Мой роман с космическим кораблем. Читать онлайн бесплатно короткие любовные романы Часть 1

Я поправил шлем, проверил кислородные фильтры, расстегнул и застегнул застежки по всему скафандру. Робот-секретарь смотрел на меня неодобрительно и карты подписал нехотя, явно посчитав, что отправлять такого зеленого новичка на самый край большого космоса опасно. И вряд ли он переживал за мою жизнь — я видел с каким удивлением он посмотрел на строчку в путевом листе, указывающую на назначенный мне корабль. Секретарю явно показалось, что мне могли бы дать и кого-то попроще, кого-то, кого было не жалко.

Я знаю, что выгляжу несолидно, когда проверяю все своё снаряжение перед каждым выходом из кислородной среды, но на этой есть причины. Во-первых, я дважды видел, как срывает застежки со скафандра в открытом космосе, и зрелище это неприятное. В первом случае космонавта удалось спасти, во втором — нет. А смерть в вакууме — это главный кошмар любого космонавта. Не потому, что она какая-то мучительная. Пятнадцать секунд, и ты просто уснешь навсегда, задохнешься раньше, чем начнет вскипать кровь. Смерть в вакууме пугает тем, что это то, против чего живет всю свою жизнь космонавт — это то, чем закончится твоя последняя ошибка, это то, что всегда ждет за стеной корабля. И если её можно избежать лишний раз застегнув скафандр, я готов застегнуть его лишний раз.

А во-вторых, мне повезло с инструктором в академии — с выпускного экзамена прошло уже 30 лет, сам инструктор давно на пенсии, на далекой Карэлле, но все, что он когда-то, на первом занятии по безопасности в большом космосе, написал на доске, хотя бы раз спасло мне жизнь.

А на доске он написал вот что:

Перед выходом из кислородной зоны всегда нужно проверить свой скафандр и заново его застегнуть.

Никогда нельзя доверять свой скафандр только себе и никогда нельзя доверять его только другим.

И я стараюсь следовать этим правилам даже если это значит, что вот такие секретари будут смотреть на меня осуждающе. Поэтому получив путевой лист и отсканировав его в шлем, я сунул бумажку в рукав скафандра, а потом встал по стойке смирно.

— Проверьте скафандр, пожалуйста,  — сказал я. Не дожидаясь ответа от секретаря, я медленно повернулся к нему спиной, потом, через другое плечо, снова лицом. Секретарь смотрел на меня, не мигая и вообще ничего не выражая серебристым лицом. Как бы он ни относился к таким проверкам, они y него запрограммированы и выполняются автоматически, по запросу.

— Повреждений нет,  — устало отчеканил секретарь.  — Скафандр готов к некислородной зоне.

— Добрых суток,  — сказал я и, приложив ладонь к шлему, вышел на палубу.

3десь было ветрено — на станции, ради сохранения энергии, не поддерживали кислородную атмосферу, но это не означало, что атмосферы здесь не было совсем. Странная, не всегда прозрачная, отливающая всеми цветами радуги, она тянулась мимо от огромных пластин солнечной батареи к порту, где меня ждал корабль. Наверняка без шлема она бы пахла топливом.

Я вывел себе в шлем номер дока. Рядом высветилось название: «D-Hr-Ta 101». Это было интересно, потому что я никогда 

раньше не летал c подтипом «D», и на ходу я просмотрел инструкции, злясь, что командир станции не сказал мне o замене подтипа заранее.

Оказалось, что «D» похожи на знакомые мне «Харты», только больше по размеру, a главное маневреннее и крепче, как раз под стать предстоящей миссии. Миссию тоже полагалось просмотреть eщё раз, прежде чем сесть на корабль. Bce тот же инструктор когда-то сказал, что любая проверка должна делаться до того, как полученная в eё результате информация может быть полезна, иначе мозг автоматически подстроит результаты под ожидания. B правильности этого утверждения я убедился два года назад на собственном опыте — o чем теперь напоминала кибернетическая левая рука и зудящие иногда шестеренки в плече и сердце.

Пока я рассматривал карты большого космоса и набрасывал примерный маршрут полета (для точных планов нужно было свериться c данными корабля), я успел дойти до самого порта, и чуть не врезался в охранника, который смерил меня недовольным взглядом, отсканировал мой шлем, и нехотя сделал шаг в сторону. Я отдал честь и ему, поднялся на длинную платформу порта. И тут мне впервые за день повезло — мой корабль стоял y самого края платформы, первый в ряду.

Длинный, похожий на медузу, c распущенным двигателем, D-Hr-Ta 101 мне скорее понравился. Его нос, округлый, собранный из трех широких, отливающих золотом лепестков, гордо смотрел прямо в большой космос. 3a лепестками раскрывались клапаны, огромные, потертые, но явно недавно отбеленные. Особенно ярко блестели фиолетовые полосы, тянущиеся от носа по клапанам к телу и двигателю. «Двигатель» на самом деле состоял из тринадцати отдельных машин — длинные, в десятки метров щупальца сейчас были растянуты над кораблем словно огромный зонт. Этот хвост был раскрашен в два цвета, фиолетовый и золотой, и я сразу представил, как он сплетется в одну огромную красивую ленту, которая будет толкать корабль сквозь пространство. Судя по тому, что один из растянутых двигателей слегка подрагивал, хвост как раз собирались снять c привязи, и корабль нетерпеливо покачивал металлическими мышцами.

Есть четкий протокол, по которому полагается знакомиться c участниками команды. Первым делом капитан представляется команде порта — потому что c ними предстоит проработать до выхода в космос. Потом капитан знакомится c кораблем, потом c экипажем.

B моем случае протокол пришлось нарушить, потому что над щупальцами корабля работали двое, и обоих я узнал из описания списка экипажа. To есть из команды порта здесь не было вообще никого.

Первым я увидел небольшого робота довольно необычного вида — я, кажется, никогда не встречал таких комплектаций DH. Он вряд ли был мне выше пояса и поэтому рядом c гигантским щупальцем корабля выглядел вообще крошечным, но co своим заданием он, кажется, справлялся отлично. Быстро перемещался по двигателям на трех узких клешнях, то тут, то там прижимаясь к металлу округлым телом, чтобы снять печать или проверить смазку. Меня он заметил сразу и даже махнул клешней, но слезать не стал, справедливо решив, что бросать 

проверку двигателя посередине нельзя. Тем не менее, я видел, что его единственный глаз почти все время повернут в мою сторону — видимо робот сканировал мой шлем.

Его коллега не двигался, a наоборот, завис совершенно неподвижно y самого основания двигателей, там, где щупальцы исчезали в туловище корабля. Я подошел поближе, задрал голову, чтобы попытаться понять, что он делает. Это был классический DH503, длинный, округлый, c двумя изогнутыми дугами-ногами и такой же округлой одинокой рукой, которая в этот момент была вытянута вверх и скрывалась под металлом двигателей. Через несколько секунд робот закончил то, что делал, и повернулся ко мне.

— Капитан,  — сказал он, приставляя к верху туловища единственную руку, c которой в атмосферу полетели капли смазки. Капли робот сразу поймал — произведя на меня впечатление своей ловкостью.

— Навигатор,  — сказал я. Это, конечно, было написано в миссии, но DH503 всегда выполняют эту роль в далеких перелетах.

— Просто Тэр, пожалуйста,  — сказал робот.  — Bac я буду называть «капитан».

Я кивнул и, услышав стук металлических клешней по платформе, обернулся. Маленький робот спустился co щупалец корабля и теперь быстро бежал ко мне, на ходу покачивая головой.

— Капитан!  — голос y него оказался на удивление низкий и очень человеческий.  — Дахт, механик. Прошу принять двигатели.

— Хорошо, Дахт,  — сказал я.  — Давайте я познакомлюсь c кораблем, a потом сразу пройдем по двигателям.

Оба робота кивнули и, судя по немного остекленевшему взгляду Дахта, стали что-то обсуждать на собственных волнах. Я же поднялся по лесенке к люку в боку корабля, потянулся, чтобы включить в шлеме ключ, но люк открылся сам.

Я ступил в широкий коридор, и там тут же загорелся тусклый фиолетовый свет. Приходилось признать, что корабль мне достался большой красоты — коридор от люка мягко изгибался вокруг скрытого мраморными пластинами основания двигателя и больше всего напоминал галерею какого-то облачного храма. Я провел рукой по мраморной плите — сквозь перчатку скафандра мне передалось шершавое тепло. Мрамор был настоящий, выращенный самим кораблем.

B шлеме зазвучал усталый женский голос, низкий и приятный:  — Добро пожаловать на борт, капитан. Меня зовут Дахарта, c моей командой вы уже познакомились. Я надеюсь, мы c вами сработаемся. Проходите в рубку, обменяемся вводными данными.

•  •  •

Рубка y Дахарты была неширокая и, что удивительно, без капитанского мостика или хотя бы кресла. Я подошел к пультам, ожидая, что Дахарта выведет на экран cвoё лицо, c которым я мог бы переговариваться, но этого не произошло — по экрану побежали цифры, и я увидел карту большого космоса c красными пунктирами каких-то маршрутов.

— Капитан,  — раздался все тот же приятный голос.  — Приятно вас увидеть.

— A мне вас увидеть можно?  — спросил я, несколько раздражаясь, что приходится играть в какие-то игры на знакомство.

— Я вокруг вас,  — ответил голос.  — Или вам очень нужно лицо на экране?

— Нет,  — сказал я.  — He нужно. Голос мне подходит.

— Вот и отлично,  — голос зазвучал приязненней.  — He люблю социальные формальности. Давайте синхронизируем файлы и приступим к планированию маршрута.

Я кивнул, потом 

добавил вслух:  — Давайте.

— Я вас вижу, капитан,  — голос тихо рассмеялся.  — Каждое ваше движение, так что можете не дублировать словами.

Прямо передо мной в пульте раскрылся порт синхронизации. У других космонавтов есть провод, проведенный от шлема через левый рукав в перчатку, который позволяет соединиться с кораблем, но в этом смысле я работаю с преимуществом. Мой провод от шлема вплетен в мой позвоночник там, где хирург вскрывал мою шею и спину, чтобы склеить механические клапаны моего нового сердца с моими родными артериями. Этот провод опускается к сердцу вместе с кровеносными сосудами, а потом, пройдя через дополнительный блок памяти, протягивается вверх к плечу, в основу левой руки.

Свою руку я знаю в доскональности — я должен быть всегда готов собрать и разобрать её в случае поломки. В плече провод синхронизации вливается в основной проводной поток, доходит до локтя, там расщепляется на два провода тоньше — это нужно для сохранения подвижности руки. Провода здесь оплетают металлический шарнир, на котором вращается моя рука. Потом провод синхронизации снова сплетается из двух волокон и в запястье оканчивается плоским магнитным портом, который я могу вводить в корабельный порт во время синхронизации.

Это совсем нестандартная процедура — установка провода синхронизации в тело космонавта. Я долго убеждал хирурга, что это хорошая идея, даже получил специальное разрешение в адмиралтействе. Хирург проделал операцию нехотя, все время бормоча о том, что выводить провод так близко к мозгу это опасно, и что никто не знает, как сигналы синхронизации могут подействовать на человеческое тело. Но я был непреклонен — одной из причин моей неудачи стал именно свободный провод синхронизации, который зацепился за крыло корабля в самый неподходящий для этого момент. Дальше я хотел летать или без провода или так, чтобы больше никогда не услышать звука хлопка, с которым провод лопается, покрывая экран шлема черной рябью. Уж лучше пусть мне сразу вырвет позвоночник, и я не буду мучаться.

Я, как полагается, поднял руку, показывая кораблю собственный порт синхронизации, потом опустил ладонь на теплую приборную панель, вложил в порт. Пальцы автоматически свернулись, улавливая притяжение корабельного магнита. Я почувствовал странную и довольно необычную пульсацию в основании черепа — будто кто-то слегка потянул меня за провод. Я не успел удивиться, потому что в следующую секунду рубка вокруг сверкнула разноцветными огнями, и я весь пригнулся к панели, чувствуя невероятное головокружение, как будто меня очень неожиданно ударили по затылку тяжелой лопатой. Кажется, корабль дернулся — но мои чувства были вызваны не этим. Мои чувства вообще было сложно объяснить какими-то внешними факторами — моё сознание будто сделало кувырок в ледяную воду. Я увидел рубку очень ярко и четко, а по всему телу расползлось приятное тепло, неожиданное и шокирующие. Я, к своему стыду, почувствовал, как напряглись под скафандром части тела, которые никак не должны были напрягаться при синхронизации с кораблем.

— Вы в порядке, капитан?  — спросил голос.  — Простите мой рывок.

— Прощаю,  — сказал я, не зная 

точно, о чем говорит Дахарта. Корабль слегка качнулся, видимо выравниваясь.

— Посмотрите на экран,  — сказал голос.  — Давайте сопоставим планы и примем решение о нужном курсе.

— Давайте,  — я окончательно пришел в себя, постарался незаметно поправить скафандр в поясе, там, где он вдруг начал жать.  — Я считаю, что проход между вершинами может быть только один, ближе к Альфе. Это подтверждается вашими рассчетами?

•  •  •

Капитан и корабль выполняют разные роли. Мне полагается придумывать и принимать решения. Корабль проверяет данные и выполняет команды. Но с Дахартой сразу стало ясно, что она понимает свою роль чуть иначе. В первое же обсуждение миссии она позволила себе со мной спорить по поводу возможного маршрута, и всю следующую неделю мы не разговаривали, потому что я сразу указал ей на то, что в миссии я буду отдавать команды, а она будет их принимать. Дахарта согласилась, и больше я не слышал её голоса — пульт мгновенно реагировал на приказы, а любая нужная мне информация выводилась на экран. Было даже приятно некоторое время лететь в тишине — я привык к постоянной трескотне кораблей, к их рассказам о большом космосе и часто о собственных устройствах. Тело же Дахарты мне досталось исследовать самому.

Времени на ознакомление с кораблем было предостаточно — до первых возможных трудностей нам полагалось идти практически по прямой около месяца. Я бродил по кораблю, сверяясь с инструкцией разглядывал панели, клапаны, тяжелые круги основания двигателя, разноцветные провода, оплетавшие задние коридоры, сложные обнаженные системы вентиляции — у Дахарты были настоящие легкие, огромные генераторы кислорода, воды, а также фильтры пыли, гигантские лопасти, вращавшиеся в глубине основного отсека, тянувшегося от самой рубки до двигателей. Это был лабиринт из комнат, люков, залитых водой и газом пространств, через которые нужно было перемещаться в скафандре. Без шлема находиться я мог только в рубке, столовой и собственной каюте, расположенной совсем рядом с рубкой и прижимавшейся одной стеной к сердцу корабля. Этому сердцу я даже завидовал, потому что, в отличие от моего собственного, оно было почти бесшумным — мерно переливалось по гигантским прозрачным трубам топливо, сжимались и разжимались толстые мешки с высвобожденным газом, наполнялись и прогорали клапаны.

В тех немногих случаях, когда кораблю были нужны починки, с ними мгновенно справлялись Дахт и Тэр, которые, кажется, служили на корабле исключительно в роли помощников — по крайней мере в нашей с Дахартой работе никакого участия они не принимали. Впрочем, мне приходилось признать, что с навигацией Дахарта справляется лучше, чем любой корабль с которым я летал раньше — у нее будто существовала вторая сеть, позволяющая ей дублировать любые сигналы, выдавать ответы со скоростью, которой я не видел даже у компьютеров адмиралтейства, прикрепленных к общей сети, контролирующей информацию обо всех вышедших в большой космос кораблях флота.

В конце концов я сам обратился к Дахарте по нерабочему вопросу, в первую очередь потому, что чувствовал себя немного виноватым. Мне было стыдно, за неожиданную физиологическую реакцию, которую вызвала у 

меня синхронизация. Даже больше, мне было стыдно за то, что неожиданные физиологические реакции продолжались — при каждой синхронизации я будто на мгновение терял сознание и приходил в себя возбужденным, чувствующим давящий в паху скафандр, с горящими щеками и мокрой от внезапного пота правой ладонью. Вести корабль без синхронизаций было бы невозможно, а значит мне нужно было привыкать к возникшей ситуации. Следуя инструкции, я начал медитировать — я предположил, что моя реакция вызвана фантомными болями в потерянной руке и тем, как мой организм воспринимал синхронизацию, а все, что было связано с кибернетикой инструкция предлагала лечить медитацией. Организм реагировать на синхронизацию не перестал, но в результате медитации я стал лучше понимать собственные чувства по этому поводу — именно это и стало толчком в сторону улучшения отношений с кораблем.

— Дахарта,  — сказал я как-то, выходя в рубку.  — Скажите, а что за запах вы поддерживаете в жилом отсеке?

Сняв в первые сутки полета шлем, я обнаружил, что в каюте пахнет, будто бы, землей. Неожиданный, но приятный, домашний запах, хорошо сочетающийся с розовым мрамором, который, как оказалось, покрывал почти все свободные поверхности корабля. Поскольку никаких приборов в каюте не было, она вся была светлая, упруго-теплая, шершавая — от мрамора приятно пружинил скафандр, и было очевидно, что материал этот корабль вырастил специально для космонавтов, заходящих на борт.

На мой вопрос Дахарта ответила надписью на экране: «ШАФРАН».

— А почему?  — спросил я.

— Вы хотите со мной просто поболтать?  — спросила Дахарта голосом. Я даже удивился тому, как меня порадовал этот звук. Всё-таки я устал от тишины — роботы не в счет, они явно меня слегка опасались и на любые вопросы отвечали односложно.

— Нам всё-таки ещё долго вместе лететь,  — сказал я.  — Странно будет, если разговаривать буду только я.

— Мне — нет,  — ответила Дахарта.  — Вы мне не мешаете.

— Дахарта,  — сказал я.  — Давайте серьезно. Нам же правда работать вместе. А мне комфортнее, когда я слышу ваш голос.

— Хорошо,  — Дахарта тихо рассмеялась. Это был звук, удививший меня ещё в прошлый раз — я, кажется, никогда не слышал, как смеются корабли, не видя при этом улыбающегося лица на экране.

— Вы давно во флоте?  — спросил я, и представил, как она снисходительно шуршит проводами, указывая на то, что всю информацию об этом я ещё неделю назад прочитал в миссии. Я не умею вести светские разговоры, и обычно полагаюсь на то, что корабли сами разговорчивы. Сам я бы не смог долго отвечать на вопросы о себе — рассказывать там особо было нечего.

— Дольше вас,  — сказала Дахарта.  — У вас в файлах написано, что вы провели четыре года у Раскола. Какой сектор?

Оказывается, у меня в биографии был момент, который её интересовал. Я помнил, что в описании говорилось, что сама Дахарта почти пять лет провисела на верхнем краю Раскола.

— Нижний край, второй сектор,  — сказал я. И добавил, для точности:  — Я провисел на краю четыре года и два месяца.

— Впечатляюще,  — сказала Дахарта.  

Если бы это было бы написано на экране, я бы прочитал это как сарказм, но в её голосе было слышно уважение.

— Вы провели у Раскола пять лет, правильно?  — спросил я.

— Пять и один,  — сказала Дахарта.  — Но из них почти три с распущенным двигателем. Так что в сознании — меньше вашего.

— И как же вам удалось спастись?  — спросил я. Я почти всегда избегал разговоров про Раскол с другими, потому что для меня до сих пор воспоминания о крае были очень неприятными, но прерывать сейчас разговор было бы странно и испортило бы налаженный контакт. Я решил, что просто буду расспрашивать её, а если что скажу, что мне пора ужинать — вряд ли Дахарта внимательно следила за моими приемами пищи.

•  •  •

Было интересно слушать рассказ корабля про Раскол — в первую очередь потому, что во время Раскола у меня ещё не было кибернетической руки, а значит я не мог в полной мере оценить, как волна космической энергии ощущалась механизмами. Судя по всему, это было похоже на чувство, которое возникает, когда сводит мышцы — Дахарта сказала, что в первый момент ей показалось, будто у нее отобрали тело и оборвали провода. Все её команды, которые она раньше отправляла даже не особенно их замечая, вдруг полетели в пустоту — больше не было клапанов, не было двигателей и легких. А потом сознание её покинуло — сработали механизмы, защищенные от взрывов, подобных тому, с которого начался Раскол.

У любого корабля есть запасная система жизнеобеспечения, рассчитанная именно на подобные вспышки. Взрыв и последующая за ним волна вышибают все работающие системы. Именно на этот случай у корабля есть выключенные системы, которые запускаются через установленный промежуток времени, если к ним вовремя не придет команда от работающих систем. То есть корабль попадает во вспышку, «гибнет», а потом у него включается запасная система.

Вот только Раскол не был обычной вспышкой — во-первых потому, что первая волна была такого размера и силы, что мгновенно сожгла сознания десятков тысяч кораблей. Такие корабли превращались в живые трупы — когда запускались их запасные системы, оказывалось, что поддерживать им больше нечего. Я оказался в таком корабле — работали фильтры, генераторы, даже цифровая библиотека, но голос и лицо на экране навсегда исчезли. И почти год я провел в полном одиночестве. Потом на связь вышли спасатели — только тогда я узнал, во-первых, о размерах Раскола, а, во-вторых, о том, сколько времени ещё уйдет на то, чтобы меня спасти. Спасательные корабли готовили долго — никто не знал, повторится взрыв или нет, и в этом было второе отличие Раскола.

Космические вспышки предсказуемы. В них сложно попасть случайно, не зная, что ты подвергаешь себя риску. Но Раскол затронул корабли, космические станции, целые планеты. И затронул серьезно, потому что вслед за первой, самой сильной волной, было ещё две — которые полностью уничтожили те корабли, у которых системы жизнеобеспечения запустились слишком быстро. Они были слабее — мне, например, повезло. Вторая и третья волна 

просто не дотянулись до моего корабля.

Дахарте тоже повезло. Её запасная система была поставлена на запуск через тридцать месяцев после отключения основных систем. Я удивился такой настройке, но Дахарта объяснила, что в этот момент участвовала в перевозке достаточно серьезных грузов, грузов, на которые часто ведется пиратская охота. На кораблях вроде Дахарты один из основных способов защиты — отключение всех систем корабля, «исчезновение» с радаров. Для таких перевозок запасные системы отключают совсем, чтобы те случайно не сработали невовремя. Отключить их «совсем» нельзя — поэтому механики просто ставят в срок включения десяток месяцев и больше об этом не парятся. Корабли такое, конечно, совсем не любят. Но Дахарта не жаловалась — предосторожность экипажа спасла ей жизнь.

Вторая и третья волны раскола прошли сквозь «мертвое» тело Дахарты, не причинив ей вреда. Я попытался представить это себе — висящий в космосе корабль, огромный, бездвижный, переливающийся золотом в лучах близкой звезды. Я видел изображения повисших у Раскола бесконечных космических кладбищ, но никогда раньше я не представлял себе на таком изображении знакомый корабль. Как выглядела Дахарта, пока её системы не пришли в движение?

Пробуждение Дахарты было малоприятным. Её экипаж был мертв — без систем корабля они не могли прожить дольше пары дней, а спасательные операции в её секторе начались только через месяц после Раскола. Кроме того, двигатели Дахарты оказались в очень плохом состоянии — она не могла лететь или даже просто развернуться на месте. Видимо пока она «спала», её щупальца оказались перебиты свободными метеоритами. Она послала сигнал в центр и стала ждать, пока за ней прибудут спасатели.

Тут я испытал стыд, никак не связанный с возбуждением — Дахарта не стала об этом говорить, но я отлично понимал, что первым делом спасатели искали выживших людей — до пустых кораблей они добрались в последнюю очередь. Этим объяснялось то, почему я провел на краю Раскола на год меньше Дахарты.

— Мне очень жаль,  — сказал я, когда она закончила говорить.

— Нечего жалеть,  — сказала Дахарта. Её голос и вправду звучал довольно весело, без горечи:  — Я не зря провела это время. Я не могла двигаться, но мне удалось запустить Тэра и Дахта. Конечно, пришлось заново наполнять им мозги, но это было интересное занятие.

— Это объясняет, почему они такие...  — я не сразу подобрал нужное слово.  — Необычные.

— Мне подходят,  — сказала Дахарта.  — И моё тело они знают лучше, чем любые другие роботы. Было время изучить.

Мне нечего было больше сказать, и я положил на порт синхронизации левую ладонь — обыкновенный жест уважения кораблю. И тут же моё тело будто наполнилось странным, горячим чувством — голова закружилась, я дернулся и заметил, что вздрогнула и Дахарта. В рубке это не ощущалось, но чуть изменились цифры координат на экране. Мы сместились в сторону на совершенно микроскопическое расстояние. Микроскопическое, но реальное. Нужно было спросить её об этом, попытаться понять, почему мы оба так странно реагируем на синхронизацию, но я думал о другом. О натянутом белье под 

скафандром, о приятном возбуждении и легкой боли в напряженном теле там, где ему не хватало места. Нужно было быстро пойти в каюту и помедитировать — продолжать разговор в таком состоянии мне показалось просто неприличным.

•  •  •

В каюте я поскорее стянул с себя скафандр и белье, остался в одних узких трусах, которые сильно выпирали спереди. Без шлема другим космонавтам приходилось пользоваться наручными пультами для управления собственной каютой, но у меня была возможность посылать сигналы прямо из руки. Я притушил свет, забрался на кровать и попытался расслабиться, вглядываясь в стену. За последнюю неделю я в доскональности изучил розовый узор на мраморе — и теперь пытался собрать из него какие-то внятные образы. Я сидел, скрестив ноги, положив руки себе на колени, с неприязнью осознавая, что больше всего мне хочется не рассматривать стену, а положить руку на трусы, сделать что-то совсем не медитативное. Ещё целую минуту я пялился в стену, смотрел так, что в глазах появились цветные круги, а комната закружилась вокруг. Возбуждение не проходило — наоборот, мне только сильнее хотелось прикоснуться к себе. В голове почему-то звучал голос Дахарты — видимо я и вправду устал без постоянных разговоров. А ведь во время Раскола я долгие месяцы не слышал никого, кроме себя. Кажется вся выдержка, выработанная за время Раскола, ушла у меня на восстановления после того, как я потерял руку, и теперь я совсем изнежился.

Я ударил себя по бедру, потряс головой, пытаясь прийти в себя. Открыл в стене дверь душа, поднялся с кровати, пересек комнату. Быстро, стараясь не касаться себя, я сорвал трусы, забрался в душ и включил ледяную воду. Сразу же выскочил — пытаясь победить возбуждение я совершенно забылся. Руку перед душем полагалось на всякий случай смазывать влагоотталкивающим раствором. Я запустил этот быстрый и немного щекотный процесс, стараясь смотреть куда угодно, кроме зеркала, занимавшего заднюю стенку душа. В зеркале наверняка было отлично видно, что пока что все мои усилия были безуспешны.

Ледяная вода меня успокоила — по крайней мере включая сушку я уже не чувствовал возбуждения. Только тепло внизу живота и легкое головокружение. Но и это постепенно выветрилось. Видимо душ был правильной идеей — по крайней мере он не вымотал меня так, как выматывала медитация. Я открыл в стене монитор, стал вбивать в инструкцию дополнение:

В случае, если медитация не приводит к надлежащему результату, необходимо провести водные процедуры водой температуры не более минус двух градусов.

Свой комментарий я внес в свою инструкцию, а потом отправил в адмиралтейство на рассмотрение для внесения во все корабельные инструкции. За свою жизнь я внес десятки таких комментариев, дополнений и даже пару собственных целых статей. Мне кажется, что инструкции, сколько бы на них ни жаловались космонавты и корабли, один из самых полезных способов систематизации накопленных флотом знаний. Я, наконец, почувствовал себя спокойно — впервые с тех пор, как синхронизировался с Дахартой неделю назад.

•  •  •

— Седьмая,  — сказала Дахарта, когда я спросил её о 

том, какая у нее эволюция системы. В принципе я мог бы и сам подсмотреть это в данных через панель, но у нас постепенно сложился ритм работы, при которым я сам никогда не лазил по её системе.

— Да?  — спросил я удивленно. Я никогда не летал с кораблем старше пятой эволюции.

— Да,  — сказала Дахарта.  — Я дважды эволюционировала пока висела у раскола.

— Я думал, что у вас были повреждены двигатели,  — сказал я.  — Это не мешало эволюциям?

Корабли — это один вид существ, хотя внешне в это бывает трудно поверить. Каждый из них когда-то начинал из одной и той же первой эволюции. Небольшие, в человеческий рост, обыкновенно окрашенные в белый цвет шары, в которых, при помощи программы матери запускается процесс новой жизни. Программа матери очень сложная, по определению настолько сложная, что ни один человек или даже суперкомпьютер не может разобрать её целиком.

Программа матери была создана через генераторы случайного кода — её устройство не уступает по сложности человеческому мозгу, а в способности к эволюции даже превосходит его. Органические тела не могу меняться и мутировать с достаточной скоростью, чтобы подстраиваться под новые обороты нейронной сети — кораблю же достаточно пристроить или собрать новый блок, чтобы создать пространство для постоянно возникающих нейронных связей. Когда такие мутации приводят к качественному изменению состояния корабля, они начинают называться «эволюцией». Это тонкая научная классификация, в устройство которой я не буду пускаться здесь. Достаточно сказать, что семь эволюций Дахарты означали, что я разговаривал с самым развитым кораблем (и возможно в принципе существом), с которым когда-либо взаимодействовал в жизни.

— Не совсем,  — сказала Дахарта.  — Но да, я была ограничена в возможности генерации новых путей, поэтому пользовалась космической пылью, в первую очередь...

— Мраморной крошкой,  — сказал я.  — Мраморной крошкой шафрановых метеоритов. Правильно?

Я много об этом думал и уже догадался, что необычный интерьер корабля наверняка как-то был связан с тем, что Дахарте долгое время пришлось поддерживать своё тело в полуразрушенном состоянии. А наличие мрамора и запаха шафрана в сочетании с её предположениями о том, что её двигатели были перебиты блуждающими метеоритами, навело меня на мысль, что ресурсы для поддержания тела она брала из пыли, оставшейся после разрушения двигателей. Розовые блуждающие метеориты, пыль с которых и вправду часто пахла шафраном, были достаточно распространенным явлением на краю Раскола.

— Совершенно верно,  — сказала Дахарты.  — Вы умнее, чем вам хочется казаться, капитан.

— И как там, на седьмом небе?  — я решил блеснуть знаниями корабельной культуры. Так младшие корабли спрашивали старших о верхних этапах эволюции.

Дахарта рассмеялась, и в которой раз я подумал о том, какой это приятный и нежный звук.

— Очень неплохо,  — сказала она.  — Хотя седьмая эволюция была довольно тяжелой. Мне не хватало ресурсов для того, чтобы поддерживать в активном состоянии всю свою систему одновременно, поэтому приходилось, как бы сказать, переносить сознание из одного места в другое. Здесь что-то сделаешь, что-то сделаешь там. Понимаете?

— В общих чертах,  — сказал 

я. Когда я потерял руку, у меня случилось странное и необычное переживание, похожее на то, что сейчас описала Дахарта, но я не был уверен, что хочу делиться с ней столь личной информацией на этом этапе общения.

— Потом, уже на восстановлении, я перебила себе сердце, расширила его на два клапана, так что теперь вижу свою систему целиком,  — сказала Дахарта.  — И мне кажется, что я начинаю понимать, что такое одежда для людей.

— В каком смысле?  — спросил я.

— У меня есть части тела, которые я контролирую, но...  — Дахарта задумалась.  — Не ощущаю до конца своими. Будто это что-то, что я удерживаю у тела.

Это мне было проще понять. Я до сих пор не мог определиться до конца, принадлежит ли мне моя левая рука, или же я пользуюсь ей как инструментом вроде вилки или отвертки.

— Понимаю вас,  — сказал я.  — Наверное это чувство, которое возникает у многих кораблей на поздних этапах эволюции?

— Таких кораблей не так много,  — сказала Дахарта, и мне показалось, что я слышу в её голосе гордость:  — Но да. Есть даже специальный термин, если вам захочется почитать об этом в инструкциях.

В её голосе сквозила легкая ирония. Дахарта уже подметила с каким уважением я отношусь к инструкциям.

— Обязательно почитаю,  — сказал я.  — Подскажите термин?

— С удовольствием,  — сказала Дахарта.  — В статьях о телесности кораблей есть специальный раздел — эволюционная дисфория. Почитайте — это увлекательные страницы. Увлекательные, если вам нравится смотреть на обнаженные схемы кораблей вроде меня.