Суккуб

Апатия... Абсолютная апатия. Холсты стояли лицом к стене. Она больше не могла смотреть на эту унылую, никчемную адекватность. Взяла одну в руки. Ещё недавно увлеченно размешивала медиум со строительным клеем ПВА для заливки картины нью-арт. Рождение планет на холстах была её любимая тема. Только не сегодня, и не вчера, и не...

Ванна была готова. Соль растворилась и вода благоухала лавандой.

Лежание ей наскучило и она занялась своим телом. Дойдя до кульминации, остановилась и в уме представила сущность, которая её доводит до оргазма и они, сливаясь телами в экстазе с криками и стонами разряжаются.

Потом она, также мысленно пригласила на будущее на все возможные манипуляции с телом и катарсис только в обмен на вдохновение и славу.

Первая ночь была похожа на жаркий, сбивающий с толку сон. Ощущение чужой кожи, которой не было, но которая была жарче солнечного ожога. Словно бархатный рассвет проник под ребра и разлился по венам. Она проснулась с сухим, глухим стуком в висках и влажной простыней. И с пустотой. Словно кто-то выпил ее до дна, оставив лишь легкое, дразнящее послевкусие наслаждения.

На следующее утро, движимая смутным, почти яростным порывом, она схватила кисть. Цвета смешивались сами, ложась на холст не краской, а плотью. Это была не живопись. Это было извержение. Тоска по прикосновению, страх пустоты, темный, сладкий восторг — все сплелось в один вихрь, от которого слезились глаза.

Слава пришла не постепенно. Она ворвалась, как взрыв. Галереи дрались за ее работы. Критики говорили о «первобытной чувственности», о «гениальном выверте подсознания». Они не знали, насколько они правы.

Ночные визиты стали ритуалом. Она ждала их, эта жажда, этот парадокс — отдавать и истощаться, чтобы наутро преображать опустошение в шедевры. Ее Суккуб не имел лица в привычном смысле. Он был сгустком впечатлений: прохладный шепот в накаленной комнате, аромат грозы и кожи, давление, которое не оставляло синяков, но меняло форму души. Он забирал не просто энергию. Он забирал отзвуки дня: ее презрение к льстивым покупателям, страх перед неизбежным концом вдохновения, смутную тоску по чему-то настоящему. А взамен давал семена тьмы, которые прорастали на холстах пышными, ядовитыми цветами.

Она купила дачу с огромными окнами. Ее студия была безупречна, холодна и пуста, как часовня. И так же полна присутствия. По ночам в ней пахло медью и озоном.

Однажды, закончив портрет — искаженный крик в бархате, свою лучшую работу — она упала на колени посреди паркета. Больше не было сил встать. Тело было хрупкой скорлупой, внутри — выжженная, беззвучная пустыня. Даже страх утонул в апатии.

Он пришел не ночью. Он явился при дневном свете, в луче солнца, пронизанном пылью. Не образ, а искажение пространства, мерцание, как над раскаленным асфальтом.

— Больше не могу, — прошептала она, не в силах отвести взгляд от этой дрожи в воздухе. — Все забрал. Ничего не осталось.

Мерцание сгустилось. Вместо голоса в голове возникло понимание, точное и безжалостное, как скальпель. Оно не несло слов, только суть: «Ты отдавала отбросы. Свой стыд. Свой страх. Свою пошлую жажду признания. Я превращал твой мусор в твой же свет. Но я голоден не по шелухе. Я голоден по источнику».

Она поняла. Холодный ужас, чистый и острый, на мгновение вонзился в апатию.

— Чего ты хочешь?

Идея пришла не извне. Она выросла из самой глубины той пустыни, что была внутри. Последняя искра, последняя амбиция истинного художника, жертвующего всем ради работы. Даже собой.

Она медленно поднялась, подошла к незаконченному холсту. Взяла не кисть, а мастихин. Не краску, а тюбик с киноварью, густой, как кровь.

— Ты хочешь источник? — ее голос был тих и странно спокоен. — Я дам тебе не отголосок. Я дам тебе акт творения. Само рождение. Момент, когда энергия становится плотью. Но за это… я хочу увидеть. Не чувствовать. Увидеть.

Тишина. Воздух сгустился, давление стало почти невыносимым. И вдруг — согласие. Древнее, бездонное и жадное.

Она повернулась спиной к мерцающей сущности. Набрала на мобильном 03, на другой симке 02.   Сбросила халат. Острая холодная сталь мастихина коснулась не холста, а ее собственной кожи, чуть ниже ключицы. Боль была яркой, четкой, освобождающей. Она провела линию — долгую, уверенную, выпуклую. Киноварь смешалась с чем-то алым и теплым, стекая по ребрам.

Она не кричала. Она работала. Отдавая не воспоминание о чувстве, а самую его суть — боль преображения, жертву, танец жизни и разрушения. Она писала на собственном теле последнюю, величайшую картину, сливая воедино художника, холст и краску.

В зеркале напротив она видела отражение. Свою бледную фигуру, по которой струились багровые реки. И за своей спиной — уже не искажение, а форму. Тень обретала плоть, плоть обретала совершенство и ужас. Он питался не рассеянной энергией. Он пил сам акт творения, болью и волей высеченный из ее плоти.

И она видела. Видела, как пустота за ее плечом обретает крылья цвета мокрого пепла, как кристаллизуются в воздухе глаза без век, полные холодного, нерожденного света. Она видела истинный лик своей Музы, Покупателя, Возлюбленного и Палача.

Она улыбнулась, чувствуя, как сознание уплывает в темноту, унося с собой бледный отблеск славы. Ее последней мыслью было осознание того, что цена за настоящую, бессмертную красоту всегда одна. И наконец-то она смогла ее заплатить сполна.

Скорая и полиция добрались до её дачи спустя полчаса. Её тело было истыкано мастихином, кровь и киноварь смешались, образуя невообразимый рисунок. Но слабый пульс прощупывался. Скорая на месте произвела всевозможные реабилитационные действия и погрузила в машину, надев ей там кислородную маску.

Полиция через несколько дней приедет за дачей показаний, но ничего не добившись и переговорив с её лечащим врачом,   оставит её навсегда. А врач выписал ей место назначения в психиатрическую больницу.