Собственность дона: Условия контракта

Глава 1. Последняя ночь в аду

Илона

Тиканье часов резало тишину. Раз-два. Раз-два. Каждый щелчок отзывался в висках. Я лежала, не шевелясь, и смотрела в потолок. В правой руке, спрятанной под подушкой, я сжимала рукоять ножа. Не кухонного. Маленького складного, с тонким лезвием. Я нашла его в старом бабушкином сундуке год назад и с тех пор прятала. Наточила о камень в саду до бритвенной остроты. Надеялась, что никогда не пригодится.

Надеялась зря.

Скрип за дверью был едва слышен, но я его узнала. Как училась узнавать шаги хищника в собственном доме. Щелчок замка — у него был свой ключ. Сердце прыгнуло в горло, тяжелое и горячее. Дверь приоткрылась.

В проеме стоял Марчелло. В шелковом халате, накинутом на голое тело.

— Не спишь, сестренка? — его шёпот был липким, как патока.

Я не ответила. Просто вжалась в матрас, чувствуя, как подушка давит на руку с ножом. Дыши. Только дыши.

Он вошел и закрыл дверь. Комната погрузилась в полумрак. Пахло от него дорогим одеколоном, виски и потом.

— Я сегодня видел, как ты в бассейне плавала, — сказал он, садясь на край кровати. Пружины скрипнули под ним. — В том красном купальнике. Красиво. Очень красиво.

Его рука легла на мое бедро через одеяло. Пальцы впились в ткань.

— Марчелло, уйди, — голос мой звучал чужим, предательски тонким. — Пожалуйста.

— «Пожалуйста», — передразнил он с фальшивой жалостью. — Ты всегда говоришь «пожалуйста». А сама… сама ведь хочешь.

Он рванул одеяло на себя. Холодный воздух обжег кожу. Я вцепилась в нож, но он был уже сверху, придавив меня своим весом. Одной рукой он заломил мне запястья, прижав к подушке. Другой рванул тонкий шелк ночнушки у горла. Ткань с тихим шелепом разошлась.

— Видишь? — он тяжело дышал мне в лицо. — Так лучше. Без этих дурацких разговоров.

Я отвернулась, зажмурилась. Старая тактика. Уйти в себя. Не чувствовать. Но сегодня сквозь привычный туман страха пробивалась ясная, холодная мысль: Он не остановится. Никогда. И однажды сломает тебя окончательно.

Его губы скользнули по моей шее, влажные и жадные. Пальцы впились в бедра, раздвигая их. Я стиснула зубы, чувствуя, как тело предательски дрожит не только от страха, но и от насильственного, отвратного возбуждения, на которое не было моего согласия.

— Расслабься, — прошипел он. — Все равно ведь нравится.

Он одной рукой стащил с себя халат, освобождаясь. В полумраке я увидела его — возбужденного, налитого кровью. Отвращение подкатило к горлу кислым комом.

— Нет… — вырвалось у меня хрипло.

— Да, — коротко бросил он.

И вошел в меня. Резко, без подготовки, причиняя знакомую, унизительную боль. Я вскрикнула, но звук застрял в горле. Он начал двигаться, тяжело и ритмично, его дыхание стало хриплым у самого уха.

— Вот так… вот так, Илона…

Мир сузился до этой кровати, до этого запаха, до этой боли. Я смотрела в потолок поверх его плеча, и мысль кристаллизовалась, становясь твердой и острой, как лезвие под подушкой: Хватит. Сегодня — хватит.

Свободной левой рукой, которую он не удерживал, я метнулась под подушку. Пальцы нащупали холодную металлическую рукоять.

Он что-то почуял — может, напряжение в моем теле изменилось. Приподнялся, глядя мне в лицо.

— Что ты…

Я выдернула нож, щелкнула большим пальцем — лезвие блеснуло в темноте. И со всей силы, на которую была способна, всадила ему в бок. Не думая. Просто желая, чтобы это прекратилось. Навсегда.

Раздался не крик, а хрип, полный дикого изумления. Давление ослабло. Я почувствовала, как лезвие встречает сопротивление мышц, а потом входит глубже. Теплая, липкая влага хлынула мне на руку.

— Т-ты… — он захлебнулся, откатываясь от меня, хватаясь за бок, из которого торчала теперь рукоять моего ножа.

Он скатился с кровати на пол, тяжело дыша, с лицом, искаженным от боли и неверия. Я сидела, прижавшись к изголовью, вся дрожа, но не от страха.

От дикой, животной ярости, которая наконец вырвалась наружу. Смотрела на свою окровавленную руку, на него, ползающего по полу к двери.

— Сука… ты сука… — бормотал он, оставляя на паркете алый след. — Папа… мама…

Дверь захлопнулась за ним. Тишина вернулась, оглушительная и звенящая. Я сидела, прижавшись к холодной стене, и смотрела на красное пятно на простыне. На свои дрожащие руки.

Это было сделано. Черта пересечена. Возврата не будет.

Когда первые лучи солнца упали в комнату, я уже стояла у раковины и отмывала кровь. Холодная вода стекала розоватыми ручейками. Я знала, что будет утром. Отец. Карла. Их ярость. Их месть. Они сожрут меня заживо за то, что я посмела тронуть их драгоценного наследника.

Значит, нужно было уходить. До того, как они придут.

И тут я вспомнила. Слова отца за ужином неделю назад, брошенные вскользь, будто не мне: «Аморетти предлагает брак. Глупая затея. Но… дешевле, чем война».

Тогда я лишь побледнела и проглотила комок страха. Теперь эти слова зазвучали по-другому. Как спасательный круг, брошенный в бушующее море. Пусть круг железный, с шипами. Но он не даст утонуть здесь.

Я надела простое темное платье, собрала волосы. Когда в дверь постучали, я уже ждала, стоя посреди комнаты, руки за спиной, чтобы не видно было, как они дрожат.

Вошел отец. Сильвестро Риччи. Его лицо было багровым от гнева.

— Ты знаешь, что ты натворила?! — прорычал он, не здороваясь.

Карла вошла следом. Ее глаза, холодные, как лезвие, скользнули по мне, будто оценивая ущерб.

— Он говорит, ты напала на него с ножом, — сказал отец. — Когда он спал! Это правда?

Я посмотрела ему прямо в глаза. Впервые в жизни не опустила взгляд.

— Я защищалась. Он пришел ко мне ночью. Как обычно.

Карла фыркнула, но в ее взгляде промелькнуло что-то острое, расчетливое.

— Врешь, — холодно сказала она. — Марчелло никогда… Он хороший мальчик. А ты… ты всегда ему завидовала.

Я не стала спорить. Бесполезно. Вместо этого я сказала четко, отчеканивая каждое слово:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я согласна на предложение Аморетти.

Воцарилась тишина. Отец смотрел на меня, будто не понимая.

— На… что?

— На брак. С Массимо Аморетти. Если это все еще в силе.

Отец и мачеха переглянулись. В глазах Карлы этот расчет вспыхнул снова. Ее сын ранен. Проблемная падчерица сама предлагает стать пешкой в игре против врага? Возможно, это даже удобно. Убрать ее с глаз долой, получив при этом формальный мир.

Сильвестро тяжело вздохнул, потирая переносицу.

— Ты понимаешь, на что идешь? Он… он не станет с тобой нянчиться. Это будет твоя тюрьма.

В отличие от этого рая? — едва не сорвалось с губ. Но я промолчала. Кивнула.

— Я понимаю.

— Встреча сегодня в полдень, — резко сказал отец, поворачиваясь к выходу. — Антонио отвезет тебя. Будь готова.

Они вышли. Я осталась одна. Подошла к окну. За высокими стенами сада был мир, которого я почти не знала. А за стенами дома Аморетти — другой ад. Но в том аду не будет Марчелло.

Я повернулась и пошла собирать сумку. С вещами, которые разрешат взять. С мыслями, которые никому не отдам.

Пусть новый тюремщик будет сделан изо льда. Лед хоть не пахнет страхом и виски. И его можно растаять.

Или разбить.

Визуализация героев

МАССИМО АМОРЕТТИ (ДОН)

· Девиз: «Всё, чего я касаюсь, становится моим. Включая тебя».

· Наследник криминальной империи. Холодный, расчётливый, беспощадный. Его жестокость — не вспышка ярости, а лезвие скальпеля: точное, выверенное и безэмоциональное. Заключил брак по контракту, чтобы остановить войну и получить контроль. Не подозревает, что истинный враг гораздо ближе.

· Внешность: Высокий, с фигурой бойца, закованной в дорогие костюмы. Волосы тёмные, глаза холодного янтарного оттенка. Взгляд, пронизывающий насквозь.

. Возраст: 29 лет

ИЛОНА РИЧЧИ (НЕВЕСТА ПО КОНТРАКТУ)

· Девиз: «Я выбрала этот ад сама. Значит, смогу в нём выжить».

· Дочь врага. Невероятно красива, но её истинная сила — не в лице, а в несгибаемой воле. Согласилась на брак не из страха перед Массимо, а чтобы сбежать от кошмара в собственном доме. Умна, наблюдательна и готова бросить вызов даже Ледяному Дону.

· Внешность: Длинные светлые волосы, пронзительные голубовато-серые глаза, фигура — песочные часы. В её улыбке — вызов, во взгляде — незаживающая боль.

. Возраст: 21 год

МАРЧЕЛЛО РИЧЧИ (СВОДНЫЙ БРАТ)

· Наследник клана Риччи. Патологический, одержимый Илоной. Его «любовь» — это собственничество, смешанное с садизмом. Труслив, когда дело касается сильных, и беспощаден к беззащитным. Пешка в игре своей матери.

· Внешность: Худощавый, с неприятной ухмылкой и хищным блеском в глазах. Всегда слишком близко.

. Возраст: 20 лет

КАРЛА РИЧЧИ (МАЧЕХА, БЫВШАЯ ЖЕНА ОТЦА МАССИМО)

· Истинный паук в центре паутины. Холодная, амбициозная, бездушная. Годы плела интриги, отравляя и устраняя всех, кто стоял на пути к власти для её сына Марчелло. Её тайны — бомба, способная взорвать оба клана.

· Внешность: Безупречно ухоженная женщина в возрасте. Ни одного седого волоса, ни одной морщинки. И глаза, в которых — абсолютный нуль.

. Возраст: 42 года

СИЛЬВЕСТРО РИЧЧИ (ОТЕЦ ИЛОНЫ)

· Старомодный дон, ослеплённый молодой женой и верой в «сына». Его жестокость примитивна, а слабость — рокова. Не желая видеть правду, он собственными руками загнал дочь в ловушку.

· Внешность: Крепкий мужчина за шестьдесят, с седыми висками и тяжёлым, подозрительным взглядом.

. Возраст: 57 лет

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2. Товар

Массимо

2 недели назад

Сумма на мониторе была не просто цифрой. Это был приговор, вынесенный моей мечте о мести. Она горела во мне годами — горячая, слепая и требовательная. Я копил силы, выстраивал связи, ждал момента, чтобы стереть с лица земли клан Риччи за смерть отца. А теперь холодные колонки расходов кричали, что месть — роскошь, которую я не мог себе позволить.

Бухгалтер Армандо, седой и осторожный, как церковная мышь, сидел напротив, не поднимая глаз от распечаток. Его палец, дрогнув, ткнул в самую страшную строчку.

— Потери за квартал, дон Аморетти. Война, даже холодная, съедает ресурсы быстрее, чем мы их генерируем. Их люди в мэрии блокируют наши тендеры. Наши перевозчики боятся выходить в море — боятся «несчастных случаев» в нейтральных водах. Мы теряем лицо и деньги.

Гнев, кислый и беспомощный, подкатил к горлу. Я сгреб в кулак бумаги, сминая их в бесформенный ком.

— И что? Ты предлагаешь опустить голову и сдаться? — мой голос прозвучал тише, чем я хотел. В нём слышалась усталость.

— Я предлагаю сменить тактику, — Армандо осмелел, встретив мой взгляд. В его старых глазах светился не страх, а усталая отвага человека, видевшего крах не одной империи. — Иногда самый острый клинок — не сталь, а перо. Брак. С дочерью Сильвестро Риччи.

Тишина в кабинете повисла густая, как смог. Я рассмеялся. Сухо, беззвучно, лишь плечи слегка задрожали.

— Ты предлагаешь мне жениться на девчонке моего врага? Предлагаешь делить с ней кровь, имя, будущее?

— Вы будете делить не кровь, дон. Вы будете делить фамилию на брачном контракте, — он говорил быстро, словно боялся, что его прервут. — Это заморозит конфликт. Даст нам время перегруппироваться и ударить с другой стороны. А через год-два… если появится наследник, пусть даже зачатый в пробирке… клан Риччи станет вашим по крови. Его внук будет носить вашу фамилию и править их же землями. Какая месть может быть слаще?

Он был прав. Чёрт его побери, он был чертовски прав. Месть пахла порохом и кровью. Победа же пахла деньгами, землёй и тихим, абсолютным владычеством. Отец учил меня: эмоции — слабость. Расчёт — сила. Рафаэль Аморетти погиб, потому что слишком доверял. Я не совершу его ошибки.

— Хорошо, — я выдохнул, разжимая онемевшие пальцы. Скомканные бумаги упали на полированный дуб стола. — Составь проект предложения. Сухо. Без намёков на эмоции. Чистая арифметика: мы прекращаем войну, получаем долю в их порту и девушку. Они получают гарантии, что останутся на плаву. И больше ничего.

Письмо Сильвестро Риччи ушло на следующее утро в простом деловом конверте, без герба, без печати. Три пункта, как три пули. Ответа не последовало. Ни на следующий день, ни через неделю. Тишина из его лагеря была громче любого выстрела. Старая крыса обдумывала, как продать своё собственное дитя, выторговав себе лучшую цену. Это молчание злило, но и успокаивало. Значит, он рассматривал предложение. Значит, был готов торговаться.

Настоящее время.

Закрытый игровой клуб «Вердикт».

Воздух здесь всегда пах стариной. Сильвестро Риччи уже ждал за дубовым столом. Он сидел один. Перед ним — папка с моим предложением.

— Садись, Аморетти, — его голос был хриплым. — Будем говорить откровенно. Как мужчины, которых утомила бессмысленная война.

Я сел напротив, отодвинув предложенный бокал.

— Ты её получишь, — начал он без прелюдий. — Мою Илону. Но мои условия. Бить — можешь. Она должна знать своё место. Но не калечь. И не позорь публично. Она всё-таки моя кровь. И внук. Через два года — живой, здоровый внук. Это главное.

Я смерил его холодным взглядом.

— Твоя кровь теперь будет носить мою фамилию. Как я буду обращаться с женой — моё дело. Но синяков на видных местах не будет. Мне не нужны лишние вопросы. Наследник появится. Сроки и методы — моя забота.

Он покраснел, сжал кулак, но не стал спорить. Он понимал расклад.

— Контракт, — я положил перед ним документ. — Ты получаешь мир и свои доки в порту. Я — её. Полностью.

Он пробежался глазами по тексту, тяжело вздохнул и подписал. Я сделал то же самое. Сделка была скреплена.

— Где она? — спросил я.

— В машине. Ждёт. Я с ней уже поговорил.

За час до этого.

В машине по пути в клуб.

Сильвестро молчал почти всю дорогу. Илона сидела, глядя в окно, чувствуя, как каждый поворот приближает её к точке невозврата. Её собственное решение, вырвавшееся от отчаяния в спальне, теперь казалось безумием.

— Слушай, и запоминай, — наконец рявкнул отец, не глядя на неё. — Когда встретишься с ним, смотри в пол. Говори только если тебя спросят. Обращайся «дон Аморетти». Никаких «привет», никаких взглядов. Ты для него — воздух, пока он не обратит на тебя внимание. Поняла?

— Поняла, — тихо сказала Илона.

— И ещё… — он замолчал, его взгляд стал тяжёлым. — Если спросит… насчёт того, чиста ли ты… ты скажешь, что девственница. И сделаешь так, чтобы он в этом не сомневался. Любой ценой. Наш договор с ним включает это условие. Любые твои… прошлые проблемы… остаются здесь. В этой машине. Ты въезжаешь к нему чистой. Это важно для наследника. И для моей сделки.

Слова «прошлые проблемы» повисли в воздухе, острые и ядовитые. Он знал. Он не мог не знать. И всё равно говорил это. Горло у Илоны сжалось, но она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ложь становилась её новой униформой.

— Хорошо, — буркнул Сильвестро, будто поставив галочку. — Не подведи. От тебя теперь зависит многое.

Он не сказал «от тебя зависит наша семья». Он сказал «многое». Имея в виду деньги, территории, власть. Не её.

Настоящее время.

Клуб «Вердикт».

— Теперь приведи её, — сказал я Сильвестро, когда чернила на контракте высохли. — Пусть увидит, кому принадлежит.

Он кивнул охраннику у двери. Минуту спустя дверь открылась.

Она вошла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Илона Риччи. В жизни — раздражающе красивая. Простое платье, волосы в строгом узле, взгляд прилип к полу. Она остановилась, скрестив руки. Была напряжена, как струна.

— Подойди, — бросил Сильвестро.

Она сделала шаг.

— Подними глаза. На дона Аморетти.

Она медленно подняла взгляд. Голубовато-серые глаза встретились с моими на секунду — и резко ушли вниз, будто обожжённые. В них мелькнуло не страдание, а холодное, ясное понимание. Она видела товар, который только что перешёл к новому хозяину.

— Ты девственница? — спросил я без предисловий.

Она вздрогнула.

— Да, — прошептала она.

— Говори громче, когда я задаю вопрос! — мой голос ударил, как хлыст.

Она выпрямилась. В её глазах вспыхнула искра. Вызова.

— Да. Я девственница.

— Хорошо, — я откинулся в кресле. — Контракт подписан. С этого момента ты — синьора Аморетти. Запомни три правила: не говори, пока тебя не спросят. Не смотри мне в глаза без разрешения. Не делай ничего без моего приказа. Нарушишь — будет хуже. Поняла?

Она кивнула.

— Я спросил: поняла?

— Да.

— «Да, дон Аморетти», — поправил я ледяным тоном.

Она замерла. Видно было, как сжимаются её кулаки.

— Да, дон Аморетти.

— Всё. Идём.

Я вышел на холодный воздух, не оглядываясь. Она шла следом. У машины я обернулся. Она стояла на ступеньках, ветер трепал прядь волос. В её поднятых глазах была смесь ужаса и стали.

— Садись. Не заставляй ждать.

Она молча скользнула в салон. Я сел рядом, дверь захлопнулась.

Машина тронулась. Она прижалась к окну, глядя на уходящий город. Я смотрел на её профиль. Красивая, дорогая рама для, казалось бы, пустого холста. Но в тишине салона я поймал себя на мысли, что смотрю на неё слишком долго. Что в этой показной покорности таится что-то острое, что может порезать.

Я резко отвернулся, раздражённый. Какая разница? Она вещь. Сложная. Но вещь. И я знал, как обращаться с хрупкими вещами, которые думают, что у них есть воля.

Глава 3. Золотая клетка

Илона

Машина остановилась так же мягко, как и тронулась. Мотор затих. Гробовая тишина. Я сидела, не двигаясь, боясь нарушить хрупкое перемирие, пока он не прикажет.

— Выходи, — прозвучало рядом. Голос был ровным, лишенным какого-либо оттенка — ни злости, ни нетерпения, просто констатация факта. Я выбралась наружу, и холодный ночной воздух ударил по коже, заставив вздрогнуть.

Передо мной была не вилла. Это был замок. Освещенный десятками скрытых фонарей, он вздымался в темноту, огромный и подавляющий. Светлая каменная кладка, массивные колонны, высокие арочные окна, в некоторых из которых теплился мягкий желтый свет. Вокруг угадывались очертания огромного сада, аллей, фонтана. И тишина. Не та, простая тишина ночи, а особенная, глубокая и дорогая — тишина, которую могут позволить себе только очень богатые или очень могущественные люди. Такую тишину не нарушают крики с улиц, не заглушает гудки машин. Она была абсолютной.

Массимо уже шел к парадной двери широкими, уверенными шагами, не оглядываясь. Я поспешила за ним, чувствуя себя букашкой на мраморных плитах подъездного пути.

Вестибюль заставил дыхание перехватить. Высокий потолок с лепниной, хрустальная люстра размером с автомобиль, пол из черного и белого мрамора. Запах — свежего воска для паркета, гортензий в огромной вазе и чего-то еще… власти. Холодной, непререкаемой.

По обе стороны стояли люди. Слуги в строгой униформе, садовник с секатором в руке, повар в белом колпаке — все замерли, склонив головы в молчаливом поклоне не ему, а нам. Нет, ему. Я была лишь приложением.

— Это синьора Аморетти, — произнес Массимо, не останавливаясь и даже не глядя на них. — Моя жена. Её слово — моё слово. Её просьба — мой приказ. Понятно всем?

Тихий ропот согласия пробежал по залу. Он говорил правильные слова, но в его тоне не было ни капли уважения ко мне. Это было заявление о собственности. Предупреждение.

— Проводите её в её апартаменты, — кивнул он одной из горничных, пожилой женщине с умными, внимательными глазами. — И принесите ужин. Я буду в кабинете.

И он ушёл, растворившись в тёмном коридоре, оставив меня одну под десятками любопытных и оценивающих взглядов. Я почувствовала, как жар стыда и беспомощности поднимается к щекам.

— Пожалуйста, за мной, синьора, — сказала горничная, и в её голосе прозвучала неожиданная, кроткая доброта.

Она повела меня наверх по широкой лестнице, по бесшумным ковровым дорожкам, мимо закрытых дверей, картин в золочёных рамах. Всё было безупречно, стерильно и бездушно.

— Это ваши комнаты, — она открыла двустворчатую дверь.

Я вошла. Это была не комната. Это была квартира. Гостиная с камином и мягкими диванами, спальня с огромной кроватью под балдахином, гардеробная, ванная из розового мрамора с ванной на львиных лапах. Окна выходили в сад, и в свете луны я разглядела зеркальную гладь бассейна.

— Спальня дона Аморетти — через эту дверь, — горничная указала на ещё одну, массивную дверь в стене спальни. Она была закрыта. — Он приказал, чтобы вы ни в коем случае её не открывали.

«Приказал». Слово повисло в воздухе.

— Спасибо, — прошептала я, потому что надо было что-то сказать.

— Меня зовут Роза, синьора. Если что-то будет нужно… — она запнулась, будто не зная, как закончить. Что могло мне «понадобиться» в этой золотой тюрьме? — Я принесу ужин через полчаса.

Она вышла, оставив меня одну. Я подошла к окну, прижала лоб к холодному стеклу. Где-то там был город, университет, моя старая, жалкая, но моя комната. Здесь же… здесь была чужая роскошь. Красивая, удобная, мёртвая.

Ужин принесли на серебряном подносе. Изысканный, крошечный. Я едва проглотила пару кусочков. Страх и опустошение сковали горло. Я сидела в кресле у камина (в нём, конечно, горел настоящий огонь), когда дверь в спальню открылась.

Он вошёл без стука. Переодетый в тёмные брюки и простую чёрную водолазку, которая только подчёркивала ширину его плеч и рельеф мышц. В руках он держал знакомую папку — наш контракт.

— Устраивайся, — сказал он, бросая папку на маленький столик рядом со мной. — Теперь это твой дом. До конца твоих дней.

Он сел в кресло напротив, протянул длинные ноги, уставился на меня тем пронзительным, холодным янтарным взглядом, от которого хотелось спрятаться.

— Давай пройдёмся по основным пунктам, раз уж ты такая умная и сама на это подписалась, — в его голосе зазвучала ядовитая насмешка. — Общие помещения, график, твои обязанности на публике… всё здесь. Но есть один момент, который требует… личной проверки.

Мое сердце упало куда-то в ботинки.

— Пункт о наследнике, — продолжал он, не отводя взгляда. — В контракте указано, что ты передаёшься мне… нетронутой. Для чистоты крови. Твой отец очень на этом настоял.

Он сделал паузу, давая словам впитаться. Меня начало тошнить.

— Теперь мне интересно, — он наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнул опасный, хищный огонёк. — Насколько честен был старый Сильвестро? Продавая дочь, легко поклясться в её невинности. А проверить… проверять буду я.

— Я… я говорила правду, — выдохнула я, чувствуя, как предательски дрожит голос.

— Говорить может кто угодно, — он отмахнулся. — Факты — другое дело. Но не волнуйся. Не сегодня. Даже глядя на тебя, видно — с тобой особо не разгоришься. Худая, бледная, глаза как у затравленной лани. Не мой типаж. Мне нужно тело, которое сможет выносить наследника, а не рассыпаться от прикосновения.

Его слова, обдуманные и жестокие, ударили сильнее пощёчины. Они были призваны унизить, растоптать, напомнить, что я не женщина, а функция. Инструмент. И даже как инструмент я не вызывала в нём ничего, кроме презрения.

Слёзы, противные и горячие, предательски навернулись на глаза. Я стиснула зубы, пытаясь их сдержать, отвернулась к огню.

— О, слёзы, — произнёс он с фальшивым удивлением. — Уже? А я думал, ты крепче. Твоему отцу, кстати, они тоже не помогли. Он так легко тебя отдал… знаешь почему?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не отвечала, глотая ком в горле.

— Потому что ему скоро придётся передавать бразды правления. А его сын, твой милый братец, как я слышал, не очень-то любит делить власть. Особенно с сёстрами от первого брака. Ты для Сильвестро — обуза. Ненужный свидетель. Он не продал тебя, Илона. Он избавился от тебя. С моей помощью. И теперь ты здесь. Моя проблема. Моя… несостоявшаяся невеста.

Он встал, посмотрел на меня сверху вниз с таким ледяным равнодушием, что слёзы наконец прорвались и покатились по щекам, несмотря на все мои усилия.

— Вытри слёзы, — сказал он безразлично. — Они здесь ничего не стоят. Завтра в восемь завтрак. Не опаздывай.

И он ушёл. В его спальню. Дверь закрылась с тихим, но чётким щелчком замка.

Я осталась сидеть перед огнём, трясясь от тихих, беззвучных рыданий. Он был прав. В каждой своей ужасной, жестокой строчке. Отец избавился от меня. Этот дом был не спасением, а новой, более изощрённой версией ада. А мой новый муж… мой муж считал меня худей, бледной тенью, недостойной даже его мимолётного желания.

Но сквозь обиду и унижение пробивалась знакомая, едкая злость. Та самая, что заставила меня схватиться за нож. Он думал, что сломал меня первой же атакой. Он думал, что я буду тихой, послушной вещью.

Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, глядя на отблески пламени в мраморе камина. Хорошо, дон Аморетти. Вы считаете меня слабой. Бледной. Неинтересной.

Посмотрим, как долго вы сможете притворяться, что это правда.

Глава 4. Первое утро и первое правило

Илона

Утро пришло неестественно ярким. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель между тяжёлыми шёлковыми шторами, упал мне прямо на лицо. Я проснулась от того, что не узнала потолок. Высокий, с лепными розетками. Не мой.

Память нахлынула разом. Клуб. Его взгляд. Контракт. Эта комната. Его комната по соседству. Я вскочила с кровати, сердце заколотилось в паническом ритме. На тумбочке тикали часы — семь утра. У меня был час до завтрака. До новой встречи с ним.

Вчерашние слёзы высохли, оставив после себя лишь лёгкую припухлость век и едкое чувство на дне души — смесь стыда и злости. Но сегодня плакать было нельзя. Сегодня нужно было выживать.

Роза, та самая горничная, появилась ровно в половине восьмого, неся на подносе мой новый «гардероб». Несколько платьев строгих, сдержанных цветов — бежевое, серое, тёмно-синее. Простого кроя, дорогих на ощупь, но намеренно лишённых какой-либо индивидуальности. Как униформа.

— Дон Аморетти распорядился, — тихо сказала она, избегая моего взгляда. — Он считает, что яркие цвета… неуместны.

Конечно. Я должна была сливаться с интерьером. Быть частью мебели. Я молча кивнула и выбрала серое платье. Оно сидело безупречно, подчёркивая талию и одновременно скрывая всё, что могло привлечь внимание. Идеальная одежда для невидимки.

Ровно в восемь я вышла из своей комнаты. В просторной, солнечной столовой с видом на террасу и бассейн уже накрыли стол. На одном конце стояла его чашка с кофе, на другом — моя. Он сидел, уставившись в экран смартфона, его пальцы быстро скользили по стеклу. Он даже не поднял головы, когда я вошла.

Я не знала, что делать. Сесть? Ждать разрешения? Он не давал никаких знаков. Я замерла у порога, чувствуя, как нарастает идиотизм ситуации.

— Садись, — наконец прозвучало, пока он продолжал что-то читать. Голос был утренне-хриплым и абсолютно безразличным. — И не стой как статуя. Это раздражает.

Я подошла и села. Между нами лежало метров пять полированного стола и целая вселенная отчуждения. Роза тут же появилась, чтобы налить мне кофе. Завтрак был подан — йогурт с ягодами, круассан. Я взяла вилку, но не могла заставить себя есть. Каждый звук — звон посуды, лёгкий щелчок его пальца по экрану — казался оглушительно громким.

— Ты будешь пялиться в тарелку всё утро? — он отложил телефон и посмотрел на меня. Его взгляд был свежим, ясным и таким же холодным, как вчера. — Ешь. Мне не нужна жена, падающая в голодный обморок на первом же выходе.

— Я не голодна, — тихо сказала я.

— Это не имеет значения, — отрезал он. — Ешь. Это не просьба.

Я отломила кусочек круассана. Он был идеальным, воздушным. На вкус — как пыль.

— Сегодня тебя ждёт расписание, — сказал он, снова взяв в руки телефон, но уже не глядя в него. — В десять — визит портного. Тебе нужны вещи для мероприятий. В одиннадцать — инструктаж с Антонио. Он объяснит, как вести себя на публике. После обеда — свободное время. Но в пределах дома и сада. Без сопровождения за территорию не выходить. Вопросы есть?

Он говорил так, будто составлял график уборки.

— Нет, — прошептала я.

— «Нет, дон Аморетти», — поправил он, бросив на меня короткий, колкий взгляд.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это игра. Унизительная, мелочная, но игра на выживание.

— Нет, дон Аморетти.

На этом завтрак был закончен. Он встал и ушёл, оставив меня допивать холодный кофе в компании безмолвных слуг.

День покатился по накатанным рельсам. Портной, щебечущий француз, снимал мерки, осыпая меня комплиментами, на которые я не реагировала. Антонио, человек с лицом бухгалтера и глазами снайпера, монотонно зачитывал свод правил: «Не вступать в политические дискуссии. Не обсуждать семью. На вопрос о знакомстве — улыбаться и говорить «это была судьба». Не оставаться наедине с мужчинами. Не пить больше одного бокала». Мир, в который я попала, был миром параноидального контроля.

После обеда, оставшись наконец одна, я вышла в сад. Он был огромен и безупречен: подстриженные газоны, розы, беседки. И всё тот же высокий забор. Красивая, открытая тюрьма. Я нашла скамейку в дальнем углу, скрытую от глаз дома, и села, закрыв лицо руками. Давление было невыносимым.

Именно там он меня и нашёл.

Я не услышала его шагов — трава была слишком мягкой. Я просто почувствовала присутствие, тяжёлое и неоспоримое, и вздрогнула, отняв руки от лица.

Он стоял в паре метров, засунув руки в карманы дорогих брюк, и смотрел на меня. Не как хозяин на собственность, а с лёгким, едва уловимым любопытством.

— Уже сломалась? — спросил он. В его голосе не было ни злорадства, ни сочувствия. Была констатация. — Ещё не прошло и суток.

— Я не сломалась, — выпалила я, не думая. Усталость и злость взяли верх над осторожностью.

Он поднял бровь.

— О? А что это тогда было? Сидишь тут, прячешься, плачешь?

— Я не плачу! — я вскочила, спина напряглась. — Я… просто хотела побыть одна.

— Одна? — он медленно приблизился. Его рост, его физическая масса заставляли инстинктивно отступить на шаг. — Ты забыла первое правило? Ты ничего не делаешь без моего разрешения. Даже «побыть одна». Особенно «побыть одна». Одиночество рождает глупые мысли. А у тебя, я вижу, их и так достаточно.

Мы стояли так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Страх вернулся, но его перекрывало яростное желание дать сдачи.

— Какие, например, мысли? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло от натуги.

Он улыбнулся. Это была недобрая, хищная улыбка.

— Например, мысль о том, что ты где-то тут, а я — там. Что между нами всего лишь дверь. Мысль о том, как легко её открыть. Или о том, что твой отец, возможно, солгал, и проверка может оказаться… неприятной. Вот такие мысли, Илона. И они приходят в голову, когда ты сидишь тут одна.

Каждое его слово было иглой. Он намеренно растравлял самые свежие раны.

— Мой отец не лгал, — сквозь зуба выдавила я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Уверена? — он наклонился ещё чуть ближе. Его дыхание коснулось моего лба. — Потому что я не уверен. И моя неуверенность будет висеть над тобой, как дамоклов меч. Каждый день. Каждый раз, когда ты посмотришь не туда, или нарушишь правило, я буду вспоминать об этом пункте контракта. И в какой-то момент моё терпение лопнет. Поняла?

Я поняла. Поняла прекрасно. Он не просто устанавливал правила. Он создавал атмосферу постоянного, низкочастотного страха.

Я не смогла сдержаться. Слёзы, которых не было в саду, теперь навернулись на глаза от бессильной ярости.

— Я ненавижу вас, — прошептала я, ненавидя и себя за эти слёзы.

Он выпрямился, и улыбка исчезла с его лица, сменившись ледяной маской.

— Прекрасно. Ненависть — приемлемая эмоция. Её легко контролировать. Любовь, страх, надежда — они ненадёжны. А ненависть… она проста. Как и наши отношения. Ты ненавидишь меня. Я владею тобой. Всё честно.

Он повернулся, чтобы уйти, но на полпути обернулся.

— И запомни: в следующий раз, когда захочешь побыть одна, спроси разрешения. Нарушишь — последствия будут куда серьёзнее, чем просто неприятный разговор.

Он ушёл, оставив меня дрожать на скамейке посреди райского сада. Солнце светило, птицы пели, а внутри у меня всё превращалось в лёд.

Он был прав. Это была игра. Но правила устанавливал только он. А моей единственной пока что тактикой было не дать ему увидеть, насколько его слова попадают в цель.

Я поднялась, вытерла щёки и медленно пошла назад, к дому. К своей клетке. Но теперь в шаге шла не просто запуганная девушка. Шла девушка, которая только что поклялась самой себе: он никогда не увидит её сломленной. Никогда.

Даже если для этого придётся научиться ненавидеть по-настоящему.

Глава 5. Бал змей

Илона

Слово «выход» прозвучало как приговор. Вечер в честь дня рождения мэра. Всё высшее общество, включая мою семью. Платье — бархатный гроб, сшитый, чтобы я молчала и улыбалась.

— Одно неверное движение, один взгляд — и этот вечер станет для тебя последним, — резюмировал Массимо за завтраком, даже не глядя на меня.

Когда мы вышли из дома вечером, меня ждала не просто машина. Это была дорогая иномарка, низкая и стремительная. Массимо сел за руль. Впереди и сзади, как чёрные щупальца, замерли два огромных внедорожника — кортеж сопровождения. Он отъехал от виллы так резко, что меня вдавило в кожаное сиденье. Скорость, с которой мы неслись по ночному городу, была вызовом всему миру. Он вёл машину одной рукой, молча, сосредоточенно, и от этого было ещё страшнее.

Особняк на берегу озера сиял, как проклятый бриллиант. Его рука на моей пояснице при входе была как раскалённое клеймо — «моя». Мы погрузились в ад вежливостей. Я улыбалась, как заводная кукла, чувствуя на себе сотни глаз. И среди них — один особый. Липкий, голодный. Марчелло. Он стоял у колонны, и его взгляд полз по моему бархату, словно сдирая его. Я отвернулась, прижалась к Массимо, но его пальцы лишь впились в бок — «стой смирно».

Потом я увидела отца. Сильвестро Риччи стоял в кругу таких же важных мужчин, Карла сияла рядом, как дорогая, бездушная ваза. Он бросил на меня взгляд — быстрый, оценивающий. Ни тепла, ни сожаления. Только холодный расчёт: хорошо ли я играю свою роль, не позорю ли его новым именем. Он кивнул мне, один раз, почти незаметно, и отвернулся, продолжая разговор. Больше я ему была не нужна. Всю ярость, весь страх нужно было куда-то деть.

— В дамскую комнату, — выдавила я, задыхаясь. — Пожалуйста.

Массимо кивнул Антонио, его тени. Меня провели по боковому коридору.

Прохладная тишина будуара была обманчива. Я облокотилась о раковину, закрыла глаза. И услышала шаги. Не Розы, не случайной гостьи. Шаги с характерным подволакиванием. Я обернулась — слишком поздно.

Он уже был в дверях, щёлкнул замком. Марчелло. Без пиджака, рубашка расстёгнута, в глазах знакомый блеск помешательства.

— Выбралась, сестрёнка, — он шипел, приближаясь. — Соскучилась по старой доброй традиции?

Я отпрыгнула, ударившись о раковину. Он был быстрее. Его руки вцепились мне в плечи, пальцы впились в бархат. Дыхание с перегаром и безумием обожгло шею.

— Папочка говорит, ты чистая… Но мы-то знаем правду, да? — Он прижал меня к стене, всем телом, одной рукой схватив за запястье, другой потянувшись к подолу платья. — Проверим, ничего не испортилось за твоим высоким забором…

Я рванулась, пытаясь выкрутиться, но он держал мёртвой хваткой. Ужас, старый и всепоглощающий, сковал лёгкие. В ушах зазвенело. Нет. Только не это. Не здесь.

И тут дверь в дамскую комнату с треском вылетела из косяка. Массимо вошёл как торнадо. Одна рука впилась в затылок Марчелло, вцепилась в волосы и шкирку, другая — в складку пиджака на его спине. Он оторвал его от меня с такой силой, что я едва удержалась на ногах. Марчелло, захлебнувшись криком, взлетел в воздух и был швырнут на каменный пол как мешок с костями.

Я не думала. Ноги сами понесли меня. Я оттолкнулась от стены и бросилась к Массимо, вжавшись в его бок, пряча лицо в складках его смокинга. Откуда-то из глубины горла вырвался сдавленный, хриплый крик:

— Массимо!

Он даже не вздрогнул. Одна его рука автоматически обхватила мои плечи, прижала к себе, пряча за своей спиной. Всё его внимание было приковано к тому, что происходило на полу.

Марчелло, хрипя и давясь собственной кровью из носа, попытался подняться. Массимо наступил ему на кисть руки, раздавив её каблуком. Хруст костей был тихим, влажным и ужасающим. Марчелло завизжал.

Массимо наклонился, всё ещё придерживая меня за спиной. Его голос был низким, беззвучным рокотом, который я почувствовала скорее грудью, чем ушами:

— Прикоснёшься к ней снова — умрёшь медленно. Взглянешь на неё слишком долго — умрёшь больно. Понял, тварь?

Марчелло, рыдая от боли и страха, кивал, захлёбываясь кровью.

Массимо выпрямился. Его лицо было абсолютно спокойно, лишь тонкая белая полоска сжатых губ выдавала колоссальную, сдержанную ярость. Он снял пиджак и накинул его мне на плечи, скрывая смятое, растянутое платье. Потом взял под локоть и повёл к выходу, даже не взглянув на скомканную фигуру на полу.

Мы шли через боковой выход. Никто не остановил. Антонио, появившийся будто из ниоткуда, тут же занялся «уборкой» и обеспечением нашего молчаливого отступления.

Массимо усадил меня в машину, пристёгнул ремнём движением почти механическим. Сам сел за руль, завёл мотор. Кортеж тронулся. Он молчал всю дорогу, лишь его пальцы судорожно сжимали руль. Скорость была ещё более бешеной, чем по пути сюда. Город мелькал за окном смазанным пятном огней.

Он не сказал ни слова, пока не загнал машину в гараж виллы и не заглушил двигатель. В тишине было слышно только моё прерывистое дыхание.

— Ты нарушила правило, — прозвучало наконец в темноте. Его голос был хриплым, но не от злости. От чего-то другого. — Отошла одна.

Я не могла ответить. Я просто сидела, кутаясь в его огромный пиджак, пропитанный его запахом — кожей, дорогим парфюмом и теперь ещё — пылью, кровью и адреналином.

— Но… — он сделал паузу, повернулся ко мне. В свете гаражной лампы его лицо казалось высеченным из гранита, но в глазах бушевала буря. — В этот раз… это прощается.

Он вышел, обошёл машину и открыл мне дверь. Помог выйти — его пальцы обхватили моё запястье, и это было уже не владение, а что-то иное. Поддержка.

Мы вошли в дом. В свете вестибюля он внимательно, быстро осмотрел меня — лицо, руки, скомканный подол.

— Он тебя не успел? — спросил он отрывисто, и в его голосе впервые зазвучала капля чего-то, отдалённо напоминающего беспокойство.

Я покачала головой.

— Нет. Ты… ты пришёл.

Он кивнул, один раз, резко, будто отсекая тему.

— Иди спать. Говорить будем завтра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я поднялась по лестнице, неся его пиджак как доспехи. В своей комнате я скинула изуродованное платье, но пиджак не сняла. Обернула его вокруг себя, легла в постель и уткнулась лицом в воротник.

Он пах им. Им и той невероятной, животной силой, с которой он ворвался и разорвал мой кошмар на куски. Он не спросил, не проявил жалости. Он просто уничтожил угрозу. Ради собственности? Да. Но в ту секунду, когда я вжалась в него, а его рука прикрыла меня, это не имело значения.

Я боялась его. Я ненавидела его. Но сегодня, в его пиджаке, пахнущем битвой, я впервые за долгое время почувствовала что-то, отдалённо напоминающее… безопасность. Страшную, купленную дорогой ценой, выстраданную безопасность.

А за стеной, в соседней комнате, лежал человек, который только что ради этой иллюзии сломал другому человеку руку. И эта мысль не пугала. Она грела. Грела ледяным, опасным, но таким живым огнём.

Глава 6. Ядовитый подарок

Илона

Я проснулась с его именем на губах. Точнее, с его запахом, въевшимся в кожу и в память. Его пиджак всё ещё лежал рядом, тяжёлый и прохладный. Утро было серым, за окном моросил мелкий дождь, стиравший границы между небом и садом.

Дом был пуст. Массимо уехал рано. Роза, отвечая на мой немой вопрос, пробормотала: «Дон Аморетти на важных переговорах. Вернётся поздно».

Одиночество, которого я так жаждала в первые дни, теперь давило иначе. Оно было зыбким, ненадёжным. Без его ледяного взгляда пространство потеряло ось. Я бродила по комнатам, как призрак, и ждала. Ждала чего? Его возвращения? Новой порции унижений? Я не знала. Вчерашнее событие в дамской комнате перевернуло всё с ног на голову.

После обеда в доме появилось непривычное оживление. Роза, чуть бледнее обычного, вошла в гостиную, где я пыталась читать.

— Синьора, для вас… посылка. Курьер.

Меня передёрнуло. Кто мог мне что-то прислать? У меня не было друзей. Отец? Нет, он уже всё сказал своим молчаливым кивком.

— От кого?

— Не указано, синьора. Просто… адресовано вам.

Меня охватил холодный предрассудок. Охранник внес небольшой, изящно упакованный картонный куб, перевязанный серебристой лентой. Поставил на столик и удалился.

Белая коробка. Без бирки. Я медленно развязала ленту. Руки дрожали. Под крышкой лежал слой тонкой бумаги. Я отодвинула её.

И мир рухнул.

На дне коробки, аккуратно сложенные, лежали те самые трусики. Простые, хлопковые, светло-голубые. Я их выбросила. Значит, он… Марчелло… подобрал их. Сохранил. На них, въевшимся ржаво-коричневым пятном, было то самое пятно крови. Отпечаток той ночи.

Рядом лежал сложенный листок. Я развернула его дрожащими пальцами. Почерк был корявым, неровным:

«Сестрёнка. Сувенир. Напоминание, чья ты была. И чья будешь. Он тебя выбросит, когда узнает, что ты б/у. А я всегда заберу своё. Жду. М.»

Буквы поплыли перед глазами. Воздух перестал поступать в лёгкие. Он прислал доказательство. Вещественное. В горле встал ком паники.

— Синьора? — робко позвала Роза.

— Ничего, — выдавила я. — Глупая шутка. Можешь идти.

Я осталась наедине с коробкой. Что делать? Сжечь? Выбросить? Но Массимо мог узнать. Его люди проверяли всё.

Я в панике схватила коробку, бумагу, записку и побежала наверх, в свою комнату. Спрятала её на дно шкафа, под стопку белья, стараясь затолкать глубже. Сердце колотилось, будто хотело выпрыгнуть. Теперь это знание жило со мной в одной комнате. Как мина.

Оставшийся день я провела в оцепенении. Каждый скрип заставлял вздрагивать. Массимо не вернулся ни к ужину, ни к десяти, ни к полуночи. Я сидела в кресле у камина в гостиной, уставясь в огонь. Страх и истощение сделали своё дело. Я задремала, съёжившись в кресле.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7. Испорченный товар

Массимо

День был долгим и грязным. Переговоры с поставщиками из Восточной Европы всегда напоминали драку в грязи – много крика, угроз и в итоге незначительная уступка, которую они преподносили как победу. Голова гудела, в висках стучало. Я вышел из офиса в дождь, сел в машину и дал команду ехать домой. Не в особняк. Домой. Странно, как это слово начало всплывать в голове с тех пор, как она там поселилась.

Призрак. Вот кем она была первые дни. Тихая, испуганная тень в дорогих платьях. Но вчера… вчера что-то сломалось. Не в ней. Во мне. Вид Марчелло, прижавшего её к стене, её крик моего имени… Я действовал на чистом инстинкте собственника. Но потом, в машине, когда она дрожала, закутанная в мой пиджак, этот инстинкт дал трещину. Сквозь него пробилось что-то другое. Что-то примитивное и раздражающее. Желание не просто владеть, а… защищать. Отвратительная слабость.

Я загнал машину в гараж, резко заглушил двигатель. Нужно было виски. Литр. Чтобы выжечь эту дурь из головы. Войдя в дом, я направился прямиком в кабинет, но свет из гостиной заставил замедлить шаг. Дверь была приоткрыта.

Я заглянул внутрь. Она спала. Свернувшись калачиком в большом кресле у потухающего камина, подложив руку под щёку. Лицо в полутьме казалось детским, без той маски страха и вызова, которую она носила днём. Волосы растрепались, тень ресниц лежала на щеках. Выглядела хрупкой. Потерянной. И чертовски красивой.

Раздражение кольнуло меня с новой силой. Красота — это её оружие. И её проклятие. И сейчас, видя её такой, я чувствовал не жалость. Я чувствовал… ответственность. Как будто эта хрупкая вещь, которую я купил, вдруг оказалась из хрусталя, а не из пластика. И её можно разбить.

«Сентиментальный идиот», – прошипел я себе в мозг. Но ноги сами понесли меня к лестнице. Она могла простудиться. Это был рациональный довод. Нужно было разбудить её и отправить в постель. Или, на худой конец, накрыть пледом. В её комнате, в нижнем ящике шкафа, Роза хранила дополнительные одеяла.

Я поднялся наверх, бесшумно толкнул дверь в её комнату. Она пахла ею – чем-то лёгким, цветочным, не тем тяжёлым парфюмом, который обожала Карла. При свете ночника я подошёл к шкафу, открыл нижнюю дверцу и наклонился, чтобы нащупать мягкую ткань пледов. Рука скользнула по аккуратно сложенному белью. И наткнулась на что-то твёрдое. Картон.

Я нахмурился. Приподнял стопку маек. Под ней лежала белая коробка, а из-под крышки торчал кончик серебристой атласной ленты. Неуместно нарядной. Это был не подарок от портного. Его упаковка всегда была безупречной, с логотипом. Эта же выглядела… кустарно. И спрятана.

Холодное, профессиональное любопытство мгновенно подавило все остальные чувства. Я вытащил коробку. Она была лёгкой. Снял крышку. Внутри, поверх смятой упаковочной бумаги, лежала сложенная ткань. Я вынул её. Женские трусики. Простые, хлопковые. И на них – засохшее, ржаво-коричневое пятно. Пятно крови.

В груди что-то оборвалось и упало в ледяную бездну. Я знал, что это. Не знал деталей, но знал суть. Мгновенно. Рука автоматически полезла глубже в коробку, нащупала записку. Я развернул её. Узнал почерк даже в этом корявом, нервном начертании. Марчелло.

«Сестрёнка. Сувенир. Напоминание, чья ты была. И чья будешь. Он тебя выбросит, когда узнает, что ты б/у. А я всегда заберу своё. Жду. М.»

Каждое слово было иглой, вонзающейся прямо в мозг. Не в сердце. В мозг. В центр расчёта. Всё сложилось в чёткую, мерзостную картину.

Они обманули меня.

Сильвестро лгал, глядя мне в глаза, продавая «чистый» товар. Она лгала, когда робко ответила «да» на вопрос о невинности. Она хранила это. Прятала. Как улику. Как воспоминание. Может, даже как… трофей? От того ублюдка?

Вся ярость дня, вся сдержанная злоба, всё то странное, щемящее чувство, которое было у меня в гостиной секунду назад, — всё это взорвалось. Превратилось в чистый, белый, ничего не видящий гнев. Гнев человека, которого одурачили. Которого выставили дураком. Который заплатил высшую цену за бракованный, использованный товар.

Я схватил коробку и, сжимая записку в кулаке, спустился вниз. Шаги были тяжёлыми, гулко отдаваясь в тишине особняка. Она всё ещё спала в кресле. Мирно. Безмятежно. Пока у неё в комнате лежало это… свидетельство её лжи и моего позора.

Я остановился перед ней. Моя тень упала на её лицо.

— Илона! — сказал я. Голос прозвучал чужим, низким и безжизненным.

Она вздрогнула, глаза открылись, полные сна и немого вопроса.

— Встань.

Она попыталась подняться, спросонья оступилась. Терпения не было. Я схватил её за предплечье, резко дёрнул на ноги и оттолкнул к камину. Она вскрикнула, ухватившись за мраморную полку.

— Что это? — я бросил смятую записку ей прямо в лицо. Бумага ударила по щеке и упала.

Она посмотрела вниз, и по её лицу пробежала волна чистого, животного ужаса. Она поняла.

— Массимо, я… — её голос сорвался на шёпот.

Я не дал оправдаться. Не было времени на её лживые сказки. Всё было налицо. Удар ладонью по лицу прозвучал резко, звонко. Её голова дёрнулась в сторону. На бледной коже мгновенно проступили алые следы от моих пальцев.

— Я спросил, ЧТО ЭТО? — я кричал уже. Сорвался. Вытряхнул содержимое коробки к её ногам. Жалкий клочок ткани с грязным пятном упал на персидский ковёр. — Это правда? Он тебя уже имел? Вы с отцом меня обманули? Ты не чистая?

Она стояла, прижимаясь к холодному мрамору камина, одна щека пылала, с другой катились слёзы. Слёзы лгуньи.

— Массимо, выслушай, пожалуйста… это не так… это было…

— «Не так»? — я перебил её, и моя усмешка прозвучала хрипло и уродливо. — А это что? Выдуманное пятно? Он прислал тебе на память? Ты думала, я не проверю? Ты думала, можно врать мне в лицо и жить под моей крышей, дышать моим воздухом?

Я шагнул вперёд, нависая над ней. Она съёжилась, и в её глазах читалась та самая паника, что была в глазах её брата, когда я ломал ему руку. Хорошо. Пусть боится. Так и должно быть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Весь этот брак, вся эта сделка — построены на твоей лжи. Ты не стоишь и гроша ломаного, понимаешь? Ты — испорченный товар. И за этот товар я заплатил слишком дорого.

Я отступил на шаг, проводя рукой по лицу, пытаясь взять себя в руки. Но ярость выжигала всё внутри.

— Завтра утром ты уезжаешь. Обратно к отцу. Пусть он разбирается со своим бракованным отродьем и своим лживым сыном. Контракт расторгнут. Ты мне больше не жена. Ты мне больше ничего.

Я повернулся и вышел из гостиной, не оглядываясь. Дверь в мой кабинет захлопнулась с таким грохотом, что, кажется, задрожали стены. Я подошёл к бару, налил виски. Рука не дрожала. Она была холодна как лёд. Как и всё внутри теперь.

Я купил ложь. И теперь выбрасываю её прочь. Всё просто. Всё чисто. Как и должно быть в моём мире.

Тогда почему в горле стоит этот ком? И почему образ её испуганного, заплаканного лица не выходит из головы, настойчивее, чем вид того грязного пятна на ткани?

Глава 8. Позор

Илона

Он ушёл, и мир не просто рухнул — он рассыпался в пыль. Слова «испорченный товар», «завтра уезжаешь» жгли мозг, как раскалённые иглы. Он не дал мне сказать ни слова. Ни одного объяснения. Просто приговор и пощёчина, оставившая на щеке огненный отпечаток его презрения.

Я не помню, как поднялась наверх. Я сидела на краю кровати, пальцы впились в покрывало, и внутри была пустота, холоднее, чем любая ярость или страх. Возвращение. К Марчелло, который теперь, зная, что я «испорчена» для другого, будет ещё изощрённее. К отцу, для которого я — неудавшаяся сделка. К Карле… Лучше умереть. Прямо сейчас. Но даже на это не было сил.

Запах ворвался в сознание постепенно: терпкий, горький аромат дорогого виски, пропитавший весь нижний этаж. Потом — глухой удар, звон разбитого стекла. Тишина. Ещё один удар — на этот раз приглушённый, будто что-то тяжёлое упало на ковёр. Потом — тишина, густая и опасная.

Беспокойство, иррациональное и глупое, заставило меня подняться. Не из заботы. Из страха, что этот пьяный безумец сломает что-то в доме и обвинит меня. Или того хуже — вывалится замертво, и тогда меня точно растерзают его люди.

Дверь в кабинет была распахнута настежь. Внутри царил хаос. Стекло от графина сверкало на ковре у камина, темно-янтарная лужица виски медленно впитывалась в дорогую шерсть. Сам он сидел в кресле у окна, откинув голову назад, глаза закрыты. Галстук был скомкан, рубашка расстёгнута. От него несло перегаром, потом и чем-то тёмным, отчаянным.

— Массимо? — вырвалось у меня шёпотом.

Его веки дрогнули. Он медленно повернул голову, и его взгляд, мутный от алкоголя, уставился на меня. В нём не было ничего человеческого. Только ледяная, сконцентрированная ненависть.

— А… — его голос был низким, хриплым, слова сползали в пьяную кашу. — Падаль приползла. Чтоб… полюбоваться на результат своего вранья? На то, как ты меня обманула?

Я сделала шаг назад, инстинктивно.

— Я… — начала я, но он меня перебил.

Он встал с неестественной для пьяного резкостью, шатнулся и опёрся о стол.

— Молчи. Твой голос мне противен, — прошипел он. Его слова были чёткими, несмотря на хрипоту, и от этого — ещё страшнее. — Ты думаешь, я не вижу? Ты не жертва. Ты — сообщница. Ты хранила это дерьмо, как реликвию. Значит, тебе нравилось. Значит, ты скучаешь по его рукам. Ну что ж, скоро он сможет снова тебя трогать. И я надеюсь, он сделает это так же грубо, как я сейчас собираюсь.

Он двинулся ко мне. Не шагом — броском пьяного хищника. Я отпрыгнула, но он был быстрее. Его рука впилась мне в волосы у виска, дёрнула так, что звёзды брызнули в глазах, и притянула к себе. Его лицо было в сантиметре от моего.

— Я купил тебя, сука, — его шёпот обжигал кожу спиртом и злобой. — Дорого. А ты оказалась дешёвкой. С душком. И за эту дешёвку я сейчас сорву злость. Потому что могу. Потому что ты — моя. Даже если я выброшу тебя завтра, сегодня ты сделаешь то, что я скажу.

Боль, унижение и годами копившаяся ярость взорвались во мне белым светом. Я рванулась, вырвала голову из его хватки, и, не думая, собрала всю слюну, всю свою сломленную волю и плюнула ему прямо в лицо. Прямо в эти холодные, ненавидящие глаза.

Он замер. Совсем. Даже дышать, казалось, перестал. Только его пальцы медленно сжались в кулаки. Он не вытер плевок. Он позволил ему скатиться по щеке.

— Хорошо, — прошелестел он. Без эмоций. С ледяной, смертельной ясностью, которая прорезала алкогольный туман. — Очень… хорошо.

Следующее, что я поняла, — мир перевернулся. Он не ударил. Он просто наклонился, поддел меня под колени и закинул себе на плечо. Так легко, будто я ничего не весила. Воздух вырвался из лёгких. Я закричала, забилась, колотила его по спине, но он был нечувствителен. Он просто нёс меня по тёмному коридору, его шаги были тяжёлыми и уверенными. Не в мою комнату. В его.

Он швырнул меня на огромную кровать. Я отскочила, пытаясь сползти с другой стороны, но он был уже там. Его руки — огромные, горячие — схватили меня за бёдра и перевернули на живот. Одной рукой он прижал мои запястья к пояснице, другой рванул тонкую ткань моего платья. Шёлк порвался с сухим треском.

Я знала: ослушаться — нельзя. Внутри всё трясло, как в лихорадке. Но я не могла просто лежать. Я попыталась выпрямиться, оттолкнуться.

— Я не разрешал тебе двигаться, — его голос прозвучал прямо над ухом, низко и страшно спокойно. Он шлёпнул меня по голой ягодице — не больно, но унизительно, как непослушного щенка. — Лежи. И не плачь. Мне не нужны твои слёзы.

Слёзы текли сами, обжигая кожу. Мне было стыдно. Ужасно. Невыносимо. Я представляла себе это иначе. Глупо, наивно — но я думала, он будет нежным. Что это будет хоть какая-то близость. А не холодное использование. Но он даже не смотрел на меня, как на женщину. Его взгляд, который я чувствовала на своей спине, был взглядом оценщика. Холодным. Изучающим.

Его рука провела по моим ягодицам, задевая край трусиков. Я вздрогнула, вжалась в простыню.

— Вот это уже другое дело, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то вроде… удовлетворения.

— Опусти трусы, — раздался приказ. Холодный. Безэмоциональный. Как будто он отдавал распоряжение слуге.

Боже… Я чуть не задохнулась от волнения. Земля уходила из-под ног. Механически, будто меня больше не было в собственном теле, я потянулась к резинке и стянула их вниз. Ткань медленно сползла по ногам, застряла на лодыжках. Я замерла, не в силах ничего сделать, кроме как лежать, сгорая от стыда.

Я услышала, как щёлкнул его ремень, как расстёгивается молния. Сердце заколотилось в висках. Я закрыла глаза. Пусть это просто закончится. Быстрее.

Но он не стал сразу брать. Я почувствовала, как край кровати прогнулся под его весом. Его руки обхватили мои бёдра, пальцы впились в кожу, резко раздвигая ноги шире. Больно.

— Шире, — бросил он. — Не зажимайся. Расслабься, раз уж ты такая опытная.

Это было последней каплей. Я попыталась вырваться, но он придавил меня сверху всем своим весом. Его тело было обнажённым, горячим и жёстким. Он прижался к моей спине, его губы коснулись моего уха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Всё, хватит цирка, — прошипел он, и его голос звучал хрипло, почти зверино. — Ты моя жена. Твоя обязанность — доставить удовольствие. Исполняй.

Он не пытался быть мягким. Не пытался даже сделать вид. Его рука скользнула между моих ног. Я вскрикнула от неожиданности и… от острого, предательского чувства. Его прикосновение было грубым, требовательным, но в нём не было той липкой, больной похоти, что была у Марчелло. Это была просто констатация факта: он исследует свою собственность.

— Сухая, — резко констатировал он, и его пальцы ушли. Я услышала, как он тянется к тумбочке, как щёлкает крышка флакона. Холодная, скользкая струя смазки ударила в самое интимное место. Я взвизгнула.

— Тихо, — он приказал, размазывая смазку грубыми, быстрыми движениями. Потом нанёс её на себя.

Следующее, что я почувствовала, — это давление. Твёрдое, неумолимое. Он не входил медленно. Он упёрся и, с коротким, напряжённым выдохом, двинулся вперёд одним резким, сильным толчком.

Боль разрезала меня пополам. Я вскрикнула, закусив губу до крови. Это было невыносимо. Но он не остановился. Он начал двигаться. Грубо, ритмично, глубоко. Его дыхание стало тяжёлым у меня над головой. Он держал меня за плечи, прижимая к матрасу, не давая пошевелиться. Каждый толчок был наказанием. Каждое движение напоминало: ты — моя. Обманувшая. Испорченная. Дешёвка.

И посреди этой адской боли, этого унижения, случилось нечто немыслимое. Моё тело, преданное и измученное, начало меняться. Боль не ушла, но к ней добавилось что-то ещё. Острое. Жгучее. Не желание — никогда! — но… признание. Признание его абсолютной власти, его физического превосходства. Спазмы внутри, против воли, стали глубже, сильнее, будто само моё тело сдавалось и принимало захватчика.

Он почувствовал это. Его ритм сбился. Он издал низкий, гортанный звук — не стон, а скорее рык — и вогнал себя в меня ещё глубже, до упора. Его пальцы впились мне в плечи так, что останутся синяки.

— Вот… вот видишь, — выдохнул он, его голос сорвался на хрип. — Даже твоё… твоё продажное тело… знает хозяина.

Он продержался так ещё несколько жёстких, беспощадных толчков, а потом замер, всем телом напрягшись в тихом, сдавленном рычании. Я почувствовала внутри пульсирующий жар.

Он не задержался ни на секунду. Как только закончил, он сразу же вышел, с резким, влажным звуком. Отодвинулся. Я лежала, не двигаясь, чувствуя, как по внутренней стороне бёдер стекает смесь смазки и его семени. Как клеймо.

Я услышала, как он встаёт, как надевает брюки. Не сказал ни слова. Прошёл мимо кровати. Дверь в его ванную открылась и закрылась. Послышался шум воды.

Я не могла пошевелиться. Вся дрожала мелкой дрожью. Боль утихала, оставляя после себя странную, пугающую пустоту и… облегчение? Нет. Не облегчение. Оцепенение. Он сделал то, что хотел. Он доказал свою точку зрения. И теперь, казалось, во мне не осталось ничего, что могло бы ему противостоять. Ни воли, ни даже ненависти. Только усталость и это жуткое, физическое знание того, на что он способен.

Он вышел из ванной, уже в чистых брюках, с мокрыми от умывания волосами. Прошёл мимо кровати, даже не взглянув на меня. У выхода остановился.

— Спи здесь, — бросил он через плечо. — Завтра поговорим.

Дверь закрылась. Я осталась одна в его огромной, холодной спальне, в его постели, пахнущей теперь им, мной и грехом. Я медленно перевернулась на спину, уставилась в тёмный потолок. Слёзы давно высохли.

Он не выгнал меня на пол. Он позволил лежать в своей кровати. Это была не милость. Это было частью наказания. Чтобы я помнила. Чтобы я чувствовала его запах на своей коже и на его простынях всю ночь.

Я закрыла глаза. Всё было кончено. Не только борьба. Кончилась та девушка, которая верила, что может что-то изменить. Осталась только эта — разбитая, использованная, признавшая силу своего хозяина даже в самых постыдных глубинах своего тела.

И, повернувшись на бок и прижавшись щекой к его подушке, я, к своему ужасу, уснула почти мгновенно, как убитая. Глубоким, беззвёздным, мёртвым сном.

Глава 9. Испытание

Массимо

Проснулся от собственной яроции. Не с похмелья — с острого, едкого осознания собственной слабости. Я, Массимо Аморетти, позволил эмоциям взять верх. Не просто сорвался — потерял контроль. Над ситуацией, над собой. Из-за неё. Из-за этой бледной, лживой мыши, которая с первого дня каким-то чертовским образом копала под мою непробиваемую броню.

Я встал с кушетки в кабинете, на которой провёл остаток ночи, и с размаху врезал кулаком в витражное стекло книжного шкафа. Оно разлетелось с оглушительным звоном, осколки брызнули на ковёр. Боль в костяшках была острой, чистой, отвлекающей. Хорошо. Физическая боль я понимал. А вот эта внутренняя дрожь, это чувство, будто почва уходит из-под ног — нет.

Она была слабостью. Живым, дышащим напоминанием о том, что я могу ошибаться. Что меня можно обмануть. Вывести из себя. Довести до животного состояния. Этому не было места в моей жизни. Никогда.

Решение созрело холодным и беспощадным, как приговор. Я его озвучил вчера в пылу ярости, и сейчас оно было единственно верным. Избавиться. Очистить пространство. Вернуть контроль. Пусть даже ценой возобновления войны. Война была знакомой территорией. А эта… эта невыносимая неопределённость вокруг неё — нет.

Я поднялся в свою спальню. Она спала на краю моей кровати, вся съёжившись, будто стараясь стать незаметной. Следы моих пальцев на её запястьях смотрелись как клеймо. Моё клеймо. На мгновение что-то ёкнуло внутри — что-то глупое, мягкое. Я затоптал это чувство в грязь.

Я резко дёрнул одеяло на пол. Она вздрогнула и открыла глаза. Пустые, уставшие.

— Вставай, — прорычал я. — Собирайся. Час на то, чтобы исчезнуть из моего дома.

Она медленно села, не понимая.

— Я… куда?

— Туда, откуда пришла, — я склонился над ней, впиваясь взглядом. — К своему папочке. И в постель к брату, раз уж ты по нему так соскучилась, что хранила его сувениры. Я возвращаю бракованный товар. А заодно объявлю твоему отцу войну. За обман.

Её лицо исказилось не страхом, а чем-то худшим — полным крушением. Но слёз не было. Она просто смотрела на меня, и в её взгляде читалось что-то вроде… усталой ясности. Как будто она этого и ждала.

— Иди, — бросил я, не в силах больше выносить этот взгляд. — Пока я не передумал и не сделал с тобой что-то похуже.

Она покорно встала и поплелась к двери, чтобы уйти в свою комнату, не оглядываясь. Её покорность злила ещё больше. Где её дерзость? Где её плевок? Я предпочёл бы ненависть. Любое проявление жизни.

Через час она стояла в вестибюле с той же маленькой сумкой. Я вышел, не глядя на неё.

— Садись, — приказал я. — Хочу лично увидеть лицо твоего отца, когда он получит свой «товар» назад. Антонио, ты и двое — с нами. Остальные на подстраховке.

Мы выехали. Две машины. Я за рулём своей, с ней на пассажирском сиденье. Антонио и двое бойцов — сзади. Молчание в салоне было густым, как смола. Я чувствовал её напряжение, её тихое, прерывистое дыхание. Контролировал ситуацию. Возвращал всё на круги своя.

Пока не заметил «хвост».

Сначала — чёрный внедорожник далеко позади. Потом — ещё один, вынырнувший из боковой улицы. Они ехали слишком аккуратно, слишком синхронно. Не полиция. Не конкуренты. Слишком топорно для профи.

— Антонио, — бросил я в рацию. — Хвост. Два авто. Готовься.

— Вижу, босс.

Мы прибавили скорость, съехали на пустынную проселочную дорогу, ведущую к поместью Риччи. «Хвост» не отставал. Внезапно из-за придорожных кустов брызнули искры — стреляли по шинам машины Антонио. Я в зеркале увидел, как его машину резко бросило в сторону, она прочертила по асфальту и съехала в кювет.

— Босс! — крикнул Антонио в эфир, но связь тут же заглушили помехи.

Теперь мы были одни. Два внедорожника позади ускорились, настигая. Я выжал газ до упора, машина взревела. Но дорога была плохой, а их машины — мощнее.

— Пристегнись, — сквозь зубы бросил я Илоне. Она молча потянула ремень.

Впереди мелькнул поворот в лесную чащу. Глухомань. Последний шанс. Я резко свернул с дороги, машина подпрыгнула на кочках, ветки хлестали по стеклам. Проехав метров двести, я заглушил двигатель.

— Выходи. Быстро.

Мы выскочили.

Сзади уже слышался рёв моторов преследователей. Лес был густой, сырой. Я схватил Илону за руку и потянул за собой, вглубь, подальше от машины. Она спотыкалась, но молча бежала, её пальцы цепко держались за мою руку.

...Спустя несколько минут бега мы вышли к узкой, но быстрой речушке. Дальше — только через неё.

— Умеешь плавать? — резко спросил я.

Она, задыхаясь, кивнула.

— Надолго задерживать дыхание?

— Н-нет…

Чёрт. Я оглянулся. Крики и треск веток уже были слышны совсем близко. Выбора не было. Взгляд упал на огромную подмытую берегом ель, которая рухнула поперёк реки. Её корни, вывороченные из земли, образовывали под водой тёмный провал, пещеру, прикрытую свисающими в воду сплетениями корней и мха.

— Слушай внимательно, — схватил я её за плечи. — Мы ныряем туда, под корни. Задерживаешь дыхание насколько можешь. Я тебя протолкну. Держись за что-нибудь внутри. Поняла?

Она глотнула воздух и кивнула, её глаза были огромными от страха, но паники не было. Было доверие. Глупое, слепое доверие, от которого мне стало не по себе.

— Сейчас!

Мы вошли в воду. Она была ледяной. Илона ахнула, но сжала зубы. Я обхватил её, сделал глубокий вдох и нырнул, таща её за собой в чёрный провал под тяжёлой массой дерева. Вода сомкнулась над головой. Темнота была почти абсолютной. Я протолкнул её вперёд, в узкое пространство, где между дном и стволом оставался пузырь воздуха. Мы вынырнули, отчаянно хватая ртом влажный, спёртый воздух, пахнущий гнилой древесиной и тиной. Пространство было крошечным. Мы стояли, согнувшись, вода доходила мне до груди, ей — почти до подбородка. Она дрожала, мелкой, неконтролируемой дрожью, прижимаясь ко мне всем телом в темноте. Сквозь частую завесу корней пробивался скудный свет, превращаясь в танцующие под водой блики.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сверху, совсем близко, послышались тяжёлые шаги, хруст веток.

— Куда они, чёрт возьми, делись?!

— Машина тут! В реку, наверное, свалились!

— Ищи вдоль берега! Проверяй воду!

Мы замерли. Я чувствовал, как бьётся её сердце, прижатое к моей груди. Моя рука инстинктивно сжала её талию крепче, приглушая дрожь. Мы слушали, как голоса удаляются, двигаясь вдоль течения.

— Т-ты думаешь, это… Марчелло? — прошептала она прямо мне в грудь, её губы почти касались моей кожи.

— Конечно, — я ответил тихо, едва шевеля губами. — Он не мог отпустить свою игрушку так просто.

Она прижалась ещё сильнее, её пальцы впились мне в спину через мокрую ткань рубашки.

— Я боюсь…

Два простых слова, сказанные в полной темноте ледяного укрытия. И что-то во мне дрогнуло. Не слабость. Что-то иное. Ответственность. За неё. За ту, кого я сам загнал в эту ловушку.

— Всё позади, — сказал я, и мой голос прозвучал тише, грубее, чем я хотел. Я обнял её, чувствуя, как её дрожь постепенно стихает от моего тепла. — Я не дам ему тебя забрать.

В этот момент я посмотрел на неё. В тусклом свете, просачивающемся сквозь корни, я видел её мокрое, бледное лицо, капли воды на ресницах, полуоткрытые губы. И всё — ярость, расчёт, холод — всё это куда-то испарилось. Остался только этот тесный, тёмный мир. Тишина, прерываемая лишь нашим дыханием и журчанием воды, ледяная влага и она в моих руках. Та, которую я хотел выбросить как мусор.

Я наклонился и прижался губами к её. Нежно? Нет. Жадно. Голодно. Как будто пытался вдохнуть в себя её страх, её доверие, её жизнь. И она ответила. Не сопротивляясь. Её руки обвили мою шею, тело прижалось, ноги обхватили мои бёдра под водой для устойчивости. Это было не похоже на вчерашнее насилие. Это было… сдачей с обеих сторон. Признанием чего-то непроизнесённого в самом сердце опасности.

Мы замерли так на секунду, может, на вечность, забыв обо всём.

И в этот самый миг прямо перед нами, сквозь завесу корней, раздался щелчок. Чёткий, металлический, не оставляющий сомнений. Снятие с предохранителя.

Я резко оторвался от её губ. В одном из просветов между корнями, на противоположном берегу, в метре от воды, стоял один из них. Тощий, с безумными глазами, которые выискивали что-то в тени под деревом. Он ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы, и направил ствол прямо в нашу темноту.

— Привет от Марчелло Риччи, красавчик.

Вылезай, не заставляй купаться...

Всё произошло за долю секунды. Я попытался резко развернуть Илону, чтобы прикрыть её своим телом, оттолкнуть глубже под ствол. Но она была быстрее. Она сама крутанулась, резким движением встав между мной и просветом, сквозь который был виден ствол.

Выстрел грохнул, оглушительно громко в замкнутом пространстве, усиленный водой и деревом.

Илона дёрнулась, её глаза широко распахнулись от шока. Алая роза мгновенно расцвела на синей ткани её платья чуть ниже ключицы. Звук выстрела всё ещё висел в воздухе, когда её тело начало безвольно сползать в воду.

— НЕТ! — мой рёв слился с эхом и с новыми выстрелами, которые вдруг раздались с другой стороны леса — точные, очередь за очередью. Мои ребята. Они прорвались. Сквозь корни я увидел, как бандит на том берегу вскрикнул, дёрнулся и исчез из поля зрения.

— Босс! — донёсся голос Антонио. — Вы где?

— Здесь! Под деревом! — крикнул я, не отрывая глаз от Илоны. Я подхватил её на руки, раздвигая корни, выбираясь из ледяной ловушки на берег. Кровь была тёплой и липкой, ярким пятном на фоне её бледности. «Держись, — бормотал я, бегом направляясь на голоса, спотыкаясь о корни. — Держись, чёрт тебя дери!»

Глава 10. Перемирие в темноте

Илона

Сознание возвращалось обрывками. Оно не плыло, а подскакивало на кочках, как та машина в лесу. Холод. Ледяной, пронизывающий до костей холод. Потом — тепло. Невыносимое, сухое тепло, будто меня поджаривали на раскалённой сковороде. И боль. Тупая, разлитая по всему телу, но с одним ярко-алым эпицентром чуть ниже ключицы. Она пульсировала в такт ударам сердца.

Я открыла глаза. Потолок. Высокий, с лепниной. Не мой потолок в той комнате-золотке. Я лежала на огромной кровати. Простыни были прохладными, гладкими, пахнущими не моим дешёвым мылом, а чем-то древесным и чуть горьковатым. Его запахом. Я была в его спальне.

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Я попыталась приподняться, и боль в плече вспыхнула белым огнём, заставив меня сдавленно ахнуть. Я упала обратно на подушки, закусив губу, чтобы не застонать. Глаза бегали по комнате, выхватывая детали в полумраке: массивный шкаф, тёмную картину на стене, тяжёлые портьеры. Глубокая ночь за окном.

И тогда я увидела его.

Массимо спал в глубоком кресле у камина, в котором уже догорали угли. Он сидел, откинув голову на спинку, его обычно безупречная поза была сломлена усталостью. Рубашка, та самая, мокрая и грязная, висела на нём помятой тряпкой, рукава засучены. На смуглой коже виднелись царапины от веток, а на одной руке — тёмный синяк на костяшках. Он даже не переоделся.

Это зрелище выбило почву из-под ног сильнее, чем выстрел. Неприступный, холодный дон Аморетти, спящий на стражу у постели… жены? Пленницы? Той, которую несколько часов назад хотел выбросить как мусор?

Я медленно, преодолевая головокружение и боль, повернула голову на подушке, чтобы видеть его. Дыхание его было ровным, но неглубоким, будто и во сне он был настороже. В свете тлеющих углей его черты казались менее жёсткими, почти молодыми. Почти уязвимыми. Я знала, что это иллюзия. Ловушка. Но в тишине ночи, в этой странной, хрупкой передышке после кошмара, хотелось в неё поверить.

Я изучила повязку на своём плече — профессиональную, тугую. Под ней чувствовалась пульсация раны. Меня переодели в чью-то мягкую, слишком большую хлопковую рубашку. Чью? Его? Мысль была одновременно пугающей и странно успокаивающей.

Он пошевелился. Его веки дрогнули, а затем открылись. Взгляд, мутный от сна, нашёл меня в полутьме и мгновенно стал острым, как лезвие. Он не сделал резкого движения, просто медленно выпрямился в кресле, никогда не отрывая от меня глаз. В них читалась та же усталость, что и в его позе, но поверх неё — привычный, жёсткий контроль.

— Ты не должна двигаться, — его голос был низким, хриплым от недавнего сна и, возможно, от криков в лесу. Он звучал не как приказ, а как констатация факта. — Доктор сказал, пуля прошла навылет, но ты потеряла много крови. И простудилась в той проклятой воде.

Я просто смотрела на него. Мой разум, всё ещё вялый от боли и лекарств, лихорадочно работал. Что это? Новая тактика? Чувство вины? Или просто охрана своей собственности, чтобы она не сдохла раньше времени?

— Почему я здесь? — спросила я тихо. Мой собственный голос прозвучал чужим, сиплым. — Не в моей комнате.

Он помедлил, его взгляд скользнул по моей повязке, по моему лицу.

— Камеры в твоей комнате не подключены к моему телефону, — ответил он с убийственной простотой. — А здесь я могу контролировать ситуацию.

Всегда контроль. Это должно было разозлить или напугать. Но почему-то в этот раз это прозвучало почти как… забота. Извращённая, больная, но забота. Или мне просто очень хотелось в это верить.

— Ты помнишь, что произошло? — спросил он, вставая и подходя к кровати. Он не садился, а стоял над ней, как тень.

— Воду. Темноту. И… его лицо. Ухмылку. — Я закрыла глаза, чтобы стереть это изображение. — Я помню, что хотела… оттолкнуть тебя. Чтобы ты оказался глубже.

Наступила тишина. Она была густой, тяжёлой.

— Идиотский поступок, — наконец прорычал он, но в его голосе не было прежней ярости. Было что-то сдавленное, хриплое. — Никто не просил тебя быть щитом.

Я открыла глаза и посмотрела прямо на него.

— А ты? Ты бы просто стоял и смотрел?

Вопрос повис в воздухе. Он знал ответ.

Я знала ответ. В лесу, в воде, он инстинктивно пытался сделать то же самое — прикрыть меня собой. Это был не расчет, не стратегия. Это был чистый, животный рефлекс.

Он отвернулся, подошёл к столику, налил воды из графина в стакан. Движения были чёткими, но какими-то механическими.

— Пей. Медленно.

Он протянул мне стакан. Я попыталась приподняться на локте, и снова волна боли и слабости накатила на меня. Моя рука дрогнула. Прежде чем я успела что-то сказать, он сел на край кровати. Одной рукой он осторожно, но твёрдо поддержал меня за спину, помогая приподняться, другой — поднёс стакан к моим губам. Его пальцы почти не касались моей кожи, но я чувствовала их тепло сквозь тонкую ткань рубашки. Это был самый нежный жест, который я когда-либо от него видела. И самый разрушительный для всех стен, которые я пыталась возвести.

Я сделала несколько мелких глотков. Вода была прохладной и невероятно вкусной.

— Спасибо, — прошептала я, когда он убрал стакан и снова помог мне лечь.

Он не уходил. Сидел на краю кровати, глядя куда-то в пространство между нами.

— Его звали Лука Бьянки, — вдруг сказал он, тихо и ровно. — Мелкая сошка из банды Риччи. Он не дожил до рассвета. Мои ребята нашли его в лесу.

Я сглотнула. Так вот как выглядела его месть. Быстрая и беспощадная. Не должно было становиться легче, но почему-то становилось.

— А Марчелло? — спросила я, уже зная ответ.

— Его время придёт. Но не сейчас. — В его голосе зазвучала старая, знакомая сталь. — Сейчас важнее другое.

Он повернулся ко мне, и его взгляд был невыносимо тяжёлым.

— Почему ты это сделала, Илона? В лесу. Ты могла просто застыть. Спрятаться за мной. Почему ты бросилась навстречу пуле?

Это был главный вопрос. Тот, на который у меня не было логичного ответа. Не для него. Не для себя. Я не любила его. Я боялась его. Ненавидела за унижения, за холод, за то, что он видел во мне вещь. Но в тот миг, в ледяной темноте, когда он обнял меня и сказал «Я не дам ему тебя забрать»… что-то переключилось. Что-то древнее, глупое и неподконтрольное.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не знаю, — ответила я честно, глядя в потолок. — Наверное, это было так же идиотически, как и твоё желание меня прикрыть. Просто… реакция.

Он долго молчал. Потом его рука, лежавшая на одеяле рядом с моей, сжалась в кулак, а затем медленно разжалась.

— Никогда больше, — произнёс он сквозь зубы, но это был не приказ мне. Это была клятва, данная самому себе. — Никто больше не причинит тебе вреда. Ни Марчелло, ни твой отец, ни… — он запнулся, — …никто.

В его голосе звучала та же непреклонность, что и в день подписания контракта. Но тогда это была решимость владеть. Теперь это была решимость… защищать.

— Ты не вернёшь меня им? — спросила я, всё ещё не веря в эту ночную перемену.

Он резко поднял на меня глаза. В них вспыхнула та самая ярость, но на сей раз она была направлена не на меня.

— Ты больше никогда не вернёшься в этот дом. Ты — моя. Моя собственность, — он произнёс это слово с новым, странным оттенком, — и я не отдаю своё. Никогда.

Раньше эти слова вселяли бы ужас. Сейчас, с болью в плече и его усталым лицом передо мной, они звучали как единственная правда в этом кошмарном мире. Страшная, опасная правда. Но правда.

Я чувствовала, как снова накатывает слабость, волнами. Глаза слипались.

— Я устала, — прошептала я.

Он кивнул, коротко и резко, и снова встал, чтобы занять своё место в кресле.

— Спи. Доктор будет здесь утром. Ты в безопасности.

И самое странное было в том, что в этот миг, в его спальне, раненная из-за его врага, я — верила ему. Это было безумием. Тактической ошибкой. Но это было.

Я закрыла глаза, слушая, как в камине тихо потрескивают угли, и чувствуя его присутствие в трёх шагах от себя. Это не был мир. Это было перемирие. Зыбкое, хрупкое и купленное кровью. Но для нас двоих, похоже, это было всё, на что мы пока были способны.

Последним, что я услышала, прежде чем сон снова поглотил меня, был его тихий, хриплый голос из темноты:

— Спи, мышь. Война подождёт.

Глава 11. Яд

Массимо

Прошло две недели. Две недели хрупкого затишья, которое я вымучивал изо всех сил. Каждое утро за завтраком в зимнем саду было испытанием. Я сидел напротив, наблюдая, как солнечный свет играет в её волосах, и чувствовал, как под черепом разгорается тот самый безумный, едкий жар. Мысли о том, что Марчелло Риччи когда-то обладал этим, что он, возможно, до сих пор грезит о ней по ночам, сводили с ума. Это была не ревность. Это было яростное, животное отрицание самой возможности. Каждый её взгляд, каждая полуулыбка — всё воспринималось как угроза моему контролю. Я глушил это волей, работой, планами мести. Держал дистанцию в несколько шагов, которая казалась пропастью.

Утро началось как обычно. Я сидел в кабинете, просматривая отчёты, когда Антонио принёс почту. Сверху лежал белый конверт без марки и штемпеля. Простота послания была оскорбительной.

— Откуда это? — спросил я, не прикасаясь.

— Нашли у служебного входа. Никто не видел, кто подбросил.

Это значило, что предательство уже внутри моих стен. Тихое, безымянное, как яд. Я вскрыл конверт. Один лист. Три строчки, отпечатанные без ошибок:

«Спроси её про яд в левом нижнем ящике туалетного столика. Тот же, что для Рафаэля. Она — их оружие».

Тишина в кабинете стала физической, давящей на барабанные перепонки. Потом в висках застучало, отдаваясь эхом давнего кошмара: лицо отца, искажённое болью, синие губы и этот едва уловимый, сладковато-горький запах в воздухе его спальни. Я всегда знал. Не мог доказать. Теперь у меня было имя. И улика.

Я поднялся. Всё внутри замерло и перекристаллизовалось в холодную, алмазную ярость. Я вышел в коридор и направился в её покои. Мои шаги были мерными, как шаги палача.

Я вошёл без стука. Она сидела у окна с книгой, и картина этого спокойствия, этой безопасности, которую я ей предоставил, взбесила меня окончательно.

— Массимо? — она отложила книгу. В её глазах мелькнуло привычное настороженное любопытство, а потом — тень беспокойства. Хорошо. Пусть беспокоится.

— Вставай, — сказал я ровно.

Она медленно поднялась, не понимая. Я не стал ничего объяснять. Объяснения — для равных. Я прошёл мимо, к злополучному туалетному столику. Рука сама нащупала холодную ручку ящика. Косметика, шкатулки… и оно. Баночка из тёмного стекла, тяжёлая и зловещая в моей ладони.

— Что это? — мой голос был тихим и плоским, как лезвие ножа.

Она приблизилась, всматриваясь.

— Я… не знаю. Это не моё. Кто-то, должно быть…

Я открутил крышку. И мир сузился до одного знакомого, едкого запаха. Горький миндаль. Тот самый. Доказательство, которого мне не хватало все эти годы, лежало у меня в руке. И принесла его она.

Я швырнул баночку в стену. Звон разбитого стекла оглушил комнату. Она вскрикнула и отпрыгнула.

— Лжёшь, — выдохнул я, и холодная ярость наконец прорвалась наружу, обжигая горло. — Я знаю этот запах. Он витал в спальне моего отца, когда он умирал. Их оружие? Нет. Ты — их оружие. Присланная закончить работу.

— Нет! — её голос сорвался на крик. — Это ловушка! Кто-то подбросил! Подумай!

— Думаю, — я шагнул вперёд, отрезая ей путь к отступлению. — Думаю, какую игру ты ведёшь. Спасла мне жизнь в лесу, чтобы я опустил охрану? Умно. Почти сработало.

Я видел, как в её глазах мелькают мысли, расчёт. Предатель всегда рассчитывает.

— Зачем мне это? — она пыталась звучать твёрдо, но дрожь выдавала её. — Я здесь против своей воли!

— Чтобы выжить! — рявкнул я. — Играя в свою игру! Но игра окончена.

Я не сдержался. Рука взметнулась сама собой. Удар был не сильным, но резким, пощёчина, от которой её голова дёрнулась в сторону. Она ахнула, больше от шока, чем от боли, прижав ладонь к щеке. В её глазах вспыхнуло нечто дикое, первобытное — страх и ненависть.

— Ты сумасшедший, — прошептала она.

— Нет. Я просто перестал быть слепым.

Я не дал ей опомниться. Вцепился в её волосы у виска, коротко, по-мужски, и рванул на себя, заставив вскрикнуть от настоящей боли.

— Идём! Вставай, быстро!

Я потащил её к двери, не обращая внимания на её попытки уцепиться за косяк, на приглушённые стоны.

В коридоре я швырнул её к стене, прижал ладонью к груди, не давая упасть.

— Антонио! — мой голос прокатился эхом по мраморному холлу.

Он появился мгновенно, лицо каменное, готовое к любому приказу.

— В подвал. В камеру для наших особенных гостей. На цепь. Без света. Пока я не скажу иначе.

— Массимо, пожалуйста… — её голос был сдавленным, полным слёз и ужаса. Настоящий. Или искусный? Я уже не мог отличить.

Я наклонился к её лицу, чувствуя, как дрожит её тело под моей ладонью.

— Ты хотела войны, мышь? — прошипел я так, чтобы слышала только она. — Ты её получила. Но правила теперь устанавливаю я. В подвале правила простые: говори правду или научишься молчать навсегда.

Я отстранился и кивнул Антонио. Он взял её под локоть жёстким, безжалостным движением и поволок за собой по коридору к чёрной двери служебной лестницы. Она не сопротивлялась. Шла, пошатываясь, спина напряжённая, голова опущена.

Я стоял и смотрел, как она исчезает в темноте. На ковре в её комнате сверкали осколки стекла, как осколки того хрупкого перемирия, что я сам же и разрушил. Но теперь это не имело значения. Логика вернулась. Холодная, беспощадная. Яд реален. Угроза — реальна. Она останется там, где место всем врагам, пока я не выясню правду.

Сначала — Луиджи. Старый дворецкий знал все тайны этого дома и моего отца. А потом… потом я спущусь в подвал сам. И мы поговорим на том языке, который в этом мире понимают все — от подвалов до дворцов. На языке силы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 12. Метод

Массимо

Двое суток.

Я дал ей двое суток в подвале. Не из жалости. Из расчета. Одиночество и темнота — лучшие союзники. Они расшатывают волю быстрее, чем кулаки. Я занимался делами, подписывал бумаги, проводил совещания. Делал вид, что всё как всегда. Но каждый отчет, каждая цифра натыкались в голове на одну и ту же картинку: ее лицо в момент, когда я нашел склянку. Не страх. Шок. Растерянность. Истинную? Искусную? Надо было выяснить.

На рассвете третьих суток я спустился в подвал.

Воздух был сырым и пахнул ржавчиной, бетонной пылью и страхом. Единственная лампочка в решетке коптила над ее головой. Она сидела на голом матрасе, прикованная за лодыжку. Цепь не давала ей дойти даже до ведра в углу. Вид был жалкий: грязное платье, спутанные волосы, тени под глазами. Но когда я вошел и свет упал на мое лицо, она не отпрянула. Она подняла голову и посмотрела. Взгляд был мутным от усталости, но в нем не было мольбы. Было выжидание. Как у зверя в клетке, который уже понял правила.

Я поставил табурет в двух метрах от нее, сел. Скрестил ноги. Молчал. Смотрел. Пусть первой не выдержит тишина.

— Ты пришел меня убить? — ее голос был хриплым от недостатка воды. Она говорила ровно, без вызова.

— Я пришел узнать правду. Это проще, чем ты думаешь.

— Я уже говорила правду. Я не знаю, откуда это.

— Врешь, — я сказал без выражения. — Я проверил. Вещи в комнату заносила только одна горничная. Марта. Она у нас пятнадцать лет. Ее сын учится в школе, которую оплачиваю я. Она не дура. И она не из Риччи. Больше никто не входил. Камеры пустые. Значит, яд был в комнате изначально. С самого начала.

Она отвела глаза. Пальцы судорожно сжали край матраса. Хороший знак. Первая трещина.

— Может быть… может быть, его подбросили раньше. Когда меня не было.

— Ты почти не выходила из комнаты после ранения. Только в сад, под охраной. — Я медленно достал сигарету, прикурил. Дым в сыром воздухе повис тяжелой пеленой. — Остается один вариант. Ты привезла его с собой.

Она резко встряхнула головой.

— Нет. Зачем? Зачем мне яд?

— Вот это и есть главный вопрос, мышь. — Я сделал медленную затяжку, наблюдая, как она старается дышать ровно. — Тогда объясни.

Слово стало спусковым крючком. То, что было в ней сдержано, прорвалось наружу внезапно и сокрушительно.

— Объяснить? — её голос сорвался с первого звука, стал пронзительным, раздирающим. — Я устала от вашей войны! От кланов, счетов, контроля! Никуда нельзя! Ни с кем нельзя! Изнасиловали – и забыли! Я не вещь!

Она рванулась с матраса, цепь дернула её за ногу, она споткнулась, но продолжала кричать, слёзы текли по грязи на щеках.

— Карла дала мне этот яд! Сказала – «вот забота, чтобы не мучилась»! Что ты меня убьёшь в первый же день! Мне и в голову не приходило травить тебя, ясно?! Лучше убей меня сейчас!

Она кричала, захлёбываясь, её тело сотрясали спазмы. И вдруг – резкая тишина. Её глаза закатились, и она рухнула на пол.

Инстинкт сработал раньше мысли. Я бросился вперёд, подхватил её на руки. Она была безвольной и легкой, как ребёнок. Сердце билось часто и мелко. «Не смерть, — пронеслось в панике, — обморок». Я понес её наверх, в её старую комнату, крикнув Антонио вызвать доктора.

Прошло три часа. Доктор ушел, прописав покой. Она спала под действием укола. Я сидел в кресле у её кровати и смотрел, как её грудь поднимается в неровном ритме. На лице застыла маска страдания. Я ждал.

Она пришла в себя ближе к вечеру. Открыла глаза, уставилась в потолок. Потом медленно, с трудом, перевела взгляд на меня. Никакой мысли в нём не было. Только пустота и глубокая усталость.

Я поднялся, подошёл к кровати. Она не отреагировала. Я сел на край.

— Почему не выпила в первую ночь? — спросил я.

Она долго молчала, словно собираясь с силами, чтобы произнести слово.

— Испугалась, — выдохнула она шёпотом, губы почти не шевелились. — Всегда боялась. Это… трусость.

— И не выбросила.

— Боялась, что найдут. Подумают худшее. Спрятала… и забыла.

Её взгляд стал немного осмысленнее, но в нём не было желания что-то доказывать. Была лишь голая, неприкрытая правда, стыдная в своей простоте.

Она взяла яд не чтобы убить. Чтобы иметь выбор уйти, если станет невыносимо. От них. От меня. От всего.

Тяжелое молчание повисло между нами. В нем были её невыплаканные слезы, мое холодное недоверие и тот ужас, который я испытал, когда она падала без чувств. Я протянул руку, чтобы поправить одеяло. Мои пальцы случайно задели её руку, лежавшую на покрывале. Она дёрнулась, как от ожога, но не убрала ладонь. Её кожа была холодной. Моя — горячей от внутреннего напряжения. Мы замерли в этом касании на несколько секунд, и воздух в комнате стал густым, непроходимым. Её дыхание участилось. Моё — тоже. Это был не контакт, а проверка. Глупая, инстинктивная.

Я убрал руку первым.

— Антонио, — позвал я, не повышая голоса.

Он вошёл, стараясь не смотреть на кровать.

— Дон?

— Её вещи перенести в мою спальню. Она будет жить там.

Антонио лишь чуть приподнял бровь, но вопросов не задал.

— Слушаюсь. И охрана?

— У двери в спальню — круглосуточно двое. Никто не входит без меня. Никто. Даже горничные. Еду приносишь ты или Марта, но только когда я в комнате. Понял?

— Понял.

— И ещё. Карла Риччи. Найти. Тихо.

— Уже в работе, дон.

Антонио вышел. Я снова посмотрел на Илону. Она слышала приказ. В её глазах промелькнуло что-то — не страх, а скорее глубокая усталость от этой бесконечной череды комнат, охранников и решений, принимаемых за неё.

— Моя комната? — её голос был сиплым.

— Я никому не доверяю, — отрезал я. — Особенно сейчас. Так проще контролировать.

— И тебе не доверять, — она прошептала в подушку, закрывая глаза. Это была не дерзость. Констатация факта.

Она была права. Я не доверял ни ей, ни себе в её присутствии. Но этот шаг был не только контролем. Это была изоляция высшего уровня. И признание — пусть и извращённое — того, что угроза теперь была не только в ней. Она была снаружи. И её имя было Карла Риччи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вышел, дав ей уснуть. Война изменила вектор. И теперь главной мишенью была не дочь врага, дрожащая под моим одеялом, а тень, которая решила, что может играть в моём доме, используя её как разменную монету. Эту ошибку она исправит кровью. А Илона… Илона теперь была и приманкой, и щитом, и живым напоминанием о том, что даже у отчаяния есть предел, за которым следует тихий, беспомощный обрыв.

И я должен был убедиться, что она не сорвётся в него снова. Потому что её смерть, добровольная или нет, сейчас была бы поражением. А я не привык проигрывать.

Глава 13. Натянутая струна

Илона

Неделя в золотой клетке его спальни — это особый вид пытки. Ты не пленник в подвале, ты — декорация в его святая святых. Солнце сменяет луну за тяжелыми шторами, часы бьют в холле, а я существую в этом роскошном вакууме. Массимо исчезает на целые дни. Из обрывков телефонных разговоров, которые я ловлю, когда он на минуту выходит в гардеробную, понятно одно: они что-то затеяли против Карлы. И, кажется, против Марчелло тоже. Война тихая, подпольная, но я чувствую её напряжение в каждом мускуле его спины, когда он возвращается.

Он приходит поздно. Иногда за полночь, пахнущий холодом, дорогим виски и невысказанной яростью. Раздевается в темноте, ложится на свою сторону огромной кровати. Молчит. Иногда я чувствую его взгляд на своей спине, жгучий, как прикосновение. Я делаю вид, что сплю. Так безопаснее.

Сегодня всё иначе.

Дверь распахнулась раньше обычного, еще до заката. Он вошел не в своём безупречном костюме, а в спортивных штанах и мокрой насквозь футболке, облепляющей торс. Он тяжело дышал, будто только что закончил бежать марафон или… драться. Его волосы были взъерошены, на скуле краснел свежий синяк. Он не посмотрел на меня, не сказал ни слова. Прошел через всю комнату, сорвал с себя футболку одним резким движением и швырнул её в корзину.

Я застыла с книгой в руках. Мой взгляд сам, против моей воли, прилип к его спине. К игре мышц под блестящей кожей, к узкой талии, к темной линии волос, исчезающей под поясом штанов. Он вошел в ванную, и через секунду донёсся шум душа.

Мой рот пересох. Внизу живота ёкнуло — тупой, предательский толчок желания. Я резко откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. «Фиктивный брак. Ты — собственность. Он — тюремщик. Он тебя унижал, бил, сажал в подвал. Это всё — игра на выживание. Не поддавайся. Не смей». Я повторяла это как мантру, но в ушах всё равно стоял шум воды и перед глазами плясало его обнажённое тело.

Когда он вышел, я снова делала вид, что читаю. Но периферическим зрением видела всё: капли воды на плечах, на груди, стекающие по прессу в белое полотенце, обёрнутое на бёдрах. Он остановился посреди комнаты, вытирая шею другим полотенцем. Воздух стал густым, как сироп.

— Что, нравится, мышка? — его голос прозвучал низко, чуть хрипло от нагрузки.

Я заставила себя медленно поднять на него глаза, сделать лицо невозмутимым.

— Мне что, нечего больше рассматривать? Книга, ковёр, ты. Выбираю книгу.

— Врёшь, — он бросил полотенце. — Я видел, как ты смотрела. Глазами, полными голода.

Он сделал шаг вперёд. Моё сердце заколотилось, как сумасшедшее. Я отодвинулась в кресле.

— Это всё от скуки. И от недостатка общения с нормальными людьми.

— Нормальные люди, — он усмехнулся беззвучно, подходя ещё ближе, — не заставляют тебя так дёргаться. А я — заставляю.

Он был прав. Каждый мой нерв пел от его близости. Я чувствовала исходящее от него тепло, запах чистого мужского тела, мыла и чего-то дикого, первобытного. Я встала, чтобы отступить, но спина уже уткнулась в стену. Он подошёл вплотную, не касаясь, просто нависая надо мной.

— Так нельзя, — выдохнула я, с трудом находя слова. — У нас договор. Фиктивный брак.

— Контракт не запрещает это, — он прошептал, и его дыхание опалило мою кожу. — Он только говорит, что ты — моя. А значит, всё здесь — моё. Включая твою ложь… и твоё тело.

И он наклонился. Его губы нашли мои не сразу — он просто прижался к шее, ниже уха, туда, где пульс выбивал отчаянную барабанную дробь. Губы были горячими, влажными. Я вскрикнула, больше от шока, чем от протеста. Мои руки сами упёрлись в его грудь, но не отталкивали, а просто лежали там, чувствуя стук его сердца — такой же бешеный, как у меня.

— Массимо… остановись…

— Перестань врать, — он прошептал прямо в губы и наконец поцеловал меня. Не как в лесу — жадно, но с оттенком отчаяния. Сейчас поцелуй был другим. Требовательным. Уверенным. Полным власти, которую я не могла оспорить, потому что моё тело капитулировало раньше разума.

Я прошептала ему в рот что-то невнятное — то ли «нет», то ли его имя. Он взял моё запястье, прижал к стене над головой.

Его другая рука скользнула под подол моего платья, на моё бедро. Пальцы были шершавыми, твёрдыми, неумолимыми. Они двигались выше, к самому краю моих трусиков. Я зажмурилась, пытаясь отключиться, но каждое прикосновение било током по позвоночнику, заставляя выгибаться навстречу.

— Видишь? — он дышал в мою шею, его пальцы кружили по самой чувствительной коже внутренней стороны бедра. — Ты уже мокрая для меня. Вся.

Это было правдой. Стыдной, унизительной и невероятно возбуждающей правдой. Я не могла это скрыть. Он это чувствовал. Он медленно стащил с меня платье через голову. Потом — бельё. Я стояла перед ним обнажённая, дрожа, но уже не от холода. Его взгляд был медленным, оценивающим, пожирающим. Он сбросил своё полотенце.

Я невольно ахнула, увидев его. Он был… огромным. Напряжённым, мощным, готовым. Вид его возбуждения окончательно снёс последние барьеры. Страх смешался с непреодолимым любопытством и диким, животным влечением.

— Не бойся, — прошептал он, хотя в его голосе не было ничего успокаивающего. Была только твёрдая уверность. — Я не причиню тебе боли. На этот раз.

Он снова притянул меня к себе, его руки теперь были везде: сжимали мою грудь, гладили спину, опускались ниже, к самой моей сердцевине. Его пальцы нашли тот маленький, набухший бугорок, и я вскрикнула, вцепившись ему в плечи. Он целовал меня, заглушая мои стоны, а его пальцы делали со мной такое, от чего ноги подкашивались. Мир сузился до его рук, его губ, его тела, прижатого к моему. Я уже не сопротивлялась. Я отвечала на каждый его жест, каждый поцелуй. Мне было невыносимо нужно, чтобы он не останавливался.

Он поднял меня, отнёс и опустил на край кровати, так что я полулежала перед ним. Его коленями он раздвинул мои ноги шире, встал между ними. Он был так близко. Я видела каждую каплю пота на его лбу, каждую прожилку напряжения на его шее. Он наклонился, чтобы снова поцеловать меня, и я почувствовала, как кончик его члена коснулся моей самой чувствительной, мокрой точки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И в этот миг в дверь постучали. Три отрывистых, жёстких удара.

— Дон! — голос Антонио был сдавленным, но чётким. — Срочно. Мы вышли на Карлу. Она делает ход. Сейчас.

Всё замерло. Дыхание Массимо, моё сердцебиение, сам воздух. На его лице промелькнула ярость чище и острее, чем всё, что я видела до этого. Он замер на секунду, его тело всё ещё было напряжено до предела, прижатое к моему. Потом он выругался сквозь зубы, отрывисто и грязно.

Он отпрянул от меня так резко, что я едва не упала с кровати. В три движения он натянул штаны, схватил рубашку.

— Оденься, — бросил он мне, даже не глядя. Его движения были резкими, точными, в них не осталось и следа той страсти, что бушевала секунду назад. Только холодная целеустремлённость.

Он уже был у двери, когда обернулся. Его взгляд скользнул по моему обнажённому, дрожащему телу, по запёкшимся от его поцелуев губам.

— Это не конец, Илона, — сказал он тихо, и в его голосе снова зазвучала та самая, леденящая сталь. — С тобой я ещё не закончил. Никогда.

И он вышел, захлопнув за собой дверь. Я осталась сидеть на краю кровати, прикрывшись руками, вся в огне и в стыде. Эхо его прикосновений пылало на моей коже. На полу валялось его полотенце. В комнате висел запах нас обоих — секса, пота и прерванного желания.

А где-то там, за дверью, уже начиналась другая битва. И я, против своей воли, стала её разменной монетой и главным призом одновременно. Он сказал — не закончил. И я, к своему ужасу, поняла, что жду момента, когда он вернётся, чтобы закончить то, что начал.

Глава 14. Кристаллизация яда

Массимо

Расследование — это как сборка чёрного пазла в тёмной комнате. Каждая новая деталь не проясняет картину, а делает её чудовищнее.

Я сидел в своём кабинете глубокой ночью. Передо мной лежали распечатки, фотографии, расшифровки прослушки. Антонио стоял у камина, его лицо было жёстким, как ударный камень.

— Всё сходится, дон, — его голос звучал приглушённо. — Доктор, который подписал заключение о смерти вашего отца… его счёт в Швейцарии пополнялся из фонда, контролируемого Карлой Риччи. Три платежа: за месяц до смерти, в день смерти и через неделю после похорон.

Я смотрел на фотографию отца. Рафаэль Аморетти, улыбающийся, с сигарой в руке. Он всегда был здоров, как бык. «Сердечный приступ» никогда не укладывался в голове. Теперь укладывалось.

— Дальше, — прорычал я.

— Сильвестр Риччи, — продолжал Антонио, — отец Илоны и Марчелло. Согласно нашим старым источникам, он был страстно влюблён в свою первую жену, мать Илоны. Её смерть от «неустановленной болезни»… она совпала по времени с началом активной фазы романа между Сильвестром и Карлой. Которая тогда была ещё просто любовницей на стороне.

Логика выстраивалась, холодная и безупречная, как лезвие гильотины.

Карла. Она не просто злобная мачеха. Она — стратег. Она убрала первую жену Сильвестра, чтобы занять её место. Мой отец, Рафаэль, что-то заподозрил. Возможно, в их деловых отношениях. Возможно, он узнал правду о смерти первой синьоры Риччи. И он стал следующей мишенью. А потом… потом она начала оттачивать своё оружие на единственной оставшейся «проблеме» — на Илоне. Унижая её, толкая в объятия Марчелло, а в итоге — подсовывая ей яд, чтобы та либо покончила с собой, либо стала идеальной ловушкой для меня.

Паутина была идеальной. И смертоносной.

Я встал, подошёл к окну, уставившись в ночную тьму сада. Но видел не её. Я видел Илону. Её бледное лицо, её глаза, полные немого вопроса «за что?». Она даже не подозревала, что тень, отравлявшая её жизнь с детства, была той же самой, что убила её мать. И моего отца.

«Как она это переживёт?» — мысль пронеслась сама собой, быстрая и тревожная. Её психика и так на грани. Узнать, что твоя мать была отравлена, а ты годами жила под одной крышей с её убийцей… Это могло быть последней каплей.

Чёрт возьми. Я сжал кулаки. Я — Массимо Аморетти. Мои мысли должны быть о мести, о расчётах, о войне. А не о хрупком психическом состоянии женщины, которая по всем статьям должна быть для меня лишь инструментом.

В кого ты превращаешься? — внутренний голос прозвучал с ледяной насмешкой.

В того, кто несёт ответственность. Кто поставил её под свой удар. Кто, сам того не желая, стал единственным буфером между ней и абсолютным адом. Даже мысль об этом казалась слабостью. Невыносимой, опасной слабостью.

Я отправил Антонио, приказав продолжать копать, искать неопровержимые доказательства. Мне нужно было движение. Я вышел из кабинета, прошёлся по холодным мраморным коридорам, но ноги сами принесли меня к двери нашей — моей — спальни.

Я вошёл тихо. Она спала. Не на своём матрасе в гардеробной, а в моей кровати, свернувшись калачиком под одеялом. Лунный свет серебрил её щёку и разбросанные по подушке тёмные волосы. Она выглядела невинно. Беззащитно. Совсем не так, как днём, когда её взгляд мог резать стекло.

Желание накрыло волной — горячей, настойчивой, животной. Закончить то, что было прервано. Снова почувствовать её кожу под своими пальцами, её стон в своём рту. Я давно поймал себя на мысли, что не могу держать себя в руках рядом с ней. И она… она не просто играла. В её ответных поцелуях, в дрожи её тела была та же самая, неконтролируемая искренность.

Я сбросил пиджак, лёг рядом, не касаясь её. Просто смотрел. На её ресницы, на лёгкую дрожь век. Потом встал и подошёл к панорамному окну, опёрся лбом о холодное стекло.

О чём ты думаешь, Массимо?

О том, что ты создал себе идеальную ловушку. Женщина, которая должна была быть разменной монетой, стала твоей ахиллесовой пятой. Ты не можешь выбросить её, потому что её смерть на совести Карлы станет твоим поражением.

Ты не можешь оставить её в неведении, потому что правда — это оружие, и оно должно быть направлено в нужную сторону. И ты не можешь… ты просто не можешь перестать хотеть её. Это желание — не сладострастие. Это потребность. Голод. Как у зверя, нашедшего свою пару. И это отвратительно. И это единственное, что сейчас кажется по-настоящему живым.

Так я простоял, наверное, пару часов. Сон бежал от меня, как от огня. Новости о Карле, о матери Илоны, переплетались с воспоминаниями о её теле, её взгляде.

И вдруг за спиной послышались звуки. Сначала тихий, бессвязный лепет. Потом — сдавленный всхлип. Я обернулся.

Она металась во сне, её лицо исказилось гримасой страха. Из её горла вырвалось что-то нечленораздельное, а потом — отчётливое, пронзительное: «Мама… мама, нет…»

Чёрт.

Я был рядом с кроватью за три шага. Сел на край, взял её за плечи.

— Илона. Проснись. Это сон.

Она дёрнулась, её глаза широко распахнулись, полные неосознанного ужаса. Она смотрела сквозь меня, не видя.

— Мама… — прошептала она уже осознанно, и в её голосе была такая детская, такая ранящая боль, что у меня сжалось внутри.

— Это был сон, — повторил я твёрже, слегка встряхивая её. — Проснись. Ты здесь. Ты в безопасности.

Она медленно пришла в себя. Ужас в глазах сменился растерянностью, затем стыдом. Она отстранилась, вырвалась из моего захвата.

— … мне приснилось… плохой сон. Мне нужно… в душ.

Она сорвалась с кровати, не глядя на меня, и почти бегом скрылась в ванной. Через секунду донёсся звук воды.

Я остался сидеть на краю постели, кулаки сжаты на коленях. Ей снилась её мать. Не Марчелло. Не меня. Не насилие. Ей снилась мать, которую у неё отняли. Мать, которую, как я теперь почти уверен, убила та же женщина, что отравила моего отца.

Правда висела между нами тяжёлым, отравленным клинком. И вопрос был не в том, падать ли ему. Вопрос был в том, когда и как я должен направить его удар — чтобы разрубить паутину Карлы, не разрушив при этом ту, что дрожала сейчас под струями воды в двух метрах от меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Война стала личной до самого основания. И теперь у неё было не два, а три полюса: я, Карла… и спящая в моей постели девушка с глазами полными кошмаров, чья судьба оказалась намертво переплетена с моей собственной.

А я всё чаще ловил себя на мысли, что не хочу эту связь рвать. Хочу контролировать её. Защищать. Обладать. И это было страшнее любого выстрела в спину.

Глава 15. Растворение

Илона

Я проснулась от того, что задыхалась. Не от крика, а от беззвучия — ком сжал горло так, что воздуха не было. Во рту стоял привкус меди и чего-то сладковато-горького, как миндаль, которого не должно было быть. Остатки сна были обрывками: ощущение падения, белые простыни, окрашивающиеся алым, и чьи-то руки, выскальзывающие из моих. Мама. Всегда она. Единственный призрак, которого я носила в себе с рождения, не зная его лица, только пустоту, которую он оставил.

Рядом, в полумраке сидел Массимо. Он не спал. Я чувствовала его бодрствующее внимание, как физическое давление. Его глаза, два темных угля в тени, были прикованы ко мне. Он всё видел. Всё слышал. И сейчас он будет анализировать, копаться в этой свежей, детской ране, которую сон так грубо вскрыл. Этого я не вынесла. Не могла позволить.

Я сорвалась с кровати, не глядя на него, и почти бегом вбежала в ванную, захлопнув дверь. Только тут, прислонившись спиной к холодному дереву, я позволила телу содрогнуться. Слезы хлынули градом, тихие, бесшумные, от которых сводило челюсть. Я вцепилась в раковину, кусая губу до боли, до соленого привкуса крови, пытаясь заглушить рыдания, но они вырывались прерывистыми, удушливыми всхлипами.

Мне нужно было шума. Громкого, все заглушающего. Я рванула кран душа, и ледяная вода с грохотом ударила по дну ванны. Не раздеваясь, в одной тонкой ночнушке, я залезла под ледяные струи. Холод обжег кожу, заставив вздрогнуть, но он был лучше, чем та внутренняя дрожь. Я сползла на дно, обхватила колени, прижалась лбом к костям и дала волю слезам. Вода смешивалась с ними, смывая соленые потоки по лицу. Я ревела, как в детстве, которого у меня не было — беззвучно, исступленно, кусая собственную руку, чтобы не выть.

Щелчок замка прозвучал, когда я уже почти онемела от холода и опустошения.

Я не подняла головы. Слышала, как дверь открылась, как его тяжелые, уверенные шаги приблизились к ванне. Я сжалась сильнее.

— Уйди, — прохрипела я в колени, голос был сломанным, чужим. — Пожалуйста. Мне сейчас не до твоих наблюдений… или издёвок. Уйди.

Вместо ответа — шелест ткани. Я рискнула поднять взгляд. Он стоял у ванны и сбрасывал с себя последнюю преграду — темные спортивные штаны. Он сделал это без тени стеснения, с холодной, почти ритуальной отрешенностью. Затем шагнул в воду. Ледяная волна обдала меня, когда он сел напротив, вытянув длинные ноги по обе стороны от моего скорченного тела. Вода доходила ему до пояса. Его взгляд был тяжелым и непроницаемым, но в нем не было насмешки. Была какая-то хищная, выжидающая концентрация.

Мы молча смотрели друг на друга сквозь завесу падающей воды. В его глазах я видела не жалость, а вызов. И в моей измученной, опустошенной душе что-то сорвалось с цепи.

Я не думала. Я двинулась. Резко, неловко, на коленях я перебралась через разделявшее нас пространство и буквально набросилась на него, вцепившись руками в его мокрые плечи, уткнувшись лицом в горячий изгиб его шеи. Я рыдала. Громко, бесконтрольно, всеми теми слезами, что копились годами. Мое тело тряслось, я давилась слезами и словами, которых он не мог разобрать. Он не оттолкнул. Не обнял. Он замер. Его руки медленно поднялись и легли мне на спину, одна между лопаток, другая — на затылок, прижимая меня крепче, будто давая понять: реви. Здесь можно.

И я ревела. Пока не кончились силы. Пока рыдания не сменились прерывистыми всхлипами, а потом — просто тяжелым, неровным дыханием в такт его собственному. Только тогда я осознала, в каком положении нахожусь. Я сидела, оседлав его бедра, моя промокшая ночнушка задралась, и сквозь тонкую ткань его боксов я чувствовала его. Твердое, массивное, пульсирующее тепло, упиравшееся прямо в самую интимную часть меня. От неожиданности я замерла. Стыд пронзил меня, но был мгновенно смыт новой, более мощной волной — осознанием. Осознанием его размера, его готовности. И странным, щемящим чувством защищенности, которое исходило от его рук, все еще лежащих на мне.

Моя рука, лежавшая на его плече, сама собой поползла вниз.

Кончики пальцев коснулись его ключицы, прошлись по мокрой коже груди, ощутили резкий изгиб грудной мышцы, твердый сосок под подушечкой пальца. Он вздрогнул, но не остановил. Его дыхание стало глубже. Я подняла глаза. Его лицо было близко. Капли воды застыли на ресницах. В его темных глазах бушевала буря — голод, сдерживаемая ярость, вопрос.

И я ответила на него. Медленно, все еще дрожа, я наклонилась и прикоснулась губами к его губам. Нежно. Почти несмело. Просто касание. Запах его кожи, воды, что-то чисто мужское и первобытное ударило в голову.

Это было все, что было нужно. Контроль в нем лопнул.

Он впился в мой поцелуй с голодом зверя, выпущенного на волю. Его рот был требовательным, властным, его язык немедленно вторгся, заявив права. Одной рукой он схватил меня за затылок, не давая отступить, другой рванул ворот ночнушки. Хлопок рвущейся ткани оглушил в маленькой комнате. Холодный воздух обжег кожу, но следом его ладони были еще горячее. Они скользнули по моим бокам, к груди, большие пальцы грубо провели по соскам, заставив меня выгнуться и прошептать его имя в его же рот.

Он оторвался от поцелуя, его дыхание было горячим и прерывистым. Он смотрел на меня распахнутыми, почти черными от желания глазами.

— Илона, — его голос был низким, хриплым от напряжения. — Последний раз. Ты уверена?

Я не могла говорить. Я могла только кивнуть, прижимаясь телом к его груди, чувствуя, как его член пульсирует подо мной, обещая заполнить ту пустоту, что только что разрыдалась. Этого было достаточно.

Он вскинул меня на руки так легко, будто я была из воздуха, и в одно движение стащил с меня остатки мокрой ткани и свои боксы. Мы были skin to skin, мокрые, скользкие. Он положил меня на дно ванны, своим телом прижав к холодной эмали, но его жар мгновенно согрел. Он снова поцеловал меня, пока одна его рука скользила между моих ног. Пальцы, грубые и умелые, нашли мою складку, уже влажную и горячую не от слез. Он провел по ней, открыл, и один палец легко вошел внутрь. Я вскрикнула в его рот, мои ноги инстинктивно обвили его бедра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тише, — прошептал он, но в его голосе не было приказа, только обещание. — Я хочу слышать только тебя.

И он добавил второй палец, растягивая, готовя, а его большой палец нашел маленький, набухший бугорок и начал водить по нему твердыми, точными кругами. Пламя пробежало от макушки до пят. Я застонала, откинув голову назад, цепляясь ногтями за его мощные плечи. Он наблюдал за мной, его взгляд пожирал каждую мою гримасу, каждый вздох. Потом он убрал пальцы, приподнялся на руках, и я почувствовала, как кончик его члена упирается в мое влажное, готовое для него entrance.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я открыла глаза. Наши взгляды встретились в тот самый миг, когда он медленно, неумолимо вошел в меня. Боль от растяжения смешалась с невероятным чувством заполненности. Он был огромен. Он занимал все пространство, вытесняя боль, пустоту, страх. Он вошел до конца и замер, давая мне привыкнуть, его лицо было искажено гримасой наслаждения и предельного напряжения.

— Массимо… — выдохнула я, и это было и мольбой, и благодарностью.

Он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, вымеривая каждый сантиметр. Потом ритм ускорился. Его бедра бились о мои с влажным, звучным шлепком, заглушаемым ревом воды. Каждый толчок вгонял меня в холодную эмаль, но внутри все горело. Он нашел угол, который заставил меня крикнуть, и повторял его снова и снова, неумолимо, точно. Одна его рука осталась под моей головой, смягчая удары, другая сжала мое бедро, контролируя глубину.

Я потеряла счет времени, пространству, себе. Я была только телом, которое он растягивал, наполнял, доводил до исступления. Его лицо надомной было прекрасным и страшным в своей сосредоточенной ярости наслаждения. Он говорил мне что-то по-итальянски, хриплые, отрывистые слова, смысла которых я не понимала, но тон заставлял сжиматься внутри еще сильнее. Я чувствовала, как внутри меня копится напряжение, знакомое и пугающее.

— Не сдерживайся, — прошептал он, ударяя особенно сильно. — Отдайся мне. Всю.

И я сдалась. Оргазм накрыл меня не волной, а взрывом.

Тело выгнулось в немой судороге, внутренности сжались вокруг него с такой силой, что его глаза закатились, и он издал низкий, победный рык. И тут же, чувствуя, как я схожу с ума под ним, он отпустил последние тормоза. Его движения стали резкими, отрывистыми, животными. Он вогнал в меня еще несколько глубоких, мощных толчков, прижал меня к себе так, что заныли ребра, и с глоточным стоном излился глубоко внутрь, горячими пульсациями, которые, казалось, не кончатся никогда.

Он рухнул на меня всем весом, и мы лежали под ледяным душем, тяжело дыша. Потом он выключил воду. В наступившей тишине наше дыхание казалось оглушительным. Он медленно, осторожно вышел из меня, поднялся и, не выпуская из рук, вынес меня из ванны. Он поставил меня на ноги, но я шаталась, и он снова подхватил меня, обернул большим, мягким полотенцем и начал вытирать. Движения его рук были удивительно нежными, почти бережными, контрастируя с той яростью, что бушевала минуту назад. Он вытер меня всю, от макушки до пят, потом так же быстро обтер себя.

Потом он поднял меня на руки — я уже не сопротивлялась, обвив его шею, — и отнес в спальню. Он положил меня в постель, на свою сторону, где пахло им, и сам лег рядом. Он притянул меня к себе, спиной к своей груди, так что я оказалась полностью заключена в его объятиях. Его губы коснулись моего мокрого виска, а потом — лба. Просто, тихо.

Ни слова. Ни вопроса, ни объяснения. Только его тело, теплое и твердое за моей спиной, его руки, крепко держащие меня, и абсолютная, оглушительная тишина. Тишина, в которой не осталось места для кошмаров. Была только эта темнота, его дыхание у меня в затылке и тяжелая, сладкая усталость во всех членах. Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений, впервые за много лет не боясь того, что найду в темноте.

Глава 16. Разрыв

Илона

Я проснулась от того, что в окно ударил луч солнца. Первое, что я почувствовала — тепло. Не тепло одеяла, а то, глубокое, разлитое по всему телу тепло, которое остаётся после… после такой ночи. Я потянулась, и моя рука нащупала простыню рядом. Она была пуста, но ещё хранила его запах — кожи, дорогого мыла и чего-то неуловимого, что было только его. Массимо.

Я улыбнулась в подушку, чувствуя странную слабость в коленях. Впервые за бесконечно долгое время я проснулась без камня в груди. Была лишь тихая, почти неловкая радость и шаткое, хрупкое чувство, которое я боялась назвать надеждой. Он не просто взял меня прошлой ночью. Он видел меня. И в его молчаливой заботе после была правда. Должна была быть.

Я накинула его халат и вышла в коридор, чувствуя на себе взгляды слуг. Взгляды стали другими — не настороженными, а почти уважительными. Луиджи почти улыбнулся, предлагая завтрак в зимнем саду. Этот мир, ледяной и враждебный, казалось, оттаял на один градус. Только для меня.

Именно это ощущение — что я что-то значу, что я здесь своя — и стало моей погибелью.

После завтрака я решила разобрать свои старые вещи, хранившиеся в чемодане в гардеробной. Хотела выбросить всё, что напоминало о прошлом, и начать новую жизнь. На дне, под сложенными свитерами, лежал конверт. Гладкий, кремовый, без надписи. Я не помнила, чтобы клала его туда.

Внутри была одна фотография и листок бумаги.

Фотография ударила по сознанию, как кулаком. Массимо. Полумрак элитного клуба. Он откинулся на бархатный диван, в его расслабленной позе читалась абсолютная, царственная власть. А на его коленях, обвив руками его шею, прижималась к нему женщина. Ослепительная, уверенная в себе хищница в платье, которое, казалось, было сплетено из ночи и бриллиантов. Она смотрела на него с обожанием, а он… Он смотрел прямо в объектив. Взгляд был холодным, оценивающим, пресыщенным. Взгляд хозяина, который позволяет себя любить, но сам не вовлечён.

Но хуже фотографии была записка. Чёткий, женский почерк.

«Ты не первая, кого он посадил на цепь из шёлка и бриллиантов. Но ты — самая полезная. Ты не женщина в его жизни. Ты — тактический ход в войне с твоим отцом. Пешка. Инструмент. Когда он сломает Риччи (а он сломает), необходимость в инструменте отпадёт. Он вернётся к своим привычным игрушкам. А тебя выбросят. Как выбросили других. Его доброта — рассчёт. Его страсть — метод. Не верь его ночам. Верь его природе. Ты — временная мера. Не более. — Тот, кто знает.»

Я сидела на полу в гардеробной, сжимая в окоченевших пальцах этот листок. Утреннее тепло испарилось, сменившись леденящим ужасом. Все его слова, все его поступки выстроились в чёткую, безжалостную логику. «Товар». Контракт. Наказание. Даже спасение в лесу — чтобы ценный актив не погиб. А эта ночь… Боже, эта ночь! Была ли это просто ещё одна форма контроля? Более изощрённая, чтобы сломить окончательно? Чтобы я сама пришла, сама отдалась и была благодарна?

Я провела весь день в аду собственных мыслей. Надежда и страх дрались во мне, разрывая на части. К вечеру страх проиграл, уступив место ясной, холодной ярости. Ярости на него за обман. И на себя — за то, что почти поверила.

Я ждала его в спальне, сидя на стуле у окна, как на суде. Фотография и записка лежали на столе передо мной, как вещественные доказательства.

Он вошёл ближе к полуночи. От него веяло холодом ночи, дорогим табаком и усталостью. Увидев меня, он сбросил пиджак на спинку кресла.

«Ты не спишь. Проблемы?» — голос был низким, но без той мягкости, что была утром. Деловым.

Я молча протянула ему конверт. Встала, чтобы видеть его лицо.

Он взял, достал фотографию. Взглянул. Ни единой эмоции. Только лёгкое сужение глаз. Потом прочёл записку. Его лицо оставалось каменной маской. Он медленно сложил бумагу, положил её обратно в конверт и швырнул его на стол.

«И?» — одно слово. Ледяное.

«Это правда?» — мой собственный голос прозвучал хрипло. — «Я для тебя всего лишь… пешка? Инструмент?»

Он тяжело вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребёнка. Подошёл к мини-бару, налил себе виски, сделал глоток.

Потом повернулся и опёрся о барную стойку.

«Илона, мы живём не в сказке, — сказал он отстранённо, глядя на золотистую жидкость в бокале. — Ты — дочь Сильвестро Риччи. Я взял тебя по контракту, чтобы закончить войну и поставить твоего отца на колени. Это факт. Всё остальное — твои детские фантазии.»

От его слов внутри всё оборвалось и застыло.

«Значит, всё… всё это было ложью? — прошептала я. — Защита? Эта комната? Прошлая ночь?»

Он поставил бокал со стуком, который прозвучал в тишине как выстрел.

«Был расчёт. Была стратегия. Была необходимость, — его слова падали, как удары ножом, чёткими и безжалостными. — Ты думала, я стал бы рисковать своей шкурой в лесу ради кого попало? Ты — ключ к Риччи. Я содержал тебя в безопасности, потому что так было нужно. Я держал тебя рядом, потому что так было нужно. Даже эта ночь…» Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, нечитаемое. «…была следствием обстоятельств. И твоего упорного нежелания понимать своё место.»

«Моё место?» — я засмеялась, и смех получился горьким, надтреснутым. «В цепях в подвале? Или в твоей постели по необходимости?»

«Там, где я скажу, — его голос упал до опасного шёпота. — Я устал, Илона. Устал разжёвывать тебе очевидные вещи. Ты хочешь простых ответов? Хорошо. Да. В этой войне ты — инструмент. Самый ценный на данный момент. Счастлива?»

Я отшатнулась, будто он ударил меня. В его словах не было ни капли лжи или сожаления. Только холодная, неудобная правда.

«А когда я перестану быть ценной? — спросила я уже тихо, почти беззвучно. — Что тогда?»

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ничего, кроме ледяного раздражения.

«Тогда мы посмотрим. Но сейчас твоя истерика мне мешает. Ясно?»

Он выпрямился и жестом, полным бесконечного презрения, указал на дверь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Если тебя что-то не устраивает — дверь там. Мне нужно работать. Не отвлекай меня.»

Всё. Больше не было слов. Не было объяснений. Не было даже попытки солгать. Только холод, факты и указание на выход.

Я посмотрела на него, на этого красивого, бесчувственного монстра в дорогом костюме, и не почувствовала ничего. Ни боли, ни ярости. Только полную, оглушающую пустоту.

Я развернулась и пошла к двери. Не побежала, не заплакала. Просто вышла. И, выходя, с силой хлопнула тяжелой дубовой дверью. Звук грохота разнёсся по всему спящему дому, как приговор.

Я пошла в сад. Я не плакала. Я училась дышать заново. В мире, где надежды не было. Где я была всего лишь инструментом. И где мой хозяин только что напомнил мне об этом.

Глава 17. Ловушка

Илона

Я сидела на холодной каменной скамье в самом тёмном уголке сада, где свет из окон виллы не достигал. Плакать уже не хотелось. Внутри была пустота, холодная и тяжелая, как свинец. Его слова гудели в висках однообразным, неумолимым набатом: «Инструмент… детские фантазии… дверь там…» Я сжимала влажную от ночной росы кайму его же халата — того самого, что накинула утром, чувствуя себя почти счастливой. Теперь эта ткань казалась мне саваном.

Я смотрела в темноту, не видя ничего. Разум, отточенный месяцами выживания, пытался бунтовать, находить несостыковки. Зачем тогда он бросился на меня в лесу? Зачем целовал? Зачем с такой яростью требовал, чтобы я чувствовала, чья я? Но тут же приходил леденящий ответ, озвученный им самим: «Был расчёт. Была стратегия. Была необходимость». Самый страшный обман — тот, что приправлен крупицами правды. Он и правда мог желать меня. Как желают красивую, сложную вещь. Полезную в хозяйстве. Пока она полезна.

Шорох в кустах заставил меня вздрогнуть и обернуться. Наверное, ночная птица или кот. Я снова уставилась в темноту, пытаясь заставить онемевшее сердце успокоиться. Шорох повторился, ближе. И слишком тяжелый для животного.

Я вскочила, инстинкт кричал «беги», но ноги одеревенели. Из-за тёмной массы рододендронов вышли двое мужчин. Они двигались бесшумно и слишком целеустремлённо. Лунный свет мельком высветил знакомое лицо одного из них — Пьетро, из дневной охраны периметра. Его обычное дружелюбное выражение сейчас было пустым, как маска.

«Синьорина, с нами, пожалуйста», — произнёс он ровным, лишённым интонации голосом, перекрывая мне путь к дому.

«Что? Нет!» — я сделала шаг назад, и моя спина уперлась в ствол платана. Паника, острая и дикая, заструилась по жилам. «Массимо!»

Моё восклицание повисло в ночном воздухе никем не услышанным. Второй мужчина, которого я не узнала, был уже рядом. Его движения были выверенными, быстрыми. Он не стал меня бить или душить. Одной рукой он болезненно заломил мне руку за спину, другой прижал к моему лицу пропитанную чем-то резким и сладким ткань. Мир поплыл, запах заполнил лёгкие, пробиваясь сквозь попытки задержать дыхание. Я услышала собственный сдавленный крик, заглушённый тканью, увидела, как огни виллы расплываются в грязные жёлтые пятна, и потом — только чёрную, бездонную пустоту.

---

Я очнулась от пронизывающего холода и запаха плесени, пыли и машинного масла. Голова раскалывалась, во рту был мерзкий химический привкус. Я лежала на голом бетонном полу какого-то склада или гаража. Высокие потолки терялись в темноте, скудно освещённой одной лампочкой под абажуром, висящей на проводе где-то в центре.

Попытка пошевелиться вызвала приступ тошноты. Я обнаружила, что руки связаны за спиной, но не верёвкой, а пластиковыми стяжками. Холод металла впивался в запястья.

Шаги. Лёгкие, чёткие, женские. Из тени между стеллажами, заваленными ящиками, вышла Карла.

Она была безупречна. Тёмный деловой костюм, ни намёка на смятение или спешку. Её лицо, лишённое морщин благодаря неустанному уходу или холодной, неспособной на эмоции крови, выражало лишь спокойную, почти материнскую озабоченность.

«Илона, дорогая. Боже, что они с тобой сделали», — её голос звучал шёлково, с оттенком искренней жалости. Она подошла и, к моему ужасу, присела на корточки рядом, её тонкие пальцы коснулись моей щеки. Я дёрнулась прочь.

«Не бойся, детка. Я здесь, чтобы помочь. Он уже совсем озверел».

«Кто… что…» — мне с трудом удалось выдавить из пересохшего горла.

«Твой «спаситель», — прошептала Карла, и в её глазах мелькнул мнимый ужас. Она вытащила из кармана пиджака несколько фотографий и положила их передо мной на пол.

На них снова был Массимо. На одной он выходил из известного ресторана, его рука лежала на спине высокой блондинки в вечернем платье. На другой — они стояли у лифта в каком-то отеле, и он наклонялся к её уху. Снимки были нечёткие, будто сделанные скрытой камерой, но датированы вчерашним вечером. Время, когда он сказал, что у него «важная встреча».

«Он не терял времени, как видишь, — печально констатировала Карла. — Нашёл замену.

Более… свежую игрушку. А тебя, теперь, когда ты выполнила свою роль отвлечения, решил убрать с глаз долой. Позволил тебе сбежать в сад, зная, что мои люди ждут. Он отдал приказ, Илона».

Мой разум отказывался верить. Но фотографии, его холодность сегодня, его слова… Всё складывалось в чудовищную, но логичную картину предательства.

«Нет… — прошептала я. — Нет, он бы не…»

«Он бы не что? Убил твоего отца?» — Карла произнесла это тихо, но каждое слово упало, как гиря.

Мир остановился.

«Что?» — выдохнула я.

Карла закрыла глаза, делая вид, что сдерживает слёзы. Когда она открыла их, в них было неподдельное горе.

«Сильвестро… твой отец… Его нашли час назад в его кабинете. Пуля в голове. Всё указывает на людей Аморетти. Массимо дал команду устранить всех, кто связан со мной и Марчелло. А ты… ты была его козырной картой. Теперь карта бита. Он идёт по головам, Илона. И ты следующая в его списке».

Внутри меня что-то сломалось. Огромная, чёрная волна горя, смешанного с лютой, животной ненавистью, накрыла с головой. Не к Карле, не к Марчелло — к нему. К Массимо. Его лицо встало перед глазами — холодное, красивое, лживое. Он обнял меня прошлой ночью и целовал, зная, что уже отдал приказ на убийство моего отца? Он назвал меня инструментом, зная, что скоро выбросит на свалку? Всё это время он лишь ждал удобного момента, чтобы стереть нас с лица земли?

Я закричала. Это был не человеческий крик, а вопль загнанного, преданного зверя. Я рванулась со всей силы, не чувствуя боли в запястьях, слепая от слёз и ярости.

«Успокой её», — раздался где-то сверху безразличный голос Карлы.

Из темноты снова вышел тот самый мужчина. В его руке блеснул шприц.

«Нет! Нет! ДАЙТЕ МНЕ ДОБРАТЬСЯ ДО НЕГО! Я УБЬЮ ЕГО! Я…»

Острая боль в шее. Холод, растекающийся по венам. Крик застрял в горле. Темнота, на этот раз густая и безжалостная, снова поглотила меня, унося в небытие вместе с последней мыслью, выжженной ненавистью: Массимо… Убийца…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18. Огненная жертва

Массимо

Звонок врезался в тишину кабинета, разрывая тонкую плёнку контроля, которую я едва натянул на себя. «Антонио». Сердце, этот предательский мотор, который я пытался заглушить коньяком и бешеным ритмом работы, ударило в рёбра с такой силой, что перехватило дыхание. Я принял вызов.

«Босс. Её нет. Всю виллу перевернули. Восточный выход в сад взломан. Пьетро из дневной охраны пропал. Следы борьбы у фонтана. Это похищение».

Слово «похищение» не вызвало ни ярости, ни паники. Оно вызвало немой, всепоглощающий удар в солнечное сплетение. Тихое опустошение, из которого тут же, как стальные прутья, начали прорастать холод и расчёт. Я послал её в сад. Своими словами, своим презрением. Я выставил её, беззащитную, на растерзание. И пока я барахтался в своих обидах, её уже увели.

«Кто?» — мой голос прозвучал ровно, чуть хрипло от напряжения.

«Неизвестно. Запросов нет. Работаем над следами».

Я бросил трубку, не слушая дальше. Мир сузился до одной цели. Я стал машиной. Отдавал приказы, слушал доклады, смотрел на карты с трекерами. Моя империя заскрипела всеми шестернями, но работала безотказно. Антонио молча готовил оружие. Мы не говорили. Каждая секунда молчания кричала об одном.

Через тридцать семь минут мы мчались по ночному шоссе в промзону. Адрес выпал из сетей наблюдения и данных о передвижениях людей Риччи. Логика шептала: ловушка. Но там могла быть она. Этого было достаточно. Всё остальное — тактика, осторожность, план — отступило перед слепым, диким порывом найти её, вернуть, раздавить тех, кто посмел.

Мы оставили машины в глухом переулке. Воздух вонял кислотой и сыростью. Цель — унылое бетонное здание склада. Одно окно горело тускло, как гнилой зуб. Слишком тихо.

«Ждут», — констатировал Антонио, проверяя магазин.

«Идём», — я снял пистолет с предохранителя. Дискуссий не было.

Мы вошли через боковую дверь — её не стали даже толком запирать. Вызов. Внутри — царство теней, высоких стеллажей и запаха машинного масла, смешанного со сладковатой, тошнотворной химией. Хлороформ. Каждая клетка моего тела напряглась до предела.

Мы двинулись вглубь, прижимаясь к металлическим конструкциям. Мои люди рассеялись, как тени. Тишина была звенящей, густой, не натуральной.

Выстрел грянул сверху, с галереи второго этажа. Пуля ударила в ящик рядом, осыпая нас стружкой. Ответный огонь моих людей грохнул эхом. Началась перестрелка — хаотичная, яростная. Я не стрелял. Мои глаза сканировали пространство, выискивая не наёмников, а её. В этом спектакле с кровью она должна была быть главным призом.

И я увидел.

В дальнем конце зала, у огромных ворот, мелькнуло пятно светлого. Платье. То самое, в котором она была на балу у Риччи, когда я впервые публично заявил на неё права. Она металась, её движения были паническими, беспомощными. Светлые волосы рассыпались по плечам. Моё сердце, на секунду ожив, гулко стукнуло: жива.

«Илона!» — моё рычание потонуло в грохоте. Я рванулся вперёд, отбросив всякую осторожность, продираясь сквозь хаос выстрелов и криков.

Она услышала. Обернулась. И выражение её лица вонзилось мне в грудь ледяным клинком. Это был не испуг пленницы. Это была чистая, бездонная ненависть. И ужас. Ужас передо мной. Она отшатнулась, как от палача.

«Прочь!» — её крик, полный отвращения, пронзил шум.

«Ко мне!» — я был уже близко, протягивая руку, не веря тому, что вижу в её глазах.

Она развернулась и побежала. Не ко мне. От меня. К огромным металлическим воротам, за которыми угадывалась ночь. Её бег был странным, будто едва контролируемым, но стремительным.

«Стой!» — заорал я, леденящее предчувствие сдавило горло. Всё было не так. Всё было чудовищно не так.

Она выскочила на залитую грязным светом прожекторов погрузочную площадку. Прямо перед ней стояла старая, ржавая фура с приоткрытыми задними дверями. Как по сценарию. Как по нарисованной линии.

«НЕТ!» — мой крик был последним отчаянным протестом против неизбежного.

Она исчезла в чреве фуры.

И мир взорвался.

Ослепительная молния огня вырвалась изнутри, разорвав металл, как бумагу.

Огненный шар, жаркий и яростный, поглотил пространство, где она только что была. Ударная волна отшвырнула меня на бетонный пол. Я упал, ударившись головой, и несколько секунд лежал, ослеплённый, оглушённый, с рёвом в ушах и вкусом дыма на губах. Сквозь туман в сознании я видел, как горит металл, как всё, что могло быть внутри, превращается в пепел.

«Босс!» — Антонио тащил меня от жара, его лицо было искажено гримасой.

Я оттолкнул его и поднялся на колени. Я смотрел на этот костёр. На это яркое, пожирающее всё пламя. И понимал. Глубоко, на уровне костей, где не было места иллюзиям. Там, внутри этого огня, её больше не было. Не было её тела, её смелости, её глаз, полных упрямства и боли. Была только смерть. Быстрая, безжалостная и тотальная. Её убили. На моих глазах. И последнее, что она почувствовала перед этим, глядя на меня, — была ненависть.

Во рту пересохло. Внутри, на месте, где ещё час назад бушевали гнев и обида, образовалась чёрная, безвоздушная пустота. Тихая. Окончательная.

И тогда зазвонил телефон. Я поднял его. Голос моего человека в городе был напряжённым: «Босс. Сильвестро Риччи. Только что нашли в своём кабинете. Убит. Все улики… все улики ведут к нам. Карла уже подняла вой. Это объявление войны».

Я слушал и смотрел на пламя, которое начинало тухнуть, оставляя почерневший остов и смрад. Два удара. Один — по ней. Второй — по её отцу. И моё имя на обоих. Карла. Она всё выстроила. Игра в четыре хода, и я проиграл все. Потерял всё, что… что только начало обретать какой-то проклятый смысл.

Я медленно встал. Пылающая пустота внутри начала заполняться. Не болью. Не горем. Чем-то гораздо более холодным и плотным. Абсолютной, безличной яростью. Она не имела цели. Она была просто топливом.

Я повернулся спиной к догорающим обломкам. К её крематории.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Здесь делать нечего», — сказал я Антонио. Мой голос был ровным, монотонным, лишённым всего.

«Но… тело… экспертиза…»

«Там нет тела, — перебил я его, не оборачиваясь. — Там только пепел. И его не воскресить».

Я пошёл прочь. В темноту. Каждый шаг отдавался в той новой, ледяной пустоте, что теперь была моей сутью. Я больше не чувствовал ничего, кроме тихого, мерцающего в глубине холода — пламени, которое горело, не согревая. Они заплатят. Все. Это был не план. Это было состояние бытия. Я был больше не человеком. Я был воплощённой местью. И месть эта начиналась сейчас.

Глава 19. Падение Дона

Массимо

Прошло сорок восемь часов. Сорок восемь часов, в течение которых сон был предателем, а реальность — непрекращающимся проклятием. Я не спал. Я существовал в пустоте своего кабинета, где воздух стал густым от дыма сигар и тяжёлого духа коньяка, который больше не обжигал, а лишь подпитывал ледяное пламя внутри.

На столе передо мной лежало единственное, что от неё осталось. Не тело. Не надежда. Обгоревший лоскут ткани. Когда-то — часть того платья, в котором она была на балу, когда я впервые публично заявил: «Она моя». Теперь — просто почерневший, хрупкий осколок ада, найденный Антонио в эпицентре огня. Он принёс его в запечатанном пакете, его лицо было каменным. Я взял этот кусок материи, и он обжёг мне пальцы холодом пепла. Не её теплом. Пепла. Я положил его на стол и с тех пор не отрывал взгляда. Это был мой алтарь. Мой Святой Грааль, наполненный отравой.

Сегодня — похороны.

Не её похороны. Её хоронить было нечего. Сегодня хоронили Сильвестро Риччи и — в соседней, свежевырытой яме — пустоту. Символическую могилу Илоны Риччи, дочери и жертвы.

Я стоял в двухстах метрах от кладбища, на смотровой площадке, закутанный в чёрное пальто и тёмные очки, под чужим именем и с поддельными документами в кармане. Со мной был только Антонио. Мы наблюдали в бинокль, как чёрный кортеж, будто гигантская гусеница скорби, ползёт между мраморных памятников. Карла, вся в чёрном вуале, опиралась на руку Марчелло, который, даже с этого расстояния, казался сломанной, жалкой веткой. Собралась вся верхушка Риччи, союзники, пресса. Траурный спектакль в трёх актах: убитый патриарх, погибшая дочь, и виновный во всём — я.

Я не видел гробов. Я видел только одну точку — ту пустую яму, рядом с которой установили временный камень. Позже туда поставят плиту. С её именем. Датами рождения и смерти. Моё имя там упомянуто не будет, но оно будет висеть в воздухе над этим местом, как проклятие.

Священник говорил что-то, его слова терялись в ветре. Потом Карла сделала шаг вперёд, к краю могилы Илоны. Она бросила туда горсть земли. Потом белые розы. Марчелло, с искажённым лицом, швырнул что-то — похоже на смятую фотографию. Он плакал. Истерично, по-детски.

И в этот момент, глядя на этот камень, на эту яму, куда бросали цветы в память о пустоте, во мне что-то окончательно сломалось. Не с грохотом, а с тихим, чистым звуком лопающейся струны. Последней струны, которая ещё как-то связывала меня с чем-то человеческим.

Боль, которая до этого была острой, рвущей, внезапно кристаллизовалась. Она не исчезла. Она замерзла. Превратилась в абсолютный, прозрачный лёд, заполнивший каждую полость моего тела. А под этим льдом, в самой глубине, там, где когда-то билось сердце, теперь тлела ярость. Не горячая, бешеная ярость. Холодная. Плотная. Как ядро нейтронной звезды. Бесконечно тяжёлая и готовая в любой момент высвободить энергию абсолютного уничтожения.

Они украли у меня её. Не просто убили. Они взяли её у меня из-под носа, обманули, заставили поверить в мою вину, и стёрли в пепел. И теперь стоят там, разыгрывая скорбь, бросая цветы в пустоту, которую сами же создали. Карла. Марчелло. Весь их гнилой, лживый род.

Я опустил бинокль.

«Всё?» — спросил Антонио. Его голос был тише ветра.

«Всё», — ответил я. Голос мой звучал ровно, чуть хрипло от бессонницы, но без дрожи. Без ничего.

Я в последний раз посмотрел на ту часть кладбища. На чёрные фигуры, кучящиеся у двух свежих ран на земле. Одна рана — для отца. Другая — для дочери. Обе — на моей совести в глазах этого мира. Пусть так и думают.

Я развернулся и пошёл к машине. Каждый шаг отдавался в новообретённой ледяной пустоте. Я больше не был Массимо Аморетти, человеком, который мог чувствовать ярость, страсть, сомнение. Я стал чем-то другим. Орудием. Платформой для запуска окончательного, тотального возмездия.

Мы сели в машину. Антонио за руль.

«На виллу, босс?»

«Нет, — я смотрел в лобовое стекло, но не видел дороги. Видел только план. Чёткий, как алмазный гравировщик. — В офис. Собери всех. Каждого капитана, каждого солдата, которому ты доверяешь как себе.

И всех информаторов, что есть на Риччи. Каждого, кто когда-либо получал от них деньги, оказывал услуги, делал одолжение».

Антонио кивнул, не задавая вопросов.

«С сегодняшнего дня, — сказал я, и мои слова висели в воздухе салона, как приговор, — мы начинаем тотальную войну. Не на выживание. Не на доминирование. На уничтожение. Я не хочу видеть ни одного бизнеса Риччи, который не горит. Ни одного человека с их фамилией или их кровью, который дышит свободно. Ни одного союзника, который осмелится протянуть им руку. Мы сожжём всё, что они построили. Мы сотрём их имя. Мы выкорчуем их с корнем. И когда от них останется только пепел и память о позоре, мы смешаем этот пепел с землёй, чтобы на нём никогда ничего не выросло».

Я говорил спокойно, без повышения голоса. В этом и была новая ужасающая норма. Раньше моя жестокость была инструментом. Теперь она была сутью.

Машина тронулась, увозя меня от кладбища, от могилы с её именем. Я не оглядывался. Смотреть было не на что. Там лежало только прошлое.

Будущее, чёрное и беспощадное, начиналось сейчас. И его единственным топливом была холодная ярость, заменившая в моей груди то, что когда-то пыталось биться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 20. Цена безопасности

Илона

Сознание продиралось сквозь ватную пелену снотворного, медленно и мучительно. Сначала пришло ощущение — непривычно жёсткий матрац, скрипучие пружины. Потом запахи: солёная морская свежесть, смешанная со сладковатым, лекарственным душком эфира. И наконец, звуки — мерный, убаюкивающий гул прибоя где-то внизу и приглушённые голоса рядом.

Я заставила себя открыть глаза. Ослепительное солнце било в лицо, отражаясь от белоснежных стен и терракотового пола. За открытым окном с синими ставнями колыхались кроны оливковых деревьев, а за ними простиралась бескрайняя синева Средиземного моря. Идиллия, от которой становилось физически плохо.

В кресле у изголовья, небрежно откинувшись, сидела Карла. Она была безупречна в своём льняном костюме, холодна и непроницаема, как алмаз. Рядом, суетясь с каким-то прибором, стоял пожилой врач в очках.

«Наконец-то, — произнесла Карла, не скрывая раздражения в голосе. — Я начала думать, они переборщили с дозой».

Врач вздрогнул, заметив мой взгляд, и быстро отложил прибор.

«Синьорина, вы пришли в себя. Это хорошо. У вас сильная дегидратация и остаточные явления после седации, но в целом состояние стабильное». Он бросил быстрый взгляд на Карлу, получил её кивок и продолжил, глядя уже в свои бумаги. «При проведении осмотра… были выявлены признаки беременности. Срок минимальный, несколько недель. Но факт, как говорится, объективный. Поздравляю».

Слово ударило в висок, как молот. Беременна. Оно повисло в воздухе, тяжёлое и нереальное. Всё внутри сжалось в ледяной комок. Это был его ребёнок. Зачатый в ту ночь, когда он притворялся человеком, способным на что-то кроме расчёта. Плод лжи. И единственное, что у меня осталось от всего этого кошмара.

Я перевела взгляд с врача на Карлу. Её лицо не выражало ни удивления, ни какой-либо другой эмоции. Она знала. Возможно, знала ещё до того, как я потеряла сознание в том аду на складе.

«Благодарю вас, доктор. На сегодня достаточно. И помните о врачебной тайне», — сказала она ровным тоном, в котором слышался приказ.

Врач поспешно собрал свои вещи и удалился. Щелчок закрывающейся двери прозвучал как приговор.

Карла не двигалась. Она изучала меня, словно редкий, неприятный экспонат.

«Любопытный поворот, — начала она наконец, отчётливо выговаривая каждое слово. — Неожиданный, но… стратегически полезный».

«Это ребёнок Массимо», — выдохнула я. Голос прозвучал хрипло и тихо, но в нём прозвучала последняя капля правды, которую я могла позволить себе. Пусть знает. Пусть этот факт будет моим маленьким, тайным знаменем в её лживой игре.

Реакция была мгновенной и жёсткой. Карла поднялась с кресла с грацией хищницы. Два шага — и её ладонь, сильная и костлявая, со всей силы обрушилась на мою щеку. Звон в ушах, вспышка боли, потом жгучее онемение. Прежде чем я успела вскрикнуть, её пальцы впились мне в подбородок, грубо прижимая голову к подушке. Она наклонилась так близко, что я увидела безупречную линию её подводки и абсолютную пустоту в глазах.

«Не знаю, что мой недалёкий сын нашёл в тебе, — прошипела она, и её дыхание пахло дорогой мятой и холодной сталью. — Но ты усвоишь раз и навсегда, пока дышишь под моей крышей. Этот ребёнок — наш. Сын Марчелло Риччи. Будущий наследник нашего клана. Ты это поняла?»

Я пыталась вырваться, но её хватка была неумолима. Слёзы от боли и унижения застилали взгляд.

«Мы обвенчаем вас сегодня же. Тихо, без лишних глаз. И сегодня же состоится брачная ночь. Позже Марчелло «случайно» узнает о скором прибавлении. Романтично, да?» Её губы искривились в безрадостной ухмылке. «А теперь слушай и запоминай на всю свою несчастную жизнь. Если ты хоть звуком, намёком, взглядом дашь ему понять, что вынашиваешь не его кровь…»

Она отпустила мой подбородок, но её лицо оставалось в сантиметрах от моего. Её голос упал до ледяного шёпота.

«…я не стану тебя убивать. Слишком просто. Я верну тебя туда, откуда тебя вытащили. Только в сто раз глубже. Ты будешь целовать сапоги сторожей, лишь бы получить глоток воды. Ты будешь молить о смерти. А ребёнка…» Она сделала паузу, наслаждаясь ужасом в моих глазах. «…ребёнка я заберу.

Он вырастет здесь, в этом доме. Будет звать Марчелло отцом, а меня — бабушкой. Ему скажут, что его мать — шлюха, сбежавшая с первым встречным. Или что она умерла, рожая его. Ты станешь для него пустым именем. Несуществующим призраком. Усвоила?»

Каждое её слово вгоняло в меня ледяной клин. Это не была истеричная угроза. Это был спокойный, детально проработанный сценарий. И я верила в него. Она убила моего отца. Нет, не она. Массимо. Массимо убил отца. Карла лишь сказала правду. Она была бездушной, но логичной. И она была способна на всё.

«Зачем? — прошептала я, чувствуя, как по горящей щеке катится слеза. — Зачем тебе это?»

«Ради выживания, — она отступила на шаг, выпрямив спину. — Твой жених по контракту объявил нам тотальную войну. Ему нечего терять. А у нас теперь есть козырь. Наследник укрепляет семью, успокаивает нервных союзников, даёт Марчелло иллюзию окончательной победы. Над тобой. И косвенно — над ним, хотя он об этом и не узнает. Это блестящий ход. И ты будешь играть свою роль. Безукоризненно».

Она подошла к окну, повернувшись ко мне спиной.

«Ты выйдешь за Марчелло. Дашь ребёнку его фамилию. Будешь идеальной, послушной куклой. А я… я обеспечу тебе защиту от Массимо Аморетти. Потому что если он узнает, что ты жива и беременна, он приедет сюда не для нежных чувств. Он приедет стереть с лица земли живое доказательство своего провала. Ребёнок для него — слабость. Позор. И он уничтожит и тебя, и его. Я — твой единственный щит. Как ни чудовищно это звучит».

Она обернулась. В её взгляде не было лжи. Была лишь страшная, прагматичная правда её вселенной. Вселенной, где я была разменной монетой.

Я лежала, прижимая ладонь к пылающей щеке. Другая рука легла на низ живота. Внутри бушевали ненависть, отвращение, страх. Но под всем этим, в самой глубине, что-то затвердевало. Не чувство. Инстинкт. Глухой, животный, непреложный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я медленно кивнула. Потом, сквозь ком в горле, выдавила:

«Хорошо. Я сделаю всё».

Это была не капитуляция. Это было отступление на единственно возможную позицию — позицию матери, загнанной в угол. Я продавала душу, но не за своё спасение. За его. За право этого крошечного существа жить. Даже если его жизнь будет построена на лжи, а моя — превратится в кромешный ад.

Карла удовлетворённо кивнула.

«Отдыхай. Понадобятся силы. Твоя новая жизнь начинается сегодня вечером».

Она вышла. Я осталась одна в прекрасной, солнечной, абсолютно безнадёжной комнате. Я закрыла глаза, но не чтобы плакать. Я собирала все осколки себя, всю боль, весь страх, и сплавляла их в одно — в ледяную, непоколебимую решимость. Я положила обе руки на живот.

«Всё ради тебя, — прошептала я в тишину, нарушаемую лишь рокотом моря. — Я переживу всё. Даже этот ад сегодняшней ночи. Ради тебя».

Вечер, который должен был стать моей брачной ночью, тянулся, как ожидание казни.

Глава 21. Позолоченная клетка

Илона

Вечер наступил быстро, как палач, спешащий исполнить приговор. Меня одели в простое белое платье, похожее на саван. Без кружев, без украшений. Процессия была короткой и безликой: священник с потёртым молитвенником, два свидетеля из охраны Карлы, она сама — бесстрастная и холодная, как всегда, и Марчелло. Он нервно ёрзал, но в его глазах горел неприкрытый, ликующий триумф. Он получил то, чего хотел годами. Меня. Навсегда. Он не знал, что получил лишь оболочку. Душу, да и тело, я оставила в том зале на вилле Аморетти, когда услышала слово «инструмент».

Слова клятв прозвучали, как заклинание на чужом языке. Я автоматически повторяла их, глядя куда-то за плечо священника, на трещину в штукатурке. Марчелло сжал мою руку так, что хрустнули кости. Его губы, тонкие и влажные, коснулись моих в холодном, быстром поцелуе. От него пахло дорогим одеколоном, перебивающим запах пота и нервного возбуждения. Я не ответила на поцелуй. Он фыркнул, но не стал устраивать сцену. У него впереди была вся ночь.

---

Комната, куда меня отвели после, была роскошной. Большая кровать с балдахином, мраморный камин, двери, ведущие на балкон с видом на ночное море. И запертые. Конечно, запертые. Я стояла посреди этого великолепия, как статуя, обречённая на поругание.

Он вошёл без стука. Уже переодетый в шёлковый халат, который болтался на его худощавой фигуре. В руках он держал два бокала с шампанским.

«Моя жена, — произнёс он, и голос его дрожал от возбуждения. — Наконец-то».

Он протянул мне бокал. Я не взяла. Он пожал плечами, поставил оба на стол и шагнул ко мне. Его руки, костлявые и цепкие, схватили меня за плечи.

«Ты моя. Официально. Навсегда», — прошептал он, и его дыхание, с запахом алкоголя и чего-то кислого, обдало моё лицо.

Я не сопротивлялась. Сопротивление было бы бутафорией, и мы оба это знали. Я позволила ему раздеть себя. Его прикосновения были не грубыми, но отвратительно настойчивыми, жаждущими, липкими. Он бормотал что-то несвязное: как он всегда хотел меня, как я теперь принадлежу только ему, как мы построим империю. Его слова были белым шумом, фоном к надвигающемуся кошмару.

Когда я осталась полностью обнажённой перед ним, он отступил на шаг, чтобы полюбоваться. Его взгляд, скользящий по моей коже, вызывал не страх, а глухую, тошнотворную брезгливость. Потом он сбросил халат. Его тело было худым, почти тщедушным, но в его движении была какая-то звериная, нетерпеливая сила.

Он повалил меня на кровать. Шёлк простыней был холодным и чужим. Его вес, не такой уж и большой, казался невыносимым. Он не пытался ласкать, не тратил время на прелюдии. Это было вторжение, быстрая, безжалостная констатация власти. Боль была острой, физической, но гораздо хуже было ощущение полного, абсолютного унижения. Я лежала, уставившись в темноту балдахина над головой, отключив все чувства, кроме одного — необходимости пережить это. Не сломаться. Не издать ни звука.

Он двигался резко, с каким-то надрывным энтузиазмом, прижимая мои запястья к матрасу. Его стоны, его тяжёлое дыхание, запах его тела — всё это складывалось в картину чистого ада. Я думала о море за окном. О том, как шумят волны. О любом другом месте в мире, только не здесь. В какой-то момент он приказал мне смотреть на него. Я повернула голову. Его лицо было искажено гримасой удовольствия и какой-то детской, болезненной гордости. Я смотрела сквозь него, видя пустоту.

Когда он закончил, он просто тяжело рухнул рядом, удовлетворённо выдохнув. Через минуту его дыхание стало ровным. Я лежала неподвижно, чувствуя, как его семя, липкое и отвратительное, стекает по моему бедру. Это было последней каплей.

Я осторожно, как манекен, поднялась с кровати. Мои ноги дрожали, но я заставила их двигаться. Я прошла в ванную комнату, заперла дверь на ключ и включила душ на максимальную температуру. Горячие, почти обжигающие струи хлынули на меня. Я стояла под ними, скребя кожу мочалкой, пока она не покраснела и не заныла. Я пыталась смыть не только его прикосновения, его запах, но и само ощущение происшедшего. Ощущение грязи, которая въелась в самую суть.

Я сидела на холодном кафельном полу в ванной до рассвета, пока вода в душе не стала ледяной. Потом вернулась в спальню. Он храпел, раскинувшись. Я легла на самый край кровати, завернувшись в халат, и смотрела, как за окном ночная синева сменяется первыми полосками серого света. Внутри была пустота. Но в самой глубине этой пустоты, под всеми слоями боли и отвращения, теплился крошечный, упрямый огонёк. Огонёк жизни, которую я должна была защитить. Ценой чего угодно.

Два года спустя.

Два года — это семьсот тридцать восходов над Тирренским морем. Это бесконечное повторение одного и того же дня.

Я стала призраком в позолоченной клетке. Синьора Марчелло Риччи. Законная жена. Мать наследника. Самая охраняемая пленница на всём побережье.

Карла уехала вскоре после венчания. «Мне нужно отвлечь внимание Массимо, — сказала она холодно, укладывая чемоданы. — Он ищет меня. И пока он гоняется за моей тенью на материке, вы будете здесь, в тишине и безопасности. Марчелло теперь — глава семьи. Ему нельзя светиться. Ведите себя тихо». Она уехала, оставив меня наедине с её сыном. Со своим персональным адом.

Лео был моим светом и моими цепями одновременно. Ему было почти полтора года, и он был чудом. Его смех, звонкий и беззаботный, был единственной музыкой в этом беззвучном аду. Его зелёно-карие глаза, в которых при определённом свете вспыхивали предательские янтарные искры — единственное напоминание о правде, которую я носила в себе, как занозу. Я ловила на этих искорках взгляд Марчелло, и он хмурился, будто чувствуя что-то неладное, но не мог понять что. Все вокруг говорили, что Лео — вылитая я. И я молилась, чтобы эта иллюзия держалась вечно.

Моя жизнь была ритуалом выживания. Утро начиналось с Лео. Кормление, игры в охраняемом внутреннем дворике, потом прогулка к морю. Наш маленький, уединённый пляж, окружённый скалами, был моим подобием свободы. Два охранника следили не столько за периметром, сколько за мной. Но здесь, пока Лео копался в песке под присмотром верной, молчаливой няни, я могла дышать полной грудью, чувствуя солёный ветер на лице.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И писать. Это была моя тайная жизнь. Старая, потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте, которую я прятала в сумке для пелёнок. Я писала книгу. Сказку о принцессе Лианне, заточенной в башне злым королём и вынужденной притворяться женой его безумного брата, чтобы спасти своего дракончонка. Я вплетала в неё наши коды: ледяные глаза короля (цвета замёрзшего янтаря), дрожащие руки брата, бездушную улыбку королевы-матери. Я описывала ледяную реку, цепи в темнице, запах горького миндаля и огненный взрыв. В моей сказке у Лианны была магия. И надежда.

Это было опасно. Если бы нашли… Но это был мой способ не сойти с ума. Каждое слово было криком, который я не могла издать вслух. Каждая метафора — ядом для тех, кого я ненавидела.

А ненависти хватало. Каждую ночь, ровно в одиннадцать, дверь в мою спальню открывалась. Он входил без стука. Как часы. Это был его «долг», его право. Его ритуал подтверждения власти. Иногда он был пьян, иногда просто в дурном настроении от неудач в «деле» — слухи о тотальной войне Массимо доходили и сюда. И его злость, его патологическая ревность (даже к тени, даже к ветру, что касался моего лица на прогулке) находили выход во мне.

Эти ночи были разными: иногда быстрыми и грубыми, иногда затянутыми и унизительными, с требованиями, от которых холодела кровь. Я научилась уходить в себя, в то тихое место, где жил Лео и моя сказка. Я превратилась в мастерское, безмолвное существо, которое терпело.

А потом, когда он наконец засыпал или уходил, начинался мой ритуал очищения. Я прокрадывалась в ванную, запирала дверь и выпивала таблетку — не от беременности, а ту, что препятствовала зачатию. Карла, с её болезненной практичностью, обеспечила меня ими на годы вперёд. «Чтобы не плодить ублюдков», — сказала она тогда. Я глотала горькую пилюлю, запивая ледяной водой, а потом стояла под душем, пока кожа не становилась красной и чувствительной. Я смывала с себя каждый след его, каждый запах, каждый намёк на эту ночь. Это был мой маленький, никем не замеченный бунт.

Единственное, что я могла контролировать.

Однажды, вернувшись с пляжа, я застала Марчелло в своей комнате. Он держал в руках ту самую тетрадь. У меня остановилось сердце.

«Что это?» — спросил он, листая страницы.

«…Просто сказки. Чтобы развлечь себя», — я с трудом выдавила, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он посмотрел на меня с презрительным непониманием.

«Детские стишки, — фыркнул он, швыряя тетрадь на стол. — Не трать время на ерунду. Лучше подумай, как сегодня порадовать своего мужа».

Он ушёл. Я схватила тетрадь, прижала к груди, чувствуя, как дико бьётся сердце. Он не понял. Для него это были каракули. Это спасло меня. И стало ещё одним напоминанием: я хожу по лезвию. Одно неверное движение — и я упаду, утянув за собой Лео.

Вечером, когда он пришёл в свой привычный одиннадцатый час, от него пахло виски и злобой. Это была одна из плохих ночей. Я не могла уйти в себя. Я чувствовала каждое прикосновение остро, как порез. И сквозь боль и отвращение в голове крутилась одна мысль, твёрдая и ясная, как те янтарные искры в глазах моего сына: я выживу. Ради него. Ради того, чтобы сказка, которую я пишу втайне, однажды стала былью. Чтобы дракончонок, которого я прячу в золотой клетке, взмыл на свободу. Даже если его крылья будут сложены из лжи, а путь к небу — вымощен моим молчанием и этими ночами, после которых я всегда пью горькую таблетку и стою под обжигающим душем, пытаясь смыть с себя не только его, но и частицу собственной сломленной души.

Глава 22. Призрак

Массимо

Два года.

Семьсот тридцать дней. И каждую ночь, каждый раз, когда замираю между сном и явью, я возвращаюсь в тот вечер. Тот проклятый вечер. Я вижу её лицо — бледное, искажённое болью и недоверием. Я слышу её голос: «Это правда? Я для тебя всего лишь пешка? Инструмент?»

И я вижу свою руку, указывающую на дверь. Слышу свой собственный, леденящий голос: «Если тебя что-то не устраивает — дверь там. Мне нужно работать».

Идиот. Слепой, самодовольный идиот. Я был полон старой, гнилой ярости — на неё за то, что она «рылась в моём прошлом»,на себя за то, что из-за накопленной работы позволил себе сорваться на нее. Я увидел в её руках ту старую фотографию. Гала-ночь, год назад. Какая-то случайная женщина, чьего имени я даже не помнил. Просто очередной аксессуар на руку для светского мероприятия. Но для неё, с её ранами от Марчелло, с её страхом быть использованной, это стало доказательством.

И вместо того чтобы вырвать эту херню из её рук, раздавить, обнять её и сказать… Боже, что я мог сказать? «Глупенькая. Нелепая, бесстрашная, измученная девочка. Я с тех пор, как ты вошла в мой дом, смотрю только на тебя. Ты свела меня с ума с первой же секунды, когда стояла, бледная как смерть, но с вызовом во взгляде, подписывая наш проклятый контракт. Ты — моя самая большая слабость. Ты — единственное, что выводит меня из холодного расчёта в слепую, безумную ярость или… или в это странное, невыносимое желание просто быть рядом, когда ты спишь».

Но я ничего этого не сказал. Я заперся в своей гордыне, в своей роли «Легендарного Ледяного Дона». И отправил её в сад. Прямо в лапы той стервы Карлы. Я собственными руками подписал ей смертный приговор.

Этот момент прокручивается в голове на вечном повторе. Что, если бы я успокоил её? Что, если бы поддался этим странным, новым, опасным чувствам, что бушевали во мне? Может, тогда она бы не поверила той ерунде? Не побежала бы? Может, она была бы сейчас здесь? Живая. Дразнящая меня. Злящая. Своя.

Но её нет. Осталось только воспоминание. Самое болезненное и в то же время единственно ценное, что у меня есть. Память о её упрямстве, её хитрости, её безрассудной храбрости, когда она бросилась под пулю. Память о её тепле в моей постели. Это воспоминание — одновременно рана и бальзам. Оно причиняет невыносимую боль, но другого ничего и нет. Только оно напоминает, что я когда-то был жив.

Теперь я — призрак в собственном доме. Вернее, в этом кабинете. Антонио приносит документы, доклады. Он смотрит на меня и быстро отводит глаза. Он единственный, кто осмеливается входить без стука, но даже он не говорит о прошлом. Это табу. Слово «Илона» не произносится. Её имя выжжено из реальности, как её тело из плоти.

Они принесли мне Пьетро на третий день. Моего собственного человека. Того, кто открыл ей дверь в сад. Он не запирался. Размазывал сопли по лицу, бормоча о деньгах, о больной матери, о давлении. Карла нашла его слабое место. У каждого оно есть. Я это знаю.

Я не стал его убивать. Смерть — это отпущение грехов. Это конец. Я опустил его в подвал, в сырую, тёмную яму, куда не доходит солнечный свет. Мои люди… навещают его. Каждый день. У них есть инструкции: не доводить до необратимого, но и не давать забыть. Чтобы он чувствовал. Каждый день. Как чувствую я. Чтобы в его темноте стоял её крик, который я услышал в последний раз. Чтобы он жил в том огне, что забрал её. Он — моя маленькая, живая копия ада. Иногда я спускаюсь и стою за дверью, слушая. Это не приносит облегчения. Но это даёт фокус. Ярости, которой иначе некуда деться.

Я стал призраком в собственном доме. Я выиграл войну, уничтожил клан Риччи, но это ничего не изменило внутри. Там по-прежнему пустота, которую пытаются заполнить… они.

Я звоню. Я не звоню никому конкретно. Кто-то из моих людей «организует». Они появляются. Блондинки, брюнетки, рыжие. Иногда в них есть что-то от неё — изгиб брови, линия шеи, цвет волос. Они приходят с голодом в глазах — голодом к деньгам, к статусу, к опасности, что я излучаю. Они стараются. Шёпотом называют меня «доном», пытаются прикоснуться с ложной нежностью.

Я не трачу на них времени.

Никаких прелюдий, никаких слов. Я беру то, за чем они пришли. Жёстко, быстро, без эмоций. Это не секс. Это акт механического насилия над миром, над собой, над их жалкой надеждой что-то значить. Я довожу их до предела, до слёз, до потери сознания, пытаясь в этом животном акте изгнать её призрак. Но он только крепчает. Их стоны — не её тихие вздохи. Их покорность — не её пленённая, но несломленная воля. Их тела — пустая оболочка. После этого я чувствую только большее отвращение. К ним. К себе.

А на следующий день они снова приходят. Как гиены на запах крови. Глаза их горят уже не надеждой, а болезненной, унизительной зависимостью от этой боли, от этой близости к краю. Это последнее, что вызывает во мне что-то кроме пустоты — презрение.

Иногда я достаю из внутреннего кармана пиджака тот самый лоскут. Обгоревший, чёрный, хрупкий. Я кладу его на стол перед собой, наливаю в стакан виски и пью, глядя на него. Это моё причастие. Моё покаяние. Моё напоминание о том, что я сделал. Я выгнал её. Я послал её на смерть.

Антонио молча убирает пустые бутылки по утрам. Его молчание — единственная форма сочувствия, которую я могу вынести.

Два года. Я — Дон. Я — победа. Я — пустошь, по которой бродят лишь призраки и гиены. И самый назойливый призрак — это она. Всегда она. Моя слабость. Теперь — только больное и сладкое в одно и то же время воспоминание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 23. Роковая посадка

Массимо

Деловая поездка была рутиной. Слияние двух небольших судоходных компаний в Неаполе. Бумажная работа, которую можно было поручить любому из капитанов, но я настоял на личном присутствии. Мне нужно было двигаться. Выезжать за стены виллы, где каждый камень, каждый луч света напоминал о призраке, который я сам же и создал. Любое движение было лучше, чем застыть в этой вечной пытке воспоминаний.

Мой личный G550 взревел двигателями, отрываясь от взлётной полосы. Я откинулся в кресло, закрыл глаза, но за веками тут же всплыло её лицо — не то, искажённое ненавистью в последний раз, а другое. Упрямое, когда она подписывала контракт. Усталое, когда засыпала в моей постели после той ночи. Такое разное. И всё — потерянное навсегда.

«Босс».

Голос Антонио, всегда ровный, сейчас прозвучал чуть напряжённее. Я открыл глаза. Самолёт дергался, попадая в воздушные ямы, но это было не то. Левый двигатель издавал прерывистый, хриплый вой. На панели мигал аварийный индикатор.

«Что?» — мой собственный голос был спокоен. Слишком спокоен.

«Отказ двигателя. Пожара нет. Но до Неаполя не дотянуть. Штормовой фронт впереди. Ближайший аэропорт для такой посадки — Палермо. На Сицилии».

Сицилия. Слово отозвалось в памяти лишь смутным эхом прошлого. Отец когда-то вёл там какие-то дела. Давно. Потом — Риччи. Но Риччи больше нет. Я стёр их с лица земли. Карла мертва. Её сынишка, этот жалкий щенок Марчелло, сбежал, лег на дно. Искал ли я его? Нет. К чему? Он — никто. Пустышка, которую держала на ниточках его мать. Без неё он — просто трусливое пятно на карте, не представляющее интереса. Сицилия теперь была просто островом. Красивым, тёплым и пустым от всего, что меня касалось.

«Делайте, что нужно», — сказал я, отвернувшись к иллюминатору. За стеклом клубились свинцовые тучи.

Посадка была жёсткой, самолёт трясло, но пилоты справились. На земле, под косым холодным дождём, техники уже суетились вокруг повреждённого двигателя. Антонио, переговорив с пилотами, подошёл ко мне, его лицо было непроницаемо, но в глазах читалась досада.

«Запасная часть — в Милане. Доставка, установка, проверки… минимум двое суток. Плюс этот шторм. Вылетать сегодня или даже завтра нельзя».

Раздражение, острое и привычное, кольнуло под рёбрами. Задержка. Ещё больше времени наедине с собой. В каком-то чужом месте.

«Найдите отель. У моря. Подальше от этого аэропорта», — отрывисто бросил я. Не знаю, почему сказал «у моря». Просто не хотелось задыхаться в стенах городского отеля.

Антонио кивнул, и через час мы ехали на арендованном внедорожнике по узкой прибрежной дороге. Дождь стучал по крыше, ветер раскачивал высокие кипарисы. Я опустил стекло. В лицо ударил влажный, плотный воздух, пахнущий солью, хвоей и мокрой землёй. Непривычный запах. Чужой. Но в нём не было ни гари складов, ни тяжёлого духа моего кабинета, ни приторных духов тех женщин, что пытались заполнить пустоту. Здесь пахло просто… жизнью. Дикой, безразличной, незнакомой.

Раздражение понемногу стало рассеиваться, уступая место странной, настороженной апатии. Я просто смотрел в окно на промокший мир за стеклом.

Отель «Скала ди Маре» оказался именно тем, что просил: белое двухэтажное здание, вросшее в скалу прямо над небольшим заливом. Не пафосно, но чисто. И тихо. Абсолютно тихо, если не считать рёва волн внизу.

Меня поселили в угловой номер на втором этаже с панорамным окном на море. Антонио занял номер через стенку. Я сбросил мокрый пиджак на стул и вышел на маленький балкон. Дождь почти прекратился, небо на западе начинало расчищаться, открывая полосы алого и золота над тёмной водой. Шторм отступал.

Я стоял, опершись о перила, и вдруг почувствовал это. Не мысль, а физическое ощущение. Как будто огромный, невидимый камень, что два года лежал у меня на груди, чуть сдвинулся, позволив сделать глубокий, полный вдох. Воздух был холодным и чистым. Он не жёг лёгкие, как коньячный перегар, а освежал.

Здесь не было её призрака. Не было Пьетро в подвале. Не было бумаг, напоминающих о победе, которая стала поражением. Здесь была только скала, море и этот бесконечный, умиротворяющий гул.

«Босс, закажу ужин сюда?» — из темноты комнаты донёсся голос Антонио.

«Да. И вина. Местного, белого», — ответил я, не оборачиваясь.

Он ушёл, оставив меня наедине с закатом и этим странным, непривычным спокойствием. Мысль о том, что я на Сицилии, бывшей вотчине Риччи, не вызывала ничего. Ни ярости, ни интереса. Они кончились. Все кончились. Остался лишь я, этот отель и море.

Я вернулся в номер, сел в кресло у окна. В темноте зажигались первые огоньки в рыбацких домиках на противоположном берегу залива. И снова это чувство — смутной, почти мистической узнаваемости. Я никогда не был здесь. Но что-то в изгибе береговой линии, в очертаниях дальних холмов заставляло сердце биться чуть ровнее, а душу — чуть меньше ныть от незаживающей боли.

Бессмыслица. Усталость. Эффект от смены обстановки.

Но когда Антонио принёс ужин и я отпил первым глотком холодного, терпкого вина, глядя в чёрную бездну моря, я поймал себя на мысли, что впервые за два года не хочу напиться в стельку. Не хочу забыться. Мне почти… нормально. Так, как может быть нормально человеку с ампутированной частью души — с непривычной, призрачной лёгкостью пустоты.

Сицилия. Просто остров. Просто случайная остановка. Но почему-то эта остановка вдруг стала не ловушкой, а тихой гаванью, куда меня, сломанный корабль, занесло непогодой. И пока я здесь, демоны, казалось, отступили, дав передышку.

Я не знал, надолго ли. И не думал об этом. Просто смотрел на море и слушал тишину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 24. Мираж у моря

Илона

Два года в золотой клетке вытачивают из тебя часовой механизм. Каждый день отмеряется одними и теми же действиями, одним и тем же страхом, одной и той же крошечной надеждой, что спрятана так глубоко, что уже почти неотличима от отчаяния. Этой надеждой были наши прогулки.

После полудня, когда солнце начинало клониться к скалам, но ещё не теряло своей силы, я собирала Лео. Ему было полтора года, и мир для него был огромным, шумным и невероятно интересным. Он уже ходил – нет, не ходил, а передвигался на своих пухлых, ещё неуверенных ножках, похожий на маленького, упрямого медвежонка. Каждый шаг был победой, каждое падение – мелкой катастрофой, которую он преодолевал с хмурым сосредоточением, заставлявшим меня улыбаться сквозь вечную внутреннюю дрожь.

«Ма-ма! Па!» – требовательно протягивал он ручку к двери, как только я появлялась в комнате с его маленькой панамкой. «Па» означало всё, что было за пределами нашей комнаты: сад, море, солнце, свободу. Его слово.

Я брала его за руку – его пальчики цеплялись за мои – и мы начинали наш медленный, важный путь. Он ковылял, я шла мелкими шажками, приспосабливаясь к его скорости. Няня, молчаливая и бдительная Анна, шла позади с сумкой, в которой было всё: вода, печенье, запасные ползунки, солнцезащитный крем. И моя тетрадь.

Два охранника в тёмных очках и небрежных куртках, скрывающих оружие, сопровождали нас. Один шёл впереди, проверяя тропинку, другой замыкал шествие. Их присутствие было таким же привычным, как воздух. Они не были людьми. Они были частью пейзажа моей тюрьмы – живыми, дышащими стенами.

Но как только мы спускались по вырубленной в камне тропе к нашему маленькому, уединённому пляжу, часть напряжения уходила. Здесь, в этой каменной чаше, омываемой морем, мы были чуть более свободны. Скалы поднимались вокруг нас высокими стенами, на вершинах которых дежурили другие «стены». А здесь, внизу, был только песок, галька, шум прибоя и мы.

Я усаживалась на наш привычный плоский камень, прогретый солнцем. Анна устраивалась неподалёку, не сводя глаз с Лео. А он… он погружался в исследование мира. С серьёзным видом полтора года жизни он собирал камушки, тыкал пальчиком в выброшенные волнами водоросли, с визгом убегал от набегавшей на песок пены, а потом смело шёл ей навстречу. Его светлые, вьющиеся от влаги волосы лежали мокрыми завитками на лбу. Он был счастлив. В его маленьком мире не было места Марчелло, Карле, Массимо, лжи и страху. Здесь был только песок, вода и мама. И этого ему хватало.

А для меня этих минут хватало, чтобы не сойти с ума.

Доставала я и свою тетрадь. Толстую, в потёртой кожаной обложке. Мой тайный мир. Я писала историю – не дневник, а сказку. О драконе, который потерял свою огненную чешую и был вынужден прятаться в пещере у моря, где его нашел маленький принц. Принц не боялся его, потому что видел не чудовище, а грустные глаза. И дракон учил принца мудрости, а принц – дракона снова радоваться солнцу. Это была глупая, наивная история. Но в ней я могла быть честной. В метафорах я прятала свою правду: холодную пещеру (его спальня на вилле Аморетти), потерю чешуи (тот взрыв, что якобы забрал мою жизнь), маленького принца (Лео, мой спаситель). Я писала, и на время забывала, кто я. Я была просто рассказчицей у моря, матерью, наблюдающей за игрой сына.

И вот сегодня, как всегда, я писала. Лео, вымазанный в песке по самые бровки, пытался построить башню из мокрой гальки. Солнце грело спину, ветерок шевелил страницы. Наступал тот редкий, хрупкий миг почти-покоя.

А потом ветер изменился.

Он дул с моря, как обычно, но внезапно стал сильнее, порывистее. Он принёс с собой не только привычный запах соли и йода. Ворвавшись в нашу каменную бухту, струя воздуха донесла что-то ещё. Сначала я даже не поняла, что именно. Просто моё тело отреагировало раньше сознания. Спокойное, ровное сердцебиение вдруг сорвалось в бешеную, хаотичную дробь. В груди сжалось, будто тисками. Кожа покрылась мурашками, хотя было тепло.

Я замерла, ручка застыла над бумагой. Мозг, отточенный годами выживания, лихорадочно анализировал сигнал. Запах.

Сложный, дорогой, неуловимо знакомый. Древесные ноты, пряность, лёгкая дымка… и под ними – тёплый, глубокий шлейф дорогого табака. Не того дешёвого, что курили охранники. Другого. Того, что часами витал в его кабинете, пропитывал ткань его пиджаков, смешивался с запахом его кожи… с запахом него. Массимо.

Нет. Нет, нет, нет, нет.

Мысль ударила, как обухом по голове. Это невозможно. Это галлюцинация. Нервный срыв. Два года постоянного страха, двери, запирающейся в одиннадцать ночи, лживых объятий Марчелло – всё это свело меня с ума. Мой измученный мозг теперь генерирует самые кошмарные миражи.

Но запах был настолько реален, так отчётливо висел в воздухе, что я невольно втянула его в себя – и тут же чуть не задохнулась. В горле встал ком. В памяти всплыли картины с такой ясностью, что стало физически больно: он, склонившийся надо мной в той постели, его дыхание, пахнущее тем же табаком и коньяком… он, холодный и яростный, указывающий на дверь… он, чей приказ привёл меня сюда, в этот ад.

«Мама?»

Голосок Лео, обеспокоенный моей неподвижностью, вернул меня в реальность. Я резко, почти convulsively, обернулась. Мои глаза, широко раскрытые от ужаса, метались по пляжу. Никого. Только Лео, смотрящий на меня с камешком в руке, Анна, настороженно приподнявшаяся с места, и охранник наверху тропы, курящий свою сигарету. От него несло дешёвым табаком «Мальборо». Не тем. Совсем не тем.

Запах уже рассеялся. Будто его и не было. Будто это был всего лишь обман ветра, зацепившего где-то далеко этот аромат и швырнувшего его мне, как жестокую шутку.

«Всё хорошо, солнышко», – выдавила я. Мой голос прозвучал хрипло и странно. Я попыталась улыбнуться Лео, но губы не слушались. «Мама… Мама просто задумалась».

Но внутри всё кричало. Это не галлюцинация. Он здесь. Где-то близко. Массимо Аморетти на Сицилии. Зачем? Он что, выследил Марчелло? Узнал, что я жива? Узнал про Лео? Мысль о последнем была такой леденящей, что мир потемнел перед глазами. Если он узнал… Если он думает, что Лео – сын Марчелло… или, что ещё страшнее, догадывается о правде… Карла была права. Она тысячу раз была права. Он придёт и убьёт нас. Убьёт меня как предательницу, сбежавшую к врагу. Убьёт Лео как незаконнорожденного наследника, как угрозу, как живое напоминание о своём позоре. Его холодная ярость не знала границ. Я видела её. Я была её свидетелем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Синьора, вам нехорошо? Вы побледнели», – тихо сказала Анна, подходя ближе. В её глазах читалось беспокойство, но не понимание. Она не знала, от какого именно призрака я побледнела.

«Нет… Да. То есть… просто голова закружилась. От солнца, наверное», – я залепетала, судорожно сгребая вещи в сумку. Руки дрожали. «Нам… нам нужно вернуться. Сейчас же».

Я почти выхватила Лео из песка, прижала к себе так сильно, что он пискнул от неожиданности. Его тёплое, доверчивое тельце, пахнущее солнцем и морем, было единственной точкой опоры в рушащемся мире. Я держала его, как щит, как талисман, и в то же время безумный страх кричал, что именно он делает нас уязвимыми.

«Пойдём, пойдём, пойдём», – бормотала я уже не ему, а себе, заставляя ноги двигаться по тропе вверх. Спина горела. Мне казалось, что из-за каждого валуна, из каждой трещины в скалах за мной следят. Холодные, янтарные, безжалостные глаза. Они видели меня. Видели Лео.

Мы вернулись в особняк в рекордное время. Я пронеслась по прохладным мраморным коридорам, не отвечая на вопросы встревоженной прислуги, и захлопнулась в своей комнате, повернув ключ. Только здесь, в этих четырёх стенах, с Лео на руках, я позволила панике вырваться наружу. Я задыхалась, прижимая ладонь ко рту, чтобы не закричать. Лео, испуганный моим поведением, тихо хныкал, уткнувшись лицом мне в шею.

«Тихо, тихо, моя хорошая, всё хорошо, мама здесь», – шептала я, качая его, но успокаивала в первую очередь себя. Это был срыв. Должен был быть срыв. Он не мог быть здесь. Это Сицилия, но он не охотится за Марчелло. Марчелло – никто. Руины. Зачем ему тут быть? Случайность. Роковая, безумная случайность.

Я подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру на сантиметр и выглянула в сад. Всё было спокойно.

Охранники на своих постах. Цикады трещали. Никаких чёрных автомобилей, никаких незнакомых лиц.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Галлюцинация. Просто галлюцинация, вызванная стрессом, вечным страхом, тоской по тому, что навсегда потеряно. Запах, принесённый ветром с какого-то проходящего яхтсмена или туриста на соседнем пляже. Да, наверняка. Просто богатый турист с похожим парфюмом.

Но я знала, что это ложь. Я узнала этот запах так же безошибочно, как узнала бы его прикосновение в полной темноте. Это был он.

И той ночью, когда ровно в одиннадцать в дверь постучали , а потом вошёл Марчелло, я встретила его с закрытыми глазами, стиснув зубы до боли. И пока его руки, пахнущие другим, чужим одеколоном, скользили по моей коже, в голове у меня стучала одна и та же мысль, одно и то же отчаянное заклинание, смешанное с мольбой и ужасом: Его здесь нет. Его не может быть здесь. Это сон. Это кошмар. Его здесь нет.

Но я уже не верила в это. Потому что призрак, однажды явившись, уже не уходит. Он остаётся. И начинает охоту.

Глава 25. Увиденное и потерянное

Массимо

Отель предлагал завтрак на террасе, но я отказался. Кофе был слишком горьким, а вид на залив в лучах утреннего солнца – слишком мирным. Эта тишина, это спокойствие начинали действовать на нервы. Вернее, не они сами, а то, что происходило у меня внутри. Демоны, которых я привез с собой, здесь, в этой каменной и морской пустоте, притихли. И в образовавшейся тишине стало слышно что-то другое. Неуловимое. Тревожное. Как будто я стоял на краю чего-то огромного, но ещё не видел его.

«Прогуляюсь», – бросил я Антонио, который с утра деловито созванивался с механиками и нашими людьми в Неаполе.

Он кивнул, спрятав удивление. Я редко гулял просто так. Но здесь, на этом клочке суши, не было врагов, не было дел, не было ничего, что требовало моей постоянной бдительности. Была только узкая, петляющая набережная, окаймлявшая залив.

Я вышел. Солнце уже припекало, но морской бриз смягчал жару. Набережная не была туристической. Ни сувенирных лавок, ни навязчивых официантов. Старые, потрескавшиеся дома в пастельных тонах, рыбацкие лодки, вытащенные на гальку, сети, развешанные для починки. Запах – рыбы, смолы, кофе из открытых окон. Местные жители, в основном пожилые, сидели на скамейках, неспешно переговаривались, наблюдали за морем. Их взгляды скользили по мне с лёгким, непритязательным любопытством к чужаку, а затем возвращались к своим делам. Здесь я был не Доном Аморетти. Здесь я был просто человеком в дорогих, но неуместных в этой обстановке туфлях и тёмных очках.

Я шёл, не думая ни о чём. Вернее, пытаясь не думать. Шум прибоя, крики чаек, далёкие голоса – всё это сливалось в белый шум, заглушающий внутреннюю какофонию. Ноги сами несли меня вдоль кромки воды. Я смотрел на горизонт, где море сливалось с небом в ослепительной синеве, и чувствовал, как что-то во мне, долгое время скованное льдом, начинает потихоньку, мучительно таять. Это было не облегчение. Это было болезненно, как отогревание обмороженных конечностей – сначала онемение, потом жгучая, невыносимая боль.

Я прошёл уже довольно далеко от отеля, миновав последние дома. Набережная превратилась в грунтовую тропу, огибающую скалистый выступ. Впереди открывался ещё один, более дикий и пустынный пляж, ограниченный с двух сторон высокими утёсами. И там, у самой кромки воды, я увидел их.

Сначала – просто силуэты на фоне яркой воды. Двое. Женщина и ребёнок. Обычная картина для побережья. Что-то заставило меня замедлить шаг. Не сознательно, а на каком-то животном, подсознательном уровне.

Женщина сидела на большом камне, слегка согнувшись, что-то держа в руках. Блокнот? Её светлые, длинные волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями и развевались на ветру. Они отливали золотом в солнечных лучах – точь-в-точь как… Нет. Прекрати.

Ребёнок, маленький, пухлый, в голубых ползунках и панамке, ковылял у самой воды, тыкая пальчиком в мокрый песок. Он что-то лепетал, и ветер донёс обрывок смеха – звонкого, чистого, детского.

А потом женщина подняла голову, чтобы что-то сказать няне, сидевшей поодаль. Она обернулась вполоборота, и солнце упало на её профиль.

У меня перехватило дыхание. Сердце, это давно онемевшее, закованное в лёд мёртвое сердце, ударило в грудную клетку с такой силой, что я физически отшатнулся. Мир сузился до одной точки. До этого лица. Даже с такого расстояния, даже мельком.

Это был не просто типаж. Не смутное сходство. Это были её линии. Точный изгиб шеи, о котором я думал, пытаясь заснуть. Форма губ, которые я целовал в забытьи страсти и отчаяния. Манера наклонять голову, когда она была сосредоточена. Даже поза – чуть ссутулившись, как будто защищаясь от мира.

Илона.

Имя прозвучало в голове не мыслью, а раскатом грома, от которого зазвенело в ушах. Кровь хлынула к вискам, в глазах потемнело. Это невозможно. Я сошёл с ума. Солнце, море, два года тоски – всё это свело меня с ума, и теперь я вижу призраков наяву. Она сгорела. Я стоял в десяти метрах от огня, который не оставил от неё ничего. Ничего, кроме обгорелого лоскута в моём кармане.

Но призраки не сидят на камнях у моря. Призраки не пишут в блокнотах.

Призраки не смеются, глядя на своих детей.

Ребёнок.

Мысль вонзилась, как нож. Ребёнок. Маленький мальчик. Лет полутора. Два года.

Время замерло. Я стоял, вжавшись спиной в шершавую скалу у поворота тропы, не в силах пошевелиться, оторвать взгляд. Каждая клетка моего тела кричала, что это она. Разум яростно отрицал, называя безумием, жестокой игрой воображения.

Она что-то написала, отложила блокнот и поднялась. Сделала шаг к мальчику. И в этот момент, когда она встала в полный рост, когда я увидел её фигуру в простом лёгком платье, которое облегало знакомые изгибы… вся моя защита, всё моё отрицание рухнуло. Это была она. Живая. Дышащая. Находящаяся в двухстах метрах от меня.

Во мне что-то сорвалось с цепи. Два года боли, ярости, отчаяния, саморазрушения – всё это слилось в один ослепляющий, всепоглощающий порыв. Я должен был добраться до неё. Сейчас. Сию секунду. Схватить, прикоснуться, убедиться, что это не мираж. Заставить её сказать мне, какого чёрта она здесь, как она посмела быть живой, когда я все эти годы хоронил её в себе каждый день.

Я сделал рывок вперёд, сбросив с себя оцепенение. Галька хрустнула под моими туфлями. Я не думал ни о чём, кроме того, чтобы сократить это расстояние.

«Босс».

Голос прозвучал прямо у меня за спиной, тихий, но настойчивый. Я вздрогнул, как от удара. Антонио. Я забыл о его существовании. Забыл обо всём на свете.

«Самолёт готов, – сказал он, стараясь не показывать своего удивления моей позой, моим напряжённым взглядом, устремлённым в одну точку. – Механики закончили раньше. Погода прояснилась. Мы можем вылететь в Неаполь через час. Пилоты ждут вашего подтверждения».

Я обернулся к нему, и, должно быть, выражение моего лица было таким, что даже Антонио, видавший виды, дрогнул. В его глазах мелькнуло непонимание, тревога.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Что?» – выдавил я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим.

«Вылет. Через час. Все документы по слиянию уже в Неаполе, встреча назначена на…»

«Отмени», – перебил я его, резко, не оставляя места для вопросов. Я снова обернулся к пляжу. Она наклонилась, поднимая мальчика на руки. Он обнял её за шею, прижался щекой. У меня свело челюсти.

«Босс? – Антонио был ошеломлён. Я никогда не срывал деловые встречи. Никогда. – Встреча важная, они ждут только вас…»

«Я сказал, отмени всё! – прорычал я, уже не скрывая ярости – ярости не на него, а на эту невыносимую ситуацию, на эти долгие два года, на мираж, который мог раствориться в любую секунду. – Перенеси на неопределённый срок. Скажи, что… что произошла чрезвычайная ситуация. Личного характера».

Я снова посмотрел на пляж. И в этот миг, пока я отвлекался на Антонио, пока я пытался втолковать ему что-то, произошло движение. Няня собрала вещи. Илона, всё ещё держа мальчика на руках, что-то сказала ей, и они все трое повернулись, направляясь к узкой тропе, ведущей вверх, в скалы, в противоположную от меня сторону.

«Нет!» – это вырвалось у меня почти как стон. Я сделал несколько неуклюжих шагов по гальке, но они уже поднимались по тропе. Ещё секунда – и её светлая голова, мелькнув между камней, исчезла из виду.

Они ушли. Просто взяли и ушли, пока я стоял здесь и спорил с Антонио. Ярость, отчаяние и дикая, неконтролируемая надежда бились во мне, угрожая разорвать грудную клетку.

«Босс, что происходит?» – Антонио подошёл ближе, его взгляд теперь следовал за моим, но он ничего не видел, кроме пустого пляжа.

Я тяжело дышал, пытаясь взять себя в руки. Разум, отключённый на минуту шоком, начал работать с лихорадочной скоростью. Она жива. Она здесь, на Сицилии. С ребёнком. Как? Почему? Кто этот ребёнок? Где она живёт? Кто эти люди с ней – няня, охранники? Их было двое, я видел, как они поднялись следом, маскируясь под отдыхающих, но в их позах читалась профессиональная настороженность.

«Антонио, – сказал я, и мой голос наконец приобрёл привычную, стальную твёрдость, но под ней бушевала буря. – Мы остаёмся. На неопределённое время».

«Но, босс…»

«Всё, что я скажу дальше, ты воспримешь без вопросов и выполнишь беспрекословно», – я повернулся к нему, и, должно быть, в моих глазах горело что-то, заставившее его мгновенно выпрямиться и принять бесстрастное выражение лица. «Женщина, которую я только что видел на том пляже. Ты её не видел, но я видел. Найди её. Узнай всё. Кто она, где живёт, с кем, как давно здесь, откуда приехала, чем занимается. Каждый шаг, каждое движение. И особенно – всё о ребёнке. Всё. Ты понял меня? Всё».

Антонио кивнул. Ни тени сомнения, ни намёка на удивление. «Потребуются местные ресурсы. Аккуратно, чтобы не спугнуть».

«Бери кого угодно. Плати сколько надо. Но чтобы никто, слышишь, никто не знал, кто интересуется и зачем. И чтобы она ни о чём не догадалась. Если её спугнуть…» Я не закончил. Мысль о том, что она может снова исчезнуть, теперь, когда я её нашёл, была невыносима.

«Будет сделано», – просто сказал Антонио. Он уже доставал телефон, отходя в сторону, чтобы отдать первые распоряжения.

Я остался один, глядя на пустой пляж. На камень, где она сидела. На следы маленьких ножек на песке. Воздух снова был наполнен только запахом моря и водорослей. Ничего от её духов, от её шампуня.

Но она была здесь. Не призрак. Плоть и кровь. Моя Илона. Живая.

Вопрос «как» и «почему» горел в мозгу, но сейчас они были на втором плане. Главным было ощущение – чудовищное, всепоглощающее, меняющее всё. Пустота, которая два года разъедала меня изнутри, вдруг заполнилась не яростью, не болью, а чем-то гораздо более опасным. Безумной, жгучей надеждой. И страхом – таким острым, что он пересиливал даже страх смерти. Страхом снова потерять её. Теперь, когда знал, что она есть.

Я медленно разжал кулаки, которые сам не заметил, как сжал. В ладонях были красные следы от ногтей.

«Ищи», – тихо, но отчётливо повторил я в сторону Антонио. И добавил, уже почти про себя: «Найди её для меня».

Потом я повернулся и пошёл назад, к отелю. Но это был уже не тот человек, что вышел на утреннюю прогулку. Лёд тронулся. Треснул. И из трещины хлынула лава слепой, неконтролируемой решимости. Сицилия больше не была случайной остановкой. Она стала полем битвы. Единственной битвой, которая имела для меня значение.

И я не уеду, пока не выиграю её. Пока не возьму своё.

Глава 26. Бегство от призрака

Илона

Я дождалась, пока Марчелло уедет. Его отъезд всегда был шумным и раздражённым — хлопанье дверей, крики в телефон, визг шин на гравии под окнами. Но для меня этот шум был самой сладкой симфонией. Он означал передышку. Пусть короткую, пусть обманчивую, но передышку. Воздух в доме менялся, становился чуть легче, чуть менее ядовитым.

Лео, мое солнышко, мой единственный смысл, сладко спал после обеда, разметавшись в своей кроватке с пухлыми кулачками под щекой. Анна, наша няня, сидела в кресле рядом, тихо перебирая чётки. Её присутствие было успокаивающим — она была частью этого ада, но в её молчаливой, почти преданности Лео была какая-то островок простой человечности.

«Анна, я схожу на пляж. Ненадолго. Голова гудит», — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал просто устало, а не так, как он звучал на самом деле — сдавленно от вечного комка в горле.

Она кивнула, не поднимая глаз от чёток. «Хорошо, синьора. Будьте осторожны на солнце».

Я выскользнула из комнаты, крадущейся походкой, которой научилась за два года жизни под наблюдением. Накинула лёгкое парео поверх купальника, схватила свою старую плетёную сумку. В неё я автоматически, как амулет, положила толстую тетрадь в потёртой кожаной обложке и бутылку с водой. Блокнот был моим убежищем, моим дыханием. В нём я была свободна.

Внизу, у тяжелой дубовой двери, ведущей в сад, стоял охранник. Не Пьетро, конечно. Того я больше никогда не видела после той ночи. Этот был новым, с пустым, ничего не выражающим лицом профессионального солдата. Он преградил мне путь не телом, а просто своим присутствием, вопросительным взглядом.

«На пляж», — бросила я коротко, проходя мимо, не глядя ему в глаза. Смотреть в глаза означало видеть в них своё отражение — пленницу, собственность. Я ненавидела это отражение.

Он что-то неразборчиво пробормотал в рацию на рукаве. Где-то наверху, на скалах, окружающих нашу бухту, другой голос ответил коротким «есть». Они всегда знали, где я. Всегда. Но сегодня, пока Марчелло не было, их невидимые щупальца казались чуть менее цепкими. Я могла притвориться, что они — просто часть пейзажа, как чайки или облака.

Я вышла в сад. Полуденное солнце било в глаза, заливая всё вокруг ослепительным, почти белым светом. Воздух был густым и тёплым, напоенным запахом нагретых камней, цветущего жасмина и, конечно же, моря. Этот запах был для меня как наркотик — он означал пространство, горизонт, что-то большее, чем стены моей комнаты.

Тропинка к пляжу была узкой, вырубленной прямо в скале. Я шла по ней быстро, почти бежала, чувствуя, как с каждым шагом груз с плеч немного спадает. Здесь, на этом пути, я была никем. Не Илоной Риччи, женой монстра. Не дочерью Сильвестро, которого… которого убил… Нет, не буду думать. Я была просто женщиной, идущей к морю. В этом было болезненное, хрупкое счастье.

Бухта открылась передо мной во всей своей пустынной красоте. Небольшой полукруг песка и гальки, с двух сторон зажатый неприступными скалами, а впереди — только бескрайняя, переливающаяся на солнце синева. Никого. Как всегда. Это было моё место. Мой маленький, украденный у мира уголок.

Я сбросила парео на камень — на тот самый, плоский и тёплый, что служил мне столом и троном. Песок был горячим под босыми ногами. Я села, поджав под себя ноги, достала тетрадь. Она лежала у меня на коленях тяжёлая, реальная, полная тайной жизни. Я открыла её на последней странице. Моя сказка. История дракона, который забыл, как извергать пламя, и маленького принца, который научил его снова видеть красоту в звёздах. Глупая, наивная аллегория. Но в ней я могла дышать. Дракон — это я. Потерянное пламя — всё, что во мне убили: доверие, смелость, надежду. Маленький принц — мой Лео. Он один заставлял меня помнить, что где-то там, под слоями страха и грязи, ещё теплится что-то живое.

Я взяла ручку. Сегодня дракон должен был рассказать принцу историю о созвездии, которое видно только тем, кто умеет слушать тишину. Я погрузилась в поиски слов, в ритм строк, в шелест бумаги. Мир сузился до кончика пера и белого листа. Шум прибоя стал фоном, убаюкивающим, монотонным.

И вдруг.

Рука моя замерла на полуслове. Не потому, что не знала, что писать дальше. А потому, что всё моё тело, каждая клеточка, вдруг закричало тревогой. Тихий, внутренний вой, предупреждение, идущее из самых древних, животных глубин подсознания.

Меня не трогали. Со мной не говорили. Даже тени не упало на мою страницу. Но я знала. Знала с абсолютной, леденящей душу уверенностью. На меня смотрят.

Это был не рассеянный взгляд случайного прохожего. Не любопытство чайки. Это был прицельный, интенсивный, изучающий взгляд. Он ощущался физически — как ледяное пятно между лопаток, как мурашки, побежавшие по спине, как внезапный спазм в животе. Сердце, только что бившееся ровно и спокойно, сорвалось в бешеную, хаотичную дробь, ударяя где-то в основании горла. Кровь отхлынула от лица, и мир на секунду поплыл перед глазами, стал слишком ярким, слишком резким.

Я замерла, превратившись в статую. Дыхание застряло в груди. Мой мозг, отточенный двумя годами постоянной опасности, лихорадочно обрабатывал данные. Ни звука шагов. Ни нового запаха на ветру. Только это… присутствие. Враждебное. Сосредоточенное. На меня.

С нечеловеческим усилием, будто моя шея была из ржавого металла, я начала поворачивать голову. Медленно, сантиметр за сантиметром, против ужаса, который сковал всё моё тело. Я подняла глаза от тетради, от безопасного мира выдуманных драконов, и посмотрела туда, откуда, как мне казалось, исходил этот взгляд. На скалу у выхода из бухты, на то место, где тропинка делала резкий поворот и скрывалась из виду.

И увидела его.

Он стоял там. Совершенно неподвижно. Сливаясь с тенью скалы, но не скрываясь. Он не прятался. Он наблюдал. Высокий, гораздо выше, чем я помнила, или может, это просто расстояние так менялось. В простой чёрной рубашке и тёмных брюках, которые выглядели чужеродно на фоне синего неба и золотого песка. Его поза была неестественно прямой, напряжённой, как у хищника, замершего перед прыжком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но хуже всего было его лицо. Солнце падало на него под углом, выхватывая каждую деталь. Он похудел. Щёки ввалились, под скулами легли резкие тени. Кожа была бледной, почти восковой, будто он два года не видел солнца. Но это были мелочи. Главное — его глаза. Они горели. Не холодным, привычным мне янтарным льдом, а каким-то безумным, почти лихорадочным огнём. В них было столько всего, что мой мозг не успевал расшифровать: шок, такой глубокий, что граничил с болью; ярость, густая, чёрная, клокочущая; и что-то ещё… что-то неуловимое, дикое, похожее на… на надежду? Нет, не могло быть. Не от него. Не после всего.

Это был Массимо Аморетти. Живой. Настоящий. Из плоти и крови, а не из пепла моих кошмаров. Он стоял в двадцати метрах от меня и смотрел так, будто пытался силой воли пронзить меня насквозь, разглядеть каждую клеточку, убедиться, что я не мираж.

Весь мир сузился до этого пространства между нами. Звук прибоя исчез. Пропали крики чаек. Остались только его глаза и оглушительный стук моего собственного сердца в ушах. Мыслей не было. Был только первобытный, всепоглощающий ужас, который парализовал всё, кроме одного инстинкта.

БЕГИ.

Этот инстинкт сработал, как спусковой крючок. Я вскочила так резко, что тетрадь и ручка полетели на песок. Я даже не посмотрела, куда. Я просто развернулась и бросилась прочь. Не в сторону тропы, где он стоял. В сторону противоположной скалы, где знала была узкая расщелина, почти невидимая, ведущая вглубь скального массива. Туда, где могла быть хоть какая-то надежда спрятаться.

Песок хрустел под моими босыми ногами, мешая бежать. Я бежала, как загнанный зверь, не оглядываясь, чувствуя его взгляд на своей спине, жгучим и неотступным. Казалось, ещё секунда — и его рука сомкнется на моём плече.

И она сомкнулась.

Я не услышала шагов. Он двигался слишком быстро, слишком беззвучно. Просто вдруг железная хватка вцепилась мне в запястье и с силой, от которой у меня вырвался короткий, подавленный крик, рванула меня назад, закрутив вокруг своей оси. Я потеряла равновесие и врезалась в него. В твёрдую, незнакомую теперь грудную клетку. От него не пахло тем парфюмом, что я запомнила.

Пахло просто кожей, потом, ветром и чем-то горьким, как дым и старая боль.

Я задирала голову, и его лицо было прямо над моим. Теперь я видела в его глазах не просто шок. Видела бурю. Ураган из эмоций, который он не в силах был сдержать.

«Какого хрена ты жива?» — его голос прозвучал негромко, но в нём была такая сдавленная ярость, такая взрывная сила, что мне показалось, будто он прошипел мне прямо в душу. В нём не было холодности. Была какая-то хриплая, живая, невыносимая боль. И всё та же безумная надежда, которая пугала меня больше его ярости.

Паника, чистая и неконтролируемая, перехлестнула через край. Я забилась в его хватке, но его пальцы были как стальные клещи.

«Отпусти!» — выкрикнула я, и мой голос прозвучал дико, почти нечеловечески. «Отпусти меня! Или убьёшь, как отца? Закончишь начатое?»

Эти слова вырвались сами, отравленные той ложью, что стала для меня правдой. Я видела, как они ударили в него. Как что-то в его глазах дрогнуло, пошатнулось, а затем затвердело ещё больше, но уже не от ярости, а от какого-то ледяного, страшного понимания.

«Что?» — это было уже не рычание, а какой-то низкий, опасный гул. Его пальцы впились в мою руку ещё сильнее. «Что ты сказала?»

Я не собиралась ничего объяснять. Объяснять ему — значило признавать, что он может что-то не знать. Что Карла могла солгать. А я не смела в это верить. Не смела даже допустить такую мысль, потому что тогда рухнула бы вся хлипкая конструкция, на которой держалось моё выживание последние два года. Ненависть к нему была моим фундаментом. Без неё я бы рассыпалась в прах.

«Я всё поняла! — закричала я, пытаясь вырваться. — Ты использовал меня! А когда я стала не нужна… ты просто решил убрать! Как убрал отца! Ты убийца!»

Я видела, как его лицо стало каменным. Все эмоции схлынули, оставив только ту самую, страшную пустоту, которую я помнила. Ту самую, что была в ночь нашей последней ссоры.

«Ты действительно так думаешь?» — спросил он тихо. Так тихо, что мне стало ещё страшнее.

«Я не думаю, я знаю!» — я из последних сил дёрнула рукой и, к своему удивлению, вырвалась. Его хватка ослабла на какую-то долю секунды — может, от шока моих слов, может, ещё от чего. Я не стала разбираться. Я отпрыгнула назад, спотыкаясь о песок, и затем, не оглядываясь, побежала к той самой расщелине в скале. Я втиснулась в неё, царапая плечи и бока об острые камни, но не останавливаясь. Я бежала по тёмному, сырому проходу, который выводил в другую часть поместья, подальше от пляжа.

Я бежала, не думая ни о чём, кроме того, чтобы добраться до дома, до Лео, запереться на все замки. Он нашёл меня. Убийца нашёл свою жертву. Карла была права до самого конца.

Я не знала, не могла знать, что он не побежал за мной. Что он стоял на том же месте, глядя на пустую расщелину в скале, куда я скрылась. И что в его каменном лице уже не было ярости или боли. Было холодное, беспощадное решение. Он позволил мне убежать. Потому что теперь он знал, где искать. Потому что испуганный зверь всегда бежит в своё логово.

А он, охотник, теперь знал, где это логово находится.

Глава 27. Наблюдение

Массимо

Она вырвалась и исчезла в трещине скалы, как испуганная ящерица. Я стоял и смотрел на тёмный проход, куда она скрылась, и всё во мне горело. Не яростью. Не болью. Чем-то более примитивным и всепоглощающим — охотничьим азартом, смешанным с леденящим душу ужасом от её слов. «Убьёшь, как отца?»

Что за адская ложь успела поселиться в её голове? Кто вложил её туда? Карла. Должна была быть Карла. И раз она поверила в это… значит, поверила и в то, что я мог желать её смерти. Значит, все эти два года она жила, ненавидя меня, боясь меня, считая убийцей. И ребёнок…

Ребёнок.

Мысль обожгла, как раскалённое железо. Он здесь. Где-то там, в том доме, который она считает убежищем. Сын. Мой сын? Или… Нет. Невозможно. Даже если она сразу после… Нет, не могла. Хронология не сходилась. Значит… Но её ненависть, её страх… она защищала его. От меня.

Я наклонился и поднял с песка то, что она выронила — толстую тетрадь в кожаном переплёте. Она была тёплой от солнца и её прикосновений. Я сунул её за пояс, под рубашку. Читать сейчас не было времени. Сейчас нужно было двигаться.

Я отступил в тень скал, сливаясь с камнем. Антонио материализовался рядом, как тихая тень. Его лицо было напряжённым.

«Босс, она…»

«Молчи и слушай», — отрезал я. Мой голос был низким и резким, как удар топора. «Она ушла через расщелину в скале. Где она выходит?»

Антонио уже доставал планшет с загруженной спутниковой картой местности. Его пальцы быстро скользили по экрану. «Бухта замкнута. Эта расщелина… по данным и старым картам, это естественный тоннель. Он выводит… сюда». Он показал на точку в трёхстах метрах отсюда, у подножия другого склона, уже за пределами скального массива. «Там частные владения. Большой участок, огороженный стеной. Принадлежит…» Он сделал паузу, сверившись с другими данными. «…зарегистрирован на подставную фирму из Люксембурга. Но косвенные признаки… стиль охраны, коммуникации… очень похоже на один из старых протоколов безопасности Риччи».

Значит, там. Их логово. Убежище, которое Карла подготовила. Куда она спрятала мою… спрятала Илону. И Марчелло.

Имя этого ничтожества вспыхнуло в сознании, и я почувствовал, как по жилам разливается знакомая, чёрная ярость. Он жив. Он здесь. И он прикасается к ней.

«Едем», — бросил я, уже двигаясь в сторону, где мы оставили машину в укрытии.

Мы подъехали максимально близко, оставили автомобиль в роще старых оливковых деревьев и пошли пешком, используя складки местности как укрытие. Антонио шёл впереди, его движения были бесшумными и выверенными. Через двадцать минут мы лежали на брюхе на краю небольшой возвышенности, поросшей колючим кустарником. Перед нами открывался вид на поместье.

Оно было большим, старым, выстроенным из тёмного камня. Не дворец, но солидное, укреплённое здание. Высокая стена с колючей проволокой наверху. Камеры. Я видел, как минимум, четырёх человек охраны по периметру — не абы кого, профессионалов. Карла не поскупилась. Или Марчелло научился.

Мы лежали несколько часов. Я не чувствовал усталости, голода, жажды. Всё моё существо было сфокусировано на этом доме. Я видел, как в окнах зажигался свет. Видел силуэты служанок. И ждал. Ждал её.

И увидел.

Она появилась в окне на втором этаже, в комнате, выходящей на наш склон. Она стояла, прислонившись к раме, её светлые волосы были распущены. Даже с такого расстояния я видел, как она обхватила себя руками — жест защиты, уязвимости. Она смотрела в темноту, но не видела нас. Она видела свои кошмары. Моё сердце, этот давно забытый орган, сжалось в груди.

Потом в комнату вошёл он.

Марчелло. Я узнал его по худощавой, нервной фигуре. Он подошёл к ней сзади, схватил её за руку выше локтя. Я видел, как она вздрогнула, как её плечи напряглись. Он что-то сказал, склонившись к её уху, а потом попытался повернуть её к себе, наклонился для поцелуя.

В этот миг я перестал дышать. Всё во мне натянулось, как тетива. Ярость, слепая и безрассудная, рванула меня вперёд. Я инстинктивно двинулся, но железная рука Антонио легла мне на предплечье, прижимая к земле.

«Босс. Нет», — его шёпот был жёстким, как сталь. «Камеры.

Автоматические системы. Они настороже».

Я замер, чувствуя, как кровь стучит в висках. Я смотрел, как она оттолкнула его. Резко, с силой. Он отшатнулся, и даже отсюда я увидел, как его лицо исказила злоба. Он что-то крикнул на неё, тыча пальцем. Она не сдавалась. Она стояла прямо, её подбородок был высоко поднят. Та самая, знакомая мне несгибаемая воля. Она сказала что-то короткое, резкое, и развернулась к нему спиной. Он постоял, сжав кулаки, потом плюнул на пол и вышел, хлопнув дверью.

Она осталась одна. Через несколько секунд её плечи содрогнулись. Она поднесла ладони к лицу. Она плакала.

Что-то во мне, что-то огромное и тяжёлое, рухнуло внутри, оставив после себя лишь холодную, кристальную ясность. Я смотрел на неё, на эту женщину, которую два года считал мёртвой, и видел не предательницу, не сбежавшую невесту. Я видел пленницу. Видел ту же самую Илону, которую когда-то привез на свою виллу, но теперь загнанную в угол куда более жестокий и беспощадный.

Он прикасался к ней. Этот червь. Этот трус. Он дышал на неё. Жил с ней под одной крышей. И она… она терпела это. Ради чего? Ради ребёнка. Ответ пришёл сам собой, жгучий и безошибочный.

Я отполз назад, в глубокую тень.

«Всё, что есть по охране. Схемы, расписание, слабые места. Всё», — прошипел я Антонио. Мой голос был ровным, но в нём бушевала буря.

«Работаем, — кивнул он. — Но босс… это крепкий орешек. Штурм снаружи — самоубийство. Они вырежут нас, пока мы будем перелезать через стену, или поднимут тревогу и вывезут её, куда мы не найдём».

«Я не буду штурмовать снаружи», — сказал я, глядя на тёмный силуэт дома. Огоньки в окне её комнаты погасли. Она легла спать. Или пыталась. «Я войду изнутри».

Антонио посмотрел на меня, и в его глазах я увидел сомнение, быстро сменившееся расчётом. «Как? Патрули каждые пятнадцать минут на всех этажах. Датчики движения в коридорах. В её комнате, скорее всего, тоже есть сигнализация на окно и дверь».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Значит, нужно попасть в комнату, минуя и дверь, и окно», — я посмотрел на крышу. Старая черепица, несколько каменных дымоходов. «И нужно сделать это так, чтобы она не подняла крик при виде меня. Чтобы у меня было время сказать ей…» Что сказать? Что я не убивал её отца? Что я не хотел её смерти? Что я два года был похоронен заживо вместе с памятью о ней? Слова казались пустыми и ненужными перед лицом того ада, в котором она жила.

«Нужно попасть на крышу, — констатировал Антонио, следуя за моим взглядом. — С соседнего склона, с помощью крюка и троса, можно добраться до слухового окна на северной стороне. Но оттуда — вниз, по лестницам, мимо охраны…»

«Не вниз, — перебил я его. Я вспомнил архитектуру таких старых сицилийских домов. — На чердак. А оттуда — между этажами. В стенах таких домов часто есть технические лазы для проводки, для доступа к балкам. Особенно между спальнями. Они их не охраняют».

Антонио задумался, его ум уже работал над задачей. «Это рискованно. Можно застрять. Можно сделать шум».

«Я пойду один. Ты обеспечиваешь отвлечение. Ровно в два часа ночи. Что-то громкое, но не вызывающее немедленной тревоги внутри. Падение дерева у стены. Короткое замыкание в трансформаторе на столбе. Чтобы часть охраны отвлеклась на периметр».

«А если в комнате он?» — спросил Антонио тихо.

Я посмотрел на тёмное окно. «Тогда план меняется. Тогда я выйду через дверь. И мы уйдём через чёрный ход, который ты найдёшь к утру. Но он… — я почувствовал, как ненависть снова поднимается в горле. — Он не будет в её комнате ночью. Не на постоянной основе. Она не позволит. А он… он трус. Он пользуется правом сильного, но не живёт с ней. В этом его слабость».

Я почти был в этом уверен. Почти. Но даже если нет… даже если он будет там… это ничего не меняло. Я заберу её. Сегодня. Сейчас. Любой ценой.

«Готовь снаряжение, — приказал я, не отрывая взгляда от дома. — И найди мне план этого дома. Самый старый, какой сможешь. Из муниципального архива, из памяти стариков-строителей. Мне нужно знать каждую щель в его стенах».

Он кивнул и бесшумно исчез в темноте.

Я остался один, глядя на тёмный квадрат её окна. Внутри всё кипело. Ярость на Марчелло.

Горечь от её ненависти. Страх за ребёнка, которого я даже не видел. И над всем этим — всепоглощающая, безумная решимость. Я нашёл её. Живую. И теперь я не уйду без неё. Даже если мне придётся разобрать этот проклятый дом по камешку своими руками. Даже если мне придёшься убить каждого, кто встанет на моём пути. На этот раз я не отпущу. На этот раз я буду держать так крепко, что никакая ложь, никакой страх, никакой Марчелло не сможет её вырвать.

Ночь была тёплой и звёздной. Идеальной для охоты.

Глава 28. Правда в ночи

Массимо

План был безумием. Антонио смотрел на меня, когда мы проверяли снаряжение в темноте оливковой рощи, и в его глазах читалось именно это — трезвая оценка безумия. Крюк с титановыми когтями и бесшумная лебёдка. Тонкий, но прочнейший трос. Чёрная, обтягивающая одежда, не стесняющая движений. Нож и пистолет с глушителем — на крайний случай. Планшет с взломанными чертежами дома 1927 года постройки, где были отмечены слуховые окна и, предположительно, технические лазы между этажами. И адреналин, гуляющий в крови густым, металлическим привкусом. Я не чувствовал ничего, кроме ледяной сосредоточенности. Каждая деталь была просчитана. Каждый риск взвешен. И каждый из них стоил того.

Отвлекающий манёвр Антонио сработал безупречно. Ровно в два ночи где-то за периметром, у дальнего угла стены, раздался глухой хлопок, за ним — треск падающей ветки и шум, похожий на замыкание в проводах. Наблюдая в тепловизор, я видел, как две тепловые точки от охраны у стены отделились и побежали на шум. Ещё одна с вышки внимательно смотрела в ту сторону. Окно возможностей было узким, но оно было.

Я выстрелил крюком. Он с тихим шипящим звуком впился в каменный карниз под самой крышей, с противоположной от шума стороны. Проверил натяжение. Держит. Ещё один взгляд вокруг — и я повис на тросе, позволяя лебёдке нести меня через тёмный провал над стеной, прямо к стене дома. Ветер свистел в ушах. Я приземлился на узком карнизе рядом с слуховым окном так мягко, как только мог. Антонио где-то внизу, в темноте, держал прицел на охрану. Его голос в микронаушнике был едва слышен: «Чисто. Тридцать секунд до следующего патруля на крыше».

Тридцать секунд. Я уже работал отмычками на старом, но крепком замке слухового окна. Щелчок. Я втянулся внутрь, в полную, густую темноту, пахнущую пылью, старым деревом и сухими листьями. Запер окно изнутри. Чердак. Как в старых фильмах ужасов — грудой покрытая паутиной мебель, сундуки, ковры. И тишина, нарушаемая только скрипом балок.

Планшет, приглушённо светящийся в руке, показывал путь. Нужно было найти люк в полу в дальнем углу. Я отыскал его, присыпанный слоем пыли и мусора. Петли заскрипели, когда я приподнял его. Внизу — ещё более густая тьма и запах старой штукатурки. Технический лаз. Именно то, что нужно.

Путь вниз был тесным. Приходилось двигаться боком, ощупывая пространство. Где-то рядом бежали провода, ворчали трубы. Я ориентировался по памяти схемы и по слабому свету, просачивающемуся снизу через вентиляционные решётки. Я слышал голоса. Приглушённые. Охрана где-то в коридоре. Остановился, затаив дыхание. Они прошли мимо, так и не подняв головы к потолку.

Ещё один поворот. Ещё одна решётка. И за ней… свет. Тёплый, желтоватый свет ночника. И тишина. Глубокая, живая тишина комнаты, где спят.

Сердце заколотилось так, что, казалось, его стук слышно на весь дом. Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, отодвинул вентиляционную решётку. Она отошла без звука — я смазал петли заранее. Открывался вид на часть комнаты. Большая кровать под балдахином. На ней — силуэт под одеялом. И окно, выходящее на балкон. Балкон… Моя первоначальная цель. Но я уже был внутри.

Я бесшумно выскользнул из лаза, опустился на ковёр. Комната была такой, какой я её видел в бинокль — роскошной, но безликой. Ничего личного. Ни её книг на полках, ни её безделушек на туалетном столике. Как номер в отеле. Как камера.

Я стоял и смотрел на спящую фигуру. И вдруг понял, что не знаю, что буду делать дальше. Все планы, все гневные речи испарились. Осталось только это огромное, давящее чувство, что я стою перед чудом. Она дышала. Грудь её под тонкой тканью ночнушки медленно поднималась и опускалась.

Я сделал шаг вперёд. И в этот момент скрипнула половица.

Она проснулась мгновенно. Не так, как просыпаются от глубокого сна, а резко, всем телом, как просыпаются те, кто привык спать в постоянной готовности к опасности. Она села на кровати, глаза широко распахнулись в темноте, ища источник звука. Увидела меня.

В её глазах не было страха. Был ужас. Абсолютный, бездонный ужас, от которого у неё перехватило дыхание. Она не закричала.

Она просто замерла, уставившись на меня, будто на призрак, явившийся из самых кошмарных глубин её памяти.

Я не дал ей опомниться. В два шага я был рядом. Она отпрянула к изголовью, губы её уже раскрылись для крика. Я не стал закрывать ей рот рукой. Я просто наклонился и прижался губами к её губам.

Это не был поцелуй. Это было… стихийное бедствие. Взрыв двух лет боли, ярости, тоски, невысказанных слов и невыплаканных слёз. Это было грубо, жадно, отчаянно. Я пил её дыхание, чувствовал под губами знакомую мягкость, вдыхал её запах — шампунь, крем, и что-то неуловимо-родное, только её. В этом прикосновении было всё: и «как ты смела быть живой?», и «боже, ты живая», и «я сойду с ума».

Она застыла на секунду, шокированная, а потом в её теле всё напряглось, и она оттолкнула меня изо всех сил. Её ладони упёрлись мне в грудь.

«Не… не смей… — она задыхалась, глаза горели в полумраке. — Убирайся. Убирайся, пока я не позвала охрану! Ты… ты убийца! Ты убил моего отца!»

Эти слова, высказанные здесь, в этой комнате, прозвучали как пощечина. Но на этот раз они не вызвали ярости. Они вызвали острую, режущую боль. Боль от понимания, насколько глубоко в неё проникла эта ложь.

Я не отступил. Наоборот, я накрыл её собой, прижал к стене рядом с кроватью, загородив своим телом от возможного взгляда в замочную скважину. Моя рука легла рядом с её головой, я наклонился так близко, что наши лбы почти соприкасались.

«Твой отец, — прошипел я сквозь зубы, и каждое слово выходило с усилием, будто я вытаскивал его из самой глубины, где оно было похоронено под слоями пепла, — был убит Карлой Риччи. Она же отравила твою мать. Она же отравила моего отца. Она инсценировала твою смерть. Она вложила тебе в голову эту ложь. И она уже мёртва. Сгорела. Я прикончил её год назад».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Илона смотрела на меня, её глаза были огромными, полными недоверия и зарождающегося, ужасного смятения. «Врёшь… Ты врёшь! Зачем? Чтобы… чтобы снова взять меня? Чтобы использовать?»

«Чтобы ты перестала смотреть на меня глазами, полными ненависти, в которой я не виноват!» — это вырвалось у меня почти криком, но я подавил звук, превратив его в хриплый шёпот. Я одной рукой достал из кармана телефон, разблокировал его, тыча пальцем в экран. «Смотри. Это отчёт частного детектива. Экспертиза. Остатки яда в останках моего отца — тот же состав, что был найден в вещах твоей матери, после эксгумации, которую я тайно инициировал. Это подписанные показания одного из людей Карлы, которого я… уговорил поговорить. Это фотографии с того склада. Видишь? Видишь провод, ведущий к машине? Это была ловушка. Подставная жертва. Ты не должна была там быть!»

Я листал доказательства перед её глазами. Сухие, безжалостные факты. Фотографии, документы, расшифровки. Я два года собирал эту мозаику, по кусочкам, одержимо, пытаясь понять, как меня обвели вокруг пальца. А теперь я показывал её ей.

Она смотрела на экран, и я видел, как её уверенность трескается. Как в её глазах появляется паника другого рода — не перед мнимой угрозой, а перед тем, что её реальность, всё, на чём она держалась эти два года, оказалось карточным домиком, построенным на лжи.

«Нет… — прошептала она, отрицая, но уже без прежней силы. — Она… она говорила… она показала фото…»

«Подделки. Она мастер интриг. Она использовала тебя, Илона. И использовала меня. Она стравила нас, чтобы убрать обоих и расчистить путь для своего ничтожного сына».

Она покачала головой, закрывая глаза, будто пытаясь отгородиться от правды. «Но… зачем тебе всё это говорить сейчас? Почему ты здесь? Чтобы… чтобы отомстить Марчелло?»

«Марчелло — червь. Мне плевать на него, — резко сказал я. — Я здесь из-за тебя. Потому что я два года думал, что ты мёртва. Потому что я…» Я запнулся. Слова «люблю тебя», «сошёл с ума без тебя», «ты моя единственная слабость» застряли в горле. Они были правдой, но сейчас звучали бы как манипуляция. «Потому что ты не должна была здесь оставаться. Ты не его. Ты…» Я снова не смог закончить.

В этот момент в комнате раздался тихий, но отчётливый писк. Потом ещё один. Будильник на её прикроватном столике.

Она вздрогнула, глаза её снова расширились от ужаса, но теперь это был другой, знакомый, бытовой ужас.

«Нет… — выдохнула она, глядя на часы. — Нет, нет, нет…»

Она вырвалась из-под меня и метнулась к столу, выключила сигнал. Потом обернулась ко мне, её лицо было искажено чистой паникой.

«Тебе нужно уйти. Сейчас же! — она прошептала лихорадочно, хватая меня за руку и таща к окну. — Он сейчас придёт!»

«Кто? Марчелло?» — спросил я, и ярость снова кольнула меня.

«Да! Он… он приходит… иногда. Проверить. Или… — она не договорила, но по её глазам я всё понял. Понял и почувствовал, как по жилам разливается ледяной яд. — Пожалуйста, Массимо, уходи через балкон! Охрана не увидит с этой стороны сейчас!»

Я не двигался. Мысль о том, что этот ублюдок может войти сюда сейчас, когда я здесь, была невыносима. «Пусть приходит. Я с ним поговорю».

«НЕТ!» — её крик был беззвучным, отчаянным. Она вцепилась мне в рубашку, её пальцы дрожали. «Ты не понимаешь! Он… если он найдёт тебя здесь… он не станет разбираться. Он убьёт тебя. Или… или он убьёт его!»

«Кого?» — спросил я, но сердце моё уже упало, предчувствуя ответ.

Слёзы брызнули у неё из глаз. Она не вытирала их. «Ребёнка, Массимо! Моего сына! Лео! Он… если он почует угрозу, если узнает о тебе… он заберёт его у меня! Или… или сделает с ним что-то! Карла… Карла говорила…» Она заглотила рыдание. «Он ребёнок! Всего полтора года! Он не виноват ни в чём! Пожалуйста!»

В её словах, в её глазах, полных материнского ужаса, не было лжи. Она боялась не за себя. Она боялась за сына. За того самого мальчика на пляже. За…

«Лео, — повторил я имя, и оно странно отозвалось во мне. — Он… чей он?»

Она сжала губы, и в её взгляде промелькнуло что-то сложное — боль, стыд, вызов. «Он… он мой. Только мой. И я его защищу. От всех. Даже от тебя, если нужно. А сейчас — УХОДИ!»

Шаги в коридоре. Тяжёлые, неуверенные. И голос, пьяный и раздражённый: «Илона! Ты спишь? Открой!»

Она в панике огляделась. Потом толкнула меня к огромным, тяжёлым портьерам, закрывавшим нишу окна и часть стены. «За штору! Быстро! Не дыши! Не шевелись! Ради всего святого!»

Я позволил ей затолкать себя в узкое пространство между стеной и плотной тканью. Занавес пах пылью и её духами. Я стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и слышал, как она, делая глубокий вдох, пытается взять себя в руки. Слышал, как скрипнула дверь, и в комнату вошёл Марчелло.

Глава 29. За шторами

Массимо

Темнота за шторой была абсолютной и душной. Я стоял, вжавшись в стену, и каждый звук снаружи отдавался в моих ушах раскатом грома. Пыльная ткань въедалась в ноздри, но я различал другие запахи — её шампунь, её страх, и этот мерзкий, сладковато-горький шлейф, который оставил после себя Марчелло. Виски, дешёвый парфюм, пот.

Щелчок замка. Шаги — не твёрдые, а немного шаркающие, неуверенные.

— Илона? Не спишь, я вижу свет, — его голос был выше, чем я помнил, с неприятной гнусавинкой.

Тишина. Потом её голос, приглушённый:

— Я… уже собиралась. Что тебе, Марчелло?

Шаги приблизились. Он, должно быть, остановился посреди комнаты.

— Что мне? Скучно. Дела сегодня… не задались. Эти ублюдки с севера совсем обнаглели, перекрыли канал. Нужно разрядиться. Ты меня разрядишь.

— Я не в настроении, Марчелло. У меня… мигрень.

Он фыркнул, я представил его брезгливую гримасу.

— Мигрень. Удобно. У тебя всегда мигрень, когда я прихожу. Может, просто я тебе противен? Может, ты всё ещё думаешь о своём покойном женишке?

— Не говори так, — её голос дрогнул, но в нём прозвучала сталь. — Просто сегодня плохо себя чувствую.

— Ага, — он сделал несколько шагов, скрипнула половица у кровати. — Знаешь, мне тоже нехорошо. Очень нехорошо. И ты знаешь, как мне может стать лучше. Подойди сюда.

— Нет, Марчелло, пожалуйста…

— «Пожалуйста» что? — его тон стал резче, в нём зазвенела истерика. — Я твой муж! У меня есть права! Или ты забыла нашу сделку? Забыла, кто даёт тебе и твоему сыну кров и защиту? Без меня вас бы уже нашли и размазали по стенке!

Тишина. Я слышал её частое дыхание. Мои кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Каждая клетка требовала вырваться и разорвать его глотку.

— Я не забыла, — наконец сказала она, голос тихий, сдавленный. — Но сегодня… я не могу. У меня… начались месячные.

В комнате повисла тяжёлая, густая пауза. Потом он рассмеялся. Коротко, противно.

— Месячные. Фу. Значит, вся в крови? Грязная.

Она не ответила.

— Ну и что? — он, кажется, придвинулся ещё ближе. Его голос стал тише, грязнее. — Это же не помеха для умелых губ. Ты можешь порадовать меня и так. Раз уж ты там… не в товарном состоянии. Вставай на колени. Или ты хочешь, чтобы у твоего сына завтра не было завтрака?

Это было последней каплей. Чёрная, слепая ярость хлынула на меня, сметая все разумные доводы. Моя рука сама потянулась к краю портьеры, мышцы напряглись для рывка. Сейчас. Сейчас я выйду и убью его.

Но в этот же миг с другой стороны шторы — резкий шорох. И её руки. Её маленькие, сильные руки обхватили мою шею не с нежностью, а с отчаянной, цепкой силой. Она втянула меня обратно в темноту, прижалась ко мне всей грудью, и её ладонь резко, с силой легла мне на рот, приглушая моё хриплое дыхание.

— Тихо! — её шёпот был обжигающим и отчаянным прямо в ухо. Её тело дрожало всем телом. — Тихо, ради всего святого! Он не блефует! Он… у него с собой всегда пистолет. Он может пойти к Лео! Он сделает это! Ты не понимаешь, какой он сейчас!

Её страх, её отчаяние, её физическая попытка удержать меня — всё это смешалось в коктейль, который не погасил ярость, а трансформировал её. В белое, яростное пламя, направленное уже не только на него, но и на неё, на эту ситуацию, на весь мир. Я дышал тяжело, носом, горячий воздух вырывался у неё между пальцев.

А снаружи продолжался этот мерзкий фарс.

— Ну что, молчишь? — голос Марчелло стал наглым. — Решайся. Или я сам тебя положу.

И тогда я услышал, как она, всё ещё прижимаясь ко мне, делает глубокий, дрожащий вдох. И говорит. Голос её изменился. В нём появилась фальшивая, вымученная покорность, за которой сквозила такая ненависть, что мне стало холодно.

— Хорошо. Ладно. Завтра. Я обещаю. Завтра я… сделаю всё, что ты захочешь. Любое твоё желание. Сейчас просто… дай мне отдохнуть. Голова действительно раскалывается. Я еле стою.

Он помолчал, обдумывая. Слышно было, как он переминается с ноги на ногу.

— Всё? Любое? — переспросил он, и в его тоне послышалось глупое, тщеславное ожидание.

— Всё. Слово. Только… уйди сейчас, пожалуйста. Мне правда плохо.

— Ладно, — он сдался, его голос стал самодовольным. — Завтра. И чтобы никаких отговорок. Иначе твоему сынишке не поздоровится. Поняла?

— Поняла.

Шаги, удаляющиеся к двери. Скрип. Щелчок замка. Долгая, звенящая тишина.

Её руки ослабили хватку. Она отстранилась, её дыхание было частым и прерывистым.

— Он ушёл, — прошептала она. — Можешь выходить.

Я вывалился из-за шторы не как человек, а как воплощённая буря. Я не видел комнаты. Видел только её. Она стояла спиной, обхватив себя руками, её плечи мелко тряслись. Этот вид её хрупкой, сломленной спины свёл с ума окончательно.

Я не подошёл. Я набросился.

Схватил её за плечи, рванул на себя, развернул. Она вскрикнула от неожиданности, глаза — огромные, полные слёз и остаточного ужаса.

— «Завтра»? — прошипел я, и мой голос звучал хрипло, не своим. — Ты обещаешь ему «всё» завтра? Любое его желание?

Она попыталась вырваться, но мои пальцы впились в её плечи.

— Это была ложь! Чтобы он ушёл! Ты же слышал!

— Я слышал, как он требует тебя опуститься на колени! — я тряхнул её, не сильно, но достаточно, чтобы её голова дёрнулась. — Я слышал, как он угрожает твоему ребёнку! И я слышал, как ты торгуешься, потому что не можешь ему отказать! Ты здесь не хозяйка! Ты пленница! И он пользуется этим! Каждый день!

Слёзы покатились по её щекам, но в её глазах вспыхнул огонь.

— А что мне делать, Массимо?! — её шёпот был полон такой боли, что мне захотелось стиснуть зубы. — Скажи! Что? У меня есть ребёнок! Он спит в соседней комнате! Я должна терпеть! Я должна выживать! Для него!

— Больше не должна, — выдохнул я, и внезапно вся ярость, вся боль, всё отчаяние этих двух лет нашли единственный выход. Не в словах. В действии. Я смотрел на её заплаканное лицо, на дрожащие, разбитые губы, на глаза, полные вызова сквозь слёзы. И всё во мне потребовало не объяснений, а обладания. Стереть с неё его присутствие. Напомнить. Занять.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не стал целовать её. Я просто наклонился и прижался губами к её шее, чуть ниже уха. Там, где пульсировала жилка. Я вдохнул её запах — слёзы, страх, и под всем этим — её, только её. Она вздрогнула, из её горла вырвался короткий, перехваченный звук.

— Массимо… нет… — прошептала она, но её руки, которые должны были оттолкнуть, остались висеть в воздухе.

— Нет? — я отодвинулся на сантиметр, чтобы видеть её глаза. — После всего, что я только что слышал? После того, как он был здесь? Ты думаешь, я могу просто уйти сейчас?

Моя рука скользнула с её плеча на спину, прижала её к себе. Другая вцепилась в её волосы, мягко, но не позволяя отодвинуться. Я снова приник к её шее, но теперь уже не просто прикоснулся. Я прикусил нежную кожу. Слегка, но достаточно, чтобы она ахнула и выгнулась в моих руках.

— Нас услышат… — выдохнула она, но её голос уже потерял твёрдость. В нём была паника, но и что-то тёмное, откликающееся.

— Пусть услышат, — пробормотал я ей в ухо, чувствуя, как она вздрагивает от моего дыхания. — Пусть знают, что здесь был я.

Я отпустил её волосы, и моя ладонь скользнула вниз, по её спине, ощущая под тонкой тканью ночнушки каждый позвонок. Я нащупал поясок и, не церемонясь, дернул. Ткань расстегнулась. Она замерла.

— Он… он может вернуться проверить… — это был последний слабый протест.

— Тогда ему будет на что посмотреть, — я стянул с неё халат и ночнушку одним движением.

Она стояла передо мной обнажённая, в свете ночника, и я впервые за два года видел её. Настоящую. Живую. Она изменилась. Стала мягче, женственнее, в её формах была зрелость, которой раньше не было. И это сводило с ума. Потому что это была жизнь. Жизнь без меня.

Я смотрел на неё, и желание, дикое, всепоглощающее, смешанное с яростью и невероятной, щемящей нежностью, захлестнуло с головой. Я больше не мог ждать.

Я поднял её на руки. Она легонько вскрикнула, инстинктивно обвила мою шею. Я отнёс её к кровати и опустил на матрас, накрыв своим телом. Её тело было тёплым, податливым, и в то же время напряжённым.

— Массимо, ради Бога… тише… он может… — она умоляюще прошептала, когда я прижался к ней, чувствуя, как её мягкость уступает под моим жёстким телом.

— Заткнись, — грубо оборвал я её, но не злобно.

С отчаянием. Я захватил её губы своим поцелуем. На этот раз не как завоевание, а как причастие. Грубо, глубоко, без права на отказ. Я водил языком по её нёбу, кусал её губы, пил её стоны. Она сопротивлялась сначала, её губы были сжаты, тело напряжено. Но постепенно, под напором моей настойчивости, под грузом всей этой боли, что висела между нами, её защита рухнула. Она открыла рот. Её язык робко коснулся моего. И этот крошечный отклик взорвал во мне всё.

Моя рука скользнула между нами. Она была влажной. Готовой. И это знание, что её тело отзывается на меня даже сквозь весь этот ужас, свело меня с ума окончательно. Я освободил себя от одежды, не отрываясь от её рта.

— Смотри на меня, — приказал я хрипло, отрываясь на сантиметр от её губ. — Смотри, кто тебя берёт.

Её глаза были туманными, полными смятения, стыда и того самого тёмного огня, что заставляет сердце биться чаще. Она смотрела. И когда я вошёл в неё одним резким, глубоким движением, её глаза закатились, а из горла вырвался заглушённый, надтреснутый стон — смесь боли, неожиданности и… невероятного облегчения.

Я замер, чувствуя, как её тело обжигающе плотно, почти болезненно, обхватывает меня. Два года пустоты. Два года смерти. И вот она. Всё моё существо дрожало от этого ощущения.

— Боже… — выдохнула она, и её пальцы впились мне в спину, царапая кожу через рубашку. — Ты… так…

— Что? Так что? — я прошептал, начав двигаться. Не медленно. Быстро, глубоко, жёстко. Каждый толчок был утверждением. Моим. Моя. Снова моя.

— Так глубоко… — она завершила, и её голос сорвался на полуслове, когда я вошёл особенно сильно.

Я не сдерживался. Я двигался с той самой яростью, что копилась всё это время, направляя её не на разрушение, а на это — на соединение, на обладание, на напоминание. Она сначала лежала почти пассивно, лишь постанывая, когда я находил особенно чувствительное место. Но постепенно её тело начало отзываться. Её бёдра стали двигаться навстречу. Её ноги обвили мою талию крепче, притягивая меня глубже.

— Тише… ах… они… услышат… — она бормотала, закусывая губу, но её тело говорило совсем другое. Оно жадно вбирало меня, сжималось в пиках удовольствия.

— Пусть слышат, — я прошептал ей в ухо, ускоряя темп, чувствуя, как её внутренние мускулы начинают ритмично сжиматься вокруг меня. — Пусть знают, чья ты.

Она закричала. Тихо, подавленно, уткнувшись лицом в моё плечо, но это был крик высшего, безудержного наслаждения, смешанного с мукой от того, что она не может его сдержать. Её тело содрогнулось подо мной, конвульсивно сжалось, и эта волна подхватила меня. Я позволил себе отпустить последние тормоза, вгоняя в неё себя с животной яростью, с той самой дикой, накопившейся страстью, и когда моя собственная волна накрыла меня, это было не просто удовольствие. Это было падение всех стен. Освобождение. Я излился в неё с долгим, низким стоном, прижав её к себе так сильно, что, казалось, наши сердца бьются в унисон.

Мы лежали так, оба тяжело дыша, в тишине, нарушаемой только нашим дыханием. Потом я почувствовал, как её тело обмякло, напряжение окончательно ушло. Я осторожно перевернулся на бок, унося её с собой, не выпуская. Она не сопротивлялась. Её голова упала мне на грудь. Через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула. Сладко, как ребёнок, прямо в моих объятиях, с мокрыми от слёз ресницами и распухшими от поцелуев губами.

Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя тяжесть её тела на себе, её тепло. Ярость ушла, оставив после себя странную, непривычную пустоту, которую медленно заполняло что-то тёплое и тихое. Я осторожно поправил сбившееся одеяло, укрыл её плечи. Потом наклонился и прошептал ей в спящую макушку, так тихо, что это был даже не шёпот, а движение губ:

— Спи. Я скоро вернусь. И заберу тебя. И этого… пусть не моего… но твоего ребёнка. Будете моими. Оба. Навсегда.

Потом я осторожно высвободился из её объятий, одел её в ночнушку, накрыл одеялом. Она даже не пошевелилась. Последний раз посмотрел на её спящее лицо — теперь уже мирное, без морщин страха.И бесшумно, как призрак, вышел на балкон, в ночь, которая больше не казалась такой враждебной. Потому что я знал, что вернусь. И на этот раз — чтобы остаться.

Глава 31. Утро после и расследование

Илона

Я проснулась от того, что в глаза ударило солнце. Оно пробивалось сквозь щель в шторах, золотистой, пыльной полосой ложась на пустую половину кровати рядом. Я лежала неподвижно, слушая своё дыхание и гулкую тишину комнаты.

Первой пришла мысль — кошмар. Длинный, мучительный, невероятно яркий кошмар. Марчелло, его гнусные предложения, его угрозы… а потом… потом тень за шторой. Жесткие руки. Губы, которые жгли. Голос, который рубил, как топор: «Ты моя».

Я приподнялась на локте, оглядываясь. Всё было на своих местах. Портьера у окна висела ровно, ничто не напоминало о том, что за ней кто-то прятался. На полу лежал мой халат и порванная ночнушка — единственное свидетельство бури. Я подняла их. Ткань ночнушки действительно была разорвана у плеча. Я провела пальцами по коже на шее — там была лёгкая болезненность, будто синяк. Или укус.

Сердце рванулось в груди, забилось так, что закружилась голова. Это не сон. Это было. Он был здесь. Массимо. В этой комнате. Он вошёл, как призрак, и взял меня с такой яростью и отчаянием, что у меня до сих пор тряслись колени при воспоминании. А потом… потом он исчез. Как и появился.

Я медленно опустилась обратно на подушки, прижав к груди смятую ткань. Внутри была пустота. Глубокая, холодная и знакомая. Он пришёл. Убедился, что я жива. Сказал какую-то чудовищную правду о Карле, об отце… Я до конца не поняла, не поверила тогда. А потом… воспользовался мной. Как и всегда. Как и тогда, на вилле. Взял то, что хотел. И ушёл. Он пришёл не спасать. Он пришёл заявить права. А теперь, когда заявил… он ушёл. Вернулся в свой мир, к своей войне, к своему величию. А я осталась здесь. В этой золотой клетке. С разорванной ночнушкой, синяком на шее и ребёнком, который был единственным доказательством того, что когда-то между нами было что-то большее, чем ненависть и расчёт.

Горло сжал ком. Слёз не было. Я просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как тоска, тяжёлая и липкая, как смола, заполняет каждую клеточку. Он поигрался и ушёл. Зачем я надеялась на что-то другое? Зачем позволила себе на секунду поверить в тот безумный огонь в его глазах, в тот шёпот перед сном, который, наверное, мне только почудился?

В дверь постучали. Я вздрогнула. «Войдите», — выдавила я.

Вошла Анна с подносом. «Доброе утро, синьора. Вам нехорошо? Вы очень бледная».

«Просто плохо спала», — сказала я, отворачиваясь к стене, чтобы она не увидела синяк. «Оставьте, пожалуйста. Я потом».

Она оставила поднос и вышла. Я не могла есть. Не могла пить. Я могла только думать. О нём. О Лео. О том, что будет сегодня вечером, когда Марчелло вернётся и потребует обещанного «завтра». Как я смогу вынести его прикосновения теперь, после… после Массимо? Моё тело, предательское тело, всё ещё помнило совсем другие руки. Другую ярость. Другую боль, которая граничила с наслаждением.

Я заставила себя встать, принять душ. Горячая вода не смывала ощущения. Я оделась, надела водолазку с высоким воротником, чтобы скрыть следы. Потом пошла в комнату к Лео. Он уже проснулся и возился в своей кроватке, что-то радостно лопоча. Увидев меня, он протянул ручки: «Ма-ма!»

Я взяла его на руки, прижала к себе, вдыхая его детский запах — молоко, чистота, беззаботность. Он был моим якорем. Единственной причиной дышать. И сейчас, обнимая его, я понимала, что даже если Массимо вернётся (а он не вернётся), даже если он захочет забрать меня (а он не захочет)… что будет с Лео? Массимо думает, что Лео — сын Марчелло. Или догадывается о правде? В любом случае, ребёнок — угроза, слабость, проблема. Карла была права в одном: для таких, как он, дети от женщин, которые «предали», — обуза.

Весь день прошёл в каком-то тумане. Я механически делала дела, играла с Лео, но мысли были далеко. Я ловила себя на том, что то и дело подхожу к окну и смотрю в сад, на скалы, на море. В надежде увидеть… кого? Его? Это было безумием.

После обеда я не выдержала. «Анна, я выйду с Лео на пляж. Ненадолго».

Она кивнула. Охранник у двери, увидев меня, привычно что-то сказал в рацию.

Я шла по тропинке, и сердце бешено колотилось, но уже не от страха. От глупой, безумной надежды. А вдруг? Вдруг он там? На том самом месте, где стоял вчера? Вдруг он ждёт?

Пляж был пуст. Только песок, море и крики чаек. Я устроилась на нашем камне, посадила Лео рядом, дала ему лопатку. Он увлечённо стал копать. А я смотрела на ту скалу. Она была пуста. Никого. Ни одной тени. Только камни, нагретые солнцем.

Я сидела там до самого вечера, пока Лео не устал и не начал капризничать. Надежда медленно угасала, оставляя после себя горький, знакомый пепел. Конечно, его здесь нет. Он сделал то, за чем пришёл. И ушёл.

Мы вернулись в особняк. Вечер опустился на дом тяжёлым, тёмным покрывалом. Марчелло не вернулся. Пришло сообщение, что дела задерживают его ещё на день. Это была маленькая, жалкая отсрочка. Но я была благодарна и за неё. Я уложила Лео, долго сидела рядом, пока он не заснул, гладя его мягкие волосы. Потом вернулась в свою комнату. Она казалась огромной и пустой. Я легла в кровать, на то самое место, и уткнулась лицом в подушку. От неё пахло… ничем. Только чистым бельём. Никакого намёка на его запах — табак, кожа, что-то пряное. Всё выветрилось. Смылось. Как и он.

Я закрыла глаза. Может, и правда, это был всего лишь очень яркий сон? Сон отчаяния.

Массимо

Я вернулся в отель на рассвете, как призрак. Антонио ждал в номере, его лицо было бесстрастным, но в глазах я читал вопросы. Я скинул куртку, прошёл к мини-бару, налил себе виски, хотя алкоголь был последним, чего мне хотелось. Руки слегка дрожали — не от усталости, а от остаточного адреналина, от того, что я только что пережил.

«Всё чисто?» — спросил я, делая глоток. Жидкость обожгла горло, вернув к реальности.

«Чисто. Охрана ничего не заметила. Шум у стены списали на диких кабанов». Антонио сделал паузу. «Она?»

«Спит, — коротко бросил я. — Всё в порядке». Это была ложь. Ничего не было в порядке. Всё было перевёрнуто с ног на голову. Я видел её страх. Слышал её слова. Чувствовал её отчаяние и… её отклик. Даже сквозь ужас её тело помнило меня. А её шёпот перед сном… Нет, это было неважно сейчас. Сейчас нужно было действовать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я поставил стакан. «Антонио. Мне нужно всё. Всё, что можно найти на неё за последние два года. Здесь, на Сицилии. Где она жила, какие документы оформляла, к каким врачам ходила. Всё. И особенно — всё о ребёнке. Дата рождения, место, документы. Всё».

Он кивнул, без лишних слов. «Архивы здесь… могут быть старые, бумажные. В муниципалитете, в больнице. Нужно время».

«У нас его нет. Используй все ресурсы. Подкуп, взлом, угрозы — всё, что угодно. Я хочу информацию к завтрашнему утру».

«Понял, босс».

Он вышел, а я остался стоять у окна, глядя на розовеющее небо над заливом. В голове крутилась одна мысль, навязчивая, как зудит не до конца зажившая рана: ребёнок. Мальчик. Лео. Его зовут Лео. Полтора года. Примерное время зачатия… Нет, не могло быть. Она не могла так быстро… С Марчелло? Мысли о том, что этот червь прикасался к ней, что она вынуждена была терпеть его, сводили с ума. Но что ещё хуже — мысли о том, что этот мальчик мог быть… моим. Если та ночь, наша последняя ночь… Если она сразу… Нет, слишком много «если». Нужны были факты.

Весь день я провёл в номере, пытаясь планировать, но мысли упрямо возвращались к ней. К тому, как она дрожала в моих руках. Как в конце концов обмякла и уснула. Как я накрыл её одеялом. Эта картина была такой хрупкой, такой нетипичной для всего, что было в моей жизни последние годы, что казалась нереальной.

Антонио вернулся поздно вечером. Его лицо было серьёзным. В руках он нёс планшет и несколько распечатанных листов.

«Босс. Нашёл».

Я отложил телефон. «Говори».

«Официально: Илона Риччи, урождённая Илона Риччи, вышла замуж за Марчелло Риччи через неделю после… после даты её предполагаемой смерти. Церемония была частной, здесь, в местной церкви. Свидетели — подставные лица из людей Карлы». Он перелистнул страницу. «Через семь месяцев и две недели после свадьбы в частной клинике в Палермо на свет появился ребёнок. Мальчик. Леонардо Риччи. Лео».

Семь месяцев и две недели… Я быстро считал в уме.

Значит, зачатие произошло примерно за два месяца до свадьбы. В то время, когда она была ещё со мной. Когда она думала, что я убил её отца и хочу её смерти. Моё сердце заколотилось.

«Продолжай».

«Это официальная версия, — сказал Антонио. Его голос стал ещё более отстранённым, будто он докладывал о погоде. — Но я копнул глубже. В той же клинике, под другим, анонимным номером, хранится ещё один документ». Он протянул мне планшет.

Я взял его. На экране была черно-белая копия медицинского заключения. «Результат генетической экспертизы (ДНК)». В графе «Образец №1: Ребёнок (Леонардо)». В графе «Образец №2: Предполагаемый отец (Марчелло Риччи)». А ниже, жирным шрифтом: «Совпадение аллелей: 0%. Биологическое отцовство исключено».

В комнате воцарилась абсолютная тишина. Я смотрел на эти цифры, и мир вокруг замедлился, а потом начал вращаться с бешеной скоростью. Не его. Не сын Марчелло. Значит… Значит…

Я поднял глаза на Антонио. «Когда?»

«Экспертиза проводилась через месяц после рождения ребёнка. По инициативе… — он нажал на планшете, открыв другую страницу, — по инициативе матери. Илоны Риччи. Она тайно заказала её, используя подставное лицо и взятку лаборанту. Похоже, она сама хотела убедиться».

Она хотела убедиться. Потому что знала. Потому что сомневалась. Потому что… потому что ребёнок был зачат раньше. В то время, когда она была со мной.

Мой сын. Лео. Мой.

Слова не шли с языка. Что-то огромное и тяжёлое подкатило к горлу. Это не была радость. Это было что-то большее. Глубже. Это было… наследие. Продолжение. Часть меня, которая жила всё это время там, в том аду, рядом с ней. Моя кровь. Моя плоть. И она, моя бесстрашная, упрямая Илона, скрывала это. Вынашивала под сердцем моего ребёнка, думая, что я убийца её отца. Рожала его. Растила его. Защищала его от Марчелло, от мира, от… от меня самого.

Я отложил планшет, повернулся к окну. За стеклом уже стемнело, в заливе зажглись огни рыбацких лодок. Во мне бушевала буря из противоречивых чувств: ярость на себя, за то, что не нашёл её раньше; безумная гордость за неё, за её силу; всепоглощающая потребность увидеть их. Сейчас. Немедленно.

«Босс?» — осторожно спросил Антонио.

Я обернулся. Моё лицо, должно быть, было каменным, потому что Антонио слегка отступил.

«Собери всех, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово было отчеканено из стали. — Всех наших бойцов, которые могут быть здесь максимум через двенадцать часов. Самых проверенных, самых безжалостных. И технику. Всё, что нужно для бесшумного проникновения и быстрого выхода с двумя… с тремя людьми, один из них ребёнок».

«Штурм?» — уточнил Антонио, его мозг уже работал над тактикой.

«Не штурм. Операция по извлечению. Чистую. Быструю. Я хочу, чтобы к завтрашнему вечеру они были здесь, в безопасности. А Марчелло Риччи… — я сделал паузу, и старая, холодная ненависть вернулась в голос, но теперь она была сфокусированной, как лезвие. — Марчелло Риччи должен быть нейтрализован. Окончательно. Не как угроза мне. Как угроза им. Понял?»

Антонио кивнул. Его глаза загорелись холодным, профессиональным огнём. «Понял. Всё будет сделано. Команда из Милана и Неаполя может быть здесь к утру. Остальные — к полудню».

«Хорошо. Координируй. Я дам финальный сигнал, когда буду готов войти. Но подготовка должна быть закончена к рассвету».

Он вышел, оставив меня наедине с новым знанием. Я подошёл к столу, снова взял планшет, смотрел на эти цифры: 0%. Отец — не Марчелло. Отец… Отец — это я. Массимо Аморетти.

Я достал из внутреннего кармана тот самый обгорелый лоскут. Два года он был символом потери, боли, конца. А теперь… теперь всё изменилось. Он был не концом, а паузой. Паузой, во время которой где-то там, на этом острове, росло моё продолжение. И ждала… нет, не ждала. Выживала. Моя женщина.

Я сжал лоскут в кулаке, а потом осторожно спрятал его обратно. Он был мне больше не нужен как реликвия. Теперь у меня были живые доказательства. Они ждали меня там, в том каменном доме за стеной.

Я подошёл к окну и уставился в темноту, в ту сторону, где, как я знал, был особняк Риччи.

Теперь я смотрел туда не с яростью потери, а с холодной, неумолимой решимостью хозяина, пришедшего забрать своё.

Завтра. Завтра всё закончится. Завтра я заберу свою семью. И поставлю точку в этой войне. Последнюю точку. Над кланом Риччи.

Глава 32. Сын

Массимо

Рассвет застал меня не в отеле, а в укрытии среди оливковых деревьев напротив особняка Риччи. Антонио был рядом, его лицо в свете зарождающегося дня было сосредоточенным и жёстким.

«Все на позициях, — доложил он тихо. — Шесть человек внутри периметра, замаскировались с вечера. Ещё десять — на внешнем кольце, перекрывают все подъезды. Группа быстрого реагирования в пяти минутах. Всё чисто. Марчелло Риччи вернулся сегодня в четыре утра, один, пьяный. Сейчас спит. Его личная охрана — четыре человека в доме, ещё шесть по периметру. Расписание патрулей у нас есть».

Я кивнул, не отрывая бинокля от глаз. Дом медленно просыпался. В одном из окон на втором этаже зажёгся свет — кухня, наверное. Потом в другом — её окно. Я увидел, как тень мелькнула за занавеской. Она встала. Моё сердце, этот предательский орган, который два года был ледяным комком, дрогнуло.

«План остаётся прежним, — сказал я, опуская бинокль. — Тихий вход через восточную стену, где слепое пятно между камерами. Обезвреживание охраны внутри по мере продвижения. Главная цель — комната на втором этаже, северо-западный угол. И детская, рядом. Никакого шума до моего сигнала. Я иду первым».

Антонио кивнул. «Команда готова. Ждут вашего сигнала».

Сигнал. Я смотрел на дом, и всё во мне рвалось туда немедленно. Но оставалась тень сомнения. Тень её глаз, полных ненависти и страха. «Ты убийца». Она верила в это два года. Смогу ли я разрушить эту веру одним разом? Смогу ли я просто взять её, даже показав доказательства? Она вырвется. Она будет кричать. Она испугает Лео.

Нужен был другой подход. Более личный. Более… прямой.

«Изменяю план, — сказал я резко. Антонио насторожился. — Я иду один. Сейчас. Через чёрный ход, который вы нашли. Вы обеспечиваете прикрытие и полную тишину. Никакого движения, пока я не выйду с ними. Если что-то пойдёт не так — действуете по протоколу «Буря». Но только по моей команде. Понятно?»

«Босс, это… рискованно. Если вас обнаружат внутри…»

«Меня не обнаружат, — отрезал я. Потому что я не мог ждать. Потому что каждый лишний час, который она проводила в этих стенах, думая, что я её бросил, был пыткой. — Выполняйте приказ».

Он сжал губы, но кивнул. «Да, босс».

Чёрный ход оказался старым подвальным лазом, заваленным хламом, который вёл прямо в подсобные помещения кухни. Один из наших людей уже был внутри, обезвредив замок. Я протиснулся в прохладную, пахнущую землёй и овощами темноту, потом в узкий коридор. Дом спал. Только где-то вдали слышались шаги — утренняя суета прислуги.

Я знал план дома наизусть. Лестница для прислуги. Второй этаж. Коридор… Я двигался бесшумно, как тень, прижимаясь к стенам. Один из охранников, зевнув, прошёл в десяти шагах от меня, даже не повернув головы. Они чувствовали себя в безопасности. Ошибка.

Вот её дверь. Я прислушался. Тишина. Я осторожно надавил на ручку. Заперто. Я достал отмычки — старый навык, который не забыл. Через тридцать секунд щёлкнул замок.

Я вошёл и закрыл дверь за спиной.

Комната была пуста. Кровать застелена. Она уже встала. Я обернулся, и в этот момент дверь в ванную открылась, и вышла она.

Илона. В простом хлопковом платье, с влажными от умывания волосами. Увидев меня, она замерла на месте, глаза расширились, в них мелькнул шок, а затем — та самая, знакомая мне с пляжа ярость, смешанная с болью.

«Ты, — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Как ты… Что тебе ещё от меня нужно? Пришёл завершить начатое?»

Она отступила на шаг, её взгляд метнулся к тревожной кнопке у кровати.

«Не делай этого, — сказал я тихо, но твёрдо. — Я не для этого пришёл».

«А для чего? — она заломила руки, и я увидел, как они дрожат. — Чтобы снова поиграть со мной в кошки-мышки? Чтобы напомнить, что ты можешь вломиться ко мне когда захочешь? Поздравляю, ты это сделал. Я в ужасе. Ты доволен? Теперь уходи».

«Я не уйду без тебя», — сказал я, делая шаг вперёд.

Она отпрянула, как от удара. «О чём ты?! Ты с ума сошёл! Вчера… вчера ты был здесь, а потом просто исчез! Я думала… я думала, это сон! А потом поняла, что нет! Ты пришёл, воспользовался мной и сбежал! Как и тогда! Как всегда!»

Её слова жгли, потому что в них была частица правды. Я воспользовался моментом. Потому что не мог иначе. Но не затем, чтобы сбежать.

«Я не сбежал, Илона. Я пошёл за доказательствами. Чтобы ты наконец перестала смотреть на меня как на убийцу».

«Доказательствами? — она горько рассмеялась. — Какими ещё доказательствами? Ты показал мне какие-то бумажки на телефоне! Это могло быть подделано! Ты мастер лжи, Массимо, я это знаю!»

«Не в этом дело! — мой голос сорвался, я сделал ещё шаг, сокращая дистанцию. Она упёрлась спиной в стену, смотря на меня, как на дикого зверя. — Дело не только в твоём отце! Дело в том, что ты здесь! Что ты жива! Что все эти два года я думал, что ты сгорела! Я носил с собой обгорелый лоскут от твоего платья, Илона! Я каждый день пил, глядя на него, пытаясь забыть, как я послал тебя в ту ночь в сад! Как моими словами, моей гордыней подписал тебе смертный приговор!»

Она смотрела на меня, и в её глазах что-то дрогнуло. Недоверие, но уже не такое абсолютное.

«Ты… ты страдал?» — она прошептала с какой-то едкой усмешкой. «Ты, Ледяной Дон?»

«Да, чёрт возьми, страдал! — вырвалось у меня. Я больше не мог сдерживаться. — Я сошёл с ума! Я уничтожил всех Риччи, каких смог найти, но это не принесло облегчения! Я пытался забыться с другими женщинами, но они были не ты! Никто! Никто не был тобой! Я был пустой оболочкой, Илона! Потому что ты забрала с собой всё, что во мне было… живого».

Я замолчал, тяжело дыша. Признание висело в воздухе, тяжёлое и неловкое. Я никогда никому этого не говорил. Даже себе не решался признаться до конца.

Она молчала, её глаза изучали моё лицо, будто ища ложь. Потом она сказала тихо: «И что теперь? Ты пришёл сказать мне это, чтобы я тебя пожалела?»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Нет, — я покачал головой. — Я пришёл забрать тебя. И Лео».

При имени сына её лицо исказилось паникой. «Нет! Ты не смеешь! Ты не тронешь его!»

«Он мой сын, Илона!» — эти слова вырвались у меня громче, чем я планировал.

Она побледнела так, что я испугался, не упадёт ли. «Что?.. Что ты говоришь?..»

«Я знаю. Я видел результаты ДНК. Марчелло — не его отец. Не может быть. Значит… значит, это мой сын. Наш сын».

Она закрыла глаза, будто от боли. Когда открыла, в них стояли слёзы. «Нет… ты ошибаешься…»

«Я не ошибаюсь. Давай посчитаем. Семь месяцев и две недели после свадьбы. Значит, зачатие — за два месяца до неё. В то время ты была ещё на моей вилле. В то время мы…» Я не договорил. Она и так помнила ту ночь. «Это мой ребёнок, Илона. И я не позволю ему расти здесь, в доме этого ублюдка, думая, что тот его отец. Я не позволю тебе дальше жить в страхе».

Она смотрела на меня, и слёзы текли по её щекам беззвучно. Вся её защита, вся её ярость, казалось, растворились, оставив только измождённую, испуганную женщину.

«Он… он может быть похож на тебя… — прошептала она. — Иногда, при свете… в его глазах…»

Этого было достаточно. Моё сердце сжалось. «Где он? Я хочу его увидеть. Просто увидеть».

Она колеблясь секунду, потом кивнула к двери. «Рядом. Спит ещё».

Я подошёл к соседней двери, та, что вела в детскую. Она была приоткрыта. Я заглянул внутрь.

Комната была залита утренним солнцем. В маленькой кроватке под балдахином из тюля спал мальчик. Пухлые щёки, тёмные ресницы, раскинутые в стороны ручки. Он мирно посапывал, сжимая в кулачке уголок одеяла.

Я осторожно, на цыпочках, подошёл ближе. Сердце колотилось так громко, что, казалось, разбудит весь дом. Я наклонился.

И в этот момент он, будто почувствовав присутствие, пошевелился и открыл глаза. Сонные, мутные от сна, они были зелёно-карими, как у неё. Но когда луч солнца упал прямо в них, в глубине вспыхнули крошечные, яркие искорки чистого, тёплого янтаря. Мои искры. Мои глаза, смотрящие на меня из маленького, незнакомого лица.

В этот миг мир перевернулся. Всё — боль, ярость, пустота, расчёт — всё это рухнуло, рассыпалось в прах перед этим простым, непреложным фактом. Мой сын. Моя кровь. Часть меня, самая лучшая часть, соединённая с частью её. Он существовал. Он жил и дышал здесь, пока я бродил по свету, неся в себе смерть.

Что-то горячее и плотное подкатило к горлу.

Я отпрянул, не в силах вынести интенсивность этого чувства. Я обернулся к Илоне, которая стояла в дверях, наблюдая за мной, всё ещё в слезах.

«Видишь? — прошептал я, и мой голос звучал хрипло, чужим. — Видишь?»

Она кивнула, не в силах говорить.

Я вернулся в комнату к ней, закрыв за собой дверь в детскую. Эмоции, с которыми я не был знаком, бушевали во мне. Ярость сменилась чем-то другим. Нежностью? Ответственностью? Всепоглощающей, животной потребностью защитить.

«Слушай меня, — сказал я, беря её за руки. Она не отняла их. — Мои люди уже здесь. Вокруг дома. Они ждут моего сигнала. Мы уходим. Сейчас. Собирай только самое необходимое для Лео. Одежду, лекарства, любимую игрушку. Всё остальное купим новое».

Она смотрела на меня, и в её глазах шла борьба. Страх перед неизвестностью боролся с ненавистью к этой тюрьме, с усталостью от постоянного страха.

«А Марчелло?.. Охрана?..»

«Марчелло сегодня умрёт, — сказал я ровным, бесстрастным тоном, каким когда-то отдавал деловые приказы. — Охрана будет нейтрализована. Ты и Лео будете в безопасности. Я обещаю».

Она вздрогнула, но не от страха перед смертью Марчелло — я увидел в её глазах облегчение. «Ты… ты уверен, что сможешь? Их много…»

«Для меня это не имеет значения, — я пожал её руки. — Теперь у меня есть ради чего это делать. Ради кого. Я не подведу. Никогда больше».

Она долго смотрела мне в глаза, будто ища последние остатки лжи. Потом медленно кивнула. «Хорошо. Я… я соберу вещи Лео. Но… как мы выйдем?»

«Через чёрный ход. Мои люди обеспечат путь. Ты просто иди за мной и держи Лео крепче. Всё будет хорошо». Я вынул из кармана маленький передатчик. «Антонио. Готовность. Ждите мой сигнал на выход. Цель — восточная стена, точка «Альфа». Повторяю, цель — точка «Альфа». Подтвердите».

В наушнике раздался тихий, чёткий голос: «Подтверждаю, босс. Все на позициях. Ждём».

Я повернулся к Илоне. «Пятнадцать минут. Потом мы идём».

Она кивнула и быстро, почти бесшумно, начала собирать маленький рюкзачок, складывая в него детские вещи. Я стоял и смотрел, как она двигается по комнате — уже не как затравленное животное, а с новой, сосредоточенной целеустремлённостью. Она выбрала меня. Выбрала неизвестность со мной вместо ада с Марчелло. Это было больше, чем я мог надеяться.

Пока она собиралась, я снова подошёл к двери в детскую. Лео уже сидел в кроватке, тер кулачками глаза. Увидев меня, он замер, уставившись большими, серьёзными глазами.

«Привет, — сказал я тихо, опускаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Я… я твой папа. Мы сегодня поедем в большое путешествие».

Он смотрел на меня, не моргая. Потом его взгляд скользнул за мою спину, к Илоне, которая подошла, и его лицо просияло. «Ма-ма!»

«Да, солнышко, мама здесь, — сказала она мягко, беря его на руки. — Сегодня будет интересный день. Мы поедем на машине».

Лео уткнулся лицом ей в плечо, но один глаз продолжал с любопытством разглядывать меня.

Это было начало. Начало всего. Моя семья. Моя настоящая, выстраданная семья. И я готов был снести целый мир, чтобы защитить её. Моя цель теперь была кристально чиста. Мои люди ждали снаружи. И я, наконец, знал, ради чего отдаю приказ.

Глава 33. Возвращение Дона

Массимо

Тишина, нависшая над поместьем Риччи в предрассветный час, была обманчивой. Она напоминала тонкий лёд над чёрной водой — и вот этот лёд с треском разбился. Сначала — оглушительный грохот распахнутой с силой входной двери. Потом — голос, хриплый от ярости и алкоголя, разорвавший спящий покой:

— Где все, чёртовы тени?! Илона! Выходи ко мне! Слышишь?! Сейчас же!

Мы застыли на узкой, тёмной лестнице для прислуги. Впереди, в конце коридора, виднелась дверь в старую прачечную — наш выход к свободе. Илона, прижимавшая к груди закутанного в плед Лео, вздрогнула. Её пальцы впились мне в руку с такой силой, что я почувствовал боль. Мальчик, разбуженный криком, испуганно хмыкнул, уткнувшись личиком в её шею. Я резко поднял палец к губам: Тише. Шаги Марчелло, неуверенные и тяжёлые, гулко отдавались в пустом мраморном холле. Он что-то бормотал себе под нос, матерясь, швырнул на пол какую-то вещь — вероятно, мокрый плащ. Потом его шаги замерли.

— Илона! — рявкнул он снова, и в его голосе послышалась истеричная нотка. — Я знаю, ты не спишь! Выходи!

План, выстроенный с такой тщательностью, — бесшумное проникновение, бесшумный уход — дал трещину. Но не рухнул. Мой разум, заточенный под управление хаосом, мгновенно перестроился. Я наклонился к микрофону, вшитому в воротник:

— Антонио. Марчелло в холле. Тихий выход сорван. Переходим на план «Б». Группе «Альфа» — немедленное проникновение через восточный вход. Группе «Браво» — полный контроль периметра. Ждите моего сигнала к извлечению. Повторяю, ждите моего сигнала.

В наушнике, без малейшей паузы, раздался голос Антонио, ровный и чёткий, как всегда: «Понял, босс. Приступаем».

Наверху, на парадной лестнице, загремели шаги. Марчелло рванул на второй этаж. Он шёл в её комнату. У нас было меньше минуты, пока он не обнаружит пустоту и не начнёт бить в набат.

— За мной. Быстро и тихо, — скомандовал я Илоне, потянув её за собой вниз, в большую, полутемную подсобную комнату. Нам нужно было пересечь её по диагонали, чтобы достичь двери в прачечную. Воздух здесь пах мылом, воском и старыми овощами. Мы пробирались меж стеллажей, заставленных банками и хозяйственной утварью. Я шёл первым, ощущая спиной её близкое присутствие, слыша её сдавленное дыхание и тихое похныкивание Лео.

И вот мы уже почти у цели. Я протянул руку к железной ручке двери в прачечную…

И в этот момент другая дверь, ведущая в подсобку из главного коридора, с грохотом распахнулась.

Он стоял на пороге. Запыхавшийся. Его волосы были всклокочены, глаза дикие, налитые кровью. На лице — смесь пьяной ярости и торжествующего шока. Он увидел меня, потом Илону за моей спиной, и его лицо исказилось.

— А-а-а… — протянул он, и это было не слово, а животный звук. — Так-так-так… Призрак материализовался. Сам Массимо Аморетти. В моём доме. Тайком. С моей женой.

Его рука судорожно полезла за пазуху пиджака, к внутреннему карману. У меня не было времени на раздумья. Я рванулся вперёд, закрывая собой Илону и ребёнка, сокращая расстояние за два долгих шага. Его пальцы только обхватили рукоять «Беретты», когда мой кулак со всей силой, накопленной за два года бессильной ярости, врезался ему в солнечное сплетение.

Воздух со свистом вырвался из его лёгких. Он согнулся пополам, захрипел, выпустив оружие. Пистолет с глухим стуком упал на каменный пол и откатился под стеллаж. Но боль не сломила его — она взбесила. С рыком, полным ненависти и отчаяния, он выпрямился и набросился на меня, цепляясь руками, пытаясь ударить головой, укусить. Это не была драка мужчин. Это была истерика загнанного зверя, который отчаянно и бессильно бьётся в силках.

Я парировал его дикие, нескоординированные удары. Мои движения были экономными, точными, смертоносными в своей эффективности. Я не дрался. Я обезвреживал угрозу. Поймав его запястье в очередном размашистом замахе, я резко провернул его сустав против естественного изгиба.

Хруст кости прозвучал в тишине комнаты с леденящей чёткостью. Марчелло взвыл — пронзительно, по-детски. Его правая рука беспомощно повисла под неестественным углом.

Он отпрянул, спотыкаясь, прислонился спиной к стеллажу с консервами. Его лицо было искажено гримасой боли и страха. Слюна смешивалась с кровью, выступившей на его разбитой губе.

— Ты… ты сломал мне руку… — прохрипел он, глядя на меня глазами, полными немого ужаса.

Я не ответил. Взгляд мой скользнул по полу, выискивая… Да. В углу, среди старого хлама, лежал тяжёлый, ржавый мясницкий тесак с короткой рукоятью. Я поднял его. Вес был знакомым, успокаивающим. Я подошёл к нему. Он зажмурился, забился, пытаясь отползти, но упёрся в стеллаж.

— Нет… нет, пожалуйста… не надо… — забормотал он, и в его голосе слышался плач.

Я опустился на корточки прямо перед ним. Наше лица оказались на одном уровне. Я видел каждую пору на его бледной коже, каждый прыщик, всё ничтожество и слабость, что скрывались за маской жестокости.

— Я не убью тебя, Марчелло Риччи, — сказал я тихо, ледяным, безжизненным тоном, от которого он замолк и замер. — Смерть — это милость. А ты её не заслужил.

Я взял его сломанную руку. Он взвизгнул, когда мои пальцы коснулись искалеченного запястья. Я прижал его ладонь к грубым половицам, и, не отрывая от него взгляда, поднял тесак.

— Ты будешь жить, — продолжил я, вгоняя острие клинка в дерево между его растопыренных пальцев. Металл с глухим стуком вошёл в пол насквозь. Крик Марчелло был уже не человеческим — это был вопль загнанного животного, разрывающий тишину. — Будешь жить с мыслью, что твоя мать была змеёй. Отравительницей. Она убила моих отца и мать Илоны. А я её сжёг. Твоя мать сгорела заживо в доме, который сама считала убежищем.

Его глаза, полные слёз и боли, стали стеклянными от шока и непонимания. Он не верил. Не мог поверить.

— И ты будешь знать, — я наклонился ещё ближе, так что он мог чувствовать моё дыхание, — что твоя жена… никогда не была твоей. Она всегда принадлежала мне. Даже когда думала, что ненавидит. А твой «сын»…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я обернулся, поймав взгляд Илоны. Она стояла, прижавшись к стене, закрывая ладонью глаза Лео, который тихо хныкал, напуганный криками. Её собственное лицо было белым как полотно, в её глазах читались ужас, отвращение… и облегчение.

— …твой «сын» — мой кровь и плоть. Мой наследник. И я забираю их. Сегодня. Навсегда.

Марчелло уставился на неё, на ребёнка, и в его взгляде что-то окончательно погасло. Погасла даже ненависть. Осталась только пустота, боль и осознание полного, тотального поражения. Он проиграл всё, ещё не начав.

— Идём, — резко сказал я Илоне, отводя её взгляд от этого жалкого зрелища. Мы повернулись к двери в прачечную, к выходу, к свободе.

И тогда, из-за нашей спины, сквозь хрипы и сдавленные стоны, прозвучал его голос. Слабый, сбивчивый, но налитый такой концентрированной, чернейшей ненавистью, что по спине пробежали мурашки:

— Тогда… передай привет… моей маме…

Выстрел.

Он выстрелил левой, здоровой рукой. «Беретту» он подобрал с пола, когда я отвернулся. Всё произошло за долю секунды. Я рванул Илону в сторону, прикрывая её и Лео своим телом, инстинктивно разворачиваясь к угрозе. И в тот же миг, словно из самой тени, возникла другая фигура. Антонио. Он ворвался в дверь прачечной, его глаза мгновенно оценили ситуацию — меня, прикрывающего Илону, и Марчелло с пистолетом. И он, не раздумывая, без единой команды, сделал единственное, что мог сделать человек, для которого моя безопасность была превыше всего.

Он шагнул вперёд. Шагнул на линию огня.

Время замедлилось, стало тягучим и беззвучным. Я увидел, как его тело дёрнулось от удара. Увидел, как на его обычно бесстрастном лице мелькнуло выражение глубокого удивления, почти досады. Услышал не выстрел — он слился с общим гулом в ушах, — а сдавленный, хриплый выдох: «Босс…»

И он начал падать.

— АНТОНИО! — мой крик разорвал тишину, был полон такого животного ужаса и ярости, что даже Марчелло замер. Я бросился вперёд, подхватывая падающее тело, почти бессознательно выкрикивая Илоне: — Держи ребёнка! В машину! Сейчас же!

Илона, с лицом, залитым слезами, с Лео, прижатым к груди так сильно, будто хотела вобрать его в себя, метнулась к распахнутой двери.

Снаружи уже гремели выстрелы — мои люди вступили в перестрелку с оставшейся охраной.

Я опустил Антонио на холодный каменный пол. Его глаза были открыты, смотрели на меня. В них не было страха. Была боль — острая, жгучая, и… извинение. Глупое, нелепое извинение за то, что подвёл, что попал под пулю.

— Глупость… — прошептал он, и губы его дрогнули в попытке улыбнуться. Капля крови выступила в уголке рта. — Прости… не уследил…

— Молчи, — проскрежетал я сквозь стиснутые зубы, срывая с себя рубашку и прижимая свёрток ткани к его груди, где тёмное пятно быстро расползалось по ткани его чёрной куртки. Кровь была тёплой, липкой, слишком обильной. — Держись, слышишь?! Приказываю держаться!

Но я знал. Знаю звук попадания. Знаю, как выглядит смертельная рана. И эта — была такой. Пуля вошла высоко в грудь, рядом с ключицей. Возможно, задела лёгкое, артерию… Моё сердце бешено колотилось, но внутри нарастала ледяная, всепоглощающая пустота.

В дверь ворвались двое моих людей — Риккардо и Сандро. Увидев нас, они замерли на мгновение, лица исказились шоком.

— Уносите его! — зарычал я, и голос мой был чужим, хриплым от невысказанной боли. — К бронированной машине! Немедленно! Вызывайте вертолёт, пусть ждёт в Палермо! Везите в клинику доктора Фабиани! Живым! Вы слышите меня?! ЖИВЫМ ДОСТАВИТЬ!

Они кинулись вперёд, осторожно, но быстро подхватив Антонио. Его голова бессильно откинулась. Риккардо что-то говорил ему, тормошил: «Держись, старик, держись…»

Я поднялся на ноги. Руки мои были в крови. Антонио унесли. В помещении остался только я, запах пороха, крови и… Марчелло. Он всё ещё сидел, пригвождённый к полу, держась здоровой рукой за пробитую ладонь. И он смотрел на меня. И на его лице, бледном от боли и потери крови, была улыбка. Слабая, кривая, безумная улыбка торжества. Он плеснул в мою сторону слюной, смешанной с кровью.

— Попал? — прохрипел он. — Хоть кто-то из вас… заплатит…

Всё, что было во мне — боль, ярость, горе, холодная расчётливость — сплавилось в одно. В абсолютную, безраздельную, чистую ненависть. Она не была горячей. Она была холоднее космоса. Она сожгла все остальные чувства, оставив только ясное, неумолимое решение.

Я медленно подошёл к нему. Мои люди, закончив зачистку, собрались вокруг, но я жестом — резким, отсекающим — остановил их. Это было между нами.

Он перестал улыбаться, увидев моё лицо. Увидев то, что было в моих глазах. Его собственные глаза наполнились тем самым страхом, которого он так желал другим.

— Всё кончено, Марчелло, — сказал я. Голос мой звучал ровно, монотонно, как чтение приговора. — Твоя мать мертва. Твой клан стёрт с лица земли. Твоя жена и твой… мой сын уезжают со мной. Ты проиграл. Всё. Но самое главное…

Я наклонился, вырвал тесак из пола. Он снова застонал. Я вытер лезвие о его брюки, оставляя кровавую полосу.

— …ты выстрелил в моего человека. В того, кто был мне не слугой, не охранником. Кто был… ближе. Кто был как брат. За это…

Я не стал досказывать. Не было нужды. В его широко раскрытых глазах я уже видел конец. Он понял. Понял всё.

Я поднял пистолет — свой, с глушителем. Приставил дуло к его лбу. Он зажмурился, его тело затряслось в последней, жалкой судороге страха.

— …передавай привет матери сам.

Звук выстрела с глушителем был негромким, приглушённым — глухим пффтом. Тело Марчелло дёрнулось и обмякло, прислонённое к стеллажу.

Я опустил руку, разрядил оружие, убрал его. Вокруг стояла гробовая тишина, нарушаемая только далёкими, затихающими выстрелами снаружи и моим собственным ровным, слишком ровным дыханием. Я посмотрел на своих людей. Их лица были суровы.

— Уберите это, — кивнул я на тело. — И сожгите. Всё. Этот дом, каждую комнату, каждую вещь. Чтобы не осталось ни памяти, ни камня на камне. Чтобы земля здесь выгорела.

Они молча кивнули и приступили к работе.

Я вышел на утренний воздух. Рассвет уже вступил в свои права, заливая мир холодным, розовым светом. У ворот, за оградой, стоял бронированный «Мерседес». Илона уже сидела внутри, прижимая к себе Лео.

Её лицо было залито слезами, но когда она увидела меня, в её глазах, помимо ужаса, читалась какая-то новая, хрупкая решимость. Другой автомобиль уже исчезал в клубах пыли на дороге — он увозил Антонио.

Я сел за руль, механически завёл двигатель. Последний раз взглянул в зеркало заднего вида на дымящийся уже в нескольких местах особняк Риччи. На символ кошмара, который наконец закончился. Я вернул своё. Но цена…

Я выжал сцепление, включил передачу.

— Пристёгнуты? — спросил я, глядя прямо перед собой на дорогу.

— Да, — тихо, но чётко ответила Илона.

Я нажал на газ. Машина плавно тронулась с места, выезжая за ворота, которые мои люди уже взломали настежь. Мы оставляли позади дым, смерть и пепел прошлого. Впереди была неизвестность. Будущее, которое теперь нужно было выстроить заново. Но в груди, вместо облегчения, лежал ледяной, тяжёлый камень. Камень по имени Антонио. Человек, который был больше, чем слуга. Который был тихой, незыблемой скалой в моём мире хаоса. И который только что, возможно, отдал за меня жизнь.

И я поклялся себе в тишине салона автомобиля, под приглушённое хныканье сына и тихое дыхание женщины, которую я любил: если он выживет — весь мир будет у его ног. Если умрёт… то мир заплатит за его жизнь сполна. Во имя человека, который был мне братом. Во имя семьи, которую я едва не потерял навсегда. Во имя Дона, который вернулся — не для того, чтобы править страхом, а для того, чтобы защищать то, что действительно имеет значение. Даже если для этого придётся снова стать тем, кого все боятся.

Глава 34. Мое счастливое утро

Илона

5 лет спустя

Я проснулась от смеха. Не своего, не его – детского, звонкого, пронизывающего утреннюю тишину дома как солнечный луч. Он доносился с улицы, из-за стекла, и был таким же естественным и необходимым для этого места теперь, как пение птиц в саду. Это был Лео. Мой семилетний бунтарь.

Сердце, еще полминуты назад дремавшее в такт ровному дыханию Массимо, сделало один глубокий, счастливый удар. Я открыла глаза. Над головой – не готические своды старой виллы Марчелло, а гладкий белый потолок нашей спальни. Солнечный свет, уже теплый, золотистый, играл на стенах, подсвечивая семейные фото в простых деревянных рамках. Никаких портретов предков с холодными глазами. Только мы. Наши моменты.

Я осторожно, чтобы не потревожить его, скользнула из-под руки Массимо. Его ладонь, тяжелая и бессознательно властная даже во сне, лежала на моем бедре, как якорь. Я прикрыла ее своей рукой на секунду, чувствуя под пальцами тепло кожи, шрам на костяшках пальцев – немой свидетель другой жизни. Потом встала, и босые ноги утонули в мягком ковре цвета слоновой кости.

Мне не понадобился халат. Воздух в комнате был теплым, уютным. Я подошла к панорамному окну, которое занимало почти всю стену, и замерла.

Сердце остановилось, а потом забилось так, словно пыталось вырваться из груди и присоединиться к тому, что происходило внизу.

Бассейн, бирюзовый и искрящийся под утренним солнцем, был лишь фоном. Главное действо разворачивалось на лужайке. Лео, его темные, как у отца, волосы взъерошены, в простых шортах и ярко-зеленой футболке, пытался поймать мяч, который с визгом радости уворачивался от него в лице трехлетнего Антонио. Мой Тото. Мое солнышко. Его золотые кудри летели во все стороны, а смех был таким заразительным, что я невольно улыбнулась, прижав ладонь к стеклу.

А рядом с ними, в тени оливкового дерева, сидела Анна. Наша Анна. Та самая, что на Сицилии, в том аду, что я когда-то называла домом, подавала мне воду с таким взглядом, в котором читалось все – и страх, и жалость, и немое понимание. Тогда она рисковала всем. Теперь она была здесь. В простом синем платье, с книжкой в руках, но глаза ее не следили за строчками. Они, мягкие и внимательные, следили за мальчишками. За нашими мальчишками. Она была частью этого. Частью семьи. Мы забрали ее с собой, когда сбегали. Не могли оставить. Она знала слишком много и любила уже тогда, в той жизни, когда любовь была роскошью и преступлением.

Мысли потекли сами, тихим, медленным потоком. Этот особняк… Он изменился. Нет, стены остались теми же, мощными, белыми, увитыми глицинией. Дорогой паркет, мрамор в холле – все это было куплено и построено для демонстрации силы, холодного величия. Это была золотая клетка, а потом – тюрьма, поле битвы.

А теперь… Теперь это было просто домом. Местом, где пахло кофе, свежей выпечкой и детством. Где по коридорам, где когда-то эхом отдавались только шаги охранников, теперь топали маленькие ножки и катились машинки. Где на холодильнике висели рисунки восковыми мелками, а в гостиной, рядом с дорогим кожаным диваном, валялся плюшевый заяц. Кто бы мог подумать? Я, Илона Риччи, дочь врага, купленная по контракту, когда-то мечтавшая лишь о выживании… Теперь я стояла у окна своей спальни и смотрела, как мои дети играют в саду нашего общего дома. Нашего с Массимо.

Мысль о нем, как всегда, принесла с собой волну сложных чувств – острый шрам боли, вечную благодарность, всепоглощающую страсть и эту новую, тихую, прочную нежность, которая росла с каждым днем, как дерево, пустившее корни в каменистой почве.

Антонио… Мы назвали младшего в честь него. В честь Антонио, правой руки, друга, брата, который погиб в то утро, когда мир рухнул и начал собираться заново. Массимо до сих пор каждое 1 сентября, в день его рождения, и 12 октября, в день его гибели, уезжает на полдня. Он не говорит куда. Но я знаю. Он едет в семейную часовню, там могила Антонио. Он сидит там в одиночестве. Возвращается с пустыми глазами и такой тишиной внутри, что его нельзя трогать до самого вечера. Он никогда не плачет. Он просто… несет это.

Как несет все – молча, яростно, превращая боль в часть своего остова. Это тяжело. Для него. Для меня, которая видит эту тень в его глазах. Но это – часть нашего мира. Часть цены.

Я так глубоко ушла в свои мысли, в этот вихрь прошлого и настоящего, что не заметила, как тишина в комнате изменилась. Не стало слышно ровного дыхания. Я не услышала шагов – он двигался как пантера, даже в своем собственном доме. Я лишь почувствовала тепло большого тела за спиной, за секунду до того, как его руки обхватили мою талию.

Я вздрогнула, но не от испуга. От узнавания. От того электрического разряда, что пробегал по коже всегда, когда он прикасался ко мне без предупреждения.

Его губы, теплые, чуть шершавые после сна, прижались к моей шее, прямо к тому месту, где пульс забился в бешеном ритме.

«Доброе утро, моя львица», – его голос, низкий, с густой утренней хрипотцой, прокатился по мне, как физическая ласка. Он вдохнул аромат моих волос, и его руки стянули меня еще ближе к себе, чтобы каждый изгиб моего тела повторил изгибы его. «Ты уже любуешься нашими дикарями».

«Они не дают скучать», – выдохнула я, откидывая голову назад, на его плечо, позволяя губам скользнуть по его щеке.

«Анна сказала, они с утра просятся к нам. Но я велел дать нам полчаса», – прошептал он, и в его голосе появились знакомые нотки – темные, обещающие, властные. Его руки скользнули с моей талии вверх, под невесомую шелковую майку, которую я надела на ночь. Большие, горячие ладони закрыли мою грудь, пальцы нашли и зажали уже набухшие, чувствительные соски.

Я застонала. Тихий, предательский звук, который всегда сводил его с ума.

«Массимо… дети…» – попыталась я протестовать, но тело уже выгибалось навстречу его прикосновениям, а слова теряли смысл.

«У нас есть полчаса», – повторил он, и его голос уже не был ласковым. Он был приказом. Искрой, поджигающей порох. – «И ты еще одета».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Прежде чем я осознала его намерение, он развернул меня к себе. Его янтарные глаза, еще мягкие от сна секунду назад, теперь пылали знакомым, всепоглощающим огнем. В них было все: и собственник, и любовник, и тот мужчина, который знал каждую мою тайную точку возбуждения. Он не стал стаскивать с меня майку. Он просто опустился на колени прямо передо мной.

«Массимо…» – снова выдохнула я, и на этот раз в голосе была только мольба.

Его ответом был взгляд, полный торжествующей власти, и его руки на моих бедрах, стаскивающие с меня тонкие шелковые трусики. Прохладный утренний воздух коснулся кожи, а потом его дыхание – горячее, влажное – заставило меня вздрогнуть всем телом. Он не торопился. Он смотрел, изучал, а его пальцы впивались в мою плоть, оставляя отметины, которые я носила бы с гордостью.

«Все еще такая же отзывчивая», – прошептал он, и его голос был похож на грубый шелк. – «После всех этих лет. После детей. Все для меня».

И он опустил голову.

Первый прикосновение его языка был как удар тока. Я вскрикнула, вцепившись пальцами в его темные волосы, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, найти опору в этом водовороте ощущений. Он знал мое тело лучше, чем я сама. Знает каждый сантиметр, каждую реакцию. Его язык был безжалостным и искусным, он не ласкал – он владел, требовал, выжимал из меня каждую каплю ответа. Одна его рука осталась на моем бедре, а другая поднялась, скользнула под майку, снова найдя грудь, сжимая и пощипывая сосок в такт движениям языка.

«Да… вот так…» – его слова, произнесенные против моей кожи, были гулкими и неразборчивыми, но я понимала. Всегда понимала.

Мои колени подкосились. Я задыхалась, стоны рвались из горла, низкие, хриплые, совершенно неприличные. Мир сузился до ощущений: влажный жар его рта, мастерские движения, запах его кожи и моего возбуждения, железная хватка его рук.

«Массимо, я… я сейчас…» – забормотала я, теряя связь с реальностью.

Но он отстранился. Резко. Заставив меня дрожать от лишения, от опустошенности. Он встал, и его взгляд, темный и удовлетворенный моей реакцией, пригвоздил меня к месту.

«Нет еще», – сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. – «Я сказал – ты еще одета».

Он взял подол моей майки и одним резким движением стащил ее через голову. Теперь я была полностью обнажена перед ним, перед огромным окном, за которым мирно текла наша другая жизнь. От этого было еще возбуждающе, еще запретнее.

Он не дал мне опомниться. В следующее мгновение его руки обхватили мои бедра, и он поднял меня, как перышко. Я обвила его ногами вокруг талии, руками вокруг шеи, прижалась к нему, чувствуя через тонкую ткань его боксеров его жесткую, внушительную эрекцию.

«Держись», – просто сказал он, и понес меня в ванную.

Он не ставил меня на ноги. Он вошел под уже включенный им одной рукой душ, и теплые струи сразу же обрушились на нас, смывая последние следы сна, превращая кожу в скользкую, чувствительную поверхность. Он прижал меня спиной к прохладной кафельной стене, и я почувствовала, как он одной рукой отодвигает ткань своих боксеров, освобождаясь.

«Смотри на меня», – приказал он, и я открыла глаза, встретив его взгляд. В нем была буря. Любовь, ярость, страсть, безумное, всепоглощающее обладание. – «Всегда смотри на меня».

И он вошел в меня. Медленно, неумолимо, заполняя до краев, заставляя меня выгнуться и закричать от почти болезненной полноты. Вода лилась нам на лица, смешиваясь с дыханием, со стоном, который вырвался из его груди, когда он погрузился до конца.

«Моя», – прошептал он, и это было не слово, а клятва, высекающая искры из самой моей души.

И он начал двигаться. Не было нежности. Не было медленности. Это был шторм, яростный и целенаправленный. Каждый толчок вгонял меня в стену, каждое движение его бедер выбивало из меня очередной прерывистый стон. Его руки держали меня за бедра, направляя, контролируя глубину и угол. Он знал, как довести меня до края за секунды. И он делал это. Снова и снова.

«Массимо! Боже… пожалуйста…» – я бредила, цепляясь за его мощные плечи, чувствуя, как внутри меня все закручивается в тугой, невыносимый узел.

Он наклонился, поймал мой сосок губами, зажал зубами, и белое пламя прожгло меня от груди до самого низа живота. Его ритм стал еще безумнее, еще неистовее.

«Вместе», – прорычал он мне в губы. – «Кончай со мной. Сейчас».

Этого приказа было достаточно. Волна накрыла меня с такой силой, что мир на секунду погас. Я кричала, вжимаясь в него, чувствуя, как все внутри него сжимается и пульсирует вокруг него. Его собственный стон, низкий, животный, прозвучал у меня в ухе, и я почувствовала, как его тело напряглось, как он вонзился в меня в последнем, глубоком толчке, заполняя горячим потоком.

Мы замерли, дрожащие, слипшиеся, под струями воды. Он тяжело дышал, его лоб уперся в стену рядом с моей головой. Я цеплялась за него, как утопающая, чувствуя, как безумное биение наших сердец постепенно замедляется, приходя в один ритм.

Он молча вынес меня из душа, завернул в огромное, пушистое банное полотенце и отнес обратно в спальню, уложив на кровать. Потом вернулся, вытерся наскоро и лег рядом, притянув меня к себе. Ничего не говоря. Просто держа. Его пальцы перебирали мои мокрые волосы.

Так мы лежали, может, минут десять. Пока дыхание окончательно не выровнялось, а дрожь не утихла. Пока мир не вернулся – солнечный, теплый, пахнущий нашим домом.

И тут до нас донесся осторожный, но настойчивый стук в дверь.

«Синьор Массимо? Синьора Илона?» – голос Анны был полон извинений. – «Простите за беспокойство… Мальчики… они с самого утра. Не угомонятся. Очень просятся к вам. Простите…»

Мы посмотрели друг на друга. И засмеялись. Тихим, счастливым, общим смехом. В его глазах не осталось и тени той штормовой ярости. Была только теплая, спокойная любовь и легкое веселье.

«Одну минуту, Анна!» – крикнул я, вырываясь из его объятий.

Мы стали одеваться в спешке, легкой, веселой суматохе. Он натянул темные брюки и простую белую рубашку, не застегивая ее до конца. Я накинула легкое льняное платье цвета шампанского, даже не пытаясь убрать мокрые волосы.

Массимо подошел к двери и открыл ее.

Их было словно ураган. Маленький, радостный, пахнущий травой и детством. Лео ворвался первым, с разбегу врезавшись в ноги отцу.

«Папа! Ты проспал! Мы с Тото уже весь сад обежали!»

Массимо только хмыкнул, легко подхватив его на руки и подбросив вверх, отчего Лео залился восторженным смехом. Потом он опустил его и шагнул к кровати, где я уже присела на край, открывая объятия для Антонио. Мой малыш, весь розовый от беготни, с сияющими глазами, запрыгнул ко мне на колени, уткнувшись личиком в шею.

«Мама, папа там!» – это было самое важное сообщение в его мире.

Я обняла его, зарылась носом в его золотые кудряшки, впитывая этот чистый, молочный запах. Потом подняла взгляд на Лео, который уже карабкался к Массимо на спину, и на самого Массимо – моего дона, моего мужа, отца моих детей. Он смотрел на нас, и в его обычно непроницаемых глазах светилось что-то настолько беззащитное и теплое, что у меня перехватило дыхание.

Вот они. Два клана. Риччи и Аморетти. Война, которая казалась вечной, которая забрала столько жизней, оставила столько шрамов… Ее итог был здесь, в этой комнате. В смехе этих двух мальчишек. Мы с Массимо – последние наследники, последние, кто носит эти фамилии с их кровавой тяжестью. И в жилах наших детей течет смешанная кровь обеих династий. Не враждебная, а единая. Новая. Это была завершенная глава. Конец книги ненависти и начало – нашей книги.

И я поняла. Внезапно, остро, до слез. Моя сказка. Та самая, о которой я мечтала в самые темные ночи в своей комнате на Сицилии, которую я пыталась писать в своем воображении, чтобы не сойти с ума… Она не на бумаге. Она здесь. Я не писала ее – я проживала. Каждую секунду. Каждую боль, каждый страх, каждую слезу. И вот теперь – эту сцену. Этот покой. Это утро.

На глазах выступили предательские слезы. Слезы абсолютного, оглушительного счастья. Я притянула к себе Лео, обняла обоих сыновей, покрывая их лица влажными поцелуями.

«Я так сильно вас люблю», – прошептала я, глотая комок в горле, глядя поверх их голов на Массимо. – «Всех. Так сильно».

Он понял. Всегда понимал. В его глазах мелькнуло что-то похожее, какая-то тень той же хрупкой, невысказанной эмоции. Но он был Массимо Аморетти. Он не плакал. Он действовал.

Он шагнул к кровати, легко отодвинул мальчишек (которые лишь повизгивали от восторга) и снова подхватил меня на руки. На этот раз – вместе с прилипшим ко мне Антонио.

«Мама летит!» – засмеялся Лео, хватая отца за штанину.

«Тогда все вместе», – сказал Массимо, и его голос звучал непривычно тепло и громко. И он понес нас. Меня с младшим сыном на руках, со старшим, цепляющимся за его ногу, через спальню, через коридор, по лестнице вниз, навстречу запаху кофе и свежих круассанов, навстречу нашему утру. Навстречу нашей жизни.

Конец.

Конец