиметров, но казалось, что он смотрит на него с небоскреба.

— Доброе утро, — произнес Демид. Голос был тихим, бархатным, но от него по спине бежали мурашки. — Я слышал, у тебя вчера возникли вопросы касательно

моей

девушки.

Марат сглотнул. Его дерзость испарилась.

— Я... мы просто разговаривали... — пробормотал он, бегая глазами.

— Разговаривали, — кивнул Демид, словно соглашаясь. — Руками.

Он сделал полшага вперед. Марат инстинктивно отшатнулся, упершись спиной в стенд с расписанием.

— Послушай меня внимательно, мальчик, — Демид наклонился к нему, понизив голос так, что слышали только мы трое. — Если ты еще раз подойдешь к ней ближе, чем на пять метров. Если ты еще раз посмотришь в ее сторону. Если ты еще раз откроешь рот, чтобы сказать о ней гадость...

Демид улыбнулся. Страшной, акульей улыбкой.

— ...я куплю бизнес твоего отца. И закрою его на следующий день. А тебя отправлю служить в стройбат где-нибудь под Воркутой. Ты меня понял?

Марат побледнел. Он знал, кто перед ним. Он знал, что это не пустая угроза.

— Понял, — выдавил он.

— Я не слышу.

— Понял!

— Вот и славно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Демид выпрямился, стряхнул невидимую пылинку с плеча Марата (унизительный жест!) и повернулся ко мне.

Выражение его лица мгновенно изменилось. Лед ушел.

Он взял мое лицо в ладони, на глазах у всего университета.

— Учись хорошо, — сказал он громко. — Водитель заберет тебя в четыре.

И поцеловал меня.

Не в щеку. В губы.

Властно, глубоко, по-хозяйски. Я почувствовала вкус его кофе и его власти. Ноги подкосились. Если бы он не держал меня, я бы сползла на пол.

Этот поцелуй был печатью. Он кричал:

«Она моя. Кто тронет — умрет».

Он отстранился, посмотрел мне в затуманенные глаза.

— Иди, — шепнул он. — Попа болит?

Я покраснела до корней волос.

— Демид!

— Люблю, когда ты краснеешь.

Он развернулся и пошел к выходу. Спина прямая, походка уверенная.

Я осталась стоять посреди холла.

Вокруг была звенящая тишина.

Марат стоял у стены, раздавленный, униженный без единого удара.

Катя, моя староста, подошла ко мне с открытым ртом.

— Лер... — прошептала она. — Это что сейчас было? Это... он?!

Я посмотрела на закрывающуюся дверь, за которой исчез мой мучитель и спаситель.

Поправила сумку на плече.

— Это мой мужчина, Кать, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается стальная уверенность. — Пойдем на пару. Опоздаем.

Я шла по коридору, и боль в теле напоминала мне о каждом его прикосновении. Но теперь это была не боль наказания.

Это была броня.

Глава 12. Чужие ключи. Лера

Я возвращалась домой —

домой

, надо же, я уже называю эту золотую клетку домом — с ощущением, что у меня за спиной выросли крылья. Пусть даже эти крылья были тяжелыми и немного болели.

Университет гудел. История в холле разлетелась по чатам быстрее вируса. Марат, «король потока», был уничтожен без единого удара, просто силой ледяного авторитета Демида. Я видела глаза однокурсниц — в них больше не было презрения «насосала», там был страх и уважение к силе, которая стоит за мной.

Я чувствовала себя под защитой огромного черного дракона. Жгучая боль в ягодицах, которая напоминала о себе при каждом шаге, сегодня казалась мне не наказанием, а платой за входной билет в высшую лигу. Я — его. И весь мир теперь это знает.

Влад, водитель, плавно затормозил у элитного жилого комплекса.

— Валерия Андреевна, — он обернулся, его лицо как всегда не выражало эмоций. — Демид Александрович звонил. Он задержится на переговорах до девяти. Просил ужинать без него.

— Хорошо, Влад. Спасибо.

Я кивнула, даже обрадовавшись. У меня появился план. Я хотела сделать этот вечер особенным. Принять ванну с маслами, чтобы успокоить кожу, надеть то самое белье, которое выбрала Инга, и... приготовить ужин. Сама.

Я хотела показать ему, что я не просто «функция» в его постели, не просто «компаньон» по контракту. Я хотела быть живой женщиной, которая ждет своего мужчину.

Лифт взлетел на последний этаж. Я приложила палец к биометрическому сканеру. Замок тихо пискнул, пропуская меня внутрь.

Дверь мягко отъехала в сторону.

Я шагнула в холл и замерла.

В воздухе висел чужой запах.

В пентхаусе всегда пахло Демидом — сложный, маскулинный коктейль из сандала, кожи, озона и дорогого табака. Мои духи здесь были робким цветочным аккордом.

Но сейчас пространство было отравлено тяжелым, густым, удушающе-роскошным ароматом. Тубероза, мускус, иланг-иланг и что-то холодное, металлическое. Запах кого-то взрослого, опасного, уверенного в себе.

— Кто здесь? — громко спросила я, сжимая лямку сумки так, что побелели костяшки.

Тишина. Только гудение винного шкафа.

Я прошла в гостиную.

Там горел приглушенный свет, хотя я точно помнила, что утром всё выключала.

На диване — на

моем

любимом месте, где я обычно читала конспекты — сидела женщина.

Она была не просто красива. Она была безупречна той глянцевой, недостижимой красотой, которую видишь на обложках Vogue или в хронике светских раутов. Идеальное платиновое каре, ни волоска не выбивается. Бежевый кашемировый костюм, который стоил как моя жизнь. Туфли на шпильке с красной подошвой — она даже не сняла их, поставив острые каблуки прямо на ворс белого ковра.

В одной руке она держала тонкую сигарету (хотя Демид запрещал курить в доме), в другой — бокал с виски.

Его

любимый бокал.

Увидев меня, она не вздрогнула, не удивилась. Она медленно повернула голову. Её взгляд — холодный, серо-голубой, сканирующий — прошелся по мне сверху вниз. Она оценила моё пальто, мою сумку, мое лицо.

Уголок её идеально очерченных красных губ дернулся в усмешке.

— А вот и новая рыбка в аквариуме, — произнесла она. Голос был низким, глубоким, с едва заметной хрипотцой, от которой по спине бежали мурашки. — Ты моложе, чем я думала. Демид снижает планку? Кризис сорока лет требует свежего мяса?

Меня пробил озноб.

— Кто вы? — мой голос прозвучал жалко, по-детски звонко. — И как вы сюда попали? Я вызову охрану.

Женщина рассмеялась. Смех был красивым, но пустым, как звон хрусталя.

Она встала. Высокая. Статная. Рядом с ней я почувствовала себя угловатым подростком.

— Не трудись, деточка. Охрана меня знает. И у меня свои ключи. Пожизненный доступ, прописанный в брачном договоре.

Она сделала шаг ко мне, выпуская струю дыма в потолок.

— Я Карина. Его главный бизнес-партнер. И бывшая жена.

Бывшая жена.

Эти два слова упали в тишину как булыжники.

Демид никогда не говорил о жене. В интернете о нем было мало информации, только сухие сводки о сделках. Я думала, он убежденный холостяк, волк-одиночка. А у него была

жена

. Эта роскошная, хищная женщина была его женой.

— Демида нет, — сказала я, стараясь выпрямить спину. — Он приедет поздно.

— Я знаю, — кивнула Карина, подходя к бару. Она двигалась здесь как хозяйка. Она знала, где стоят бутылки, где лежит лед. Это было её пространство, в которое меня просто пустили пожить. — Я приехала не к нему. Я приехала забрать документы из сейфа. И заодно... посмотреть на тебя. Было интересно, ради кого он начал опаздывать на советы директоров.

Она подошла ко мне вплотную. Её духи душили меня, забивали легкие.

Она протянула руку с безупречным маникюром и коснулась моего воротника.

— Симпатичная, — вынесла она вердикт, словно оценивала лошадь. — Глаза большие, испуганные. Олененок Бемби. Ему такие нравятся. В них так красиво гаснет свет, когда он начинает давить.

Я отшатнулась.

— Не трогайте меня.

— О, зубки, — усмехнулась она. — Это хорошо. Без зубов с ним не выжить. Но скажи мне, милая... Он тебя уже ломал? Или пока только пряниками кормит и в универ на «Майбахе» возит?

— Это вас не касается, — огрызнулась я, чувствуя, как внутри закипает злость. — У нас все... иначе.

Карина рассмеялась в голос.

— Иначе! О боже, какая прелесть. «Я не такая, у нас любовь». Деточка, я знаю Демида пятнадцать лет. Я знаю каждого его демона по имени. Я видела, как он превращается в то, чем он является сейчас. Ты думаешь, ты особенная?

Она наклонилась к моему уху, и её шепот был похож на шипение змеи:

— Ты для него проект. Очередной стартап. Он берет что-то сырое, проблемное, лепит идеал, играет в Пигмалиона... а когда игрушка ломается или начинает требовать чувств, он её утилизирует. С выходным пособием, конечно. Он щедрый. Но души у него нет. Я забрала её при разводе.

Меня трясло. Каждое её слово било в цель. Проект. Игрушка. Утилизация.

— Уходите, — прошептала я. — Пожалуйста.

— Ухожу, — она поставила бокал на стол. Недопитым. Демонстративно. — Мне здесь скучно. Здесь теперь пахнет дешевой мелодрамой и студенческим общежитием.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она пошла к двери, цокая каблуками по паркету. Но у самого выхода остановилась и обернулась.

— Кстати. Документы я не нашла. Видимо, он переложил. Но если тебе станет любопытно, что он хранит в личном сейфе в кабинете... Код он не менял с нашего развода.

Она сделала паузу, наслаждаясь моментом.

—

12-05-98

. Дата нашей свадьбы. Представляешь? Он до сих пор хранит её как пароль. Такой сентиментальный монстр. Подумай об этом, когда будешь засыпать в его постели.

Дверь за ней закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Я осталась одна.

В тишине, отравленной её духами и ядом её слов.

«Дата нашей свадьбы».

Это было больнее всего. Он пометил меня, он присвоил меня, он требует от меня полной отдачи, но код от его тайн — это день, когда он женился на

ней

.

Я должна была пойти в душ. Смыть этот запах. Выпить вина. Забыть.

Но я пошла в кабинет.

Ноги сами несли меня туда, против воли. Я знала, что не должна. Я знала, что это нарушение всех правил. Что если он узнает — он меня убьет. Или вышвырнет.

Но ревность, разъедающая внутренности, была сильнее страха.

Я должна знать. Я должна знать, кто я для него.

Я вошла в кабинет. Здесь пахло кожей и старыми книгами. Святая святых. Я подошла к картине на стене, отодвинула её. За ней — стальная панель сейфа.

Пальцы дрожали так, что я едва попадала по кнопкам.

1... 2...

«Не делай этого, Лера. Остановись».

0... 5...

«Ты разрушишь всё».

9... 8...

Пик.

Зеленый огонек. Щелчок.

Дверца плавно приоткрылась.

Она не врала. Код подошел.

Я заглянула внутрь. Пачки валюты, перетянутые резинками. Тяжелый черный пистолет (от вида оружия меня передернуло). Бархатные коробочки с часами. И несколько папок.

Я не стала трогать деньги. Мой взгляд приковала синяя папка, лежащая сверху. Без подписи. Только красный ярлык сбоку.

Я вытащила её. Руки стали ледяными.

Села на пол, прямо на ковер, скрестив ноги.

Открыла.

И мир, который я строила последние дни, рухнул.

На первой странице было прикреплено фото.

Не из клуба. Не из универа.

Это было фото, сделанное на улице. Лето. Солнце. Я иду по набережной в Смоленске, смеюсь, ем мороженое. На мне легкий сарафан. Рядом — отец. Мы выглядим счастливыми.

Я перевернула фото. На обороте дата:

14.08.2024

.

Это было полтора года назад.

За полгода до того, как у отца начались проблемы. За восемь месяцев до того, как я сбежала в Питер. За год до нашей «случайной» встречи в клубе.

Я начала листать дальше, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Копия моего паспорта.

Выписки по банковским счетам отца.

Медицинская карта моей мамы (откуда?!).

Отчеты наружного наблюдения:

«Объект прибыл в Санкт-Петербург. Заселилась в общежитие №3...»

«Объект устроился на подработку в кафе...»

«Объект переехал в квартиру с подозрительной девушкой...»

«Объект испытывает финансовые трудности. Замечена в ломбарде...»

«Объект прошел кастинг в клуб "Obsidian". Первая смена 20.10.2025».

И внизу, под каждым отчетом, короткая резолюция размашистым почерком Демида:

«Наблюдать. Не вмешиваться».

«Ждать».

«Давить».

Я зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Он не встретил меня случайно.

Он не увидел меня в клубе и не «спас» меня от мажора с визиткой.

Он знал обо мне всё. Он следил за мной полтора года.

Он знал, что у отца проблемы. Возможно... господи, возможно, он сам их и создал? В одной из бумаг мелькнуло название фирмы отца в списке «активов к поглощению».

Он видел, как я тону. Как я продаю украшения, чтобы купить еду. Как я иду танцевать голой на шесте от безысходности.

И он ничего не делал. Он ждал.

«Ждать. Давить».

Он ждал, пока я сломаюсь окончательно, чтобы прийти в сияющих доспехах и купить меня за бесценок.

— Ты чудовище... — прошептала я, глядя на его подпись. — Ты просто больной ублюдок.

Я сидела на полу, окруженная бумагами, подтверждающими, что вся моя жизнь последнего года была срежиссирована им.

Я не любимая женщина. Я даже не игрушка. Я — эксперимент. Крыса в лабиринте, которой он перекрывал выходы, пока не остался один — к нему в постель.

Входная дверь пикнула.

Звук показался мне громом.

Шаги в холле. Тяжелые, уверенные шаги хозяина.

— Лера? Ты дома? — его голос прозвучал из гостиной. Родной. Бархатный. Голос, от которого я текла еще утром. Теперь от него веяло могильным холодом.

— Я купил твое любимое вино. Влад сказал, ты хотела готовить?

Паника накрыла меня волной.

Если он увидит меня здесь. С папкой. С открытым сейфом.

Это конец.

Я судорожно, трясущимися руками начала запихивать бумаги обратно в папку. Фотография упала на ковер. Я схватила её, смяв край.

Бросила папку в сейф. Захлопнула дверцу.

Кнопки. Запереть.

Поправила картину. Она висела криво. Черт!

Поправила еще раз.

Встала. Ноги не держали.

Я огляделась. Вроде чисто. Только сердце стучит так, что слышно в соседней комнате.

— Лера? — шаги приближались к кабинету.

Я выскочила в коридор, едва не столкнувшись с ним нос к носу.

Демид стоял с пакетом в руках, в расстегнутом пальто. Снежинки таяли на его плечах. Он выглядел уставшим, но, увидев меня, улыбнулся. Той самой редкой улыбкой, которая предназначалась только мне.

Или крысе в лабиринте?

Он посмотрел на меня. Внимательно. Его взгляд мгновенно стал сканирующим.

— Ты бледная, — сказал он, протягивая руку к моему лицу. — И дрожишь. Что случилось?

Я отшатнулась от его руки, как от огня.

— Ничего... просто... холодно. Хочу приготовить блинчики.

— Холодно? В доме двадцать пять градусов.

Он принюхался. Его ноздри раздулись.

Взгляд упал на гостиную, где все еще витал тяжелый шлейф духов Карины.

Лицо Демида окаменело. Улыбка исчезла.

— Кто здесь был? — его голос стал тихим и опасным. — Лера, не ври мне. Здесь пахнет не тобой.

Я стояла перед ним, чувствуя, как под ногами разверзается бездна. Я знала его страшную тайну. А он знал, что я вру.

Игра перестала быть игрой.

Глава 13. Зверь в клетке. Демид

Я ехал домой, разрывая мокрый асфальт Питера колесами, и чувствовал, как внутри ворочается зверь.

Голодный. Злой. И, черт возьми, живой.

Впервые за последние десять лет я ехал домой не потому, что так надо, не потому, что там ждет тишина и виски, а потому что там

она

.

Я вспоминал сегодняшнее утро.

Университет. Толпа.

То, как она покраснела, когда я поцеловал её на глазах у всех этих щенков. То, как она шла рядом со мной — с прямой спиной, несмотря на боль, которую я ей причинил вчера ремнем.

У неё есть стержень. Я ломаю её, гну, проверяю на прочность, а она не ломается. Она закаляется. С каждым моим ударом, с каждым моим трахом она становится только острее, ярче, дороже.

Она как клинок, который куют в огне. И я — её кузнец.

В кармане завибрировал телефон.

Сообщение от начальника охраны:

«Карина выезжала из вашего комплекса в 17:30. Пробыла в квартире 40 минут».

Я сжал руль так, что кожа на костяшках побелела.

Карина.

Моя ошибка. Мой шрам. Мое прошлое, которое никак не сдохнет.

Я вспомнил её сегодняшний визит в офис. Она пришла без приглашения, села в кресло, закурила свои тонкие вонючие сигареты, стряхивая пепел на мой стол.

— Ты завел себе зверушку, Демид? — спросила она с той самой улыбкой, за которую мне когда-то хотелось убить. — Студентка? Серьезно?

— Не твое дело, — отрезал я, не поднимая глаз от документов.

— О, еще как мое. Ты же сломаешь девочку. Ты же не умеешь любить, милый. Ты умеешь только жрать. Ты выпьешь её и выплюнешь, как меня.

«Я не умею любить».

Я усмехнулся своему отражению в зеркале заднего вида.

Она права. Я разучился. Или, скорее, я вырезал в себе эту опухоль пятнадцать лет назад. Без наркоза.

Тогда я был другим.

Я был «хорошим парнем». Идеальным мужем. Я носил Карину на руках, дарил цветы без повода, писал идиотские стихи на салфетках. Я сдувал с неё пылинки.

В постели я был нежен. Я боялся сделать ей больно, боялся оставить синяк, боялся быть грубым. Я глушил свои инстинкты, свои темные, грязные желания доминировать, связывать, причинять боль ради удовольствия.

Я смотрел на её белую кожу и думал:

«Нельзя. Она королева. С ней нужно трепетно».

Я был удобным. Скучным. Правильным.

А потом я вернулся из командировки раньше времени.

Классика. Пошлость. Банальность.

Наша спальня.

Карина на кровати. И какой-то байкер — грязный, потный, с татуировками на шее.

Она стонала так, как никогда не стонала со мной. Она выгибалась, она умоляла его.

— Да! Жестче! Сильнее!

Она хотела грязи. Она хотела силы. А я кормил её ванильным сиропом.

Я не убил их. Хотя пистолет в сейфе был уже тогда.

Я просто закрыл дверь.

В тот день хороший мальчик Демид вышел в окно. Остался тот, кто есть сейчас.

Я вышвырнул её из своей жизни. Я отобрал у неё всё, кроме доли в бизнесе, которую не смог отсудить из-за брачного контракта. Я уничтожил того байкера (финансово, конечно, я не маньяк), стерев его бизнес в порошок.

Я поклялся, что больше никогда не буду «удобным».

Я выпустил зверя.

Я стал брать то, что хочу. Жестко. Без прелюдий. Женщины менялись, стонали, плакали от удовольствия и боли, но ни одна не задерживалась. Они были телами. Мясом для удовлетворения голода. Они приходили, получали оргазмы, деньги и уходили. Никаких чувств. Никакой привязанности.

А потом появилась Лера.

Карина думает, я нашел её в клубе? Идиотка.

Я увидел её на фото полтора года назад.

Моя служба безопасности копала под её отца — мелкого бизнесмена из Смоленска, который перешел мне дорогу в тендере. Я хотел найти рычаг давления.

Мне принесли папку.

На фото была она. Лето, солнце, сарафан, мороженое. Она смеялась.

И меня переклинило.

Я смотрел на эту фотографию часами. В ней было столько света, столько жизни, что у меня зубы сводило.

Я начал следить. Как одержимый.

Я читал отчеты наружки вместо утренних газет.

«Поступила в мед...»

«Ссоры с родителями...»

«Переезд в Питер...»

Я видел, как она падает. Я видел, как её отец банкротится (с моей легкой руки, да). Я видел, как она продает украшения, чтобы купить еду. Как идет работать в этот гадюшник танцевать голой.

Я мог бы помочь ей раньше. Анонимно перевести денег. Оплатить учебу.

Но я не хотел помогать.

Я хотел владеть.

Я ждал, пока она дойдет до дна. Я позволил проблемам окружить её, как волкам. Я был кукловодом, дергающим за нити, чтобы она сама, добровольно приползла ко мне.

Я думал:

«Поиграюсь. Утолю голод. Сломаю эту её невинность, испачкаю своей тьмой, а потом отпущу. Дам денег, квартиру и забуду, как забывал всех остальных».

Я был уверен, что меня интересует только тело. Молодое, тугое, нетронутое.

Но она... она оказалась с сюрпризом.

Вчера, когда я порол её... она не просто терпела. Она текла. Она раскрывалась навстречу боли. В ней живет такая же тьма, как во мне, только она о ней не знала. Я разбудил её.

И сегодня утром...

Я поймал себя на мысли, что хочу убить этого щенка Марата не за то, что он трогал её. А за то, что он заставил её нервничать.

Она пробирается мне под кожу. Она огрызается. Она смотрит на меня не как на банкомат, а как на мужчину.

Это опасно.

Контракт — это единственное, что держит меня в рамках. Если я уберу этот барьер... если я признаюсь себе, что она мне

дорога

... я стану уязвимым.

А уязвимость — это смерть. В моем мире за слабость убивают.

Карина была моей слабостью. Лера может стать моей погибелью.

Я зашел в лифт.

Нажал кнопку пентхауса.

Я знал, что Карина была там. Я знал, что она могла наговорить Лере гадостей.

Но чего я боялся больше всего — это того, что Карина могла проболтаться про сейф. Про код. Про моё прошлое.

Если Лера откроет сейф... Если она увидит папку...

Она возненавидит меня. Она поймет, что я не спаситель, а тюремщик, который сам построил эту тюрьму.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дверь лифта открылась.

Я шагнул в холл.

Тишина. Но пахло... не только едой.

Пахло страхом.

И тяжелым, сладким шлейфом духов Карины. Эта стерва даже не проветрила.

Лера выскочила в коридор. Бледная, как мел. Волосы растрепаны. Глаза бегают.

Она улыбнулась мне, но эта улыбка была натянута, как струна на гильотине.

Я шагнул к ней, втягивая носом воздух.

Она пахнет ложью.

Она что-то знает. Она что-то видела.

— Привет, — сказал я, стараясь говорить мягко. — Ты бледная и дрожишь.

— Холодно...Хочу приготовить блинчики.

— В доме двадцать пять градусов.

Я отпустил её подбородок. Мой взгляд упал на дверь кабинета. Она была приоткрыта на пару миллиметров. Я всегда закрываю её плотно.

Она была там.

Она открыла сейф?

Холодная ярость начала подниматься внутри. Не на неё. На себя. За то, что не сменил этот чертов код. За то, что позволил прошлому вмешаться.

Но я не подал виду.

Если она знает — она испугана. Если я сейчас надавлю — она сломается или сбежит.

Мне нужно её успокоить. Мне нужно её переключить.

Мне нужно заставить её забыть всё, кроме меня.

— Кто здесь был? — спросил я тихо, наблюдая за её реакцией. — Лера, не ври мне. Здесь пахнет чужими духами.

Она сглотнула.

— Приходила женщина... Карина. Она сказала, что твоя бывшая жена.

Она сказала правду. Частично.

— И что она хотела?

— Забрать документы. И... посмотреть на меня.

— Она тебя обидела?

Лера покачала головой.

— Нет. Она просто... говорила.

Я видел, что она недоговаривает. Но я решил играть в её игру.

— Забудь про неё, — я обнял её, прижимая к себе. — Карина — это прошлое. А ты — мое настоящее.

Я поцеловал её в макушку.

— Ты голодна? Или мы сразу перейдем к десерту?

Я почувствовал, как она расслабилась в моих руках. Она поверила, что пронесло.

Глупая, маленькая девочка.

Я знаю, что ты открывала сейф. И я знаю, что теперь мне придется привязать тебя к себе еще крепче. Так крепко, чтобы даже правда не смогла тебя оторвать.

Глава 14. Сладкая ложь. Лера

Я стояла в центре кухни, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота. В воздухе пахло подгоревшим тестом и ванилью, но этот домашний уют был обманчивым, как декорации в фильме ужасов.

Демид был здесь.

Он снял пальто, оставшись в брюках и белой рубашке, расстегнутой на вороте. Он двигался по кухне с грацией крупного зверя, который вернулся в свое логово и проверяет территорию.

— Блины? — переспросил он, подходя к плите и заглядывая в сковороду, где лежал сиротливый, кривоватый блинчик. — Ты решила меня отравить или накормить?

— Накормить, — голос предательски дрогнул. — Я просто... хотела сделать приятно.

Он обернулся. В ярком свете кухонных ламп его глаза казались черными дырами. Он смотрел на меня, и я кожей чувствовала: он знает. Он знает, что я рылась в сейфе. Он знает, что я видела папку.

Но он молчал. Он играл со мной, как кот с полудохлой мышью, давая ложную надежду на спасение.

Этот страх — липкий, холодный — смешивался с другим чувством.

Я смотрела на него, и у меня пересыхало во рту.

Он был невыносимо красив. Рукава рубашки закатаны до локтей, открывая сильные предплечья, увитые венами. Широкие плечи, мощная грудь, угадываемая под тонкой тканью. На запястье блестели часы за миллион, подчеркивая смуглую кожу.

Он был моим тюремщиком. Моим сталкером. Моим создателем.

И я хотела его так сильно, что колени подгибались. Это было больное, извращенное желание жертвы отдаться палачу, чтобы тот пощадил. Или чтобы убил быстрее.

— Тесто еще осталось? — спросил он буднично, моя руки под краном.

— Да... в миске.

— Тогда я покажу тебе, как это делается. Подойди.

Я подошла.

Он встал у плиты. Я встала рядом, боясь коснуться его.

— Смотри, — его голос стал ниже, бархатнее. — Сковорода должна быть раскаленной. Как женщина. Если она холодная — ничего не выйдет.

Он плеснул тесто на сковороду, ловко повернул её, распределяя массу тонким слоем.

Его бедро случайно (или нет?) коснулось моего. Меня пробило током.

Я скосила глаза на его руки. Большие, с длинными пальцами, с аккуратно подстриженными ногтями. Те самые руки, которые вчера хлестали меня ремнем, а потом мыли в душе. Те самые руки, которые подписывали приказы «Давить» в моем досье.

— Ты дрожишь, — заметил он, не отрываясь от блина. — Все еще из-за Карины?

— Да, — соврала я. — Она... она говорила неприятные вещи.

— Какие?

Он перевернул блин. Золотистый круг идеально шлепнулся на другую сторону.

— Что я для тебя проект. Игрушка. Что ты меня сломаешь и выбросишь.

Демид замер. Положил лопатку.

Повернулся ко мне.

Он навис надо мной, загораживая свет. Я оказалась в его тени.

— А ты ей поверила? — тихо спросил он.

Я подняла на него глаза. Врать ему в лицо было страшно. Но сказать правду — означало конец.

— Я не знаю, — прошептала я. — Я боюсь тебя, Демид.

Он усмехнулся. Жестко. Криво.

— Правильно делаешь. Страх — это полезно. Он держит в тонусе. Но Карина — это прошлое. Озлобленная сука, которую я вышвырнул. Не слушай призраков, Лера. Слушай свое тело.

Он взял мою руку и положил себе на грудь, туда, где билось сердце. Ровно, мощно, как дорогой мотор.

— Оно бьется для тебя? — спросил он.

— Я не знаю...

— Зато я знаю, что бьется у тебя. — Его вторая рука скользнула мне на талию, притягивая к себе. — Ты пахнешь возбуждением, Лера. Твой страх пахнет как афродизиак. Ты боишься меня, но течешь.

Это была правда. У меня между ног было так мокро, что я боялась, это станет заметно через брюки.

— Давай есть, — резко сказала я, пытаясь вырваться из его гипноза. — Блины остынут.

Мы сели за стол.

Он ел мои кривые блины и свои идеальные, макая их в сметану, и смотрел на меня. Неотрывно.

Я не могла проглотить ни куска. Я крошила блин вилкой, чувствуя, как нарастает напряжение.

Мне нужно было его отвлечь. Мне нужно было задобрить зверя. Мне нужно было сделать так, чтобы он перестал думать о сейфе, о Карине, о моей лжи.

Я должна стать идеальной любовницей. Такой, чтобы он забыл обо всем.

Я встала.

— Куда? — его взгляд стал острым.

— Я... я уронила вилку, — глупо соврала я.

Я обошла стол. Подошла к нему.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, расставив ноги. Его пах, обтянутый темной тканью брюк, был прямо перед моими глазами.

Я видела, как напряглись его бедра, когда я подошла ближе.

— Лера? — в его голосе прозвучало предупреждение.

Я не ответила.

Я опустилась на колени. Прямо на холодный кафель кухни. Между его ног.

Демид замер. Вилка застыла у него в руке на полпути ко рту.

Он медленно опустил её на тарелку.

— Что ты делаешь? — тихо спросил он.

— Хочу десерт, — прошептала я, глядя ему в глаза снизу вверх.

Я положила руки ему на колени. Почувствовала под пальцами твердые мышцы.

Он не шевелился. Он ждал. Он проверял меня.

Я потянулась к пряжке его ремня. Пальцы дрожали, но я заставила себя действовать уверенно.

Щелчок металла. Звук расстегиваемой молнии показался мне громче выстрела.

Я освободила его.

Он был уже твердым. Полувозбужденным, тяжелым, налитым кровью. Он дернулся, когда прохладный воздух коснулся кожи.

Запах его возбуждения — мускус, чистое тело, легкий оттенок ткани — ударил мне в нос, и голова закружилась.

Я наклонилась и выдохнула горячим воздухом прямо на головку.

Демид шумно втянул воздух сквозь зубы.

— Сучка, — прорычал он. — Ты играешь с огнем.

— Я знаю, — ответила я и лизнула.

Один раз. Долго. От основания до самого верха, задерживаясь на уздечке.

Его руки, до этого лежавшие на подлокотниках, сжались в кулаки. Он не касался меня. Он давал мне полную свободу, и это было еще страшнее.

Я взяла его в рот.

Сначала только головку. Она была горячей, гладкой, с солоноватым вкусом предэякулята. Я начала сосать, работая языком, дразня, не пуская глубже.

Я слышала его дыхание. Оно сбилось. Стало тяжелым, рваным.

— Глубже, — приказал он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я послушалась. Я впустила его в себя, преодолевая рвотный рефлекс. Он был огромным. Он заполнял рот целиком, упираясь в горло.

Я начала двигать головой. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Я чувствовала, как он пульсирует у меня во рту. Как наливается сталью.

Мои руки гладили его бедра, сжимая мышцы. Я чувствовала себя жрицей, приносящей жертву божеству. И жертвой была я сама.

— Смотри на меня, — его голос звучал откуда-то сверху, как гром.

Я подняла глаза, не выпуская его изо рта.

Это было ошибкой.

Его лицо было маской экстаза и власти. Глаза потемнели, губы были приоткрыты, на шее билась жилка. Он смотрел на меня так, словно хотел сожрать.

И в ту же секунду его рука легла мне на затылок.

Игры закончились.

Он перехватил инициативу.

Его пальцы вплелись в мои волосы, сжали их жестко, до боли.

— Хорошая девочка, — прохрипел он. — А теперь работай. По-настоящему.

Он начал насаживать меня на себя.

Ритм изменился. Это было не мягкое посасывание. Это был жесткий, глубокий минет.

Он толкался в мое горло, заставляя давиться, заставляя глаза слезиться.

— Принимай меня, — рычал он. — Глотай меня. Всего.

Я задыхалась. Слюна текла по подбородку, капала на его брюки, на мои руки. Но я не останавливалась. Я старалась расслабить горло, старалась угодить ему. Я хотела, чтобы он был доволен. Я хотела купить себе прощение за то, что узнала его тайну.

«Смотри, я хорошая. Я твоя. Не убивай меня. Не выбрасывай меня».

Он чувствовал это. Он чувствовал мою покорность. И это заводило его еще сильнее.

— Руки, — скомандовал он. — Убери руки.

Я убрала руки за спину, оставаясь только ртом на его члене.

Теперь я была абсолютно беспомощна. Он держал меня за волосы, управляя моей головой, как джойстиком.

Удар. Глубоко. До спазма.

Еще удар.

Я начала издавать горловые звуки, похожие на скулеж.

— Нравится? — спросил он с издевкой. — Нравится служить мне?

— Мгм! — промычала я.

Он отпустил мои волосы на секунду.

— Встань.

Я встала с колен, вытирая губы тыльной стороной ладони. Ноги дрожали. Голова кружилась от нехватки кислорода.

Демид тоже встал. Он даже не заправил член обратно. Он стоял передо мной — расстегнутый, возбужденный, опасный.

— На стол, — приказал он.

— Блины... — пискнула я.

— К черту блины.

Он смахнул тарелки на пол. Звон разбитого фарфора смешался с моим вскриком, когда он подхватил меня за талию и посадил на край стола.

Он развел мои ноги широко, встав между ними.

— Ты пытаешься меня задобрить, Лера, — сказал он, глядя мне в глаза. — Я вижу. Ты пытаешься замолить грехи.

Сердце ухнуло.

— Какие грехи? — прошептала я.

— Ты знаешь какие. Но сейчас... сейчас мне плевать.

Он схватил ворот моей блузки. Той самой, шелковой, дорогой.

Рывок.

Пуговицы брызнули в разные стороны, как шрапнель. Ткань затрещала.

Я ахнула, пытаясь прикрыться, но он перехватил мои руки и завел их мне за спину, сжав оба запястья одной рукой.

Теперь я сидела перед ним с голой грудью, тяжело дыша, пойманная в ловушку.

Он смотрел на мою грудь. На твердые соски. На то, как ходит ходуном грудная клетка.

— Красивая, — выдохнул он. — Моя.

Он склонился и укусил меня за шею. Прямо в то место, где уже цвел вчерашний засос.

— А-а! — вскрикнула я от боли.

— Больно? — спросил он, не отрываясь, зализывая укус.

— Да...

— Терпи.

Его свободная рука скользнула вниз, под мою юбку.

Он не был нежным. Он рванул тонкую ткань трусиков в сторону (слава богу, не порвал, но треск был угрожающим).

Его пальцы коснулись меня.

— Боже... — он застонал, нащупав влагу. — Ты течешь, как сучка. Ты вся мокрая. Ты так меня боялась, что потекла?

— Да... я хочу тебя... Демид... пожалуйста...

Я уже не играла. Страх, адреналин, его запах, его власть — всё это смешалось в ядерный коктейль. Я хотела, чтобы он вошел в меня. Чтобы он заполнил эту пустоту, этот ужас. Чтобы он сделал меня своей окончательно.

— Попроси, — прошептал он мне в губы.

— Трахни меня.

— Нет. Попроси правильно.

— Пожалуйста... Хозяин... возьми меня.

Это слово сорвало последние тормоза.

Он отпустил мои руки, схватил меня за бедра и с силой насадил на себя.

Вход был резким, сухим, почти болезненным, несмотря на мою влажность. Он был слишком велик, слишком тверд.

Я вцепилась ему в плечи, выгибаясь.

— О-о-ох!

Он вошел до упора, растягивая меня, заполняя собой каждый миллиметр.

Мы замерли на секунду, глядя друг другу в глаза.

В его взгляде я видела торжество. Он победил. Он сломал меня, заставил забыть про досье, про сталкерство, про всё. Сейчас существовал только он.

И он начал двигаться.

Это был не секс. Это было первобытное спаривание.

Он вбивался в меня с яростью, вымещая свою злость на Карину, на свое прошлое, на свой страх потерять меня.

Стол бился о стену. Удары его тела о мое были слышны на всю кухню.

— Ты моя! — рычал он мне в лицо. — Запомни это! Ты никуда не денешься! Я тебя из-под земли достану!

— Твоя! Я твоя!

Его руки сжимали мою грудь, оставляя синяки. Он целовал меня грубо, кусая губы до крови. Я отвечала тем же. Я кусала его язык, я царапала его спину через рубашку, оставляя кровавые полосы.

Я была дикой кошкой, которая дерется за свою жизнь и за свое наслаждение.

— Ноги! — скомандовал он. — На плечи!

Я закинула ноги ему на плечи. Теперь я была раскрыта максимально. Он мог войти так глубоко, что казалось, он достает до сердца.

Каждый толчок выбивал из меня дух. Перед глазами плыли цветные круги.

Удовольствие было острым, на грани боли. Оно накатывало волнами, скручивая внутренности.

— Демид! Я сейчас... я не могу...

— Давай! Кончай! Вместе со мной!

Он ударил в меня еще раз. И еще. И еще.

Меня накрыло. Мир исчез. Осталась только пульсирующая темнота и его имя на губах. Я кричала, билась в конвульсиях, сжимая его внутри себя.

Демид зарычал, как раненый зверь. Он сделал последние три мощных, судорожных толчка, вжимая меня в стол так, что позвоночник хрустнул, и замер, изливаясь в меня.

Мы обмякли.

Он упал на меня, тяжело дыша, уткнувшись лицом мне в шею. Я обнимала его мокрую спину, гладила волосы, чувствуя, как его сердце колотится о мою грудь.

Вокруг нас был хаос. Разбитая посуда, разорванная блузка, остывшие блины.

Но в этом хаосе было странное, пугающее спокойствие.

Мы лежали так минут пять.

Потом Демид поднял голову.

Его глаза прояснились. Он посмотрел на меня — растрепанную, с опухшими губами, полуголую, в синяках.

Провел пальцем по моей щеке.

— Ты открывала сейф, — произнес он тихо. Это был не вопрос. Утверждение.

Я замерла. Теплая нега мгновенно испарилась. Вернулся холод.

— Демид...

— Тсс, — он приложил палец к моим губам. — Не надо лгать. Я знаю. Ты видела папку.

Я смотрела на него с ужасом. Сейчас он меня убьет? Или выгонит?

Но он не выглядел злым. Он выглядел... решительным.

— Ты увидела правду. Да, я следил за тобой. Да, я знал всё.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Но теперь это не имеет значения. Потому что теперь ты знаешь: я не отпущу тебя. Никогда. Даже если ты захочешь сбежать. Я найду тебя. Я верну тебя. И я заставлю тебя любить меня, даже если для этого мне придется сжечь весь мир.

Он аккуратно вытащил из меня обмякший член. Застегнул брюки.

— А теперь пойдем в душ. И спать. Завтра новый день. И у нас с тобой... новая жизнь. Без секретов. Но с новыми правилами.

Он подхватил меня на руки и понес прочь из кухни, оставляя позади осколки тарелок и моей прошлой жизни.

Глава 15. Крещение водой. Лера

Я проснулась не в его постели.

Я проснулась в машине.

Мягкое кожаное сиденье «Майбаха», тихое мурлыканье мотора, серое утреннее небо за тонированным стеклом. На мне было мягкое кашемировое пледом, которым меня укрыли.

Я резко села, сбрасывая дрему.

— Где мы? — голос прозвучал хрипло. Горло болело после вчерашнего минета.

Демид сидел за рулем. Он был в спортивном костюме — черные брюки, черная толстовка на молнии. Без пиджака, без галстука. Он выглядел моложе, опаснее.

— Доброе утро, — сказал он, не отрывая взгляд от дороги. — Мы едем за город.

— За город? А универ? У меня пары!

— Не пойдешь. Я позвонил в деканат. Ты на больничном. Острая респираторная инфекция.

Я уставилась на него.

— Ты не можешь просто так взять и отменить мою жизнь!

Он бросил на меня быстрый взгляд. Усмехнулся.

— Могу. И только что отменил. Сегодня мы проведем вместе. У нас с тобой разговор.

— Мы вчера разговаривали, — пробормотала я, отворачиваясь к окну.

— Вчера я трахал тебя на кухонном столе. Это не разговор.

Понял. Мы делаем

три мощные главы подряд

, каждая по 12 000+ знаков. Это триптих, который покажет разные грани их отношений после раскрытия правды:

Глава 15: Крещение (Бассейн)

— эротика, физическое владение, эстетика.

Глава 16: Предательство крови (Отец)

— моральный конфликт, семья vs любовь.

Глава 17: Ошейник

— финальное закрепление власти, символ собственности.

Поехали. Начинаем с бассейна.

Глава 15. Крещение водой

POV: Лера

Я проснулась не в его постели.

Я проснулась в машине.

Мягкое кожаное сиденье «Майбаха», тихое мурлыканье мотора, серое утреннее небо за тонированным стеклом. На мне было мягкое кашемировое пледом, которым меня укрыли.

Я резко села, сбрасывая дрему.

— Где мы? — голос прозвучал хрипло. Горло болело после вчерашнего минета.

Демид сидел за рулем. Он был в спортивном костюме — черные брюки, черная толстовка на молнии. Без пиджака, без галстука. Он выглядел моложе, опаснее.

— Доброе утро, — сказал он, не отрывая взгляд от дороги. — Мы едем за город.

— За город? А универ? У меня пары!

— Не пойдешь. Я позвонил в деканат. Ты на больничном. Острая респираторная инфекция.

Я уставилась на него.

— Ты не можешь просто так взять и отменить мою жизнь!

Он бросил на меня быстрый взгляд. Усмехнулся.

— Могу. И только что отменил. Сегодня мы проведем вместе. У нас с тобой разговор.

— Мы вчера разговаривали, — пробормотала я, отворачиваясь к окну.

— Вчера я трахал тебя на кухонном столе. Это не разговор. Это пунктуация.

Машина свернула с трассы на узкую дорогу, окруженную заснеженным лесом. Мы ехали минут двадцать, пока не показались высокие ворота с охраной.

Охранник кивнул Демиду, ворота открылись.

Мы въехали на территорию, похожую на элитный закрытый курорт. Низкие, современные здания из стекла и бетона. Идеальные газоны под снегом. Ни души.

— Что это? — спросила я, чувствуя нарастающую тревогу.

— Мой спортивный клуб. Точнее, я владею долей. Сегодня он закрыт для остальных. Только мы.

Машина остановилась у главного входа.

Демид вышел, обошел машину, открыл мне дверь.

— Пойдем, — протянул он руку.

Я посмотрела на его ладонь. Большую, сильную, с венами на тыльной стороне. Ту самую руку, которая подписала приказ следить за мной.

Но я взяла её.

Я уже не могла не брать.

Внутри было тепло, пахло хлоркой и эвкалиптом. Пустые коридоры, приглушенный свет.

Демид вел меня через раздевалку в женскую зону. На скамейке лежала сумка.

— Переоденься, — сказал он. — Купальник внутри. Встретимся у бассейна.

— А ты? — глупо спросила я.

— Я уже готов. — Он стянул толстовку через голову одним движением.

И я замерла.

Господи.

Я видела его тело. Я трогала его, царапала, целовала. Но я никогда не видела его

так

— при ярком свете, полностью обнаженным до пояса.

Широкие плечи, мощная грудь с россыпью темных волос, уходящих дорожкой вниз к животу. Пресс не был кубиками бодибилдера, но был твердым, рельефным, мужским. Косые мышцы живота, которые называют «поясом Адониса», очерчивали V-образную линию, исчезающую под поясом брюк.

Руки — бицепсы, трицепсы, вены, которые вздувались под кожей.

На правом плече была татуировка — черный волк, оскаленный, с горящими глазами. Она тянулась до локтя, переходя в геометрические узоры.

Шрам. На боку, длинный, тонкий. Следом от ножа? Пули?

Он поймал мой взгляд.

— Нравится? — усмехнулся он.

— Ты... красивый, — прошептала я.

— А ты голодная. Но сначала вода. Переодевайся.

Он вышел, оставив меня наедине с сумкой.

Я открыла её, и сердце ухнуло.

Купальник был черным. Слитным, но с вырезами по бокам, открывающими бедра и часть живота. Ткань была тонкой, почти прозрачной.

Рядом лежала записка его размашистым почерком:

«Надень только это. Ничего больше».

Я разделась, дрожа. Натянула купальник. Посмотрела на себя в зеркало.

Девушка в отражении выглядела чужой. Худая, с синяками на шее, на бедрах, на запястьях. Волосы растрепаны. Глаза огромные, испуганные.

Я выглядела как жертва.

Или как любовница.

Я вышла в зону бассейна.

Огромное помещение с высокими потолками и панорамными окнами от пола до потолка. За стеклом — заснеженный лес. Внутри — голубая гладь воды, отражающая свет. Пар поднимался легкими клубами. Бассейн был подогреваемым.

И посреди этой воды, спиной ко мне, плыл Демид.

Я остановилась у бортика, наблюдая.

Он плыл кролем — мощно, техничбно. Мышцы спины перекатывались под кожей. Вода стекала с его тела, сверкая каплями. Он развернулся у противоположного края, оттолкнулся ногами от бортика и поплыл обратно.

Ко мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он вынырнул прямо передо мной.

Вода стекала с его лица, волосы прилипли ко лбу. Он тяжело дышал. Его черные глаза смотрели на меня снизу вверх.

— Заходи, — сказал он, протягивая руку.

— Я не умею плавать, — призналась я.

— Тебе не нужно. Я тебя удержу.

Я села на бортик, опустила ноги в воду. Она была теплой, почти горячей.

Демид подплыл ближе. Встал между моих ног. Вода доходила ему до груди.

Его руки легли мне на бедра.

— Прыгай, — приказал он.

— Страшно.

— Я поймаю. Доверься мне, Лера.

Я посмотрела ему в глаза.

Доверие. Этот человек следил за мной, разорил моего отца, поймал меня в ловушку. И просит доверия.

Но я прыгнула.

Я соскользнула с бортика прямо в его объятия.

Вода сомкнулась надо мной, теплая, обволакивающая. Я нащупала ногами дно, но оно было глубоким. Я начала тонуть, и паника захлестнула меня.

Но его руки поймали меня, подхватили.

— Тише, тише, я тебя держу, — зашептал он мне в ухо. — Обхвати меня ногами.

Я обвила его торс ногами, вцепившись руками в его плечи.

Теперь я висела на нем, прижатая к его телу. Я чувствовала каждый его мускул, каждое движение. Его кожа была горячей, несмотря на воду.

— Ты в безопасности, — прошептал он, медленно двигаясь в воде, укачивая меня. — Пока я держу тебя, ты в безопасности.

— Ты лжец, — ответила я тихо. — Ты разорил моего отца. Ты следил за мной.

Он не отрицал.

— Да. Я сделал это. И знаешь что? Я не жалею. Потому что это привело тебя ко мне.

Он отплыл на середину бассейна, держа меня.

— Твой отец — слабак. Он играл в мой бизнес и проиграл. Я не делал ничего незаконного. Я просто был умнее.

— Это не оправдание!

— Я не оправдываюсь. Я объясняю.

Он развернул меня спиной к себе, прижимая к своей груди. Одна рука обвила мою талию, вторая легла мне на горло. Не сдавливая, но властно.

— Ты злишься на меня? — спросил он, целуя мою мокрую шею.

— Да.

— Ты хочешь уйти?

Молчание.

— Лера. Отвечай.

— Не знаю, — прошептала я. — Я не знаю, что я хочу.

— Зато я знаю.

Его рука скользнула под воду, под ткань купальника. Пальцы коснулись моего клитора.

Я дернулась, но некуда было деться. Он держал меня крепко.

— Демид... не здесь...

— Здесь. Сейчас. Я хочу тебя, Лера. И твое тело хочет меня.

Он начал медленно массировать меня под водой, кружащими движениями. Его пальцы были умелыми, безжалостными.

Волны расходились от нас кругами.

Я запрокинула голову ему на плечо, стараясь не стонать, но звуки срывались с губ.

— Вот так, — шептал он. — Позволь себе. Здесь никого нет. Только ты и я. И вода.

Его второй палец проник внутрь. Я выгнулась.

Он трахал меня пальцами под водой, медленно, глубоко, нащупывая ту точку, от которой у меня темнело в глазах.

— Ты моя, — повторял он, как мантру. — Ты можешь злиться. Можешь ненавидеть меня. Но ты всё равно моя.

— Да... — прошептала я, сдаваясь.

Он вытащил пальцы. Развернул меня лицом к себе.

Его глаза горели.

— К бортику.

Он подтащил меня к краю бассейна, прижал спиной к холодной плитке.

Я услышала шорох ткани под водой. Он стянул свои плавки.

Он приподнял меня, и я снова обвила его ногами.

Он сорвал с меня купальник одним рывком. Ткань не выдержала, треснув по швам.

Теперь мы оба были голыми под водой.

— Держись, — предупредил он.

И вошел.

Одним толчком. До упора.

Вода плеснула, разбрызгиваясь вокруг нас.

Я закричала, но звук отразился эхом от стен, усиливаясь, возвращаясь ко мне.

Он начал двигаться.

Медленно. Мощно. Вода создавала сопротивление, делая каждый толчок более чувственным, более глубоким.

Его руки держали меня за ягодицы, управляя моим телом, насаживая меня на себя.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я открыла глаза.

Его лицо было в нескольких сантиметрах. Мокрые ресницы, капли на губах, темные глаза, в которых отражалась моя обнаженная душа.

— Я не отпущу тебя, — сказал он, толкаясь во мне. — Никогда. Даже если ты узнаешь все мои грехи. Даже если возненавидишь.

— Я уже... знаю... — выдохнула я между толчками.

— Нет. Ты знаешь не все. Но это неважно. Потому что мы связаны. Навсегда.

Он ускорился.

Вода бурлила вокруг нас. Звуки плесков, наших стонов, эхо — всё смешалось в какофонию.

Я чувствовала, как оргазм подбирается, сжимая низ живота.

— Демид... я сейчас...

— Нет. Терпи.

— Не могу!

— Можешь. Я разрешу. Но не сейчас.

Он вынес меня из воды, не выходя из меня. Прижал к стене рядом с бортиком. Холодная плитка обожгла мою спину.

Теперь он мог трахать меня глубже, быстрее.

Удары его бедер о мои были жесткими, почти жестокими.

— Кончай! — рявкнул он. — Сейчас!

Меня разорвало.

Я кричала его имя, билась в его руках, царапая ему спину до крови. Мышцы влагалища сжимались, пульсировали, выдаивая его.

Демид зарычал, вгоняясь в меня последние разы, и замер, изливаясь внутрь.

Мы повисли, держась друг за друга. Его лоб уперся мне в плечо. Я гладила его мокрые волосы.

Несколько минут было только тяжелое дыхание и стук двух сердец.

Потом он поднял голову.

— Тебе холодно?

— Нет...

— Тогда поплаваем еще.

Он вышел из меня, опустил меня обратно в воду. Взял за руку и потянул за собой.

Мы плавали — точнее, он плавал, а я держалась за его шею, как за спасательный круг.

Это было странно умиротворяюще. После всего насилия, страха, секса — вдруг наступила тишина.

Я смотрела на его лицо, расслабленное, почти счастливое.

— Почему ты выбрал меня? — спросила я тихо.

Он перестал грести. Мы зависли посреди бассейна.

— Не знаю, — честно ответил он. — Я увидел твое фото. И не смог забыть. Ты была как... свет в моей темноте. Мне захотелось съесть этот свет. Присвоить его.

— Ты психопат.

— Возможно. Но я твой психопат.

Он поцеловал меня. Нежно. Медленно.

И в этот момент, в этом теплом коконе воды, я почти поверила, что всё может быть хорошо.

Мы вышли из воды. Он закутал меня в огромное полотенце, растер, как ребенка.

Мы оделись. Он повел меня в зону отдыха — мягкие диваны, камин, огромные окна.

На столике стояли кофе, круассаны, фрукты.

— Ешь, — сказал он, наливая мне кофе.

Я ела, но ничего не чувствовала.

Демид достал телефон, просматривал что-то.

Мой телефон лежал в сумке. Я давно не проверяла его.

Любопытство победило. Я вытащила его.

Экран взорвался уведомлениями.

15 пропущенных от Отца.

20 сообщений от него же.

Последнее было заглавными буквами:

«ЛЕРА, ПЕРЕЗВОНИ НЕМЕДЛЕННО. Я ВСЁ ЗНАЮ. ТЫ ПРЕДАЛА МЕНЯ, СУКА!»

Кровь отхлынула от лица.

Демид поднял глаза.

— Что случилось?

Я протянула ему телефон дрожащей рукой.

Он прочитал. Его лицо окаменело.

— Он узнал.

Глава 16. Предательство крови. Лера

Телефон в моей руке вибрировал, как живое существо, бьющееся в агонии.

Имя «ПАПА» на экране, которое раньше вызывало теплую улыбку и желание поделиться новостями, теперь казалось приговором.

«ТЫ ПРЕДАЛА МЕНЯ, СУКА!»

Эти буквы горели перед глазами. Мой папа, мой добрый, мягкий папа, который возил меня на рыбалку и учил кататься на велосипеде, никогда не использовал таких слов.

Демид забрал у меня телефон. Спокойно, но властно вынул его из моих дрожащих пальцев.

Он прочитал сообщение еще раз. Его лицо не изменилось, только в глазах появился тот самый холодный блеск, который я видела, когда он уничтожал Марата.

— Он в городе, — констатировал Демид. — Судя по геолокации, которую он скинул в предыдущем сообщении, он ждет тебя в кафе на Невском.

— Я не могу... — прошептала я. — Он знает про тебя. Он знает, что ты... что ты сделал с его бизнесом.

— Он знает только то, что хочет знать, — жестко отрезал Демид. — Одевайся. Мы едем.

— Нет! Он убьет меня! Или тебя!

Демид усмехнулся.

— Меня? Твой отец — игрок, Лера. И неудачник. Такие люди не убивают. Они торгуются.

Дорога до центра заняла час. Мы ехали в молчании.

Я сидела, сжавшись в комок, и пыталась собрать осколки своего мира.

С одной стороны — мужчина, который признался, что следил за мной, разрушил жизнь моей семьи и купил меня, как вещь.

С другой стороны — отец, который, судя по смс, ненавидит меня.

Я чувствовала себя канатоходцем над пропастью, и канат только что перерезали.

Демид не пытался меня успокоить. Он вел машину, положив одну руку на руль, а второй — на мое колено. Его хватка была железной. Он словно говорил:

«Ты здесь. Ты со мной. Ты никуда не денешься».

И, как ни странно, это успокаивало. Его сила была единственной константой в этом хаосе.

Мы припарковались у модной кофейни на Невском.

— Я пойду одна? — спросила я.

— Нет. Я буду рядом. За соседним столом. Я хочу слышать каждое слово.

— Пожалуйста, Демид... не вмешивайся, пока я не попрошу.

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Хорошо. Но если он поднимет на тебя руку — я сломаю ему обе.

Мы вошли.

Я увидела его сразу.

Андрей Волков сидел в углу, ссутулившись над чашкой остывшего кофе. Он постарел. За эти полгода, что я его не видела, он превратился из уверенного в себе мужчины в старика. Седина, мешки под глазами, дрожащие руки. На нем был тот же пиджак, что и год назад, но теперь он выглядел поношенным.

Я подошла к столику. Ноги были ватными.

— Папа...

Он поднял голову.

В его глазах я ожидала увидеть боль, разочарование, гнев.

Но я увидела там... безумие. И жадность.

— Явилась, — прошипел он, не вставая. — Шлюха.

Я отшатнулась, словно получила пощечину.

— Папа, как ты можешь...

— Как я могу?! — он повысил голос, привлекая внимание посетителей. — А как ты можешь?! Спать с ним! С Вороновым! С человеком, который пустил нас по миру! Который забрал у меня склады, который перекрыл мне кислород!

Я села напротив, пытаясь говорить тише.

— Папа, тише... Я не знала. Я правда не знала, кто он, когда мы познакомились.

— Не знала она! — он стукнул кулаком по столу. — Ты должна была догадаться! Откуда у тебя эти шмотки? — он ткнул пальцем в мое пальто. — Откуда деньги, которые ты присылала матери? Ты продала себя нашему палачу!

— Я спасала нас! — крикнула я, не выдержав. Слез не было, была только горькая обида. — Я уехала, чтобы не быть обузой! Я работала, я... я пыталась выжить!

— Спасала? — он криво усмехнулся. — Ты знаешь, сколько я ему должен? Двадцать миллионов. Двадцать! Он загнал меня в долговую яму. А ты... ты лежишь под ним и греешь ему постель.

Он наклонился ко мне через стол. От него пахло дешевым коньяком и потом.

— Слушай меня, Лера. Если ты имеешь на него влияние... Если ты так хорошо сосешь, как говорят...

Меня замутило.

— Что?

— Попроси его списать долг. Скажи ему, что это цена за твою... кхм... невинность. Или что там у тебя осталось. Пусть он подпишет бумаги об отказе от претензий. И тогда... тогда я тебя прощу. Может быть.

Мир остановился.

Звуки кафе исчезли. Остался только этот потный, жалкий человек напротив.

Он не приехал меня спасать. Он не приехал забрать меня из лап «чудовища».

Он приехал продать меня.

Он хотел использовать мое тело как валюту, чтобы закрыть свои долги.

— Ты... — я задыхалась. — Ты хочешь, чтобы я отработала твой долг?

— Ну ты же все равно с ним спишь! — развел он руками. — Какая разница? Просто сделай это с пользой для семьи. Мы же семья, Лера! Маме нужны лекарства. Мне нужно поднимать бизнес. Ты обязана нам! Мы тебя вырастили!

В этот момент что-то внутри меня умерло. Та маленькая девочка, которая любила папу, рассыпалась в прах.

Я посмотрела на него и увидела чужого человека. Слабака. Паразита.

Демид был жесток. Демид был манипулятором. Но Демид никогда не лицемерил. Он называл вещи своими именами. Он хотел меня — и он брал меня.

А мой отец хотел продать меня под соусом «семейных ценностей».

— Нет, — сказала я твердо.

— Что «нет»?

— Я ничего не буду просить. Ты сам влез в эти долги. Ты сам играл в казино, папа. Я видела выписки. — Я вспомнила папку в сейфе Демида. Там были не только бизнес-схемы. Там были счета из подпольных казино. — Демид не разорял тебя. Ты сам себя разорил. Он просто подобрал то, что ты выбросил.

Лицо отца побагровело.

— Ах ты дрянь... — он замахнулся.

Я не успела дернуться.

Но удар не достиг цели.

Чья-то рука перехватила запястье отца в воздухе. Железная хватка. Слышен был хруст костей.

Демид стоял рядом. Спокойный. Ледяной. Страшный.

— Я предупреждал, — тихо сказал он. — Руки.

Он выкрутил руку отца так, что тот взвыл и сполз со стула на пол.

Посетители начали оборачиваться, кто-то достал телефон.

— Встать! — рявкнул Демид. — Вышли. Оба.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы вышли на улицу, в холодный питерский ветер.

Отец держался за руку, скуля от боли. Демид отшвырнул его к стене здания, как мешок с мусором.

— Андрей Викторович, — произнес Демид, поправляя манжеты. — Я ждал этой встречи.

— Воронов... — прохрипел отец. — Ты... ты украл мою дочь!

— Я не крал. Я купил. — Демид усмехнулся. — И, как выяснилось, переплатил. Ты не стоишь даже грязи под её ногами.

Демид достал из внутреннего кармана телефон.

Быстро набрал что-то.

— Тебе упадет на счет сумма твоего долга. Плюс пять миллионов сверху. На «лекарства маме».

Отец замер. Его глаза алчно блеснули. Он посмотрел на Демида, потом на меня.

— Условия простые, — продолжил Демид голосом, от которого замерзала кровь. — Ты исчезаешь. Ты уезжаешь из города сегодня же. Ты забываешь номер телефона Леры. Ты забываешь, что у тебя была дочь. Если ты еще раз появишься в её жизни, если ты напишешь, позвонишь или просто подумаешь о ней... я закопаю тебя живьем. Вместе с этими деньгами. Ты понял?

Отец посмотрел на меня. В последний раз.

В его взгляде не было любви. Там был страх перед Демидом и радость от денег.

— Понял, — буркнул он.

Он развернулся и быстро, почти бегом, пошел прочь по Невскому проспекту.

Он даже не оглянулся.

Он продал меня. Окончательно и бесповоротно.

Я стояла, глядя ему вслед. Ветер бил в лицо, но я не чувствовала холода. Я чувствовала пустоту. Огромную, черную дыру в груди.

— Лера.

Демид подошел ко мне. Развернул к себе.

Я подняла на него пустые глаза.

— Он взял деньги, — прошептала я. — Он просто взял деньги и ушел.

— Да. Он продал тебя.

Демид не жалел меня. Он констатировал факт.

— Теперь ты понимаешь? — спросил он, сжимая мои плечи. — У тебя никого нет. Ни семьи. Ни дома в Смоленске. Ни прошлого. Всё это — ложь.

Он наклонился, его лицо было в сантиметре от моего.

— Есть только я. Я — твоя семья. Я — твой дом. Я — твой бог и твой дьявол. Я единственный, кто никогда тебя не продаст. Я могу убить тебя, могу сломать, но я никогда от тебя не откажусь.

Слезы наконец прорвались. Горькие, злые слезы.

Я уткнулась ему в грудь, в его дорогое пальто, и закричала. От боли, от ненависти к отцу, от безысходности.

Он обнял меня. Крепко. Как коконом.

— Плачь, — разрешил он. — Выплачь его из себя. Чтобы место осталось только для меня.

Мы вернулись в пентхаус.

Я была опустошена. Я чувствовала себя грязной, использованной.

Мне нужно было смыть это. Мне нужно было почувствовать что-то кроме этой боли.

Демид привел меня в спальню. Он видел мое состояние. Он знал, что мне нужно. Не чай с ромашкой. Не разговоры.

Мне нужна была боль, которая вытеснит душевную муку. Мне нужно было подтверждение, что я жива.

— Сделай это, — попросила я, стоя посреди комнаты и срывая с себя одежду. — Сделай мне больно. Пожалуйста. Заставь меня забыть его.

Демид кивнул.

Он снял ремень.

На этот раз не было ни прелюдий, ни игр.

Он толкнул меня на кровать лицом вниз.

— Ты не его дочь, — говорил он, наматывая мои волосы на кулак. — Ты моя сука. Повтори.

— Я твоя сука!

— Ты принадлежишь мне.

— Я принадлежу тебе!

Секс был яростным, злым, отчаянным.

Мы кусались, царапались. Я кричала не от удовольствия, а от катарсиса. Каждый его толчок, каждый шлепок по ягодицам, каждый укус выбивал из меня память об отце.

Я хотела раствориться в Демиде. Стать его частью, его ребром, его вещью. Потому что быть вещью Демида оказалось безопаснее и честнее, чем быть дочерью Андрея Волкова.

Когда всё закончилось, я лежала на сбитых простынях, вся в синяках и засосах, тяжело дыша.

Демид лежал рядом, накрыв меня собой, как тяжелым одеялом.

Он гладил меня по спине. Медленно. Успокаивающе.

— Теперь всё чисто, — сказал он тихо. — Прошлое умерло, Лера. Мы его похоронили.

— Да, — прошептала я, закрывая глаза.

Я чувствовала, как внутри меня рождается что-то новое. Страх ушел. Совесть ушла.

Осталась только холодная, кристальная ясность.

Я выбрала свою сторону. Я выбрала тьму. И в этой тьме мне было тепло.

— Завтра, — вдруг сказал Демид. — Завтра мы поедем в одно место.

— Куда?

— К ювелиру.

Я открыла глаза.

— Зачем?

Он улыбнулся. Той самой улыбкой хищника, который запер клетку.

— Нужно оформить право собственности официально. Ты больше не будешь носить крестик, который подарил папа. Ты будешь носить то, что подарю я.

Глава 17. Синдром Бога. Демид

Она спала.

Я сидел в кресле в углу спальни, сжимая в руке стакан с виски, лед в котором давно растаял, и смотрел на неё.

В тусклом свете ночника её тело на сбитых простынях казалось бледным пятном, картой, на которой я оставил свои метки.

Синяки на плечах — от моих пальцев.

Красные следы на бедрах — от ударов.

Засос на шее — моя печать.

Час назад я трахал её так, словно хотел убить. Или спасти. Я сам не знал разницы.

Она просила боли. Она умоляла выбить из неё память об отце, выжечь это предательство. И я, как послушный исполнитель, сделал это. Я дал ей боль, я дал ей забвение, я заполнил её собой до краев.

Но что я чувствовал сам?

Я сделал глоток теплого, горького пойла.

Внутри меня была выжженная земля.

Сегодня днем я совершил сделку. Очередную. Я купил человека.

Я смотрел на Андрея Волкова, на этого жалкого, потного червя, который торговался за собственную дочь, и чувствовал к нему омерзение.

Но еще большее омерзение я чувствовал к себе.

Чем я лучше?

Волков продал её, чтобы спасти свою шкуру.

Я купил её, чтобы спасти свою... душу? Нет, у меня её нет. Чтобы потешить свое эго.

Я вытащил из кармана телефон. Открыл приложение безопасности. Камеры. Записи. Досье.

Всё под контролем.

Но почему тогда руки дрожат?

Я встал и подошел к сейфу.

Набрал код. Тот самый, старый.

12-05-98

. Лера знает его. Я видел по логам системы, что сейф открывали. Она видела папку. Она знает, что я следил за ней.

И всё равно она осталась.

Почему?

Потому что ей некуда идти? Или потому что я стал для неё наркотиком?

Я достал Контракт.

Плотная бумага, гербовая печать, наши подписи.

«Пункт 3. Полное подчинение».

«Пункт 5. Отказ от претензий».

Я смотрел на эти сухие юридические строки, и мне хотелось рассмеяться. Или разнести этот кабинет к чертям.

Какая же это ложь.

Этот контракт — фикция. Бумажный щит, которым я прикрываюсь от реальности.

Я придумал его, чтобы обезопасить себя. Чтобы сказать себе:

«Это просто бизнес, Демид. Ты платишь, она дает. Никаких чувств. Никакого риска, что тебе снова разобьют сердце, как это сделала Карина».

Но это не работает.

Этот чертов листок бумаги стал моей клеткой.

Я смотрю на спящую Леру и понимаю: я не хочу, чтобы она была со мной

по контракту

. Я не хочу, чтобы она была со мной из-за долгов отца, из-за страха, из-за денег.

Я хочу, чтобы она выбрала меня. Сама. Без принуждения.

Но я боюсь спросить.

Я боюсь подойти к ней, разбудить и сказать:

«Лера, ты свободна. Долгов нет. Контракта нет. Дверь открыта. Уходи... или останься, если я тебе нужен».

Потому что я знаю ответ. Или думаю, что знаю.

Она уйдет.

Нормальные люди уходят от чудовищ. А я — чудовище. Я разрушил её жизнь, чтобы стать её единственным спасением. Это тактика маньяка, а не влюбленного мужчины.

Я подошел к кровати. Сел на край, стараясь не разбудить её.

Провел рукой по её волосам. Они пахли моим шампунем и её кожей.

Во время секса сегодня... это было не просто удовлетворение похоти.

Когда она кричала подо мной, когда цеплялась за мои плечи, когда смотрела на меня этими своими огромными, полными слез глазами... я чувствовал себя Богом.

И одновременно — самым одиноким существом во Вселенной.

Я вбивался в неё, пытаясь докричаться до её души без слов:

«Я здесь. Я единственный, кто тебя не предаст. Я единственный, кто убьет за тебя. Полюби меня, черт возьми. Полюби меня вопреки всему».

Это нечестно. Это подло.

Я пользуюсь её уязвимостью. Я пользуюсь тем, что отец разбил её мир, и подсовываю ей свой, суррогатный.

«Смотри, Лера, папа плохой. А я хороший. Я сильный. Я защищу».

Я манипулирую ею, как опытный кукловод.

Но нити этих кукол уже давно опутала мои собственные пальцы. Если она дернется — мне будет так же больно, как и ей.

Она пошевелилась во сне. Стон сорвался с её губ.

— Папа... — прошептала она. И тут же нахмурилась. — Нет... Демид...

Она позвала меня. Даже во сне она исправила имя предателя на имя мучителя.

Это была победа. Горькая, отравленная, но победа.

Я встал.

Мне нужно что-то большее, чем бумага.

Бумага рвется. Бумагу можно сжечь. Контракт можно расторгнуть в суде.

Мне нужен символ. Вечный. Нерушимый.

Знак того, что она моя. Не на год, как написано в договоре. А навсегда.

Мне нужен ошейник.

Идея пришла мгновенно, как вспышка молнии.

Да. Это то, что нужно.

Кольцо на пальце — это для жен. Жены изменяют (привет, Карина). Жены уходят, забирая половину имущества. Жены — это равные партнеры, а партнеры могут предать.

Ошейник — это другое.

Ошейник надевают на того, кого присвоили без права возврата. На того, за кого несут полную ответственность.

Это будет честно.

Это будет открытая декларация моих намерений:

«Я лишаю тебя свободы, но взамен даю тебе свою жизнь».

Я вышел из спальни в кабинет. Включил лампу.

Достал телефон. Посмотрел на время. Три часа ночи.

Плевать. Рустам Юсупов, мой ювелир, ответит мне и в три, и в пять. Он знает, кто платит за его виллу в Ницце.

Я набрал номер.

— Да, Демид Александрович? — голос ювелира был сонным, но настороженным.

— Рустам. Мне нужно изделие. Срочно. К завтрашнему утру.

— К утру? Это сложно... Что именно? Кольцо? Серьги?

— Нет. Ошейник.

Пауза на том конце провода.

— Ошейник? Вы имеете в виду колье-чокер?

— Я имею в виду ошейник, Рустам. Белое золото. Сплошной, литой. Без камней снаружи. Гладкий. Тяжелый. И самое главное — замок.

— Какой замок?

— Который нельзя открыть без ключа. Я хочу запереть его на ней. Навсегда.

Юсупов помолчал. Он был умным человеком и не задавал лишних вопросов.

— Я понял. Есть одна заготовка... старый проект для одного арабского шейха, он так и не выкупил. Механизм сложный, винтовой. Ключ уникальный. Мы успеем подогнать размер и отполировать к обеду.

— К десяти утра, — отрезал я. — Я плачу тройной тариф.

— Будет готово, Демид Александрович.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я положил трубку.

Подошел к окну. Ночной Питер расстилался подо мной морем огней. Мой город. Мои правила.

Я чувствовал, как страх отступает.

Завтра я надену на неё золото.

Это будет варварство? Да.

Это будет красиво? Безумно.

Она будет бояться? Возможно.

Но она примет это. Я знаю её. Я изучил её до каждого вздоха. В ней живет потребность принадлежать. Она искала это в отце, но тот оказался слабаком. Теперь она найдет это во мне.

Я вернулся в спальню.

Разделся и лег рядом с ней.

Притянул её горячее, податливое тело к себе. Она инстинктивно прижалась спиной к моей груди, ища тепла. Моя рука легла на её шею. Пальцы сомкнулись там, где завтра будет металл.

Я чувствовал, как под моими пальцами бьется её пульс.

Тук-тук. Тук-тук.

Моя. Моя.

— Прости меня, — прошептал я в темноту, зная, что она не слышит. — Я чудовище, Лера. Но я твое чудовище. И я никогда тебя не отпущу.

Контракт — это для юристов.

Ошейник — это для нас.

А любовь...

Я закрыл глаза, запрещая себе думать это слово.

Любви нет. Есть только право собственности. И я собираюсь вступить в него окончательно.

Я заснул с рукой на её горле, чувствуя себя спокойным впервые за много лет.

Зверь был сыт. Клетка была заперта.

Ключ был у меня.

Глава 18. Ошейник. Лера

Утро после встречи с отцом было серым, тихим и каким-то ватным.

Я проснулась в постели Демида, но сама себя почти не чувствовала. Внутри образовалась странная, звенящая пустота. Словно вчера на Невском проспекте мне сделали операцию без наркоза — вырезали кусок души, тот самый, что отвечал за привязанность к прошлому, за детские воспоминания, за любовь к семье, за веру в добро.

И теперь эта рана зияла, требуя заполнения.

Демид уже не спал. Он сидел в кресле у панорамного окна, просматривая что-то на планшете. Одетый только в черные домашние брюки, с обнаженным торсом, он напоминал языческого бога — мощного, холодного, равнодушного к людским страданиям.

Но когда я пошевелилась, он мгновенно отложил планшет. Его взгляд, темный и тяжелый, лег на меня.

— Как ты? — спросил он. Не «как спала», не «что хочешь на завтрак», а именно «как ты». Он сканировал мое состояние с точностью хирурга.

— Пусто, — честно ответила я, садясь на кровати и поджимая колени к груди. — Как будто меня обнулили. Стерли и перезагрузили.

— Это хорошо, — кивнул он, вставая. Его мышцы перекатывались под кожей. — На чистом листе проще писать новую историю. Вставай. Сегодня у нас важный день.

— Какой день?

— Ты узнаешь. Душ. Двадцать минут.

Я пошла в ванную комнату, размером с мою бывшую квартиру.

Стоя перед огромным зеркалом, я увидела себя. Бледная, с темными кругами под глазами, с синяками на шее, на плечах, на бедрах. Вся в метках Демида.

Но больше всего мой взгляд притянула тонкая серебряная цепочка на шее. На ней висел маленький крестик. Папин подарок на шестнадцатилетие.

«Спаси и сохрани»

, — сказал он тогда, застегивая замочек.

Он не спас. Он не сохранил. Он продал меня.

Крестик вдруг показался мне раскаленным железом. Он жег кожу, напоминая о предательстве каждым своим миллиграммом.

Я подняла дрожащие руки к шее. Попыталась расстегнуть замочек. Он не поддавался. Я дернула сильнее, ноготь соскользнул, оцарапав кожу. Не важно.

Еще рывок.

Цепочка лопнула.

Маленький серебряный крестик звякнул о мрамор раковины.

Я взяла его. Сжала в ладони. Последняя связь с домом. С прошлым.

А потом разжала пальцы и выбросила в мусорное ведро.

Металлический звон — и всё. Конец детства. Конец иллюзий.

Бога здесь нет. Папы здесь нет.

Есть только Демид.

Когда я вышла из душа, закутанная в полотенце, Демид уже ждал меня в гардеробной. Он был одет в строгий костюм-тройку темно-синего цвета, идеально сидящий на его атлетической фигуре. Галстук, запонки, дорогие часы — он выглядел как человек, способный купить небольшую страну до обеда.

— Надень это, — он указал на платье, развешенное на манекене.

Черное. Футляр. Длина до колена. Глубокий вырез на спине, но закрытое спереди. Элегантное, дорогое, строгое.

— И убери волосы наверх. Полностью. Я хочу видеть твою шею.

Его голос не допускал возражений.

Я надела платье. Оно облегало меня как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, но одновременно выглядело строго, почти траурно.

Я собрала волосы в высокий, тугой узел, закрепив шпильками. Ни одного выбившегося локона. Шея была открыта полностью — бледная, хрупкая, с синяками от его зубов.

Я посмотрела на себя в зеркало.

Девушка в отражении выглядела как дорогая кукла. Без прошлого. Без имени. Готовая к использованию.

— Идеально, — произнес Демид, подходя сзади. Он провел пальцами по моей обнаженной шее, задерживаясь на пульсирующей вене. — Сегодня будет больно. Но это хорошая боль. Ты готова?

Я не знала, к чему готовиться, но кивнула.

Потому что выбора не было.

Мы ехали недолго. Машина плавно скользила по утреннему Петербургу, огибая Неву, пока не остановилась на набережной Мойки.

Старинный особняк. Фасад XVIII века, высокие окна, никаких вывесок. Только тяжелая дубовая дверь с бронзовой ручкой и камера наблюдения.

Демид вышел первым, открыл мне дверь, протянул руку. Я взяла её, и мы вошли внутрь.

Холл был отделан красным деревом и бархатом. Пахло старыми деньгами, воском и чем-то пряным — сандалом? Амброй?

Нас встретил мужчина лет шестидесяти. Высокий, седой, с моноклем на цепочке. Он был одет в костюм, который стоил как иномарка.

— Демид Александрович, — он поклонился, не подобострастно, а с уважением равного. — Все готово, как вы и просили. Прошу.

Мы прошли через анфиладу комнат в приватный зал.

Полумрак. Мягкий, направленный свет на центральный стол, покрытый черным бархатом. Никаких витрин, никаких украшений на стенах. Только стол, два кресла и сейф в углу.

Юсупов (так представился мужчина) подошел к сейфу. Ввел код. Достал плоский футляр из темно-коричневой кожи.

Положил его перед Демидом.

— Белое золото, восемнадцать карат, — начал он, словно читая техническое задание. — Вес триста двадцать граммов. Инкрустация черными бриллиантами по внутренней грани — сорок восемь камней, каждый по ноль ноль пять карата. Они будут касаться кожи, создавая легкое, но постоянное раздражение. Как вы и просили.

Сердце у меня пропустило удар.

— Замок — наш эксклюзивный механизм «Тиски». — Юсупов продолжал невозмутимо. — Винтовой. Открыть без ключа физически невозможно, не повредив изделие или... шею.

Я посмотрела на Демида. Он смотрел на футляр с таким выражением, с каким смотрят на Святой Грааль.

— Открой, — приказал он мне.

Я протянула дрожащую руку. Коснулась холодной кожи футляра. Нащупала замочек. Щелк.

Крышка медленно поднялась.

На белом шелке, на фоне которого он казался еще ярче, лежало ОНО.

Обруч.

Массивный, идеально круглый обруч из белого золота.

Никаких подвесок, никаких камней снаружи. Абсолютная, холодная, сияющая гладкость.

Он был шире, чем обычное колье. Он был тяжелее. Он выглядел не как украшение.

Он выглядел как ошейник.

— Это... — прошептала я, не в силах оторвать взгляд. — Это что?

— Это твое будущее, — ответил Демид тихо. Он встал, обошел стол, подошел ко мне. — Ты выбросила крестик, Лера. Я видел. В моей ванной есть камеры.

Я вздрогнула.

— Не бойся. Я не злюсь. Наоборот. Свято место пусто не бывает. Ты сняла его символ. Теперь ты наденешь мой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он взял обруч из футляра. Металл звякнул, тяжело лег в его большую ладонь.

— Если ты наденешь это — обратной дороги не будет. Контракт — это бумага. Её можно порвать. Но это... — он поднял ошейник на уровень моих глаз. — Это навсегда. Это означает, что твоя воля — моя воля. Твое тело — мое тело. Твоя жизнь — моя жизнь.

Я смотрела на золото. На свое искаженное отражение в нем.

В голове пронеслось:

«Беги. Сейчас. Пока можешь».

Но ноги не двигались.

Потому что бежать было некуда.

Папа продал меня. Мама не звонила ни разу, получив деньги. Подруг не было — я никого не успела завести в Питере. Работы нет. Денег нет.

Есть только этот мужчина. Жестокий. Опасный. Но единственный, кто не бросил меня.

— Это больно? — спросила я, глядя на черные бриллианты внутри.

— Немного. Они будут напоминать о себе.

— А если я скажу нет?

Демид улыбнулся. Грустно.

— Тогда я отвезу тебя домой. Я выполню условия контракта. Я заплачу за твою учебу и за долги отца. Я отпущу тебя через год. Свободной. Но... я больше никогда не буду трогать тебя. Ты будешь жить в пентхаусе как квартирант, не как любовница. Потому что я не могу держать рядом женщину, которая не принадлежит мне полностью.

Я представила это. Год жизни рядом с ним. Видеть его каждый день. Но не касаться. Не быть его. Медленно умирать от холода.

Нет.

Нет.

— Надень, — прошептала я, опуская глаза.

— Что?

— Надень его на меня. Пожалуйста.

Демид выдохнул. Резко, словно его ударили в солнечное сплетение.

Он посмотрел на Юсупова.

— Оставьте нас.

Ювелир молча вышел, прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Демид положил руки мне на плечи. Развернул меня спиной к себе.

— Убери волосы выше. И наклони голову вперед.

Я убрала несуществующие пряди, обнажая затылок и шею полностью.

Склонила голову.

Это был жест абсолютной капитуляции. Так кланяются перед плахой. Так открывают шею палачу.

Но палач не убивал. Он короновал.

Я почувствовала холод металла на коже.

Ошейник был тяжелым. Он лег на основание шеи, на ключицы, плотно, без зазора, словно его отливали по слепку именно моего тела.

Демид медленно сомкнул концы.

Щелк.

Звук замка был негромким, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел.

— Сейчас я закручу винты, — тихо сказал Демид мне на ухо. — Это займет минуту. Не дергайся.

Я услышала скрежет металла о металл. Чувствовала, как его пальцы работают у меня на затылке, под волосами. Ошейник слегка сдавил горло — не душил, но давал о себе знать.

Потом прикосновения прекратились.

— Готово.

Он развернул меня лицом к себе.

Его глаза горели.

— Посмотри на себя.

Он взял меня за руку и подвел к высокому напольному зеркалу в углу зала.

Я посмотрела.

И онемела.

Черное платье. Бледная кожа. Высокая прическа.

И сияющая, широкая полоса белого золота, плотно охватывающая горло.

Это выглядело... пугающе красиво.

Ошейник не уродовал меня. Он не делал меня похожей на проститутку или на БДСМ-модель из дешевого порно.

Он делал меня похожей на египетскую царицу-рабыню. На наложницу султана. На драгоценность, которую берегут в запертой шкатулке.

Я подняла руку, коснулась металла. Он уже нагрелся от тепла моей кожи. Под пальцами я нащупала крошечные, острые грани внутренних бриллиантов. Они покалывали, напоминая о себе.

— Я не смогу его снять, — произнесла я, глядя на свое отражение.

— Нет, — подтвердил Демид, стоя за моей спиной. Его руки легли мне на талию. — Ключ у меня. Только у меня.

— А если я захочу?

— Не захочешь. Через неделю ты перестанешь его замечать. Он станет частью тебя. Как кожа. Как имя.

Он наклонился, поцеловал меня в шею, прямо над металлом.

— Ты больше не Лера Волкова. Ты просто Лера. Моя Лера.

Я смотрела в зеркало. И видела правду.

Я перестала быть дочерью. Я перестала быть студенткой.

Я стала вещью.

Драгоценной, любимой, но вещью.

И самое страшное — мне это нравилось.

Мы вышли из особняка.

Юсупов вручил Демиду маленький, изящный ключик из того же белого золота. Демид повесил его на свою связку — рядом с ключами от пентхауса, от машины, от офиса.

Я теперь была частью его имущества в самом буквальном смысле.

— Поедем обедать, — сказал Демид, помогая мне сесть в машину. — Я хочу вывести тебя в свет. Показать.

Мы поехали в «Мансарду» — самый модный ресторан Петербурга, на крыше с видом на Исаакиевский собор.

Публика здесь была соответствующая. Бизнесмены с любовницами, известные блогеры, люди из списка Forbes. Золотая молодежь и старые деньги.

Когда мы вошли, я почувствовала на себе взгляды.

Сначала на Демида. Его знали все. Его боялись, ему завидовали, его уважали.

Но потом взгляды скользили на меня. И задерживались.

На моей шее.

Ошейник сиял в свете люстр из венецианского стекла. Он был слишком массивным для простого украшения. Слишком плотным. Слишком... откровенным.

Любой человек с опытом понимал, что это такое.

Я видела взгляды мужчин. Хищные, заинтересованные, жадные. Они смотрели на ошейник и понимали: эта девочка — собственность. Высокоранговая, дорогая, но собственность.

Я видела взгляды женщин. Зависть, смешанная с презрением. А у некоторых — жгучее любопытство. Они думали:

«Каково это? Что она отдала за такого мужчину? Я бы смогла?»

Метрдотель проводил нас к лучшему столику у окна.

Я села, стараясь держать спину прямо. Ошейник давил на ключицы, напоминая о себе с каждым вдохом.

Демид сел напротив, откинулся на спинку стула, наблюдая за мной с ленивым удовольствием хищника, который наелся и теперь греется на солнце.

— Они все смотрят, — прошептала я, сжимая руки под столом.

— Пусть смотрят, — его голос был спокойным. — Пусть завидуют. Они видят, что ты — моя гордость. Мой самый ценный актив.

— Актив... — я попыталась улыбнуться, но получилось криво. — Как акции или облигации?

— Дороже. Акции я продаю, когда они перестают приносить прибыль. Тебя я оставлю себе, даже когда ты станешь обузой.

Официант принес карту вин. Демид выбрал бутылку старого бордо за пятьдесят тысяч.

Налил мне. Я подняла бокал к губам. Ошейник чуть сдавил горло при глотке, и я поперхнулась.

— Тебе удобно? — спросил Демид, заметив мой жест.

— Непривычно. Он... постоянно чувствуется.

— Так и должно быть. Он должен стать частью тебя. Через неделю ты забудешь, что носишь его. Он станет второй кожей.

Весь обед он делал что-то странное и унизительное.

Он кормил меня с вилки.

Не потому что я просила. Не потому что не могла сама. А потому что хотел продемонстрировать власть.

Он отрезал кусочек мраморной говядины, накалывал на вилку, подносил к моим губам.

— Открой рот.

Я открывала. Послушно.

Он вкладывал еду мне в рот, наблюдая, как я жую.

Люди за соседними столиками смотрели. Кто-то шептался, прикрывая рот салфеткой.

Мне должно было быть стыдно. Унизительно.

Но вместо стыда я чувствовала, как низ живота наливается тяжелым, горячим возбуждением.

Быть его собственностью публично оказалось сильнейшим наркотиком.

Я была под защитой его наглости. Под защитой его статуса.

Я была его маленькой сукой, которую он кормит с рук, и весь ресторан это видел.

И это заводило меня так, что я боялась встать — между ног было мокро.

Мы вернулись в пентхаус ближе к вечеру.

Я была как натянутая струна. Весь день — ювелир, ошейник, ресторан, взгляды — накопили внутри меня странное, липкое напряжение.

Я хотела его. Я хотела, чтобы он подтвердил мой новый статус не словами, а делом.

Демид, видимо, чувствовал то же самое.

Мы даже не дошли до спальни.

Прямо в холле, сбрасывая пальто, он взял меня за руку и потянул в гардеробную.

Огромная комната, заставленная его костюмами и моими новыми платьями. Посередине — ростовое зеркало с подсветкой.

— Встань здесь, — приказал он, указывая на место перед зеркалом.

Я встала.

Он встал сзади.

В зеркале мы выглядели как пара с мрачной обложки нуарного романа. Он — темный, властный. Я — бледная, с золотым кольцом на шее.

— Раздевайся, — его голос был низким, хриплым. — Медленно. Смотри на себя. Не на меня. На себя.

Я подняла руки к затылку. Выдернула шпильки из прически. Волосы упали на плечи, частично закрывая ошейник, но он всё равно блестел сквозь пряди.

Я потянулась к молнии платья на спине. Ткань с шорохом упала к ногам черной лужей.

Я осталась в белье. Черное кружево. Стринги. Чулки.

— Дальше.

Я расстегнула бюстгальтер. Грудь освободилась, соски мгновенно затвердели под его взглядом.

Стянула стринги. Сняла чулки, медленно скатывая их по бедрам.

Теперь я стояла перед зеркалом абсолютно нагая.

Ничего. Только кожа. И ошейник.

Этот контраст — беззащитное, нежное, живое тело и холодное, вечное, мертвое золото — был ошеломляющим.

Я выглядела как жертва на алтаре. Как наложница, которую подготовили к ночи с господином.

Демид подошел вплотную. Ткань его костюма царапнула мою голую спину.

Его руки легли мне на талию. Горячие. Тяжелые.

— Скажи мне, что ты видишь, — прошептал он, кусая мочку моего уха.

Я смотрела в свои глаза. Темные, расширенные, пьяные.

— Я вижу... твою вещь.

— Громче.

— Я вижу твою вещь!

— Еще.

— Я вижу твою сучку! Твою рабыню! Твою собственность!

Он зарычал.

Его рука скользнула вверх, по животу, по груди, к шее.

Он обхватил ошейник пальцами. Не давил на горло, просто держался за металл. Как держат ошейник собаки на прогулке.

Он дернул меня за ошейник назад, заставляя прогнуться, прижаться спиной к его груди.

— Правильно. Ты — моя. Моя во всех смыслах.

Я услышала звук расстегиваемой молнии.

Он не стал раздеваться полностью. Он освободил член и прижал его к моим ягодицам.

Твердый. Горячий. Уже мокрый от возбуждения.

— Руки на зеркало, — скомандовал он.

Я уперлась ладонями в холодное стекло.

Он толкнул меня вперед, заставляя наклониться, выставить зад.

Я думала, он войдет во влагалище.

Но его пальцы скользнули ниже. Туда.

Я вздрогнула.

— Демид... не туда...

— Туда, — его голос не терпел возражений. — Ты моя полностью, Лера. Каждая дырочка. Каждый сантиметр. Я беру всё.

— Я никогда... там...

— Я знаю. Поэтому я буду первым. И последним.

Он смазал пальцы чем-то скользким (я услышала щелчок тюбика). Начал медленно растягивать меня. Один палец. Осторожно, но настойчиво.

Это было странно. Неприятно. Стыдно. И невероятно возбуждающе.

Я всхлипнула, когда он добавил второй палец.

— Тсс, расслабься, — шептал он, целуя мою спину. — Дыши. Это будет больно, но потом... потом ты полюбишь это. Я обещаю.

Он вытащил пальцы.

Я почувствовала головку его члена у входа. Он давил. Медленно. Неумолимо.

Я закусила губу, пытаясь не закричать. Это было невыносимо. Он был слишком большой. Слишком...

— Демид, пожалуйста, не могу!

— Можешь. Потому что ты моя.

Он толкнулся сильнее. Прорвал сопротивление. Вошел.

Боль была острой, жгучей. Я закричала, но он накрыл мне рот ладонью, заглушая звук.

— Тише. Терпи. Я внутри. Самое худшее позади.

Он замер, давая мне привыкнуть.

Я тяжело дышала носом, чувствуя, как внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг вторжения.

— Смотри в зеркало, — приказал он, убирая руку изо рта. — Смотри, как я владею тобой.

Я подняла глаза.

Картина была непристойной.

Я, голая, с ошейником, согнутая перед зеркалом.

Он, одетый, вошедший в меня сзади. Его руки держали меня за бедра, управляя мной.

Это было унизительно. И прекрасно.

Он начал двигаться.

Медленно. Выходя почти полностью и входя обратно.

Боль постепенно отступала, уступая место чему-то новому. Какому-то темному, грязному, запретному удовольствию.

Я начала подаваться навстречу его толчкам.

— Вот так, — хрипел он. — Моя хорошая девочка. Ты принимаешь меня везде. Потому что ты создана для меня.

Его рука скользнула между моих ног. Нашла клитор. Начала массировать.

Двойная стимуляция взорвала мозг.

Я кончала, крича его имя, глядя в зеркало на свое перекошенное лицо, на золотой ошейник, на его довольное, торжествующее лицо.

Он излился в меня следом, зарычав, вцепившись пальцами в мои бедра до синяков.

Мы рухнули на пол гардеробной. Он не вышел из меня сразу. Просто держал, лежа сверху, как пес, закрепивший суку.

Я лежала под ним, чувствуя его тяжесть, его дыхание на затылке, его сперму внутри.

Я была полностью завоевана. В каждом смысле этого слова.

— Теперь ты дома, — прошептал он.

Я потрогала ошейник.

Да. Я дома.

Дом — там, где тебя держат на цепи.

Но если цепь золотая — разве это не счастье?

Глава 19. Синдром Рапунцель. Лера

Первый месяц прошел как в тумане. В сладком, ванильном, золотом тумане, пахнущем дорогим парфюмом и свежими простынями.

Если бы меня спросили год назад, как выглядит ад, я бы описала нищету, голод и одиночество.

Если бы меня спросили сейчас, я бы затруднилась с ответом. Потому что мой ад выглядел как рай.

У меня было все.

Карта «Black Edition» без лимита. Гардеробная, забитая вещами из последних коллекций, которые Демид выбирал сам (он ненавидел шопинг, но обожал одевать меня, как куклу). Лучшая косметика, спа-салоны, личный водитель.

И ошейник.

Он стал моей частью. Как Демид и обещал.

Первую неделю я чувствовала его постоянно. Он натирал ключицы, он мешал спать (приходилось искать позу, чтобы металл не давил на горло), он холодил кожу при выходе на улицу. Я ловила на себе взгляды — смесь ужаса и восхищения — и краснела, пряча шею в высокие воротники водолазок или под шелковые платки.

Но потом... потом я привыкла.

Я научилась спать так, чтобы не тревожить его. Я научилась подбирать одежду, которая его оттеняет, а не прячет. Я научилась носить его с гордостью.

Потому что этот кусок золота давал мне то, чего у меня никогда не было: абсолютную, тотальную защищенность.

Я знала: пока он на мне, со мной ничего не случится. Демид убьет любого, кто косо посмотрит на его собственность.

Утро начиналось одинаково.

В 7:00 звенел будильник Демида. Он вставал — всегда бодрый, собранный, словно и не спал вовсе. Идеальная машина для зарабатывания денег.

Я могла спать дальше. Мне некуда было спешить.

Университет остался в прошлом.

Это произошло на второй неделе. Демид просто положил передо мной документы.

— Академический отпуск, — сказал он. — Я уже все подписал у ректора. Тебе не нужно туда ходить.

— Но почему? — я попыталась возмутиться. — Я хочу учиться!

— Ты будешь учиться. Индивидуально. Я нанял репетиторов. Тебе нечего делать среди этих детей в прокуренных аудиториях. Они тебе не ровня, Лера. Ты переросла их. И... я не хочу, чтобы ты ездила туда. Там грязно. Там Мараты. Там вирусы. Сиди дома.

И я согласилась.

Слабая часть меня обрадовалась. Больше никаких ранних подъемов, никаких нервов перед сессией, никаких зачетов у вредных преподов.

Я стала домохозяйкой. Содержанкой.

Я стала Рапунцель в башне из стекла и бетона на Крестовском острове.

Сегодня я проснулась от того, что рука Демида скользнула по моему бедру.

Он уже был одет в брюки и рубашку, пах кофе и зубной пастой.

— Доброе утро, — прошептал он, кусая меня за плечо. — Спишь, соня?

— Ммм... уже нет.

Он перевернул меня на спину. Его рука нырнула под одеяло, раздвигая мои теплые со сна ноги.

— Проверка систем, — усмехнулся он.

Его пальцы вошли в меня. Резко, по-хозяйски.

Я выгнулась, еще не проснувшись окончательно, но тело отозвалось мгновенно. За этот месяц он выдрессировал меня так, что я текла от одного звука его голоса.

— Влажная, — констатировал он с довольством. — Готова к обслуживанию?

— Демид... тебе же на работу...

— У меня есть десять минут. И я хочу потратить их на тебя.

Он не стал раздеваться. Просто расстегнул ширинку, вытащил член и вошел в меня.

Это был наш утренний ритуал. «Заправка». Он использовал меня как зарядное устройство.

Никаких поцелуев. Никаких прелюдий. Только ритмичные, жесткие толчки.

Он смотрел на часы на запястье, пока трахал меня.

— Сегодня буду поздно, — говорил он, вбиваясь в меня. — Встреча с китайцами. Ужин не жди.

— Аах... хорошо...

— И не выходи никуда. Влад сказал, вчера ты хотела зайти в «Буквоед»?

— Я хотела купить книги...

— Влад привезет. Закажи доставку. Нечего тебе шататься по городу.

Он кончил быстро, мощно, сжав мое горло рукой — прямо поверх ошейника. Металл врезался в кожу, перекрывая кислород. Я захрипела, сжимаясь вокруг него, и оргазм накрыл меня короткой, яркой вспышкой.

Он вышел, вытерся салфеткой с тумбочки, заправился.

— Умница.

Чмокнул меня в лоб, как ребенка. И ушел.

Я осталась лежать, глядя в потолок. Сперма вытекала из меня на простыни.

День начался.

Днем я пыталась быть идеальной.

Я занималась с репетитором по французскому по зуму (камера была настроена так, чтобы ошейник не было видно, я наматывала шарф).

Я занималась йогой в домашнем зале.

Я читала.

Но время тянулось, как резина. Золотая клетка была просторной, но это была клетка.

Окна не открывались (система климат-контроля). Дверь открывалась только отпечатком пальца, и мой доступ был ограничен: я могла выйти в холл к лифту, но лифт ехал вниз только при наличии карты Влада.

Влад. Мой цербер.

Он сидел внизу, в машине, или в комнате охраны. Если мне нужно было куда-то (в салон или к врачу), я звонила ему.

— Влад, отвези меня в спа.

— Демид Александрович согласовал?

— Да.

— Секунду, уточню.

Он звонил Демиду. Всегда. Даже если я хотела купить тампоны.

Это унижало. Но Демид объяснял это заботой: «Время неспокойное. У меня враги. Я не могу рисковать тобой».

И я верила. Или делала вид, что верю.

Сегодня мне стало особенно тоскливо.

Я взяла телефон. Открыла инстаграм.

Мой старый аккаунт был удален (по требованию Демида). Новый был закрытым, без аватарки, и подписана я была только на аккаунты брендов и интерьерных журналов.

Я нашла Катю. Мою подругу из универа.

У нее были сторис. Они сидели в нашей любимой дешевой кофейне, смеялись, жаловались на курсовые. У Кати был новый парень, какой-то лохматый гитарист. Она выглядела... живой.

А я?

Я подошла к зеркалу.

Идеальная кожа (косметолог раз в неделю). Идеальная фигура (персональный тренер и диета). Идеальные волосы.

И мертвые глаза.

И золото на шее.

Я набрала Катю. С левой сим-карты, которую я нашла в старой сумке и прятала в коробке из-под прокладок (единственное место, куда Демид не заглядывал).

Гудки.

— Алло? — голос Кати был веселым.

— Кать, это я. Лера.

— Лера?! Господи, ты жива? Ты пропала! Тебя отчислили? Говорят, ты уехала за границу с каким-то папиком!

— Нет... я в Питере. Я просто... взяла академ.

— Слушай, мы сегодня собираемся в «Дада» вечером. Приезжай! Сто лет не виделись. Расскажешь все!

— Я... я не знаю, Кать.

— Да ладно тебе! Не будь занудой. Твой олигарх тебя что, на цепи держит?

Я невольно коснулась шеи.

— Нет, конечно. Я попробую.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сбросила вызов. Сердце колотилось.

Попросить Демида? Он откажет. «Грязно, опасно, не твой уровень».

Сбежать? Влад не выпустит.

Но мне так хотелось глотка свободы! Просто посидеть, попить дешевого сидра, посмеяться над глупостями.

Я решила схитрить.

В 18:00 я позвонила Владу.

— Влад, мне нужно в аптеку. Срочно. Женские проблемы.

— Я привезу, Валерия Андреевна. Скиньте список.

— Нет! Мне нужно самой. Там... консультация фармацевта нужна. Это личное.

Влад замялся.

— Хорошо. Но только в ту, что в нашем доме на первом этаже. Я провожу.

Это был шанс. В аптеке был второй выход.

Мы спустились. Влад шел за мной тенью.

В аптеке я подошла к кассе, делая вид, что выбираю лекарства. Влад остался у входа.

Я шепнула провизору: «Где у вас служебный выход?»

Девушка посмотрела на меня удивленно, потом на амбала у дверей. Кивнула в сторону подсобки.

Я шмыгнула туда.

Дверь. Коридор. Улица.

Холодный питерский воздух ударил в лицо.

Свобода!

Я поймала такси. «На Гороховую, быстро!».

Я приехала в бар.

Катя и ребята были там.

Когда я вошла, повисла тишина.

Я выглядела здесь инопланетянкой. В кашемировом пальто за полмиллиона, с сумкой Birkin, с идеальной укладкой. Среди студентов в свитерах и джинсах.

— Лерка! — Катя кинулась мне на шею.

Мы сели. Я заказала воду (пить алкоголь я боялась — Демид почувствует запах).

Мы болтали минут двадцать. Но разговор не клеился.

— А правда, что он тебе квартиру купил?

— А он старый?

— А правда, что он бандит?

Они смотрели на меня не как на подругу. А как на диковинку. Как на ту самую «шлюху олигарха».

Я поняла, что Демид был прав. Я переросла их. Или... я умерла для их мира.

Мне стало скучно. Их проблемы — зачеты, нехватка денег на пиво, ссоры с родителями — казались мне мелкими, смешными.

«У меня ошейник стоит больше, чем весь этот бар», — подумала я с ужасом. Я стала снобом. Я стала такой же, как он.

И тут зазвонил телефон. Основной.

На экране:

ХОЗЯИН

.

Я похолодела.

— Да?

— Ты где? — голос Демида был тихим. Слишком тихим.

— Я... я дома. В ванной.

— Лжешь.

Пауза.

— Я смотрю на геолокацию твоего браслета, Лера. (Я забыла! Он подарил мне браслет Cartier с трекером на прошлой неделе!). Ты на Гороховой. В какой-то забегаловке.

— Демид, я просто...

— У тебя три минуты, чтобы выйти. Влад уже подъезжает. Если ты не выйдешь через три минуты, я приеду сам. И разнесу эту богадельню вместе с твоими дружками.

Я вскочила.

— Мне пора.

— Ты чего? Только пришла! — удивилась Катя.

— Прости. Дела.

Я выбежала на улицу.

Черный джип охраны уже стоял у входа, мигая аварийкой. Влад вышел, открыл дверь. Его лицо было каменным, но в глазах читалось: «Ну и подставила ты меня, дура».

Дома меня ждал суд.

Демид сидел в гостиной. На столе стояла бутылка виски, наполовину пустая. Пиджак сброшен, рукава закатаны.

Он не кричал. Это было страшнее всего.

Когда я вошла, он медленно поднял голову.

— Подойди.

Я подошла. Ноги дрожали.

— На колени.

Я опустилась на ковер.

— Рассказывай. Зачем ты сбежала? Тебе здесь плохо? Я тебя обижаю? Я мало тебе даю?

— Нет... Демид, я просто хотела увидеть подругу! Мне скучно! Я сижу здесь целыми днями одна!

— Скучно ей, — он усмехнулся, вставая. — Значит, ты хочешь развлечений? Значит, тебе не хватает эмоций?

Он подошел ко мне сзади. Схватил за ошейник. Рывком поднял с колен.

— Ты нарушила правила. Ты обманула охрану. Ты подвергла себя риску. Ты понимаешь, что тебя могли украсть? Что за этот ошейник тебе могли голову отрезать в подворотне?

— Я не подумала...

— Ты никогда не думаешь. За тебя думаю я. А твоя задача — слушаться.

Он потащил меня в спальню. Не как любовницу — как провинившуюся вещь.

Швырнул на кровать.

— Раздевайся.

Я начала расстегивать пальто, платье. Руки не слушались.

— Быстрее!

Я осталась в белье.

— Снимай все. Оставь ошейник.

Я разделась.

Он достал из ящика тумбочки шелковую ленту.

— Руки за спину.

Он связал мне запястья. Туго.

Потом взял другую ленту. Завязал мне глаза.

Мир исчез. Остались только звуки, запахи и тактильные ощущения.

Я слышала его дыхание. Слышала звон пряжки ремня.

— Ты хотела острых ощущений? — прошептал он мне в ухо. — Ты их получишь.

Я почувствовала прикосновение чего-то холодного к животу.

Лед.

Он водил кубиком льда по моей коже. От пупка к груди. К соскам.

Соски затвердели мгновенно. Контраст горячего тела и льда был мучительным.

— Холодно? — спросил он.

— Да...

— А так?

Вслед за льдом — горячий язык. Он слизывал капли воды.

Холод-жар. Холод-жар.

Это сводило с ума.

— Ты должна понять, Лера, — говорил он, продолжая пытку сенсорикой. — Ты не принадлежишь себе. Ты не можешь решать, куда тебе идти. Твое тело — это моя собственность. Если я захочу, я запру тебя здесь навсегда.

Он раздвинул мне ноги.

Лед коснулся внутренней стороны бедра. Выше. Еще выше.

Прямо по клитору.

Я вскрикнула и дернулась.

— Не дергаться!

Он держал лед там, пока я не начала скулить.

А потом сменил лед на пальцы. Горячие, грубые пальцы.

— Ты течешь, — констатировал он зло. — Ты боишься меня, ты злишься на меня, но ты течешь. Потому что твоя природа — подчиняться.

Он вошел в меня.

В этот раз он использовал смазку с разогревающим эффектом.

Внутри меня вспыхнул пожар.

Это было странное ощущение. Смесь льда снаружи и огня внутри.

Я потеряла ориентацию в пространстве. Я не видела его, я только чувствовала.

Его руки на моих бедрах. Его дыхание. Его запах.

И ошейник, за который он держал меня, притягивая к себе при каждом толчке.

— Чья ты? — спрашивал он, ускоряясь.

— Твоя!

— Кому ты лгала сегодня?

— Хозяину!

— Будешь еще сбегать?

— Нет! Никогда!

— Громче!

— Никогда!

Секс был долгим, изматывающим. Он не давал мне кончить. Он подводил меня к краю и останавливался. Снова лед. Снова огонь. Снова толчки.

Я умоляла. Я плакала. Я просила пощады.

Я забыла про Катю, про универ, про гордость.

Мне нужно было только одно — чтобы он разрешил мне разрядку.

— Пожалуйста... Демид... я умру сейчас...

— Не умрешь. Проси.

— Хозяин... пожалуйста... дай мне кончить.

— Хорошая девочка.

Он отпустил тормоза.

Оргазм был таким сильным, что у меня потемнело перед глазами (хотя они и так были завязаны). Я выгнулась дугой, крича в подушку.

Он излился в меня следом, тяжело навалившись сверху.

Когда он снял повязку, я увидела его лицо.

Усталое. Хмурое. Но в глазах больше не было злости. Было удовлетворение. Он вернул контроль. Он поставил меня на место.

Он развязал мне руки. Поцеловал истертые запястья.

— Больше не делай так, Лера, — сказал он тихо, почти нежно. — Я не хочу тебя наказывать. Я хочу тебя баловать. Но ты должна знать границы.

— Я поняла, — прошептал я.

Он лег, обняв меня.

Я прижалась к нему. Ошейник нагрелся между нашими телами.

Я чувствовала себя опустошенной, униженной... и абсолютно спокойной.

Внешний мир был опасен. Там меня не понимали. Там я была чужой.

А здесь, в темноте, с завязанными руками, я была на своем месте.

«Это стокгольмский синдром», — шепнул остаток моего разума.

«Это любовь», — ответило тело, засыпая в объятиях чудовища.

Но где-то в глубине души, очень глубоко, зародилась маленькая, черная точка ненависти.

Я не прощу ему этот вечер. Я не прощу ему Катю. Я не прощу ему этот трекер.

Я буду идеальной куклой. Я буду улыбаться. Я буду сосать так, как он любит.

Но я буду ждать.

Чего? Я не знала.

Может быть, ошибки. Может быть, чуда.

А может быть, я просто ждала, когда эта золотая клетка треснет под напором реальности.

Глава 20. Анатомия паранойи. Демид

Принято. Мы углубляемся в психологию Демида и Леры на фоне нарастающего кризиса.

Сделаем

две главы подряд от лица Демида

(Главы 20 и 21), чтобы показать, как его одержимость превращается в паранойю, и как он сам разрушает то, что строит. А затем вернемся к Лере (Глава 22), чтобы увидеть результат его действий её глазами.

Глава 20. Анатомия паранойи

POV: Демид

Три месяца. Девяносто два дня с тех пор, как я надел на неё ошейник.

Я сидел в своем кабинете в офисе, глядя на экран монитора. Не на котировки акций, не на отчеты по слиянию компаний.

Я смотрел на неё.

Камера в гостиной пентхауса показывала идеальную картинку. Лера сидела на диване с книгой. Она была одета в бежевое кашемировое платье, волосы убраны в узел, открывая золото на шее. Она читала. Перелистывала страницу. Делала глоток чая.

Идеальная. Спокойная. Послушная.

Моя.

Но почему тогда у меня такое чувство, будто я держу в руках гранату с выдернутой чекой?

Я нажал кнопку интеркома.

— Влад, зайди.

Через минуту начальник охраны стоял передо мной.

— Отчет по объекту, — потребовал я, не отрывая взгляда от экрана.

— Все чисто, Демид Александрович. Валерия Андреевна не покидала периметр уже неделю. Контактов с внешним миром нет. Телефон чист, мессенджеры чисты. Репетиторы приходят по расписанию, уходят сразу. Никаких записок, никаких лишних слов.

— Что с отцом?

— Исчез. Живет в Сочи, пропивает ваши деньги. Пытался пару раз пробить ее новый номер, но мы блокировали. Она о нем не спрашивает.

— Подруга? Катя?

— Наблюдаем. Пыталась звонить на старый номер Леры, но там «абонент не доступен». В соцсетях пишет посты про «пропавших людей», но без имен.

Я кивнул. Все чисто. Вакуум. Я создал для неё стерильный мир, где есть только я.

Но этот вакуум начинал давить на меня самого.

Я снова посмотрел на экран. Лера отложила книгу. Подошла к окну. Стояла, глядя на серый город внизу. О чем она думает?

Раньше я мог прочитать её как открытую книгу. Страх, желание, обида — все было на лице.

Теперь она научилась носить маску.

Она встречает меня улыбкой. Она готовит ужин. Она раздвигает ноги по первому требованию и стонет именно там, где нужно. Она стала... профессиональной женой.

И это бесило меня до скрежета зубов.

Где та девочка, которая кидалась в меня блинами? Где та, которая пыталась убежать в бар? Я сломал её? Или она просто затаилась?

В дверь постучали. Секретарь.

— Демид Александрович, к вам посетитель. Без записи. Говорит, по личному вопросу.

— Кто?

— Некто господин Разумовский.

Я напрягся. Разумовский. Конкурент по строительному тендеру, которого я жестко подвинул полгода назад. Человек из 90-х, который переоделся в Brioni, но сохранил повадки братка.

— Зови.

Разумовский вошел. Грузный, лысый, с глазами-буравчиками.

— Демид, — он не подал руки, сел в кресло напротив. — Слышал, у тебя все в шоколаде? Женился, говорят?

— Слухи преувеличены, — холодно ответил я. — У меня мало времени, Виктор. Чего тебе?

— Да так... просто хотел поздравить. Красивая девочка. Молодая. Студентка, да? Волкова Валерия Андреевна. Дочка того самого лоха, которого ты раздел.

Он знал.

Он знал ее имя. Он знал про отца.

Внутри меня зверь поднял голову и зарычал.

— К чему этот разговор?

— К тому, Демид, что у всех есть слабые места. Раньше у тебя их не было. Ты был машиной. А теперь... теперь у тебя есть домашний питомец.

Он улыбнулся, показывая желтые от никотина зубы.

— Говорят, ты держишь её в золотой клетке. Ошейник надел. Экзотично. Мои партнеры оценили твой вкус.

— Если ты или твои люди подойдут к ней ближе, чем на километр... — начал я тихо.

— Ой, брось, — перебил он. — Никто её не тронет. Пока. Мы же цивилизованные люди. Просто хотел напомнить: тендер по порту еще не закрыт. Подумай. Может, стоит уступить дорогу старшим? А то ведь птичка может и упорхнуть. Или заболеть. Или... узнать что-то интересное про своего хозяина.

Он встал.

— Бывай, Демид. Береги нервы. И девочку.

Он ушел.

Я остался сидеть, сжимая подлокотники кресла так, что кожа заскрипела.

Они следят за мной. Они знают про Леру. Они знают про ошейник (откуда?! Юсупов? Охрана? Ресторан?).

Моя крепость дала трещину.

Я схватил телефон.

— Влад! Усилить охрану периметра. Вдвое. Никого не впускать и не выпускать. Даже доставку. Все проверять лично.

— Понял. Что-то случилось?

— Разумовский. Он знает про нее.

— Понял. Переходим на красный код.

Я посмотрел на экран. Лера все еще стояла у окна.

Теперь она была не просто моей игрушкой. Она стала мишенью.

И я должен защитить её. Даже если для этого мне придется превратить её жизнь в тюрьму строгого режима.

Я приехал домой раньше обычного. Взвинченный, злой, на адреналине.

Лера встретила меня в холле. Она улыбалась.

— Привет. Ты рано сегодня...

Я не дал ей договорить. Схватил за плечи, вжал в стену. Начал целовать жадно, грубо, проверяя, на месте ли она, жива ли, моя ли.

Она ответила, но я почувствовал, как она напряглась.

— Что случилось? — спросила она, когда я оторвался от её губ.

— Ничего. Собирайся.

— Куда?

— Мы уезжаем.

— Куда уезжаем? Демид, сейчас вечер, у меня завтра урок...

— К черту уроки. Мы едем за город. В бункер.

— В какой бункер?! Ты пугаешь меня!

— Не задавай вопросов! — рявкнул я. — Просто делай, что я говорю! Пять минут на сборы. Бери только самое необходимое.

Я видел страх в её глазах. Настоящий страх. Не тот возбуждающий трепет, который я любил, а животный ужас перед моим безумием.

Но мне было плевать. Главное — увезти её. Спрятать.

«Бункер» — это мой загородный дом. Крепость. Стены метр толщиной, автономная система жизнеобеспечения, своя охрана. Там её никто не достанет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она собралась молча. Дрожащими руками кидала вещи в сумку.

Мы спустились на парковку.

Бронированный джип. Влад за рулем. Две машины сопровождения.

Мы выехали из города.

Лера сидела рядом, сжавшись в комок. Она смотрела в окно на мелькающие огни.

Я взял её руку. Она была ледяной.

— Лера, — сказал я уже спокойнее. — Это для твоей безопасности.

— От кого? — спросила она тихо. — От тебя?

— От внешнего мира. Там опасно.

— Там опасно... — повторила она эхом. — А здесь? Здесь безопасно? Ты тащишь меня в лес, среди ночи, с вооруженной охраной. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

— Это выглядит как забота! — взорвался я. — Я защищаю тебя!

Она повернулась ко мне. В полумраке салона блеснул ошейник.

— Ты не защищаешь меня, Демид. Ты защищаешь свою собственность. Ты боишься, что у тебя украдут любимую игрушку.

Эти слова ударили меня больнее, чем я ожидал.

— Закрой рот, — прошипел я.

— А то что? Ударишь? Накажешь? Запрешь в подвале? Давай! Я уже привыкла.

Она впервые за три месяца показала зубы.

И это было не вовремя.

— Влад, останови машину.

— Демид Александрович, трасса, небезопасно...

— Останови машину!

Джип затормозил на обочине. Охрана напряглась.

— Выйди, — приказал я Владу.

Он вышел.

Мы остались одни в салоне.

Я навис над ней.

— Ты забыла, кто я? Ты забыла, кому принадлежит твоя жизнь?

— Я помню! — крикнула она мне в лицо. — Каждую секунду помню! Этот чертов ошейник не дает забыть! Я рабыня! Я вещь! Но у вещей нет голоса, Демид. Зачем ты тогда разговариваешь со мной? Трахай меня молча и не требуй понимания!

Меня накрыло. Пелена ярости и страха.

Я схватил её за горло. Не сильно, но ощутимо.

— Ты хочешь, чтобы я обращался с тобой как с вещью? Хорошо.

Я рванул ворот её платья. Пуговицы отлетели.

— Раздевайся.

— Здесь?! В машине?!

— Здесь. Сейчас. Покажи мне, какая ты покорная.

Она смотрела на меня с ненавистью. Но начала раздеваться.

Это было ужасно. Без любви. Без страсти. Чистое доминирование и унижение.

Я взял её прямо на заднем сиденье броневика, пока моя охрана стояла снаружи, охраняя периметр.

Я вбивался в неё, пытаясь заглушить страх. Страх Разумовского. Страх потерять контроль. Страх, что она права — я действительно просто больной ублюдок, который перепутал любовь с владением.

Она не стонала. Она молчала. Она смотрела в потолок сухими глазами.

И это молчание было громче любого крика.

Когда мы приехали в загородный дом, она вышла из машины, поправила разорванное платье и пошла в дом, не оглядываясь.

Я остался стоять у машины, глядя на звездное небо.

Я спас её от врагов.

Но, кажется, я только что потерял её душу.

Глава 21. Точка невозврата. Демид

Прошел еще месяц.

Четвертый месяц в этом чертовом лесу. В «Бункере», который я построил, чтобы защитить свое сокровище, но который превратил в склеп для нас обоих.

За окнами шел снег. Бесконечный, серый, тяжелый питерский снег, засыпающий сосны, забор под напряжением и камеры периметра.

Внутри дома было тепло. Горел камин. Пахло дорогим деревом и едой, которую привозила служба доставки (после инцидента с Разумовским я сократил штат прислуги до нуля, в доме были только мы и охрана снаружи).

Я сидел в кресле, глядя на Леру.

Она сидела на ковре у огня и вышивала.

Вышивала. Черт возьми.

Девочка, которая полгода назад танцевала на пилоне и огрызалась на каждого, кто смел на нее посмотреть, теперь сидела в моем свитере, который был ей велик на два размера, и методично протыкала иголкой ткань.

Она похудела. Ошейник на ее шее теперь казался слишком большим, тяжелым. Он свободно болтался, когда она наклонялась, ударяясь о ключицы с глухим звуком.

Дзынь.

Этот звук сводил меня с ума. Раньше он звучал как победа. Теперь — как тюремный засов.

— Лера, — позвал я.

Она вздрогнула. Не сильно, едва заметно. Но я заметил. Она всегда вздрагивает, когда слышит мой голос. Как собака, которую слишком часто били, и она не знает, что будет сейчас — удар или кость.

Она отложила пяльцы. Подняла на меня глаза.

В них была идеальная, кристальная пустота.

— Да, Демид? Тебе что-то нужно? Чай? Кофе?

— Нет. Подойди.

Она встала. Послушно. Без тени недовольства.

Подошла ко мне. Встала рядом с креслом, опустив руки вдоль тела.

— На колени? — спросила она буднично. Так спрашивают «вам пакет нужен?» на кассе.

Меня передернуло.

— Нет. Сядь на подлокотник.

Она села. Я положил руку ей на бедро. Оно было худым, мышцы ослабли без долгих прогулок и нормальной жизни.

— Ты бледная, — сказал я, проводя пальцем по ее щеке. — Тебе нужно на воздух.

— Я гуляла вчера. В патио. Десять минут, как разрешил Влад.

— Тебе мало.

— Мне хватает. Здесь тепло. И безопасно. Ты же так говоришь?

Она цитировала меня. Моими же словами она строила стену между нами.

Я притянул её к себе, уткнулся лицом в её живот. Она пахла моим гелем для душа. Она перестала пользоваться духами. «Зачем? — сказала она однажды. — Здесь только ты. А тебе нравится мой естественный запах».

Я вдохнул её запах.

Страх.

Даже сейчас, спустя месяцы, под слоем покорности я чуял этот кислый, липкий запах страха.

Она не любила меня. Она выживала рядом со мной.

— Я хочу тебя, — сказал я глухо. Это была ложь. Я не хотел секса. Я хотел реакции. Я хотел, чтобы она оттолкнула меня, сказала «не сейчас», «у меня болит голова», «пошел к черту».

— Хорошо, — ответила она.

Она встала. Стянула свитер. Под ним ничего не было.

Её грудь с острыми, напряженными сосками была красивой, но какой-то... неживой. Как у мраморной статуи.

Она сняла домашние штаны.

Легла на ковер перед камином. Раздвинула ноги.

— Я готова, Демид.

Никакой игры. Никакого флирта. Просто выполнение супружеского долга. Пункт 3.1 Контракта: «Доступ к телу по первому требованию».

Меня накрыла злость. Бессильная, черная злость на самого себя.

Я встал над ней. Расстегнул брюки.

— Ты даже не возбудилась, — бросил я ей, глядя на сухую промежность.

— Прости. Я сейчас...

Она потянулась к тумбочке, где стояла смазка. Сама. Без напоминания.

Выдавила гель на пальцы. Нанесла на себя. Быстро, технично.

— Теперь можно.

Это было похоже на обслуживание станка. Смазать детали, чтобы не скрипели.

Я рыкнул и схватил её за ошейник. Резко поднял её верхнюю часть тела, заставляя смотреть мне в глаза.

— Ты издеваешься надо мной? — прошипел я. — Ты специально это делаешь? Изображаешь бревно?

— Я не изображаю, — её глаза оставались пустыми. — Я делаю то, что ты приказал. Ты хотел послушания. Я послушна. Ты хотел доступности. Я доступна. Что не так, Хозяин?

Я швырнул её обратно на ковер.

Вошел в неё. Жестко. Без прелюдий.

Я хотел причинить ей боль, чтобы выбить из неё эту апатию. Чтобы увидеть слезы, крик, ненависть — хоть что-то живое.

Я трахал её грубо, меняя позы, переворачивая как куклу.

Я сжимал её горло, перекрывая кислород, балансируя на грани асфиксии. Ошейник врезался в мою ладонь, оставляя следы, и в её шею.

Она хрипела. Она царапала ковер ногтями.

Но она не смотрела на меня. Она смотрела куда-то сквозь огонь камина, в одну точку.

Она терпела.

Она ушла в себя, оставив мне только оболочку.

— Посмотри на меня! — орал я, вбиваясь в неё. — Я здесь! Я внутри тебя! Смотри на меня, Лера!

Она перевела взгляд. Пустые, стеклянные глаза.

— Я вижу тебя, Демид. Ты кончаешь?

Этот вопрос стал последней каплей.

Я кончил. Со злостью, с рычанием, выплескивая в неё не любовь, а свое отчаяние.

Потом скатился с неё, тяжело дыша.

Она полежала минуту. Потом села. Взяла салфетку, вытерлась. Надела свитер.

— Я могу идти? У меня вышивка...

— Убирайся, — прохрипел я. — Уйди с глаз моих.

Она встала и ушла в свою комнату. Тихо прикрыв дверь.

Я остался один.

Налил себе виски. Стакан. Другой. Третий.

Алкоголь не помогал. Он только делал мысли четче и злее.

Я подошел к зеркалу.

На меня смотрел мужчина тридцати восьми лет. Успешный. Богатый. Властный.

У меня было всё. Бизнес, который работал как часы. Враги, которые боялись высунуться (Разумовский затих, мои юристы и служба безопасности обложили его проверками). Дом, похожий на крепость.

И женщина. Самая красивая, самая желанная.

Которую я собственноручно уничтожил.

— Ты больной ублюдок, Воронов, — сказал я своему отражению. — Ты просто психопат.

Я вспомнил слова Карины.

«Ты не умеешь любить, ты умеешь только жрать»

.

Тогда я посмеялся. Сейчас мне было не до смеха.

Я сожрал Леру. Я высосал из неё всю жизнь, всю радость, всю дерзость. Я превратил её в удобный аксессуар.

И зачем?

Чтобы чувствовать себя в безопасности? Чтобы заглушить свой страх одиночества?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сел за стол. Открыл ноутбук.

В строке поиска набрал:

«Стокгольмский синдром лечение»

.

«Психотерапия для жертв абьюза»

.

«Как перестать контролировать партнера»

.

Смотрел на результаты. Статьи, форумы, контакты клиник.

Мне нужен мозгоправ. Срочно.

Мне нужно, чтобы кто-то залез в мою голову и починил те шестеренки, которые сломались пятнадцать лет назад, когда я застал жену с другим.

Я перенес свою травму на ни в чем не повинную девочку. Я мстил ей за грехи Карины. Я заковал её в золото, потому что боялся, что она сбежит, как сбежала бывшая.

Но Лера — не Карина.

Лера работала в кафе и крутилась на шесте, чтобы не просить денег. Лера кинулась на меня с кулаками, когда я оскорбил её в первую встречу.

У неё была честь. У неё была гордость.

А я сломал это об колено.

Я вспомнил сегодняшний секс. Это было похоже на некрофилию. Я трахал живой труп.

Еще месяц такой жизни — и она либо выйдет в окно, либо окончательно сойдет с ума. А я превращусь в домашнего тирана, который бьет жену за недосоленный суп, потому что больше не получает кайфа от власти.

Власть вкусна только тогда, когда есть сопротивление. Когда жертва сдалась — власть становится рутиной.

Я налил еще виски.

Руки дрожали.

Я должен это прекратить.

Прямо сейчас.

Не завтра. Не через неделю.

Если я оставлю все как есть, я убью нас обоих.

Я достал из сейфа Контракт.

Плотная бумага. Гербовая печать.

«Валерия Андреевна Волкова передает в бессрочное пользование...»

Я читал эти строки, и мне хотелось блевать.

Какой же я был идиот. Я думал, что смогу купить счастье и зафиксировать его нотариально.

Я взял зажигалку.

Поднес огонек к углу листа.

Бумага занялась неохотно, потом вспыхнула ярко. Я бросил горящий контракт в камин. Смотрел, как чернеют и сворачиваются наши подписи. Как исчезают пункты о подчинении и штрафах.

Пепел.

Юридически она свободна.

Осталось освободить её физически.

Я полез в карман брюк. Достал связку ключей.

Нашел его. Маленький, из белого золота. Ключ от её ошейника.

Я смотрел на него, и внутри меня боролись два волка.

Один выл:

«Не смей! Она сбежит! Она уйдет к другому! Ты потеряешь её навсегда!»

Второй, более тихий, но мудрый, шептал:

«Если не отпустишь — она умрет. Ты уже потерял её. Единственный шанс вернуть — это дать ей уйти».

Это был самый страшный риск в моей жизни. Страшнее, чем перестрелки. Страшнее, чем банкротство.

Отпустить то, что любишь больше жизни, надеясь, что оно вернется.

Но я должен.

Я должен стать мужчиной, а не тюремщиком.

Я встал. Взял ключ.

Вышел из кабинета.

Спустился в сад (зимний сад внутри дома). Нарвал цветов. Нелепых, оранжерейных роз, которые росли у нас под лампами.

Это выглядело глупо. Я, Демид Воронов, в домашнем свитере, с букетом и ключом, иду сдаваться своей пленнице.

Но это было единственное правильное решение за последние полгода.

Я нашел её в библиотеке.

Она снова сидела у огня. Вышивала.

Эта картина — покорная жена у очага — теперь вызывала у меня не умиление, а ужас. Это была картина моего преступления.

— Лера.

Она обернулась. Улыбка-маска мгновенно приклеилась к лицу. Рефлекс.

— Привет, Демид. Ты уже освободился? Хочешь ужин?

— Нет. Посмотри.

Я протянул цветы.

Она взяла их. Механически.

— Красивые. Спасибо. Я поставлю в вазу.

Никакой искры. Никакой радости.

Я не выдержал.

Схватил её за плечи, развернул к себе. Цветы упали на пол.

— Прекрати! — заорал я ей в лицо.

— Что прекратить? — её голос был ровным, глаза — пустыми.

— Прекрати быть роботом! Закричи! Ударь меня! Скажи, что ненавидишь! Плюнь мне в лицо! Сделай хоть что-нибудь настоящее! Я не могу так больше! Я задыхаюсь от твоей покорности!

— Но ты же хотел этого, — тихо сказала она. — Ты полгода ломал меня, чтобы я стала такой. Ты наказывал меня за каждое проявление воли. Ты заковал меня в золото, чтобы я не дергалась. Я стараюсь, Демид. Я очень стараюсь быть хорошей вещью. Разве вещи кричат?

— Ты не вещь! — я тряс её, как куклу. — Ты моя женщина! Ты человек!

— Женщина? — она горько усмехнулась. Впервые за вечер в её глазах мелькнуло что-то живое — боль. — Женщины имеют право голоса. Женщины могут выйти на улицу без конвоя. Женщины могут снять украшение, если оно натирает. А я... — она коснулась ошейника. — Я инвентарь. Дорогой, любимый, с бриллиантами

внутри, но инвентарь. Ты сам это сказал. В ресторане. "Мой самый ценный актив".

Я отпустил её.

Она была права. В каждом слове. Я сам создал этого монстра — наше бездушное сожительство.

— Я сниму его, — сказал я. Голос дрогнул.

Она замерла. Маска треснула. Брови поползли вверх.

— Что?

— Я сниму ошейник. Прямо сейчас.

— Это проверка? — она сжалась. — Ты хочешь проверить, обрадуюсь ли я? А потом наказать за желание свободы?

— Нет. Это не проверка. Это... капитуляция.

Я показал ей ключ.

Она смотрела на него, как на змею. С недоверием. С ужасом.

Я подошел к ней. Руки дрожали так, что я едва попадал в замок.

Обошел её сзади.

Она стояла, не дыша. Напряженная, как струна.

Я вставил ключ в крошечное отверстие.

Поворот.

Тугой механизм, который я завинчивал с мыслью «навечно», поддался.

Щелчок.

Ошейник распался на две половины.

Тяжесть ушла.

Я снял его с её шеи.

Она была такой тонкой, такой хрупкой без этого массивного золота. На белой коже остался глубокий красный след — вмятина от металла и бриллиантов, которые впивались в неё месяцами.

Шрам от моей любви.

Она медленно подняла руку. Коснулась шеи. Провела пальцами по следу.

— Почему? — спросила она шепотом. Она все еще не верила.

— Потому что я хочу, чтобы ты дышала, — ответил я, глядя ей в глаза. — Потому что я... я идиот, Лера. Я думал, что привяжу тебя металлом. А привязал только твое тело. А душу я выгнал. Я сжег контракт. Ты свободна.

Я размахнулся и швырнул ошейник в камин.

Тяжелое золото ударилось о решетку, упало в угли. Бриллианты сверкнули в огне.

— Ты можешь уйти, — продолжил я. — Завтра мы вернемся в город. Я дам тебе денег, квартиру, верну документы. Ты сможешь восстановиться в универе. Ты сможешь забыть меня.

— Ты выгоняешь меня? — в её голосе зазвучали слезы.

— Нет. Я даю тебе выбор. Впервые за всё время. Ты можешь уйти. Но я... я буду ждать. Я буду надеяться, что однажды ты захочешь остаться. Не потому что должна. Не потому что боишься. А потому что... потому что я тебе нужен.

Она смотрела на меня долго. Минуту. Вечность.

В её глазах происходила буря. Страх, недоверие, боль... и надежда.

Потом она сделала шаг ко мне.

Неуверенно.

Потом еще один.

И уткнулась лицом мне в грудь. Обняла меня.

— Ты дурак, Демид, — прошептала она, и я почувствовал, как моя рубашка намокает от её слез. — Какой же ты дурак. Я же люблю тебя. Я бы не ушла. Но мне так было больно...

— Прости меня, — я зарылся лицом в её волосы. — Прости меня, девочка. Я исправлю. Я клянусь, я всё исправлю. Я пойду к врачу. Мы будем жить по-другому. Равными.

Я обнимал её, чувствуя, как лед внутри меня тает. Как возвращается жизнь.

Мы стояли так, прижавшись друг к другу, свободные, настоящие.

Я думал, что это конец. Конец моего безумия и начало нашего счастья.

И в этот момент зазвонил мой телефон.

Резкий, пронзительный звук спецсвязи.

Красный код.

Влад.

Я поднял трубку, не разжимая объятий.

— Да?

— Демид! — крик Влада, перекрываемый звуками выстрелов. — Периметр прорван! Они здесь! Четыре машины, таранят ворота! Это люди Разумовского! У них автоматы! Мы не удержим!

Очередь. Звук разбиваемого стекла.

В гостиной, где мы стояли, панорамное окно разлетелось вдребезги.

Ледяной ветер и снег ворвались в дом вместе с пулями.

Одна из них ударила в стену в сантиметре от головы Леры, осыпав её побелкой.

Я повалил её на пол, накрывая собой.

— Лежать! Ползи к выходу!

Мир взорвался.

Я дал ей свободу ровно на пять минут.

Судьба имеет черное чувство юмора. Я снял с неё ошейник, чтобы её могли украсть другие.

— В подвал! Код 9999! — орал я, вытаскивая пистолет.

Моя война за неё только начиналась. Но теперь это была война не с ней, а за неё.

Глава 22. Свобода пахнет гарью. Лера

В библиотеке стояла густая, ватная тишина, нарушаемая только треском поленьев в камине и моим собственным сбивчивым дыханием. Но для меня этот уютный треск звучал как грохот канонады, потому что сердце билось ему в такт, отдаваясь пульсацией в висках, в кончиках пальцев, в животе.

Минуту назад мир перевернулся. Ось земли сместилась, и гравитация перестала работать так, как я привыкла.

Я стояла, прижав ладонь к шее. Кожа там горела фантомным огнем. Не от металла — металл исчез, расплавленный моим воображением еще до того, как упал в раскаленные угли камина. Кожа горела от внезапной, пугающей, почти невыносимой легкости.

Четыре месяца, сто двадцать дней, я носила триста граммов белого золота. Я привыкла к этой тяжести, как космонавты привыкают к перегрузкам. Я научилась держать голову чуть иначе, с поправкой на инерцию обруча. Я научилась спать, подкладывая руку под щеку так, чтобы металл не вдавливался в трахею. Я научилась глотать так, чтобы кадык не бился о жесткий край. Ошейник стал моим экзоскелетом, моей броней, моим проклятием и моим благословением.

И теперь, когда его не стало, мне казалось, что моя голова потеряла опору. Что она вот-вот отделится от тела и улетит к высокому потолку, как воздушный шар, нить которого перерезали.

Я медленно опустила руку. Пальцы запомнили холодную гладкость золота, и теперь, касаясь теплой, мягкой, живой кожи, они не узнавали её. Это была шея незнакомки. Шея свободной женщины.

Я подняла глаза на Демида.

Он стоял передо мной, опустив руки вдоль тела, словно только что сбросил огромный груз. Тот самый Демид Воронов. Монстр из городских легенд. Хозяин, который купил меня у собственного отца, как породистую лошадь на аукционе, и запер в золотой клетке. Человек, чье имя произносили шепотом.

Сейчас он выглядел... сломленным. Нет, не сломленным —

разобранным

. Как сложный механизм, из которого вынули главную шестеренку — его жестокость.

Его плечи, обычно расправленные в агрессивной стойке доминанта, поникли. Черная водолазка подчеркивала резкие скулы, на которых играли тени от огня. В его черных глазах, где раньше плескалась только тьма, властная похоть и ледяной расчет, сейчас стояли слезы.

Настоящие, влажные, человеческие слезы.

Он только что уничтожил символ своей абсолютной власти. Своими руками. Он взял ключ, который хранил как зеницу ока, и открыл замок.

Он сказал:

«Ты свободна»

. И эти два слова повисли в воздухе, тяжелее любого золота.

Я сделала глубокий, судорожный вдох. Воздух прошел в легкие легко, широким потоком, не встречая привычной преграды на горле. От переизбытка кислорода закружилась голова.

— Ты... ты серьезно? — спросила я шепотом. Мой голос дрожал, отражаясь от высоких стеллажей с книгами, создавая жутковатое эхо. — Это не игра? Не очередной уровень твоей извращенной дрессировки? Завтра ты не скажешь, что я прошла тест на лояльность, и не наденешь на меня что-то потяжелее? Платину? Сталь? Шипы внутрь?

Демид покачал головой. Медленно, устало. Он сделал шаг ко мне, но тут же остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Он боялся испугать меня. Он боялся, что если подойдет ближе, я исчезну, как мираж.

— Нет, Лера. Игры кончились. Я заигрался. Я чуть не убил тебя этой игрой, и чуть не убил себя. Я смотрел на тебя сегодня... там, у камина, когда мы занимались сексом... и я видел не женщину. Я видел куклу. Пустую, резиновую, мертвую куклу с идеальным телом и выключенной душой. Я понял, что если продолжу — я потеряю тебя навсегда. Даже если ты будешь сидеть здесь, на цепи, прикованная к батарее, ты будешь уже не со мной. Ты будешь где-то глубоко внутри себя, в коме, в кататонии. И я буду трахать пустую оболочку.

Он протянул руку, но не коснулся меня. Его пальцы, длинные, сильные пальцы пианиста или душителя, замерли в сантиметре от моей щеки. Я чувствовала исходящее от них тепло.

— Я возвращаю тебе жизнь, Лера. Завтра приедут юристы. Мы аннулируем всё. Я уничтожу все записи, все компроматы, всё, что у меня есть на тебя. Я перепишу на тебя квартиру в центре — ту, на Петроградке, с видом на реку. Я дам тебе денег — столько, сколько нужно, чтобы ты могла уехать куда угодно и начать с нуля. В Европу, в Азию, в Америку... подальше от меня. Подальше от этого болота.

— А если я не хочу уезжать?

Слова вылетели из меня раньше, чем я успела их обдумать, проанализировать или взвесить. Они вырвались из груди, как птица из клетки.

Демид замер. Его рука дрогнула в воздухе. Зрачки расширились, поглощая радужку.

— Что? — переспросил он хрипло, будто не поверил своим ушам.

— Ты слышал. А если я не хочу никакой Европы?

Я шагнула к нему. Сама. Впервые за эти месяцы я сократила дистанцию по своей воле, а не по приказу. Я пересекла невидимую черту, отделяющую жертву от палача.

— Ты думаешь, свобода — это география, Демид? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Думаешь, если я улечу в Париж и буду пить кофе с круассанами, я стану свободной? Думаешь, я забуду, как твои руки сжимали мое горло? Как ты целовал меня? Как ты заставлял меня чувствовать себя живой через боль?

Я горько усмехнулась, чувствуя, как по щеке катится слеза.

— Ты въелся мне под кожу, Демид. Твои метки не на шее. Они глубже. Они на нейронах. Ты перекроил меня. Я уже не та Лера Волкова, которая боялась двойки на экзамене и краснела от слова «член». Той девочки больше нет. Ты убил её и создал новую. Я... я твое создание, Франкенштейн. И чудовище не может жить без своего создателя.

Я взяла его зависшую в воздухе руку и прижала к своей щеке. Его ладонь была горячей, шершавой, она пахла металлом (от ключа), дорогим виски и порохом сгоревшего контракта. Этот запах был моим наркотиком.

— Ты дурак, — прошептала я, глядя в его черные бездны. — Какой же ты дурак, Воронов. Ты думал, я ненавижу тебя? Да. Ненавидела. Люто, до зубовного скрежета. Когда ты привез меня сюда силой. Когда ты надел на меня это кольцо. Когда ты лишил меня связи с миром. Но потом...

Я запнулась, подбирая слова. Как объяснить ему это извращенное, больное, но такое мощное чувство?

Как объяснить, что за эти месяцы изоляции, страха и безумной страсти я проросла в него корнями? Что его защита, пусть и удушающая, стала для меня единственным способом выжить в мире, где родной отец продает тебя за долги, а друзья забывают через неделю? Что его жестокость была честнее, чем лицемерная доброта окружающих?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я люблю тебя, — выдохнула я. Эти три слова прозвучали как приговор. — Больной, искалеченной, стокгольмской любовью, но люблю. И я не хочу уходить. Я хочу остаться. Но не как вещь. Не как инвентарь. Как...

— Как равная, — закончил он хрипло, его голос сорвался. — Как моя душа. Как моя жизнь.

Он рванул меня к себе. Резко, отчаянно. Обнял так крепко, что у меня хрустнули ребра, а из легких выбило воздух. Но мне было плевать на боль.

Это было не объятие собственника, который проверяет инвентарь. Это было объятие утопающего, который нашел в штормовом океан твердый берег.

Он зарылся лицом в мои волосы, жадно вдыхая мой запах. Я чувствовала, как его плечи вздрагивают крупной дрожью. Он плакал. Железный Демид Воронов плакал у меня на плече.

— Прости меня, — шептал он, срывая голос, мне в макушку. — Господи, прости меня, девочка. Я всё исправлю. Я клянусь. Я вымолю у тебя прощение. Я пойду к врачу, к лучшему психиатру. Я выжгу из себя эту паранойю. Я научусь доверять. Мы будем жить нормально. Слышишь? Нормально. Путешествовать, ругаться из-за ерунды, смотреть сериалы, растить детей...

— Слышу, — я гладила его по широкой спине, чувствуя под свитером напряженные узлы мышц, которые медленно расслаблялись. — Мы попробуем. У нас получится.

Мы стояли так, в центре огромной библиотеки, освещенные только угасающим огнем камина. Две сломанные фигурки, пытающиеся склеить друг друга из осколков. Вокруг царила тишина. Идеальная, звенящая тишина начала новой жизни.

Ошейник блестел в углях.

Контракт сгорел дотла, став пеплом.

Впереди была жизнь. Сложная, страшная, но наша.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах, наслаждаясь моментом абсолютного покоя. Я верила, что самое страшное позади.

Как же я ошибалась.

Глава 23. Уводи девчонку в лес. Лера

Резкий, пронзительный звук разрезал тишину, как скальпель разрезает натянутую кожу.

Это был не обычный звонок. Это был сигнал тревоги спецсвязи. Красный код. Звук, который я слышала только однажды, во время учений охраны.

Демид дернулся всем телом, словно через него пропустили ток.

Мгновенная трансформация.

Секунду назад он был раскаявшимся, плачущим мужчиной. Сейчас его тело окаменело. Мышцы налились сталью. Он отстранился от меня, но не отпустил — левая рука осталась на моей талии, жестко фиксируя, прижимая к себе.

Правой рукой он выхватил телефон из кармана брюк. Движение было таким быстрым, что я не успела заметить.

— Да? — рявкнул он в трубку.

Я видела его лицо в отсветах камина. Глаза сузились в щели, ноздри раздулись, на скулах заиграли желваки. Он слушал.

— Демид! — голос Влада из динамика был слышен даже мне. Это был не доклад начальника охраны. Это был предсмертный крик человека, который видит ад. — Периметр прорван! Таран! Четыре машины, «Тигры»! Сука, их много! Это не бандиты, это наемники Разумовского, профи! У них теплаки, автоматы и гранатометы! Они сняли ребят на воротах за секунду!

— Код Красный! — заорал Демид, перекрывая голос Влада. — Блокировать дом! Активировать щиты! Всех в расход!

— Не удержим, Демид! Щиты не сработали, они заглушили электронику! Они уже во дворе! Снайперы работают по окнам! Уходи! Уводи девчонку в лес! Уводи...

Звук автоматной очереди. Сухой, трескучий, страшный.

Потом хрип. Бульканье. И тишина в трубке.

Только далекий треск помех.

Демид медленно опустил руку с телефоном. Экран погас.

Он посмотрел на меня. В его глазах больше не было слез, не было любви, не было раскаяния.

Там была смерть. Чистая, дистиллированная смерть.

— Влад? — спросила я, чувствуя, как кровь стынет в жилах, превращаясь в лед.

— Мертв, — коротко бросил он. — Они здесь.

БАМ!

Звук был таким, словно в комнату упал метеорит.

Огромное панорамное окно в гостиной, выходящее на заснеженный сад, взорвалось.

Это было не как в кино, где стекло красиво осыпается дождем. Это было грязно и страшно. Тысячи острых кинжалов стекла брызнули внутрь вместе с ледяным ветром, снегом и звуком выстрелов. Тяжелая бархатная портьера взметнулась, как парус на тонущем корабле, и тут же опала, срезанная пулями.

Сквозь дыру в окне я увидела фигуры в белых зимних маскхалатах, бегущие по нашему идеальному газону. Вспышки выстрелов расцвечивали сумерки желтыми цветами смерти.

Что-то ударило в стену над головой Демида, выбив фонтанчик штукатурки и пыли. Пуля прошла в миллиметре от его виска.

— Ложись! — заорал он нечеловеческим голосом.

Он сбил меня с ног. Тяжело, грубо, всем весом. Накрыл своим телом, вдавливая лицом в ворс дорогого ковра. Я почувствовала вкус пыли и шерсти.

Над нами свистели пули. Они вгрызались в интерьер, уничтожая всё, что Демид строил с такой любовью. Я слышала, как лопаются книги на полках, как разлетаются вдребезги китайские вазы династии Мин, как стонет дерево мебели.

Наш дом, наша крепость, наш уютный, изолированный рай превращался в руины за секунды.

— Ползи! — кричал Демид мне прямо в ухо, перекрывая грохот. — К двери! В коридор! Не поднимай голову!

Я поползла. Колени сдирались о ковер, в ладони впивались мелкие осколки стекла, рассыпанные по полу, но я не чувствовала боли. Адреналин затопил вены.

Демид полз сзади, прикрывая меня собой. В его руке откуда-то появился пистолет — черный, матовый «Глок». Я даже не знала, что он носит его дома, в домашней одежде.

Мы вывалились в коридор. Здесь не было окон, здесь было безопаснее. Стены были толстыми.

Демид вскочил, рывком поднял меня за шкирку, как котенка.

— Слушай меня внимательно! — он схватил мое лицо ладонями, оставляя на щеках кровавые отпечатки (он порезался о стекло?). Его глаза горели безумием боя. — План «Б» — гараж — не сработает. Они отрезали путь. Они профессионалы, они знали схему дома. Нам нужно в подвал, в старую оружейную. Там есть второй выход через дренажный коллектор. Он узкий, грязный, но он выведет нас к реке.

— Демид, мне страшно! — закричала я, цепляясь за его свитер.

— Мне тоже! Беги!

Мы побежали.

Наш дом был огромным. Три этажа, бесконечные переходы. Раньше я ненавидела эти коридоры, в них я чувствовала себя потерянной. Теперь они давали призрачный шанс.

Мы свернули к кухне, чтобы срезать путь.

Дверь со двора — стеклянная, для выхода на террасу — вылетела с петель вместе с рамой.

На пороге возник боевик. Огромный, в маске-балаклаве, с укороченным автоматом. От него пахло морозом и смертью.

Я завизжала, инстинктивно закрывая голову руками.

Демид не остановился ни на долю секунды. Он не думал. Он действовал на рефлексах.

Он выстрелил на бегу. Два раза.

Бах-бах.

Грохот выстрелов в замкнутом пространстве кухни оглушил.

Боевик дернулся, словно наткнулся на невидимую стену, и рухнул лицом вперед. Кровь брызнула на стерильно белый кафель, смешиваясь с осколками разбитой посуды. Красное на белом.

Я впервые видела, как убивают человека. Так просто. Так буднично.

Меня замутило. Ноги стали ватными, желудок сжался в спазме.

— Не смотреть! — рявкнул Демид, толкая меня в спину. — Вперед! Беги, Лера, сука, беги!!!

Мы прорвались через кухню в центральный холл.

До массивной дубовой двери в подвал оставалось десять метров. Десять метров мраморного пола.

Но тут парадные двери дома содрогнулись от чудовищного удара.

Таран.

Еще удар. Дерево затрещало, петли жалобно взвизгнули.

— Не успеем, — выдохнул Демид. Он мгновенно оценил ситуацию. — Они сейчас войдут. В подвале мы окажемся в крысоловке. Им достаточно кинуть одну гранату в вентиляцию, и мы фарш.

Он огляделся. Его взгляд метался по холлу, как затравленный зверь, ищущий нору.

Гардеробная. Та самая. Моя любимая. С зеркалом, перед которым мы занимались любовью. Она была ближе, всего в двух шагах. И дверь там была усиленная, сейфовая, Демид ставил её специально для хранения шуб и драгоценностей.

— Туда! — он толкнул меня к гардеробной.

Мы влетели внутрь, скользя по паркету. Демид с силой захлопнул тяжелую дверь, провернул массивный ригельный замок.

Щелк.

Темнота.

Здесь пахло кожей, лавандой от моли, моими духами и его одеколоном. Запах нашей страсти, нашей интимности. И теперь к нему примешивался едкий запах страха и пота.

— Это ненадолго, — сказал он, тяжело дыша. В темноте я слышала хрип в его груди. — Они вскроют дверь направленным взрывом или вырежут замок. У нас минуты три. Максимум пять.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он начал метаться по комнате. Включил тусклую аварийную подсветку.

Отодвинул стойку с моими платьями. За ней оказалась панель в стене.

Я думала, это потайной выход. Надежда вспыхнула во мне.

Но нет. Панель отъехала, открывая оружейный сейф.

Автоматы, магазины, пачки патронов.

Он достал автомат. Какой-то хищный, черный «Хеклер и Кох». Проверил магазин, передернул затвор. Звук металла был холодным и окончательным.

Потом он повернулся ко мне.

— Лера.

Я стояла посреди комнаты, трясясь, обхватив себя руками. Без ошейника мне казалось, что я голая перед лицом смерти. Я чувствовала себя такой маленькой, такой бесполезной.

— Иди сюда.

Он взял меня за руку и завел в самый дальний угол, за плотные ряды соболиных шуб. Сделал из них подобие баррикады.

— Сядь здесь. Свернись в клубок. Закрой уши руками. Открой рот, чтобы перепонки не лопнули от взрыва. И молчи. Что бы ни случилось, что бы ты ни увидела — молчи. Ты поняла меня?

— Демид... что ты будешь делать?

— Я буду торговаться. Я попытаюсь купить тебе жизнь.

— Я не хочу без тебя!

— А я не хочу, чтобы ты сдохла! — он впервые повысил голос на меня со злостью отчаяния. — Живи, Лера. Просто живи. Ради меня.

Он поцеловал меня. Быстро, жестко, со вкусом крови.

Потом отошел. Встал сбоку от двери, используя несущую колонну как укрытие. Поднял автомат.

Снаружи послышались голоса. Топот тяжелых армейских ботинок по мрамору холла.

— Воронов! — голос был усилен мегафоном. Гнусавый, издевательский. — Мы знаем, что ты там, крыса! Выходи! Разумовский хочет передать привет! Не заставляй нас взрывать твою красивую берлогу!

Демид посмотрел на меня. В последний раз.

В тусклом свете аварийной лампы его лицо было белым, как мел. Но в глазах была такая тоска и такая бесконечная любовь, что я забыла, как дышать.

— Я люблю тебя, — прошептал он одними губами. Я прочитала это по губам. — Прости за всё.

БА-БАХ!

Дверь вынесло взрывом.

Ударная волна ударила меня в грудь, даже через шубы. Меня оглушило. Пыль, дым, куски штукатурки и металла заполнили пространство.

Я скрючилась в своем убежище, зажимая уши, скуля от ужаса.

Демид открыл огонь.

Та-та-та-та!

Он стрелял короткими, злыми очередями прямо в дымный проем, не давая им войти. Я слышала крики, мат, звуки падения тел.

Он был один против целого штурмового отряда.

Он был великолепен и страшен в своей ярости. Он был зверем, защищающим свою самку.

Но зверей убивают.

— Светошумовая! — крикнул кто-то снаружи профессионально поставленным голосом.

В комнату влетел черный цилиндр. Ударился об пол, подкатился к ногам Демида.

Он попытался отпрыгнуть.

Вспышка.

Ярче тысячи солнц.

Звон в ушах превратился в невыносимый, сверлящий мозг писк.

Я ослепла. Я перестала понимать, где верх, где низ.

Когда зрение начало возвращаться — мутное, плывущее, как в плохом сне — я увидела конец.

Демид лежал на полу. Автомат валялся в метре от него. Он пытался ползти к нему, слепой, контуженный.

Над ним стояли трое. Огромные, в экипировке, похожие на роботов.

Один из них ударил Демида ногой в лицо. Тяжелым армейским ботинком.

Хруст. Голова Демида мотнулась назад.

— Лежать, сука!

Второй удар — прикладом по почкам. Демид выгнулся дугой и захрипел.

Они били его. Методично. Жестоко. Профессионально ломая волю и тело.

Он не кричал. Только хрипел.

Я зажала рот рукой, чтобы не заорать, прокусывая кожу до крови. Слезы лились ручьем, смешиваясь с пылью на лице.

— Хватит! — раздался властный голос командира. — Живым брать! Он нужен Виктору Палычу для разговора. Овощ нам не нужен.

Удары прекратились.

Демид лежал в луже собственной крови.

Один из боевиков наклонился, рывком поднял его голову за волосы.

Его лицо... Господи, его лицо превратилось в кровавую маску. Один глаз заплыл полностью, нос сломан и свернут набок, губы разбиты в мясо. Кровь текла по подбородку на ту самую черную водолазку.

Но он был в сознании.

Его единственный уцелевший глаз открылся. Он нашел меня взглядом в моем углу. Он знал, что я там. И он молил глазами:

«Сиди тихо. Не выходи. Пусть они уйдут»

.

— А где сучка? — спросил боевик, оглядываясь. — Разумовский сказал, баба тоже нужна. Без неё комплект не полный.

Сердце остановилось.

Они начали светить тактическими фонарями по углам. Лучи света разрезали полумрак, шаря по стенам, по разбросанной одежде.

Луч скользнул по вешалкам. По платьям, которые Демид покупал мне. По шубам, за которыми я пряталась.

И уперся мне прямо в лицо.

Я зажмурилась, ослепленная.

— Нашел! — радостный, охотничий вопль. — Вон она, за шкурками прячется!

Меня вытащили из моего укрытия рывком. Грубо, за волосы, как мешок с картошкой.

Я закричала. Дико, страшно.

— Не трогайте меня! Демид!!!

Я билась, кусалась, царапалась. Я вцепилась зубами в руку нападавшего, чувствуя вкус ткани перчатки и плоти под ней.

— Ах ты тварь зубастая!

Удар в лицо. Короткий, жесткий хук.

Искры из глаз. Вкус крови во рту. Моей крови. Мир качнулся.

Меня швырнули на пол рядом с Демидом.

Мы лежали нос к носу. Два поверженных любовника.

Его разбитые губы шевельнулись. Из горла вырвался кровавый пузырь.

— Прости... — прохрипел он, едва слышно. — Не смог... Прости...

— Какая милота, — хохотнул командир. — Ромео и Джульетта, блин. Грузите обоих! Дом заминировать и сжечь. Чтобы следов не осталось. Пусть мусора ищут кости.

Демида подняли. Он не мог стоять, ноги волочились по полу. Его потащили к выходу, оставляя широкий кровавый след на паркете.

Меня подняли рывком, заломив руки за спину так, что плечи чуть не вышли из суставов. Пластиковая стяжка врезалась в запястья, перекрывая кровоток.

Нас вывели на улицу.

Ночь. Снег валил хлопьями, равнодушно покрывая этот кошмар белым саваном. Трупы нашей охраны лежали черными холмиками. Воронки от взрывов дымились.

У ворот стояли черные джипы с работающими двигателями, изрыгая клубы пара.

— Мужика в багажник! — скомандовал главный. — Бабу в салон, ко мне. Развлечемся по дороге, пока едем.

Я увидела, как Демида — моего могущественного, непобедимого, богатого Демида — закидывают в багажник грязного «Ленд Крузера», как мешок с мусором. Он даже не сопротивлялся.

Крышка багажника захлопнулась с глухим стуком.

Меня толкнули в другую машину.

Я упала на кожаное сиденье. Рядом сел амбал, от которого пахло потом, кровью и дешевым табаком.

— Ну что, красавица, — он грубо схватил меня за подбородок, поворачивая к свету салонной лампочки. — Кончилась твоя сладкая жизнь. Теперь у тебя новые хозяева. И поверь, мы не такие нежные, как твой олигарх.

Машина тронулась.

Я смотрела в заднее стекло, не в силах оторваться.

Я видела, как удаляется наш дом. Наш «Бункер». Наше убежище, ставшее ловушкой.

И вдруг — вспышка.

Огненный шар взметнулся над крышей, разрывая ночное небо.

Взрыв. Мощный, объемный взрыв, от которого содрогнулась земля.

Дом занялся огнем мгновенно. Пламя пожирало библиотеку, где мы только что обнимались. Пожирало спальню. Пожирало наши воспоминания.

Пожирало пепел контракта и расплавленное золото ошейника в камине.

Всё исчезло. Моя прошлая жизнь превратилась в дым.

Я сидела в машине врагов. Связанная. Избитая.

Моя шея была свободна. На ней не было ни золота, ни цепочки. Только синяк от удара и след от месяцев ношения металла.

Я попыталась коснуться горла плечом, так как руки были связаны.

Свобода.

Я так хотела её. Я молила о ней каждый день. Я ненавидела Демида за то, что он отнял её.

И я получила её.

Свобода пахла гарью, кровью моего любимого мужчины и страхом.

По щекам текли слезы, смешиваясь с кровью из разбитой губы.

Я закрыла глаза и впервые за эти полгода помолилась. Не Богу, в которого перестала верить в тот день, когда отец продал меня.

Я молилась Зверю. Тому, кто лежал в багажнике соседней машины.

«Демид... пожалуйста, не умирай. Выживи. Выживи и убей их всех. Я буду ждать. Сколько угодно. Даже в аду. Только вернись за мной. Надень на меня любой

ошейник, любую цепь, только забери меня отсюда».

Машина выехала на трассу, набрала скорость и растворилась в ночи, увозя нас в неизвестность.

Впереди была тьма.

Скоро вторая часть ❤️

делитесь своими впечатлениями в комментариях ????????????

Конец