Падение Афродиты

Предисловие

Уважаемый читатель,

Перед вами — история, сотканная из древних мифов и человеческих страстей. Это не пересказ легенд, а попытка заглянуть за мраморный фасад божественного, туда, где начинается плоть, кровь и огонь желания.

Эта книга содержит:

Откровенные эротические сцены

, описывающие физическую близость, томление плоти и эксперименты с чувственностью.

Психологически сложные взаимоотношения

, включая манипуляции, игры с властью и исследование тёмной стороны влечения.

Элементы мифологического фэнтези

, переосмысленные через призму современной чувственности и психологизма.

Мы будем говорить о любви во всех её проявлениях — от божественного каприза до мучительного, земного томления; от низменного соблазна до того, что, возможно, и есть искра настоящего чувства.

Эта история создана для взрослой аудитории (18+)

и предполагает готовность читателя к погружению в сложный, многогранный и подчас откровенный мир, где граница между наказанием и наслаждением оказывается тоньше лезвия.

Если вы готовы к путешествию, где олимпийские страсти обретают плоть, а человеческие сердца бьются в такт древним мифам, — переворачивайте страницу.

Добро пожаловать в мир, где даже богиня может упасть с небес. И где её падение — лишь начало пути.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Молитва и ее последствия

Последний луч солнца, как золотая стрела, пронзил проем между мраморными колоннами храма Афродиты и упал прямо на лицо Кассандры. Она зажмурилась, но не от яркости — от стыда. Стыда, который жёг её изнутри ярче любого солнца. Она стояла на коленях на холодном каменном полу, её простой, выбеленный многочисленными стирками хитон казался здесь, среди сияющего мрамора и позолоты, вопиюще неуместным. Пальцы, привыкшие к глине и корзинам для инжира, судорожно сжимали края медной жертвенной чаши.

Воздух в храме был особенным. Не просто спёртым от благовоний, а густым, влажным, словно насыщенным невысказанными желаниями и невыплаканными слезами. Здесь пахло увядающими гиацинтами, тёплым воском священных свечей, дорогим сирийским нардом и чем-то ещё — сладким, глубоким, как само море, что плескалось у подножия холма. Кассандра вдыхала этот аромат, и ей казалось, что её собственная, робкая надежда растворяется в нём, теряется среди тысяч других.

«Великая Киприда, Всенародная Афродита…» — начала она шёпотом, но голос сорвался. Она кашлянула, сжала чашу сильнее. — «Услышь… услышь меня, недостойную. Я не принесла тебе золота или белоснежных ягнят. У меня есть только это вино и… и вся моя душа».

Она вылила вино на основание колоссальной статуи. Темно-бордовая струя с шипением впитывалась в пористый камень, и Кассандре на мгновение померещилось, что уста богини, застывшие в загадочной полуулыбке, дрогнули, ощутив вкус дешёвого, кисловатого напитка из лавки её отца.

«Он… его зовут Ликас, — прошептала она, наклоняясь так низко, что её лоб почти коснулся пола. Слёзы застилали глаза, но она глотала их, вместе с комом в горле. — Сын Никодема. Когда он проходит по рыночной площади, солнце, кажется, светит только для него. Его смех… о, богиня, его смех заглушает даже крики чаек в порту».

Она описывала его, и в её уме всплывали не картины с пиров или состязаний, куда ей пути не было, а крошечные, украденные мгновения. Как он однажды наклонился, чтобы поднять оброненную ею корзину с фигами. Его пальцы коснулись её пальцев на мгновение — сухие, тёплые, покрытые лёгкой пылью дорог. Как он улыбнулся, сказав: «Осторожней, девушка». Этого хватило, чтобы её сердце билось как бешеное весь день. Как он, сидя с друзьями у фонтана, закинул голову назад, обнажив сильную шею, и зажмурился от солнца. Такая простая, такая живая красота, от которой у неё перехватывало дыхание.

«Я не прошу, чтобы он взял меня в жёны, — рыдая, выдавила она, её плечи сотрясали беззвучные рыдания. — Я знаю своё место. Но… пусть он

увидит

меня. Не просто служанку, дочь гончара. Пусть его взгляд остановится на мне и… и загорится. Хотя бы на миг. Пусть он захочет…»

Она не могла договорить. Мысль о том, что Ликас может

захотеть

её, была одновременно и богохульством, и самой сладкой из тайных фантазий, которые она лелеяла в темноте своей маленькой комнатушки. Она молилась о чуде. О том, чтобы богиня любви сама коснулась сердца прекрасного юноши и направила его к ней. Наивная, глупая, чистая молитва.

В это время Афродита, возлежа на ложе из облаков, окрашенных в вечный цвет зари, скучала. Её розовощёкие хариты перебирали её волосы, пели сладкие песни, но всё это набило оскомину за тысячелетия. Её божественный взор, который мог охватить любую точку земли, лениво скользил по знакомым картинам: страсти в царских опочивальнях, ревность в рыбацких хижинах, пылкие клятвы под луной. Всё было одинаковым, предсказуемым.

В храме в это время одна из её жриц, старая и мудрая Кимо, готовилась к вечернему обряду. Она заметила дрожащую фигурку в простой одежде и, вздохнув, подошла к внутреннему алтарю, где горел неугасимый огонь — прямая связь с богиней.

«Владычица, — мысленно произнесла жрица, касаясь пламени кончиками пальцев. — Ещё одна душа, ослеплённая твоим даром. Дочь Агелоха, гончара. Её сердце чисто, но желание её, как и у многих, слепо. Направь её, утешь или отврати, но не оставь без ответа».

Мысль жрицы, усиленная священным огнём, коснулась сознания Афродиты. Богиня лениво повернула своё внимание к храму. Увидела плачущую Кассандру, услышала обрывки её молитвы. И зевнула. «Опять это. Слепое обожание красивого фасада».

Но затем, следуя за направлением мольбы, её взгляд упал на палестру.

Ликас только что одержал победу в тренировочной схватке. Его противник, могучий спартанец, лежал на песке, хватая ртом воздух. Ликас стоял над ним, вытирая ладонью пот со лба. Солнце, клонящееся к закату, освещало его тело под почти прямым углом, вылепливая из него живую статую. Каждая мышца была обозначена, каждая вена пульсировала под кожей, смазанной оливковым маслом и пылью. Его грудь, широкая и мощная, тяжело вздымалась. Пресс был твёрдым, как резная плита. Бедра, сильные и узкие, держали его с лёгкой, уверенной грацией хищника, знающего свою силу.

Он откинул голову, чтобы отпить воды из бурдюка, и капли жидкости, смешанные с потом, потекли по вырезанному желобку между грудными мышцами вниз, к самому животу, исчезая в складке набедренной повязки.

Афродита приподнялась на ложе. Скука мгновенно испарилась, сменившись острым, почти забытым интересом. Её божественная сущность, вся сотканная из влечения и наслаждения, откликнулась на эту картину чистой, животной красоты.

Вот он, — прошептала она про себя, и её губы растянулись в улыбке охотницы, увидевшей достойную дичь. — Совершенный сосуд для страсти. Такой юный, такой полный силы… и такой пустой

. Молитва Кассандры из жалкого лепета превратилась в остроумный предлог. Почему бы не ответить на неё? Не так, как хочет глупая девчонка, а так, как умеет только она, богиня. Прямо. Без посредников. Соблазнить объект обожания самой. Это будет забавно.

Идея вспыхнула и созрела в одно мгновение. Она махнула рукой, и её лёгкие, воздушные одеяния Олимпа сменились хитоном смертной женщины — но хитоном, сотканным из иллюзий и желания. Ткань должна была не скрывать, а подчёркивать, намекать, дразнить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ликас вытирался грубым полотенцем, чувствуя приятную усталость в мышцах. Внезапно он почувствовал изменение в воздухе. Резкий запах пота, песка и дерева сменился чем-то неуловимым и дурманящим — как если бы все цветы в округе расцвели разом, смешав свой аромат с запахом тёплого моря после грозы. По его спине пробежали мурашки, не от холода, а от странного предчувствия.

Он медленно обернулся.

Она стояла в конце колоннады, в арочном проёме, залитая последним багрянцем заката. Сначала он подумал, что это мираж, игра усталых глаз и косых лучей. Ни одна из гетер, самых дорогих и искусных в городе, не могла сравниться. Это была не просто красота. Это было

воплощение

.

Её волосы, цвета тёмного мёда и расплавленного золота, не были убраны. Они струились тяжёлыми, живыми волнами по плечам, по спине, почти до самых бёдер, и каждая прядь, казалось, ловила и удерживала свет, мерцая изнутри. Её лицо… черты были безупречны, но не холодны. В них таилась мудрость, насмешка и обещание одновременно. А глаза… глаза цвета морской бездны в час штиля смотрели на него с такой невыразимой интенсивностью, что у него перехватило дыхание.

Но больше всего его поразило её платье. Хитон был из ткани, которой не могло существовать — струящейся, дымчатой, полупрозрачной. Он был заколот на одном плече драгоценной фибулой, оставляя другое плечо и часть спины обнажёнными. Ткань мягко облегала высокую, упругую грудь, подчёркивая её форму, и далее струилась по телу, открывая при каждом её лёгком движении плавный изгиб бедра, линию ноги до самой лодыжки. Она была обута в сандалии с тонкими ремешками, обвивавшими её щиколотки, которые казались хрупкими и невероятно изящными.

«Ты ищешь кого-то?» — её голос был не звуком, а ощущением. Низкий, бархатный, он вибрировал в воздухе и отзывался где-то в самом низу его живота, заставляя кровь бежать быстрее.

Ликас открыл рот, но слов не было. Он мог лишь отрицательно качать головой, заворожённый, как кролик перед удавом. Его разум, обычно острый и насмешливый, был пуст. Остался только инстинкт, древний и мощный.

Она оттолкнулась от колонны и пошла к нему. Её походка была гипнотической — не шаг, а скольжение, плавное и бесшумное, как движение змеи. С каждым её шагом пространство между ними теряло смысл. Он чувствовал, как нарастает жар, исходящий от неё, слышал лёгкий шелест несуществующей ткани. Запах её — теперь он различал в нём аромат цветущего миндаля, сладкого вина и чего-то сугубо женского, животного — ударил ему в голову, как самое крепкое вино.

Она остановилась так близко, что он увидел мельчайшие золотистые искорки в её глазах, лёгкую, едва заметную пульсацию в яремной впадине на её шее. Её дыхание коснулось его губ — тёплое, пахнущее гранатом и запретом.

Её рука поднялась. Пальцы, длинные, безупречные, с ногтями цвета перламутра, коснулись его груди. Контакт был как удар молнии. От точки прикосновения по всему его телу разлилась волна жара. Её ноготь, острый и прохладный, медленно, с невыносимой нежностью, провёл вертикальную линию от ямочки между ключицами вниз, к центру его грудной клетки, затем сместился в сторону, обрисовал ореол его соска. Мускулы на его животе напряглись до боли. Сосок сам по себе затвердел, выступив под её прикосновением.

«Такая сила заключена в тебе…» — прошептала она, и в её голосе звучало неподдельное любопытство, как у ребёнка, исследующего новую игрушку. — «Вся эта мощь, вся эта энергия… и такая пустота внутри. Скука. Рутина. Давай наполним её».

И она поцеловала его.

Это не имело ничего общего с теми робкими поцелуями, что он крал у служанок в тенистых уголках сада. Это было всепоглощающее событие. Её губы были мягкими, влажными, невероятно сладкими. Они не просто прижались к его губам — они

завладели

ими. А потом её язык — скользкий, горячий, настойчивый — проник в его рот. Он был не просто языком. Он был орудием исследования, наслаждения, порабощения. Он обвил его язык, исследовал нёбо, зубы, высасывал саму душу. Ликас застонал, низкий, нечеловеческий звук, рождённый где-то в глубине его глотки. Его руки, до этого бессильно висевшие по швам, взметнулись, впились в её бока. Ткань хитона под его пальцами оказалась тоньше паутины, а под ней — живая, упругая, пылающая жаром плоть. Он притянул её к себе, и их тела сошлись по всей длине.

Ощущения были ошеломляющими. Её грудь, полная и тяжёлая, прижалась к его грудной клетке. Её живот, плоский и мягкий, упёрся в его напряжённый пресс. А ниже… ниже он почувствовал тёплое, податливое давление её лона через тончайшие слои ткани. Его собственное желание, дикое и неконтролируемое, ответило немедленно и мощно. Он стоял, окаменевший от наслаждения и шока, позволяя ей делать с ним всё, что она хочет. Её руки скользили по его спине, ногти впивались в кожу лопаток, в мышцы поясницы, и эта боль лишь подливала масла в огонь. Она оторвалась от его губ, её дыхание было прерывистым, горячим у его уха.

«Нетерпеливый мальчик…» — она засмеялась, и смех её был хриплым, обещающим. — «Но я люблю нетерпение. Оно так… искренне».

Одним ловким движением она высвободилась из его объятий, взяла его за руку — её пальцы обхватили его запястье как раскалённые тиски — и повела. Он шёл за ней, как лунатик, не видя ничего, кроме её спины, изгиба её позвоночника под прозрачной тканью, покачивания её бёдер. Она привела его в густую рощицу кипарисов, что росла за палестрой. Здесь было почти темно, прохладно и тихо, лишь шорох листьев наверху да далёкий крик совы. Трава под ногами была высокой и мягкой, как перина.

Она толкнула его в грудь, и он упал на спину, подняв облачко пыльцы и сухих травинок. Она стояла над ним, озарённая лунным светом, пробивавшимся сквозь хвою, как неземное видение. Её руки потянулись к пряжкам на её плече. Одно движение — и хитон, не встретив более сопротивления, соскользнул с неё бесшумным водопадом и упал к её ногам.

Ликас задохнулся. Он думал, что видел её красоту раньше. Он ошибался. Теперь, лишённая даже иллюзии одежды, она была ослепительна. Её тело было гимном совершенству. Высокая, круглая грудь с тёмно-розовыми, набухшими сосками. Тончайшая талия. Мягкие, плавные изгибы бёдер, ведущие взгляд к треугольнику тёмных, вьющихся волос в месте соединения безупречно гладких, длинных ног. Она была статуей, ожившей ради него.

«Ты молился когда-нибудь по-настоящему, Ликас?» — спросила она, и в её голосе зазвучала странная, насмешливая нота. Она опустилась на колени рядом с ним, её рука потянулась к узлу его набедренной повязки. — «Молился так, чтобы всё внутри дрожало от желания?»

Узел развязался под её прикосновением. Холодок вечернего воздуха коснулся его кожи, и он вздрогнул. Она смотрела на его тело, на его напряжённое, готовое желание, и в её глазах вспыхнуло удовлетворение художника, видящего готовый к работе материал.

Она наклонилась.

Её губы, те самые, что только что разрывали его рот, теперь обхватили его. Горячие, влажные, невероятно мягкие. Он взвыл, впиваясь пальцами в землю, вырывая клочья травы. Её язык был мастером, волшебником. Он ласкал, скользил, забирался в каждую чувствительную складку, играл с остриём, и наслаждение, острое, почти болезненное, взмывало по его позвоночнику, сжимало виски. Она управляла им абсолютно, то ускоряя темп, то замедляя, то отступая, оставляя его на самой грани безумия. Он ничего не мог сделать, кроме как лежать и стонать, полностью отданный на её милость.

Но она, как выяснилось, была не милосердна.

Она отпустила его, оставив на самом краю пропасти. И прежде чем он успел протестовать, она поднялась и плавно опустилась на него сверху, принимая его внутрь себя.

Мир взорвался в белом огне.

Она была тесной, как объятие смерти, и горячей, как расплавленная бронза. Он чувствовал каждую складку, каждую пульсацию её внутренних мышц, которые сжимали его с такой силой, что ему показалось, будто его самого сейчас разорвёт на части от наслаждения. Он закричал, но звук застрял в горле.

«Вот ответ на все твои невысказанные молитвы», — прошептала она, начиная двигаться. Она задавала ритм — древний, первобытный, неумолимый. Это не было любовью. Это было торжеством, церемонией, где она была и жрицей, и богиней, и жертвой одновременно. Она использовала своё тело как оружие, как инструмент, выжимая из него волны экстаза, одна сильнее другой.

Её грудь колыхалась перед его лицом. Он поймал один сосок губами, сжимая зубами, и услышал, как её дыхание на миг остановилось, а затем вырвалось хриплым, победным стоном. Его руки скользили по её бёдрам, впивались в упругие ягодицы, пытаясь помочь, ускорить, но она лишь сильнее прижала его к земле, продолжая свой неспешный, мучительный танец. Она полностью контролировала его, его тело, его наслаждение. Она доводила его до пика, затем отступала, играя с ним, как кошка с мышью, наслаждаясь каждой секундой его немого вопля.

Его сознание плавилось. Не было больше Ликаса, сына Никодема. Не было палестры, обязанностей, города. Была только эта женщина, это тело, этот всепоглощающий огонь, в котором он горел. Звуки их тел — влажные, ритмичные шлепки, его хриплое дыхание, её прерывистые, сдавленные стоны — наполняли тишину рощи, превращая её в храм нового, дикого культа.

Она ускорилась внезапно, яростно. Её тело напряглось, затрепетало над ним, внутри неё всё сжалось, забилось в мощных, пульсирующих спазмах. Это свело его с ума. С рыком, вырвавшимся из самой глубины его существа, он провалился в пучину. Спазмы вырывали из него жизнь, душу, разум, выливаясь в неё горячими потоками. Она продолжала двигаться, выжимая из него последние капли, пока он не обмяк под ней, полностью опустошённый, слепой, глухой, разбитый.

Она поднялась с него с той же лёгкостью, с какой опустилась. Её тело было покрыто лёгкой испариной, сияющей в лунном свете. Она не выглядела уставшей. Она выглядела… удовлетворённой. Как гурман после изысканной трапезы. Она наклонилась, подняла свой хитон, и ткань, словно живая, обвила её, снова став безупречным покровом.

«Приятный сон, смертный, — бросила она через плечо, уже отдаляясь. Её голос снова звучал отстранённо, холодно. — Забудь этот миг. Он не для твоей памяти».

И она растворилась в воздухе, оставив после себя лишь запах её тела и пустоту, глубже и чернее любой пропасти.

Ликас лежал на траве, дрожа, как в лихорадке. Его тело было истощено, но разум уже начинал просыпаться, и с ним приходил леденящий ужас. Кто она была? Что это было? Он чувствовал себя использованным, опустошённым, осквернённым. И в то же время… часть его жаждала повторения этого безумия. Он закрыл глаза, пытаясь вычеркнуть это из памяти, но образ её над ним, её тело в лунном свете, жгёл сетчатку.

Зевс видел всё. Его громовержец, способный видеть сквозь тучи и время, не мог пропустить такой всплеск божественной силы на земле. И он видел не просто интрижку. Он видел

цинизм

. Видел, как искренняя, хоть и глупая, вера смертной была обращена в фарс. Как сама суть молитвы — надежда на милость, на чудо — была надругана ради минутной прихоти. Это был не просто проступок. Это был вызов порядку, который он, Зевс, устанавливал. Боги должны быть

выше

таких мелких, грязных насмешек.

Его гнев был титаническим, холодным и безжалостным. Когда Афродита, ещё с блеском земной страсти в глазах и лёгкой, самодовольной улыбкой на губах, материализовалась в своих покоях, пространство вокруг неё уже сгущалось от предвестия бури.

«АФРОДИТА!»

Его голос не гремел. Он

раскалывал

саму ткань олимпийской реальности. Золотые кубки на столах задребезжали, облака за окном разорвались, как паутина.

Богиня вздрогнула, улыбка мгновенно сбежала с её лица. Она обернулась, и в её глазах мелькнуло удивление, но не страх. Ещё нет.

«Отец? Что случилось? Твои гости…»

«Молчи!» — он появился перед ней в вихре искр и запахе озона. Его глаза метали молнии. — «Ты думаешь, я слеп? Ты думаешь, твои шалости с смертными остаются незамеченными?»

«Шалости? — она попыталась сделать голос лёгким, но в нём уже проскальзывала трещина. — Я… ответила на молитву. Одарила смертного наслаждением. Разве не в этом моя суть?»

«Твоя суть — связь, рождение, страсть, а не насмешка! — прогремел Зевс. — Ты обратила мольбу о любви в грязный фарс! Ты использовала свою силу не для творения, а для уничтожения — уничтожения веры, надежды! Ты забыла, что значит эта самая любовь, которую ты олицетворяешь! Ты видишь в ней только игру, только забаву для своего пресыщенного взгляда!»

Афродита выпрямилась, и в её глазах вспыхнул гнев, гордый и яростный.

«Я — Афродита! Я и есть Любовь! Её правила пишу я!»

«Нет, — его голос упал до опасного шёпота, от которого застыла кровь в жилах даже у бессмертных. — Не более. Ты слишком долго смотрела со стороны. Пора узнать, каково это — быть внутри. Без сил. Без уверенности. Без этой… божественной спеси».

Ужас, настоящий, леденящий душу, впервые за всю вечность сковал Афродиту. Она отступила на шаг.

«Что… что ты хочешь сделать?»

«Я низвергаю тебя, — произнёс Зевс, и в его словах не было места пощаде. — Вниз. На землю. В смертную оболочку. Со смертными страхами, смертными болями, смертным тленом. И останешься ты там до тех пор, пока не познаешь то, над чем так легко насмехаешься. Пока не найдёшь

настоящую

любовь. Не ту, что ты посылаешь, как милостыню, а ту, что примешь. Не как богиня, а как женщина. Уязвимая. Нуждающаяся. Способная любить и быть преданной в ответ».

«Нет! — выкрикнула она, и в её голосе зазвучала мольба. — Зевс, прошу! Не это! Всё, что угодно, но только не это! Не отнимай у меня… меня саму!»

«И твоя смертная жизнь, — продолжал он, не слушая, — начнётся там, где ты сегодня посеяла столько боли и обмана. Прямо у ног той, чью молитву ты извратила».

Он поднял руку. Не для молнии, а для жеста растворения. Сияние, всегда окружавшее Афродиту — тот самый свет, что делал её богиней, — начало меркнуть. Она почувствовала, как уходит её сила. Не просто магическая мощь, а сама её сущность. Ощущение вечности, лёгкость бытия, знание, что она управляет самыми сильными чувствами во вселенной — всё это стало утекать, как вода сквозь треснувший кувшин. Её охватила пустота. Холод. Физический, животный страх перед болью, болезнями, смертью. Перед

ограниченностью

.

«ПОЖАЛУЙСТА!» — это был уже не крик, а стон.

Молния, на этот раз тихая, беззвучная, но несущая в себе всю мощь приговора, ударила в неё. Не было боли. Был полный, абсолютный распад. Растворение божественного «Я» в ничто. И падение.

Кассандра всё ещё сидела на верхней ступени храма, обхватив колени руками. Молитва не принесла облегчения, только опустошение. Она смотрела, как звёзды одна за другой зажигаются на темнеющем небе, и думала о том, что сейчас делает Ликас. Может, пьёт вино с друзьями? Может, уже забыл о той неловкой встрече у фонтана?

Небо над её головой раскололось.

Не громом. Беззвучной, ослепительно-белой трещиной, как разрыв в самой ткани ночи. От неё не шло ни тепла, ни звука, лишь слепящий свет, от которого Кассандра инстинктивно зажмурилась. Когда она открыла глаза, перед статуей Афродиты, прямо на мраморном полу, куда она выливала вино, лежало тело.

Сердце Кассандры бешено заколотилось. Она вскочила, готовая бежать, но ноги не слушались. Тело было женским, в простом, грубом хитоне из неотбеленного льна, таком же, как у неё самой. Девушка лежала на боку, лицом от Кассандры. Её волосы, беспорядочно рассыпавшиеся по полу, казались тёмными, почти чёрными в полумраке.

«Эй… — неуверенно позвала Кассандра. — Ты… ты в порядке?»

Никакого ответа. Тишину храма нарушал только трепет пламени в масляных лампадах.

Кассандра, превозмогая страх, осторожно подошла. Она опустилась на колени рядом с незнакомкой и осторожно коснулась её плеча. Кожа под её пальцами была холодной, но живой. Она перевернула её на спину.

И замерла.

Даже в полутьме, даже бледная и без сознания, эта девушка была самой прекрасной из всех, кого Кассандра видела в жизни. Черты её лица были вылеплены с таким совершенством, что казались нереальными — высокие скулы, прямые брови, длинные ресницы, лежащие на щеках тенями, губы, полные и бледные. Но в этой красоте не было ничего божественного или надменного. Была хрупкость. Смертная хрупкость.

Незнакомка вздрогнула. Её веки затрепетали, затем медленно поднялись.

И Кассандра увидела её глаза. Они были не бездонными, как у статуи. Они были цветом тёмного морского стекла, зелёно-серыми, и сейчас в них плескался настоящий, невыразимый

ужас

. Ужас существа, которое не понимает, где оно, что с ним, и что это за странные, ограничивающие ощущения — тяжесть в конечностях, стук сердца в груди, холод камня под спиной.

Девушка села, движения её были резкими, неуклюжими, как у новорожденного жеребёнка. Она уставилась на свои руки — обычные, женские руки с тонкими пальцами и коротко остриженными ногтями. Потом дотронулась до своего лица, до волос, до груди. Каждое прикосновение заставляло её вздрагивать.

«Где… — её голос был хриплым, срывающимся, лишённым какой-либо сладости или силы. Она кашлянула, попыталась снова. — Где я? Что… что

это

?»

«Это храм Афродиты, — тихо сказала Кассандра, всё ещё не в силах оторвать от неё взгляда. — Ты… ты упала в обморок?»

«Храм…» — девушка произнесла это слово так, будто впервые слышала его. Она посмотрела на Кассандру, и в её глазах, помимо ужаса, появилась растерянность, беспомощность. Она попыталась встать, но её ноги подкосились, и она снова рухнула бы на пол, если бы Кассандра не подхватила её.

Прикосновение было простым, человеческим. Пальцы Кассандры ощутили холод кожи незнакомки, её дрожь. Но в самой глубине, в том месте, где жила её собственная, недавняя боль и надежда, что-то едва уловимо дрогнуло. Как будто кто-то задел струну на давно забытой, заброшенной лире. Звука не было, лишь вибрация — странная, тревожная и необъяснимо значимая.

«Я… я не помню, — выдавила незнакомка, цепляясь за руку Кассандры, как утопающая за соломинку. Её пальцы были слабыми, но хватка отчаянной. — Я ничего не помню. Кто я?»

Кассандра смотрела в эти прекрасные, полные слёз и страха глаза и чувствовала, как её собственная горечь, её обида на неотвеченную молитву, начинает таять, сменяясь чем-то другим. Жалостью? Да. Но и чем-то большим. Как будто судьба, не ответив на её просьбу напрямую, подкинула ей другую загадку. Другую нуждающуюся душу.

«Не знаю, кто ты, — тихо сказала Кассандра, помогая ей сесть на ступеньку. — Но тебе нужна помощь. Иди со мной. Я живу недалеко».

И она, дочь гончара, забыв о Ликасе и своей разбитой мечте, протянула руку бывшей богине любви, которая теперь дрожала от холода и страха в поношенном хитоне, на пороге собственного храма. Ночь сомкнулась над ними, скрывая от мира начало этой странной, новой истории, где роли были перепутаны, а правила — ещё не написаны.

Запах грозы

Дом Кассандры стоял на самом краю ремесленного квартала, там, где четкая планировка города растворялась, уступая место хаосу стихийного поселения. Он был похож на упрямого старого пса, прилегшего отдохнуть: стены из грубого, неотёсанного камня, скреплённые глиной и временем; низкая, приземистая крыша под тяжелыми терракотовыми черепицами, вросшая в землю под собственной тяжестью. Запахи здесь были густыми и постоянными, как сама жизнь этого места: солёная острота морского бриза, пробивавшаяся с набережной, въедливая гарь двенадцати гончарных печей, стоявших по соседству, и вездесущая пыль — известковая, глиняная, уличная. Лишь виноградная лоза, цепкая и живучая, карабкавшаяся по южной стене к солнцу, да редкие горшки с чабрецом и мятой у порога пытались оспорить это царство утилитарности, добавляя ему тень зелени и горьковатый, лекарственный аромат.

Кассандра шла быстро, привыкшими к неровностям грунта ногами, но её движения были осторожны, почти церемонны. Она поддерживала незнакомку под локоть, чувствуя под пальцами тонкость кости и странную, неестественную слабость мускулов. Та шагала неровно, как новорождённый оленёнок на непослушных ногах. Она спотыкалась не о камни, а, казалось, о само пространство, будто мир вокруг ещё не принял её, не смирился с её плотностью и весом. Её ступни, босые и изящные, с нежными, никогда не знавшими грубой работы сводами, неуверенно ощупывали твёрдую, раскалённую за день землю.

— Ты уверена, что не нужна жрицам? — снова спросила Кассандра, стараясь вложить в голос только спокойствие, хотя под рёбрами у неё трепетала целая стая тревог. — В храме тебе могли бы помочь… узнать что-то.

Незнакомка медленно, с видимым усилием покачала головой. Движение было лишено обычной человеческой плавности.

— Нет… — выдохнула она, и её голос, тихий и хрипловатый, всё ещё звучал чуждо, будто она говорила на языке, который слышала впервые. Звук рождался где-то глубоко в груди и с трудом пробивался сквозь невидимые преграды. — Я не хочу туда возвращаться.

Она не понимала, откуда взялась эта мысль. В ней не было ни логики, ни воспоминаний, только одно — острый, безошибочный инстинкт, ясный и резкий, как укол морского ежа. Храм, с его прохладным мрамором и таинственным полумраком, больше не ощущался как убежище. Он казался ей теперь склепом, местом, где что-то важное навсегда закончилось. Или было похоронено заживо.

Кассандра не стала настаивать. Она научилась читать тишину и тени в глазах так же хорошо, как буквы (которых, впрочем, почти не знала). Она лишь кивнула и потяжелела дверь, выструганную из старого корабельного дуба.

Дом встретил их не просто прохладой — это была иная, густая прохлада, впитавшая в себя вековые запахи. Запах сырой, жирной глины был доминирующим, как бас в неумелом хоре. К нему примешивались ароматы древесной золы в очаге, сушёных трав, развешанных под потолком, и простой, грубой еды. Воздух стоял неподвижный, почти осязаемый. В углу главной комнаты, служившей и мастерской, и кухней, и жильём, возвышался гончарный круг — простой деревянный диск на оси, тёмный от времени и прикосновений тысяч пальцев. Рядом, на длинных полках, рядами стояли сырые заготовки — будущие амфоры, пифосы, аккуратно укрытые влажными холстинами, чтобы глина не засохла и не потрескалась. Очаг, сложенный из камней, ещё хранил тлеющие угольки, и их слабое тепло было единственным движением в застывшем пространстве.

— Проходи… — сказала Кассандра, снимая с плеч свой поношенный плащ и накидывая его на спинку единственной лавки. Голос её звучал глуше обычного в этой тишине. — Здесь не богато. Но… сухо. И тепло.

Незнакомка остановилась на самом пороге, будто перед нею была не просто деревянная приступка, а незримая черта, разделяющая миры. Для неё этот дом был не просто чужим. Он был

слишком реальным

. Слишком плотным, слишком подробным, слишком нагруженным смыслом простых вещей. Каждая щель в стене, каждый скол на глиняном кувшине, каждый звук — скрип половицы, потрескивание угля — кричал о своём существовании. На Олимпе (хотя это слово уже ничего не говорило её памяти) вещи были идеальными и потому почти не существовали. Здесь же они навязывали себя, требовали внимания, давили.

Медленно, почти ритуально, она протянула руку и провела ладонью по стене. Камень был шершавым, неровным, холодным даже сейчас, в вечернем тепле. Под её пальцами зацепился крошечный мох, выросший в тени. Настоящее. Вот что это было. Не иллюзия, не символ, а грубая, неопровержимая действительность.

— Как тебя зовут? — наконец спросила Кассандра, ставя на ещё тёплый камень очага глиняный кувшин с водой. Звук её голоса вернул незнакомку из оцепенения.

Та замерла. Имя. Простое, человеческое слово. Но в нём сейчас заключалась бездна. Оно было крючком, на который можно было поймать саму себя, вытащить из небытия. Или, наоборот, ярлыком, навсегда закрывающим то, что было раньше. В нём было что-то тревожное, почти угрожающее.

— Я… не знаю, — призналась она наконец, и в этом признании была горькая свобода. — Я ничего не помню. Ни имени. Ни откуда я. Ни… кем была.

Слова повисли в воздухе, странные и жуткие. Кассандра обернулась к ней, и в её тёмных, простых глазах не было ни тени подозрения, ни страха перед этой метафизической пропастью. Было лишь тихое, почти материнское участие. Оно было сильнее любого сочувствия.

— Тогда мы дадим тебе новое, — сказала она твёрдо, как будто объявляла решение, которое облегчало жизнь им обеим. — Пока ты не вспомнишь своё. Как тебе… Диана?

Она произнесла имя негромко, как бы пробуя его на вкус. Имя лесной богини, охотницы, одинокой и сильной. Оно пришло в голову внезапно, может, из обрывка давно услышанной истории.

Незнакомка повторила про себя, беззвучно шевеля губами:

— Диана…

Имя легло на неё странно. Не как истина, не как откровение. Скорее, как временная оболочка, как платье, которое надевают до тех пор, пока не сошьют своё. Оно не жгло и не холодило. Оно просто было. Щитом. Маской. Началом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хорошо, — сказала она на выдохе. — Пусть будет так.

Кассандра улыбнулась — лёгкой, редкой улыбкой, от которой её серьёзное лицо сразу помолодело. Она была довольна, что хоть в чём-то, хоть в этой малости, может быть полезной, может внести порядок в хаос. Она налила воды из кувшина в небольшой таз, поставила его рядом с лавкой.

— Ты дрожишь, — заметила она мягко. — Садись. Я помогу тебе умыться. Ты в пыли.

Диана подчинилась без возражений, словно это был древний, хорошо известный ей ритуал. Она села на край лавки, неловко сложив руки на коленях — белые, изящные руки, которые, казалось, никогда не знали труда. Позволила Кассандре развязать узел на плече и снять с неё порванный, запачканный пылью хитон. Когда грубая ткань соскользнула, обнажив плечи, а затем и всю спину, Кассандра на мгновение замерла, затаив дыхание.

Тело Дианы было… не от мира сего. Красота его не была красотой гетер, которых изредка можно было увидеть на улицах, — нарочитой, выставленной напоказ, усиленной румянами и позой. Нет. Это была красота абсолютная и при этом абсолютно естественная, как совершенство математической формулы или строение крыла бабочки. Линии плеч, изгиб позвоночника, гладкость кожи, будто светившейся изнутри лунным светом даже в сумраке комнаты, — всё это складывалось в гармонию, которая казалась почти оскорбительной в этой обстановке убогой простоты. В этой коже, казалось, жила память о другом воздухе, другом свете, другой гравитации.

Кассандра поспешно отвела взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жаркий, предательский румянец. В её груди странно сжалось — не от зависти, а от чего-то вроде благоговейного страха. Она отвернулась, бормоча что-то невнятное.

— Я… я принесу тебе чистую одежду, — выпалила она и почти выбежала за грубую холщовую занавеску, отделявшую её крошечную спальню.

Диана осталась одна. Тишина снова сгустилась вокруг, но теперь она была иной — наполненной отголосками её собственного дыхания, стуком сердца в ушах. Она подняла руки перед лицом, повертела их, изучая. Тонкие, длинные пальцы с ровными, овальными ногтями. Ни царапин, ни мозолей, ни следов глины. Чистый холст. Это было её тело. Но оно ощущалось как впервые надетый, неудобный, чужой наряд. Она осторожно погрузила ладони в таз с водой. Прохладная влага обняла кожу, и Диана вздрогнула — не от холода, а от интенсивности ощущения. Она смотрела, как вода дрожит от её прикосновения, как в ней пляшут искажённые отражения её пальцев, и в груди поднялась странная, тянущая тоска, не имеющая ни формы, ни названия.

Когда Кассандра вернулась, неся сложенное простое платье из небелёного льна, Диана всё ещё сидела, уставившись в воду.

— Ты красивая, — вдруг сказала Кассандра, не глядя прямо, укладывая одежду на лавку. Слова сорвались с её гул, непрошеные, как признание. — Очень.

Диана медленно подняла на неё взгляд. Это слово — «красивая» — ударило в неё иначе, чем тысячи раз раньше (хотя она и не помнила этих раз). Раньше (где это «раньше»?) это была констатация факта, как «солнце светит» или «вода мокрая». Теперь же это звучало как открытие, как наблюдение, сделанное другим человеком. Как комплимент, который можно принять или отвергнуть. В нём была оценка. И впервые — уязвимость.

— Это… мешает? — спросила она тихо, искренне желая понять.

Кассандра задумалась, нахмурив брови. Прямой, честный вопрос требовал прямого ответа.

— Иногда, — сказала она наконец. — Иногда красота — как яркий фонарь в тёмной улице. Она привлекает внимание. И не всегда то, которого хочешь. Не всегда… безопасное.

Диана усмехнулась — коротко, беззвучно. В уголках её рта дрогнула тень улыбки, и в этой тени было слишком много смысла, слишком много горькой иронии для женщины, только что потерявшей память. Кассандра почувствовала лёгкий озноб.

Она помогла Диане надеть платье — простое, мешковатое, перетянутое верёвкой на талии. Ткань была грубой, но чистой, пахла солнцем и полынью. Когда Диана выпрямилась, отряхивая складки, она на мгновение почти походила на обычную девушку из ремесленного квартала — если бы не осанка, не эта врождённая грация, и если бы не взгляд. В её глазах, цветом напоминавших то ли море перед бурей, то ли влажный лесной сумрак, таилась глубина, совершенно несоразмерная этому тесному дому с его глиной и очагом. Это был взгляд, видевший что-то за горизонтом. Или забывший что-то очень важное.

— Ты можешь остаться у меня, — сказала Кассандра, ломая затянувшуюся паузу. Её голос прозвучал твёрже, чем она чувствовала. — Пока не поймёшь, кто ты. Или… пока не захочешь уйти. Отец мой… он человек простой, не будет приставать с вопросами.

Диана посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, будто пытаясь разглядеть под слоем простоты и заботы истинные мотивы.

— Ты не боишься меня? — спросила она прямо. — Незнакомки, которая не помнит себя? Которая, быть может, несёт беду?

Кассандра пожала плечами, и в этом жесте была вся её непритязательная, стоическая философия.

— Боюсь, — призналась она честно. — Но… не тебя. А того, что было бы, если бы я прошла мимо. Если бы оставила тебя там, на камнях. Эта мысль страшнее.

И в этот миг, в зыбкой, танцующей тени от очага, где смешивался свет углей и первый синий вечерний сумрак, что-то дрогнуло. Прозвучал звук — тонкий, едва различимый, похожий на сдавленный смешок ребёнка, который не смог удержаться.

— Вот это я называю удачным падением… —

прошептал чей-то насмешливый, детский голосок, полный непочтительного веселья.

Диана резко, с грацией дикой кошки, обернулась в сторону звука, её глаза сузились, в них вспыхнула не настороженность, а нечто вроде… узнавания? Но в комнате, кроме них двоих, застывших в неловкой позе, никого не было. Лишь тени плясали на стенах, да в щели под крышей пробивалась последняя золотая нить заката.

Кассандра с недоумением посмотрела на неё.

— Ты что-то слышала?

Диана медленно выдохнула, напряжение спало с её плеч.

— Нет, — солгала она впервые, и ложь показалась ей на удивление лёгкой. — Показалось. От усталости, наверное.

Но уголок её губ снова дрогнул. На этот раз в нём читалось нечто иное. Почти… нежность. Смешанная с досадой.

Удачное падение

. Да. Возможно, так оно и было.

Город встретил их оглушительной симфонией жизни, где каждый звук был взятой на пределе нотой, а каждый запах — густым, тяжёлым аккордом. Крики торговцев не просто висели в воздухе — они бились о каменные стены, отражались, наслаивались друг на друга, создавая непрерывный, пульсирующий гул. «Свежие устрицы!», «Лук отборный!», «Кто починит амфору?!». Скрип деревянных колёс по булыжнику напоминал скрежет старых костей. А запахи… Они не просто смешивались, они вели жестокую войну за пространство: едкая вонь перезревшей рыбы и рыбьего жира на пристани, тяжёлый, маслянистый дух оливкового отжима, сладковато-пряный шлейф корицы и тмина из лавки специй, едкий дымок жареных каштанов. Воздух был не просто жарким, он был вязким, как бульон, им приходилось продираться сквозь него, как сквозь заросли.

Узкие улицы, словно трещины в гигантском камне, были залиты ослепительным, почти белым полуденным солнцем. Тени от нависающих друг над другом черепичных крыш падали резко, без полутонов, рассекая пространство на полосы — ослепительного света и густой, синей прохлады. Переходить из одной полосы в другую было похоже на погружение в воду и выныривание.

Диана шла рядом с Кассандрой не просто спокойно. В её движениях была та усталая, небрежная грация больших хищников, для которых толпа — просто среда обитания, а не угроза. Она не сутулилась, не вжималась в себя, не пыталась стать невидимкой. Но и не шла вызывающе, не бросала вызов. Она просто

двигалась

, и в этом движении была многовековая, врождённая уверенность в том, что пространство принадлежит ей по праву. Поток людей обтекал её, не толкая, как вода обтекает гладкий камень на дне быстрой реки.

Взгляды она почувствовала раньше, чем увидела. Они не были зрительными образами; они были тактильными ощущениями, меняющими давление воздуха вокруг. Тепловые волны интереса, любопытства, желания. Они касались её кожи, как лучи другого, невидимого солнца. Мужчины оборачивались с полным ртом недоговорённой фразы. Возчики, ведя вьючных ослов, натягивали вожжи и замирали, пропуская её вперед. Даже мальчишки, гонявшие по сточной канаве самодельный мяч, на секунду замирали, их детский, ещё не осознанный инстинкт улавливал нечто, выходящее за рамки обыденного.

Диана не отвечала на это внимание. Она не ускоряла шаг, чтобы скрыться, не выпрямляла плечи, чтобы продемонстрировать себя лучше. Она не меняла походку — этот плавный, несуетный шаг, в котором был ритм, не похожий на суетную поступь горожан. Для неё это было явлением природы. Фоновым шумом. Как шум прибоя для моряка или шелест листвы для лесного жителя — постоянное, неизбежное, не требующее ответа.

Кассандра заметила аномалию гораздо раньше. Для неё, привыкшей растворяться в толпе, быть частью общего потока, эта аура притяжения была оглушительной. Она чувствовала себя как путник, идущий рядом с факелом в тёмной пещере — в безопасности, но ослеплённо. Она наклонилась ближе, её губы почти коснулись уха Дианы, чтобы перекрыть городской гам.

— На тебя смотрят, — прошептала она, и в её голосе была смесь тревоги и странной гордости.

Диана лишь слегка повернула голову, как бы прислушиваясь к далёкому звуку. Её профиль на миг очертился на фоне ослепительной стены дома.

— Конечно, — ответила она ровно, без капли удивления, высокомерия или кокетства. И продолжила идти, как будто Кассандра сказала «сегодня жарко».

Торговец тканями, разворачивавший перед покупательницей рулон дешёвого сирийского ситца, разжал пальцы, и край материи с шелестом упал в пыль. Он даже не заметил возмущённого вскрика женщины. Молодой рыбак с загорелыми до черноты руками, рассказывавший приятелю похабную историю, замолчал на самом пике, с открытым ртом, забыв про улов и про друга. Старик, чинивший у лавки масляные лампы, поднял голову и проводил Диану долгим, неподвижным, почти слепым взглядом, в котором застыла не похоть, а какое-то смутное воспоминание о другой красоте, виденной им в далёкой молодости, может быть, во сне.

Диана не реагировала. Не потому что была слепа или глуха. А потому что это внимание не питало её, не обогащало, не меняло. Оно было бесполезно, как солнечный свет для самого солнца. Она шла с той бессознательной, непререкаемой уверенностью, будто город, со всеми его криками, запахами и людьми, был создан лишь для одной цели — расступаться у неё на пути, быть фоном, декорацией.

Кассандра украдкой смотрела на неё, и в её душе боролись восхищение и недоумение. Как можно быть таким гранитным утёсом в этом бурлящем море? Как не чувствовать жара этих взглядов, не пытаться от них спрятаться или, наоборот, упиваться ими?

— Тебе не… тяжело? — вырвалось у неё наконец, когда они свернули в чуть более тихий переулок.

Диана посмотрела на неё. В её зелёно-серых глазах, казалось, отразилась вся эта улица, но прошла сквозь них, не оставив следа.

— Почему? — спросила она искренне.

Кассандра замялась, подбирая слова. Для неё это было очевидно, как закон тяготения.

— Когда так смотрят… столько глаз… это же давит. Словно ты на весах. Ты же чувствуешь?

Диана на мгновение задумалась, как учёный, обдумывающий незнакомую гипотезу. Она замедлила шаг.

— Давит, — сказала она наконец, с лёгкой неточностью в ударении, будто проверяя новое слово, — только тогда, когда ты сам смотришь на себя их глазами. Когда ты начинаешь оценивать, сравнивать, оправдываться. Когда считаешь себя ниже этих взглядов. Или стремишься стать выше. А если ты просто… идёшь своим путём, не оглядываясь на отражение в чужих зрачках… они перестают иметь вес. Становятся просто светом. Или тенью.

Это прозвучало не как заносчивая мудрость, не как холодная отстранённость. Это была констатация факта, столь же простая и неоспоримая, как «вода мокрая». В ней было знание, высеченное не из книг, а из самой плоти опыта. Кассандре стало вдруг стыдно своей собственной, привычной робости.

Они остановились у знакомой Кассандре лавки с хлебом. Пекарь, толстый, вечно пропыленный мукой мужчина с добрыми морщинами у глаз, широко улыбнулся, увидев её.

— Кассандра, дитя моё! Для твоего отца? — Он ловко завернул две ячменные лепёшки в лист лопуха. Но даже его добродушный, привычный взгляд, отдавая свёрток, невольно скользнул к фигуре, стоявшей чуть поодаль. Улыбка на его лице замерла, сменившись на миг простым, немым изумлением.

Диана встретила этот взгляд спокойно. Не улыбнулась в ответ, не опустила глаза, не отвернулась, демонстрируя скромность. Она просто позволила ему быть. И этого — этого тихого, безразличного принятия — оказалось достаточно, чтобы пекарь вдруг смутился, заёрзал, потупился, словно это он, а не она, оказался внезапно выставлен на всеобщее обозрение. Он сунул свёрток Кассандре, пробормотав что-то невнятное о погоде, и поспешил к печи.

Они пошли дальше. И только один раз, у самого конца улицы, где широкий общественный источник бил из каменной пасти льва в неглубокий бассейн, Диана почти неуловимо замедлила шаг.

У источника стоял мужчина. Он не был похож на других. Высокий, но не грузный, с прямой, военной выправкой, хотя на нём была простая дорожная хламида. Он не пил воду, а, казалось, ждал кого-то или просто наблюдал. Его лицо было скуластым, с резкой линией челюсти и спокойными, очень внимательными глазами цвета старой бронзы. И он смотрел на Диану.

Но это был не тот взгляд, который она чувствовала всю дорогу. Не рассеянно-восхищённый, не жадный, не оценивающий товар. Он смотрел на неё как на

явление

. Как на сложную задачу, загадку, написанную на неизвестном языке. В его взгляде не было ни капли снисхождения снизу вверх. Не было и привычного мужского присвоения. Был чистый, почти интеллектуальный интерес. И странная, глубокая собранность, будто он в любой момент готов был к действию — но какому?

Диана задержала на нём взгляд на одно мгновение дольше, чем требовала простая вежливость. Не потому что почувствовала смутное биение где-то в глубине нового, смертного тела — это было не желание. А потому что впервые с того момента, как она очнулась на холодном полу храма, кто-то смотрел на неё

как

на равную

. Не как на богиню. Не как на диковинку. Не как на женщину. А как на сущность, которая может быть как угрозой, так и союзником. Как на силу.

Она не улыбнулась, не кивнула. Просто приняла этот взгляд, как приняла бы вызов, и пошла дальше, не оборачиваясь. Но ощущение от того, бронзового, тяжёлого взгляда осталось с ней. Оно легло на кожу не жгучим пятном, а как клеймо, прохладное и чёткое. Как отметка, которую не видно, но невозможно стереть или забыть. Кто-то в этом городе смотрел не на оболочку. Кто-то, возможно, увидел тень того, что было внутри. И это было одновременно тревожно и… освежающе.

Капелейон был полон запахов, которые можно было не только обонять, но и осязать: тяжёлый, сладковатый пар от вина, смешанный с дымом горящего оливкового масла на жаровнях, и глухой, накопленный за день жар от каменных стен. Голоса не просто звучали — они сплетались в низкий, непрерывный гул, похожий на дыхание спящего гигантского зверя. В этом гуле тонули отдельные слова, оставались лишь интонации: смех, спор, смутный шёпот.

Кассандра и Диана сидели за небольшим столиком в нише у стены, в относительном уединении. Перед ними стояли два глиняных кубка с тёмным, почти чёрным вином, разбавленным водой. Свет глиняных лампад, плавающих в оливковом масле, дрожал в их глубине, создавая на дне маленькие, трепетные звёзды.

Кассандра пила осторожно, маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается от горла к животу. Диана держала кубок свободно, пальцы обхватывали его небрежно, но точно — как держат знакомый, надёжный инструмент. Она не спешила, позволяя вкусу — терпкому, с оттенком смолы и тёмных ягод — раскрыться на языке. В её манере была не просто непринуждённость, а глубокая, врождённая уверенность в том, что ни вино, ни ночь, ни чужой взгляд не могут причинить ей вреда.

— Ты изменилась, — вдруг сказала Кассандра, наклонившись так близко, что её шёпот пробился сквозь общий гул. Её тёмные глаза в свете лампы казались ещё больше. — С тех пор, как… появилась. Ты стала… твёрже. Или мягче. Не пойму.

Диана чуть усмехнулась, уголок её губ дрогнул.

— Возможно, я просто стала видимой, Касс. Раньше, быть может, я была лишь идеей. Теперь же у меня есть недостатки. — Она слегка постучала ногтем по краю кубка. — И сколы.

Она говорила спокойно, почти шутливо, но внутри, в глубине этого нового, смертного тела, отзывалось странное, смутное эхо. Мускулы помнили иную грацию, кожа — иные прикосновения. Тело помнило то, что разум начисто стёр.

Кассандра хотела что-то ответить, найти нужные слова, но в этот момент пространство у их стола сдвинулось, затенилось. К ним подошёл мужчина.

Он был высок, но не громоздок. Его осанка была спокойной, уверенной, без намёка на позёрство. Открытое лицо с резкими, но не грубыми чертами и тёмными волосами, собранными в простой кожаный шнур у затылка. И взгляд… Его взгляд не скользил по залу в поисках лучшей добычи, не метался. Он сразу, безошибочно нашёл Диану, словно луч фонаря в туманной ночи — целенаправленный и ясный.

— Простите, что мешаю уединению, — сказал он. Голос был ровным, бархатисто-тёплым, без подобострастия и наглости. — Но вы выглядите так, будто ваш разговор заслуживает либо полной тишины, либо… достойной компании.

Кассандра, застигнутая врасплох, вопросительно посмотрела на Диану. Та не выразила ни удивления, ни раздражения. Она просто подняла взгляд и кивнула едва заметно, как хозяйка, принимающая ожидаемого гостя.

— Меня зовут Дорион, — продолжил он, мягко отодвинув свободный стул и присев без приглашения, но и без навязчивости. — Я видел вас сегодня на рынке. Вы… производите впечатление человека, который не теряется в толпе. Он создаёт вокруг себя пространство.

Диана спокойно встретила его взгляд, чуть прищурившись, будто измеряя дистанцию.

— А вы производите впечатление человека, который слишком уверен в точности своих наблюдений, Дорион. Иногда пространство — это просто пустота.

Он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучистые морщинки.

— О, я постоянно в себе сомневаюсь. Просто тщательно это скрываю. А насчёт пустоты… — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по её лицу, по линии плеч. — Сомневаюсь, что в вашем случае это применимо. Скорее, наоборот — всё слишком насыщенно. Даже воздух вокруг вас кажется гуще.

Кассандра почувствовала, как между ними возникает нечто плотное, почти осязаемое — как натянутая тетива лука, готовая сорвать стрелу. Было ясно, что её присутствие здесь теперь — лишняя деталь. Она поднялась, слегка задев стол.

— Я… принесу ещё воды. Вино сегодня крепкое, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и, не дожидаясь ответа, отошла к стойке, чувствуя на спине жар двух пар глаз, которые уже забыли о ней.

Диана и Дорион остались вдвоём в маленьком круге света.

— Вы здесь впервые? В этом квартале? — спросил он, отпивая из своего кубка. Он пил так же небрежно-уверенно, как она.

— Я здесь… недавно. Всё для меня впервые, — ответила она, позволяя двусмысленности повиснуть в воздухе.

— Прелестная ситуация. Чистый лист, — его губы вновь тронула улыбка. — Тогда позвольте стать вашим скромным гидом. Город ночью гораздо откровеннее, чем днём.

— Сейчас? — в её голосе прозвучал лёгкий, почти насмешливый вызов.

— Сейчас здесь слишком шумно для разговоров, которые интересны, — он наклонился чуть ближе через стол, и его голос стал тише, интимнее. — А ночь… она создана для тихих признаний и вопросов, которые не хотят, чтобы их слышали посторонние. Она стирает лишние детали. Оставляет суть.

Диана медленно отпила вина, не сводя с него глаз. В его предложении не было нажима, только возможность. И в этой возможности таилась опасность, которая манила сильнее, чем безопасность стен дома Кассандры.

После недолгой, намеренной паузы, в которой можно было услышать биение собственного сердца, она поставила кубок на стол решительным движением.

— Хорошо. Покажите мне вашу откровенную ночь, Дорион.

Они вышли в узкий переулок, примыкавший к таверне. Здесь воздух был прохладным, влажным и пах виноградными листьями, мокрым камнем и далёким морем. Гул «Капелейона» остался за толстой дверью — приглушённый, живой, но уже не давящий. Над ними между крышами висела узкая полоска звёздного неба.

— Вы смотрите на людей так, словно ищете не их лица, а что-то глубже. Следы. Шрамы. Или… отсутствие души, — сказал Дорион, остановившись напротив неё. Его фигура была тёмным, чётким силуэтом на фоне слабо освещённой стены.

— А вы смотрите так, словно не боитесь того, что можете найти, — ответила Диана, прислонившись плечом к прохладному камню. — Большинство предпочитает видеть только то, что удобно.

Он усмехнулся, чуть наклонив голову набок, изучая её.

— Боюсь. Ещё как. Но я предпочитаю узнавать истинную природу вещей. Даже если она окажется с зубами и когтями. Это… честнее.

Между ними повисло молчание. Но не пустое, не неловкое. Оно было плотным, насыщенным, как воздух перед грозой. В нём слышалось их дыхание, чуть учащённое от прогулки и чего-то ещё.

Дорион сделал шаг ближе. Не вторгаясь в её пространство, но сократив дистанцию до интимной. Теперь она могла разглядеть отдельные пряди в его бороде, тень ресниц на скулах.

— Вы не из тех, кто ждёт, чтобы его спасли, — сказал он тихо, почти губами. — Это видно. Но, возможно, вы не против, чтобы вас…

рассмотрели

.

Не как диковинку. А как есть.

Диана не отступила. Она подняла подбородок, встречая его взгляд.

— В этом мире слишком многие

смотрят

,

Дорион. Завистливо, жадно, по-хозяйски. И слишком мало

видят

. А те, кто видят… часто жалеют об этом.

— Я не из жалеющих, — просто сказал он.

И тогда он осторожно, почти вопросительно коснулся её руки — не хватая за запястье, не переплетая пальцы. Просто положил тёплую, широкую ладонь на её тыльную сторону ладони, лежавшую на камне. Его пальцы были сильными, уверенными, покрытыми тонкими шрамами и мозолями. Настоящими.

Диана не отняла руку. Через точку контакта по её жилам пробежал не страх, а… любопытство. Острый, почти клинический интерес. Это прикосновение было лишено уничижительного поклонения, которое она чувствовала от других. В нём не было и вызова, как в том взгляде у фонтана. Это было проще и сложнее одновременно. Просто мужчина, касающийся женщины, которую он находит неотразимой. И в этой простоте была своя, новая, неизведанная сила.

Дорион почувствовал её разрешение. Он наклонился ближе, и их дыхание смешалось — её, лёгкое, с оттенком вина и граната, и его, более глубокое, пряное. Он не набрасывался. Он дал ей время отвернуться, отстраниться, остановить его.

Она не стала.

Поцелуй был не стремительным и не жадным. Он был медленным, внимательным, исследовательским. Словно они оба проверяли, не мираж ли это, не сон. Его губы были мягче, чем она ожидала, но давление — уверенным. Он вёл, но не подавлял. Диана позволила себе ответить. Не как богиня, снисходящая до смертного. Не как невинная дева. Просто как женщина, которую поцеловал мужчина, и ей это…

понравилось

.

И это осознание, эта простая, животная реакция тела, оказалась опаснее и головокружительнее любой божественной власти. Потому что это была

её

реакция. Её слабость. Её выбор. В этом тёмном переулке, пахнущем виноградом, она перестала быть изгнанницей. Она стала просто Дианой. И это было страшно. И бесконечно интересно.

Поцелуй длился недолго, но время вокруг них истончилось, как дым над жертвенником. Дорион отстранился первым, всего на дюйм, оставив между их губами звенящую пустоту, наполненную общим дыханием. В его тёмных глазах, ловивших отсветы звёзд на воде, плясали искры – не триумфа охотника, а скорее удивлённого, почти благоговейного признания.

– Ты не такая, как другие, – прошептал он, и его голос, низкий и хрипловатый, был слышен сквозь шелест прибоя.

Диана не ответила. Она всё ещё анализировала шок волн, накатывавших изнутри: пульсацию в висках, синхронную ударам сердца, глубокое, тягучее тепло, растекавшееся из точки ниже живота, странную, предательскую слабость в коленях. Это были не чужие чувства, поданные ей когда-то в дар поклонниками. Это было

её

. Её плоть откликалась на другую плоть. Примитивно. Неопровержимо. Древнее любых воспоминаний.

– «Другие» – это кто? – наконец спросила она, и её голос прозвучал ровно, хотя лёгкие отказывались наполняться воздухом как следует.

– Те, кто играет в страсть, как в кости. Кто строит из себя загадку из дешёвого театра или, наоборот, выставляет напоказ всё, что имеет, крикливо и безвкусно. Ты же… – он провёл подушечкой большого пальца по её нижней губе, влажной и чувствительной от поцелуя, и она непроизвольно вздрогнула. – Ты просто

есть

. Как закон природы. Как прилив. Тревожный и… совершенный.

В его словах была лесть, но не дешёвая. Это была констатация, и она резонировала с чем-то глубоко внутри, с осколком памяти, который вопил:

Да, я была законом! Я была самой природой влечения!

Но сейчас она была просто женщиной на пустынном берегу с мужчиной, чьи губы только что заставили её забыть собственное имя.

– Ты много говоришь для того, кто ценит тишину, – парировала она, но не отстранилась от его прикосновения. Его палец теперь скользнул с губы на линию челюсти, обрисовал её овал, оставляя на коже след-ожог.

– Я делаю исключение для феноменов, – он усмехнулся, и его рука, тёплая и широкая, переместилась ниже, к шее. Его пальцы, покрытые тонкими шрамами, скользнули по коже к ключице, к яремной впадине, где под тонким слоем плоти бешено стучал пульс. – Видишь? Твоё тело менее разговорчиво, но гораздо красноречивее. Оно кричит правду, которую твой разум, кажется, ещё боится признать.

Его прикосновения были нежными, но в них чувствовалась сила, способная в любой момент сменить ласку на хватку. Это не пугало, а возбуждало. Диана закрыла глаза на секунду, позволив ощущениям захлестнуть себя. Ветер с моря остужал её щёки, но там, где касалась его рука, кожа пылала. Она чувствовала текстуру его пальцев, каждое движение, и это было невыносимо подробно, как если бы все её нервы вывели на поверхность.

– А что оно кричит? – спросила она, открыв глаза. Её зрачки были огромными в полумраке.

– Что ты хочешь, – прошептал он в ответ, его губы снова оказались опасно близко. – Не защиты. Не покровительства. А… этого. – Его рука скользнула с шеи на её плечо, сильными пальцами сжав напряжённую мышцу, затем медленно, не спеша, провела ладонью вниз по её руке, от плеча до локтя, до запястья. Каждое движение было медленным, осознанным, заявляющим права на новый дюйм территории. – Ты хочешь вспомнить, что значит чувствовать. По-настоящему. Не через призму чужих восторгов. А так. Кожей. Костями. Кровью.

Он наклонился и прижал губы к её шее, чуть ниже уха. Это не был поцелуй в привычном смысле. Это было тёплое, влажное прикосновение, за которым последовал лёгкий укус, достаточно резкий, чтобы заставить её вскрикнуть, и достаточно мягкий, чтобы крик превратился в стон. Волна мурашек пробежала по всему её телу.

– Дорион… – её голос сорвался.

– Тсс, – он прошептал прямо в кожу, и вибрация его голоса отдалась где-то глубоко внутри. – Не думай. Просто чувствуй. Море чувствует прилив. Песок чувствует ветер. А ты… почувствуй меня.

Его руки обхватили её талию, развернули к себе. Теперь они стояли грудь к груди, и она ощущала каждый мускул его торса через тонкие ткани одежды. Его тепло проникало в неё, растворяя последние остатки сопротивления. Одна его рука осталась на её спине, прижимая её к себе, а другая снова поднялась к её лицу. Он провёл пальцами по её брови, по веку, заставив её снова закрыть глаза, а затем опустился к губам, медленно, снова и снова проводя по ним подушечкой большого пальца, будто изучая их форму.

– Такие губы созданы не для молитв, – пробормотал он. – А для кощунств.

И он снова поцеловал её. На этот раз поцелуй был глубже, медленнее, но от этого не менее всепоглощающим. В нём не было спешки, только уверенное, неумолимое погружение. Его язык скользнул в её рот, и вкус его – вина, ночи и чего-то чисто мужского, животного – заполнил собой всё. Её руки, до этого бессильно висевшие по бокам, наконец поднялись и впились в его волосы, в плотные мышцы спины. Она тянула его ближе, отвечая на его давление своим, забывая обо всём: о потерянной памяти, о Кассандре, о своём падении. Было только здесь и сейчас. Только его руки на её теле, его губы на её губах, и рёв прибоя, сливающийся с рёвом крови в ушах.

Он оторвался, дыхание его было прерывистым, неровным.

– Пойдём со мной, – сказал он, и это уже не было вопросом или предложением. Это был мягкий, но непререкаемый ультиматум. – Не в таверну. Не в какое-нибудь логово. У меня есть место у самой воды. Там только шум волн и песок. Там нас не найдут. И ничто не помешает.

Он смотрел на неё, и в его глазах горел уже не просто интерес, а тёмное, требовательное пламя обладания. Диана чувствовала, как земля уходит у неё из-под ног в прямом и переносном смысле. Вся её прежняя, божественная сущность кричала об опасности, о потере контроля. Но новая, смертная, жаждала именно этого – потерять контроль. Утонуть в этих ощущениях. Доказать себе, что она жива, что она может гореть, а не просто светиться холодным, недостижимым светом.

Она посмотрела на его губы, опухшие от её поцелуев, потом заглянула в его глаза, в эту бурю обещаний и опасности.

– Веди, – прошептала она, и это было сдачей. И началом.

Он взял её за руку, и его пальцы сомкнулись вокруг её запястья уже не как вопрос, а как печать. Они спустились с полуразрушенной стены на узкую полоску песка, почти чёрного под ночным небом. Ветер теперь дул им в спину, подгоняя вперёд, в неизвестность. А на краю крыши, сердито отряхивая песок с крыльев, маленький Эрот фыркнул.

– Ну наконец-то, – пробормотал он, с неожиданной для его возраста грустью в голосе. – Теперь будет больно. Но хоть не скучно.

Он вёл её по узким, тёмным переулкам, где окна домов были глухими, а под ногами шуршали лишь крысы да опавшие листья. Его шаги были уверенными, он знал этот путь. Диана шла за ним, её разум метался между холодной настороженностью и горячим, пульсирующим любопытством. Его рука на её запястье была тёплым капканом, из которого она не была уверена, что хочет вырваться.

И вдруг, из глубокой тени арочного прохода, вышла Кассандра. Она стояла, закутавшись в плащ, бледная, но с твёрдым подбородком. Казалось, она не дышала, пока ждала.

— Диана. Иди домой, — сказала она, и её голос не дрогнул. Он был тихим, но звучал как приказ. Не повелительный, а отчаянный.

Дорион мгновенно замер, его тело напряглось, как у пса, почуявшего соперника. Он не отпустил руку Дианы, а лишь слегка прикрыл её своим плечом.

— Твоя подруга, кажется, слишком опекает тебя, — произнёс он, не сводя глаз с Кассандры. В его тоне зазвучала лёгкая, опасная насмешка.

— Она не моя подруга, — автоматически поправила его Диана, но её взгляд был прикован к Кассандре. Она видела не ревность в её глазах, а чистый, неразбавленный страх. Не за себя. За неё, Диану.

— Ты знаешь этого человека? — спросила Кассандра, игнорируя Дориона, будто его не существовало. — Ты знаешь, куда он тебя ведёт? Ты можешь ему доверять?

Каждый вопрос был как удар колокола в тишине ночи. Диана почувствовала, как решимость, толкавшая её вперёд, начала трескаться. Дорион был обещанием тайны, силы, ощущений. Но Кассандра… Кассандра была единственной твёрдой землёй под её ногами в этом новом, шатком мире.

— Я могу позаботиться о себе, — сказала Диана, но это прозвучало слабее, чем она хотела.

— Может, и так, — вмешался Дорион, его голос стал гладким, убедительным. — Но забота не должна быть тюрьмой, девушка. Твоя… соседка, видимо, хочет запереть тебя в четырёх стенах, где будет безопасно и скучно.

— Безопасно — это не скучно, — резко парировала Кассандра, наконец бросив на него тяжёлый взгляд. — Это значит дожить до утра. А я не знаю тебя, и не знаю твоих намерений. Я знаю только, что она с нами всего несколько дней, она ничего не помнит, и ты первый, кто уводит её в ночь.

Между ними натянулась струна. Дорион усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— А ты решаешь за неё? Интересная позиция.

— Я предлагаю ей выбор. Вернуться в место, где о ней позаботились, где её не обманут. Или идти с тобой в неизвестность. — Кассандра снова посмотрела на Диану. — Выбирай. Но выбирай головой, а не… чем-то другим.

Диана смотрела с одного лица на другое. На одно — красивое, загадочное, манившее как пропасть. На другое — простое, честное, испуганное за неё. И в этой простоте была сила, против которой меркли все соблазнительные тайны Дориона.

Она медленно, но уверенно высвободила своё запястье из его хватки.

— Она права, — сказала Диана, и её голос обрёл твёрдость. — Я не знаю тебя. И ночь — плохой советчик для потерявшей память.

Дорион не стал спорить. Он лишь слегка склонил голову, как фехтовальщик, признающий парировавший удар.

— Как пожелаешь. Но ночь длинна, и двери моего дома… всегда открыты для интересных бесед. — Его взгляд скользнул по её фигуре, полный нереализованного обещания. — До встречи, Диана.

Он растворился в темноте так же быстро, как и появился, оставив после себя лишь лёгкий запах кожи, вина и чего-то металлического — возможно, оружия.

Кассандра выдохнула, и её плечи обмякли. Она молча подошла, взяла Диану за руку — уже не как страж, а как испуганный друг — и повела её прочь от этого места.

Дом гончара встретил их глухой, обжигающе знакомой тишиной. Кассандра зажгла масляную лампу, и жёлтый свет заплясал на глиняных сосудах, превращая их в толпящихся молчаливых свидетелей. Она не ругалась, не упрекала. Она поставила на стол кувшин с водой и села напротив, её лицо было усталым и серьёзным.

— Зачем? — наконец спросила она. — Зачем с ним? Он… он как вспышка молнии. Ярко, мощно, но после остаётся только гарь и риск пожара.

Диана села, сняла сандалии, почувствовав холод каменного пола под босыми ногами. Его прикосновение всё ещё жгло её губы.

— Он смотрел на меня не как на беспомощную. Он видел… силу. Какую-то. Он предлагал не жалость, а… равенство. Или его видимость.

— Равенство? — Кассандра горько рассмеялась, звук был сухим и печальным. — Диана, посмотри на себя. Даже в моем старом платье ты выглядишь как царица, заблудившаяся среди рабов. Мужчины вроде него не ищут равенства. Они ищут трофей. Красивый, сложный, чтобы было что покорять. А когда покорят… им станет скучно.

— А что же искать? — в голосе Дианы прозвучала неподдельная, усталая тоска. — Безопасной, скучной гавани? Как у тебя? Добрый, простой гончар, который принесёт тебе хлеб и будет молчать?

Кассандра вздрогнула, словно её ударили. Но она не стала отрицать.

— Может быть, — тихо сказала она. — А может быть, искать того, кто будет видеть не только красоту, но и трещины. Кто будет беречь не потому, что ты хрупкая драгоценность, а потому, что твои трещины — это часть рисунка, который он полюбил. Это и есть… настоящая любовь, наверное. Не ослепляющая вспышка. А тихий, упрямый свет, который горит даже в самые тёмные ночи. Который греет, а не обжигает.

Слова Кассандры, такие простые и такие точные, упали в тишину, как камни в чёрную воду. И от этих кругов что-то дрогнуло в самой глубине Дианы. Не память — ощущение.

«Тихий, упрямый свет… который греет, а не обжигает».

И вдруг, как прорвавшаяся плотина, хлынули образы. Не лица, не имена — чувства.

Она стоит на Олимпе, холодная и пресыщенная. Вокруг — блеск, страсть, интриги. Огненные вспышки романов с Аресом, сладкие, ядовитые игры с другими богами. Всё это — обжигало. Оставляло пепел и пустоту. И лишь одно место, одно чувство…

Мастерская Гефеста. Не блеск, а ровный, тёплый свет горна. Не сладкие речи, а стук молота по металлу — упрямый, честный, созидающий ритм. Не восторженные взгляды, а спокойный, внимательный взгляд мастера, видящего не только идеальную форму, но и скрытый изъян в материале, над которым нужно работать. Его молчаливая преданность своему ремеслу. Его… неизменность. Его тихий свет в тени могущественного, шумного Олимпа.

И её собственное, вечное легкомыслие. Её насмешка над его верностью. Её скука. Её стремление к новым, обжигающим вспышкам. И её последняя, роковая шутка…

Диана вскрикнула, вжав ладони в виски. Это было не воспоминание — это было изгнание в собственное тело. Всё вернулось. Зевс. Гнев. Молния. Падение. Невыносимая тяжесть. Боль. И причина всего — её собственное, глумливое, божественное высокомерие.

—

Нет…

— вырвался у неё хриплый стон. Она сжалась, будто от удара. — О, боги… нет…

Кассандра в ужасе вскочила, бросилась к ней.

— Диана! Что с тобой?

Диана откинула голову, и её глаза, полные невыразимого ужаса и знания, встретились с глазами Кассандры. В них не было ничего от потерянной незнакомки. Там бушевала вечность.

— Не Диана, — прошептала она, и каждый звук давался ей мукой. — Я… Афродита.

Она сказала это имя, и оно прозвучало в бедной комнате гончара как раскат грома из другого мира. Кассандра застыла, её рука, протянутая чтобы обнять, повисла в воздухе.

— Ч… что?

— Богиня Любви, — продолжила Диана-Афродита, и в её голосе звенела горькая, ледяная ирония. — Изгнанная. Наказанная. За то, что… надругалась над самой любовью. За то, что соблазнила твоего Ликаса в ответ на твою молитву. — Она закрыла глаза, не в силах вынести выражения на лице Кассандры. — И мой приговор… встретить настоящую любовь. Ту самую, про которую ты только что говорила. Тихий свет. А я… я даже не знала, что это такое. Я знала только вспышки. Только обжигающий огонь.

Она открыла глаза. В них стояли слёзы — первые, настоящие, смертные слёзы.

— И теперь я здесь. И я всё помню. И я… я даже не знаю, что теперь ненавидеть больше — себя или судьбу, что привела меня под твой кров.

Кассандра стояла, как окаменевшая. Её мир, простой и понятный, только что раскололся на тысячи осколков. Девушка, которой она сострадала, которую защищала… была богиней.

Той самой

богиней. И была виновницей её сердечной муки. В голове гудело. Сердце колотилось где-то в горле.

Но странно. Сквозь шок и боль предательства пробивалось что-то ещё. Та самая, только что описанная ею жалость к трещинам. Она смотрела на это прекрасное, искажённое страданием лицо, на дрожь в этих царственных плечах, и видела не всемогущее божество, а… глубоко раненую, испуганную, по-человечески потерянную душу. Ту самую, что она привела в свой дом несколько дней назад.

Медленно, преодолевая оцепенение, Кассандра опустилась на колени перед ней. Не в поклоне. А чтобы быть с ней на одном уровне.

— Значит… — её голос был тихим, хриплым от потрясения. — Значит, Зевс был прав. Ты действительно не знала, что такое настоящая любовь.

Афродита горько рассмеялась, и смех превратился в рыдание.

— Я знала всё о страсти, о вожделении, о ревности, о власти над сердцами. Но любовь… ту, что греет… я считала скучным уделом смертных. Болезнью. Слабостью.

— А теперь ты стала смертной, — просто сказала Кассандра. — И у тебя есть шанс… заболеть этой «болезнью». Выздороветь по-настоящему.

Они смотрели друг на друга в колеблющемся свете лампы: бывшая богиня, сокрушённая знанием своей вины и своего невежества, и простая девушка, чьё сердце она разбила, но которая теперь, парадоксальным образом, держала ключ к её спасению.

За окном, прилипнув носом к стеклу, маленький Эрот вытирал кулачком мокрые от слёз глаза.

— Наконец-то, — прошептал он. — Теперь будет по-настоящему интересно.

Золотая клетка

Тишина в доме гончара после откровения была густой и звонкой, как воздух после грома. Кассандра сидела, обхватив голову руками, пытаясь собрать разлетевшиеся осколки своего мира.

Богиня. Афродита. Её молитва. Её насмешка

. Слова жгли изнутри. Но когда она подняла глаза и увидела ту, что сидела напротив, — с плечами, трясущимися от беззвучных рыданий, с лицом, искажённым таким человеческим, таким

детским

отчаянием, — ненависть забуксовала, наткнувшись на шквал противоестественной жалости.

Афродита (и теперь это имя обжигало язык) выдохнула, вытирая лицо грубым рукавом хитона — её движения были неуклюжими, лишёнными всякой божественной грации.

— Выгони меня, — прохрипела она. — Или убей. Это будет справедливо. Я отняла у тебя мечту.

Кассандра медленно встала, подошла к бочке с водой, зачерпнула ковш. Действия её были механическими, давая время мыслям улечься. Она поставила воду перед Афродитой.

— Пей. Справедливость подождёт. Ты в моём доме, и ты плачешь. Значит, сначала — вода. Потом — всё остальное.

Афродита послушалась, сделав глоток, и вода омыла горький привкус правды. Кассандра села, сложив руки на столе. Голос её звучал устало, но твёрдо.

— Да. Ты отняла. И да, я должна бы тебя ненавидеть. Но та, что вылила вино к ногам статуи, и та, что привела сюда потерянную девушку, — это два разных человека. И ты… та, что соблазняла Ликаса, и та, что дрожала здесь от страха, разбив чашу, — тоже, кажется, две разные. Зевс, видимо, этого и хотел.

— Чтобы я страдала? — спросила Афродита с горькой усмешкой.

— Чтобы ты

почувствовала

,

— поправила её Кассандра. — И если твоё спасение — в настоящей любви… тебе придётся искать её здесь. Со мной или без меня.

— С тобой, — быстро сказала Афродита, и в её голосе впервые прозвучала не мольба, а просьба. — Я не знаю… как это делать. Я знала только игру. Только власть. Дорион… он тоже был игрой. Опасной, но игрой.

— Больше игр не будет, — сказала Кассандра, и её слова прозвучали как обет. — Если мы будем искать, то искать всерьёз. Искать человека, а не отражение твоей былой славы. Договорились?

Афродита кивнула, и в этом кивке была решимость новобранца, идущего на первую войну.

Первые дни новой «охоты» были скучными и унизительными. Афродита, теперь снова Диана для внешнего мира, пыталась помогать по хозяйству, привлекала слишком много внимания на рынке и чувствовала себя беспомощной. Кассандра же наблюдала. Её простой, цепкий ум стал сканером, оценивающим каждого мужчину, чей взгляд задерживался на её подопечной. Большинство отсеивались сразу: в их глазах читался только голый аппетит, любопытство или робость.

И вот, спустя неделю, в их жизнь ворвался

Никанор

.

Это случилось в самый неподходящий момент. Диана по просьбе Кассандры несла отремонтированные глиняные миски в лавку торговца утварью в более богатом квартале. Она шла, укутанная в простой плащ, с корзиной в руках, стараясь смотреть под ноги, и не заметила, как навстречу ей вынеслась запряжённая парой гнедых лошадей лёгкая, изящная колесница.

Возница, молодой парень, отвлёкшись на крик торговца, дёрнул вожжи, одно колесо съехало в сточную канаву с громким скрежетом. Диана отпрыгнула, но острое крыло колесницы зацепило край её корзины. Глиняные миски с тихим, печальным звоном высыпались на мостовую, разбиваясь о камни.

— Эй, осторожней! — крикнул возница, но его тут же оборвал голос из глубины колесницы.

— Молчи, Тимон. Это мы были неосторожны.

Из колесницы легко спрыгнул мужчина. Он был одет не в простую тунику, а в хитон из тончайшего белого льна, отороченный по краю серебряной нитью. На плечи был наброшен пурпурный гиматий — цвет, доступный лишь очень богатым. Его тёмные волосы были аккуратно уложены, лицо — с правильными, почти женственными чертами, оживлёнными живыми, карими глазами. Он пахнул кедровым маслом и чем-то сладким, дорогим.

— Прошу тысячу извинений, очаровательная незнакомка, — сказал он, и его голос был бархатным, поставленным, как у актёра. — Моя неловкость лишила мир нескольких, без сомнения, прекрасных творений. И вас — заслуженной платы. Позвольте мне всё исправить.

Он не смотрел на разбитые черепки. Он смотрел

на неё

. И его взгляд был не грубым, а… восхищённым. Искренне восхищённым, как ценитель, нашедший редкий шедевр на пыльном рынке.

Диана замерла. Это был

тот самый

взгляд. Тот, к которому она привыкла за века. Взгляд, признающий её превосходство, её неотразимость. После многих дней попыток быть невидимкой, после стыда и простоты, это было как глоток родного воздуха. Её поза невольно выпрямилась, подбородок приподнялся — старые, божественные инстинкты сработали мгновенно.

— Ничего страшного, — сказала она, и её голос сам собой приобрёл лёгкую, музыкальную интонацию, которую она давно не использовала. — Миски — дело поправимое. Испуг — проходит.

— Но чувство вины — остаётся, — он улыбнулся, и его улыбка была ослепительной, прямой, лишённой намёка на сомнение. Он сделал шаг вперёд, поднял с земли единственную уцелевшую, но треснувшую миску. — Видите? Даже глина, коснувшись земли от моего небрежения, теряет совершенство. Я не могу этого допустить. — Он повернулся к вознице. — Тимон, оцени ущерб хозяину лавки и заплати вдвойне. А теперь, — его внимание снова было приковано к Диане, — позвольте представиться. Я Никанор, сын Деметрия. А вы… простите, но осмелюсь предположить, что вы не дочь гончара, которой доверили эту ношу.

Он угадал. И в его словах не было насмешки, только любопытство и комплимент. Диана почувствовала, как внутри что-то оттаивает, тянется к этому теплу, к этому признанию.

— Я… Диана. Гостья в доме гончара Агелоха.

— Диана, — повторил он, растягивая имя, будто пробуя на вкус дорогое вино. — Имя охотницы. Но в вас я вижу не суровость, а… изящную силу. Вы потрясены. Позвольте мне предложить вам скромное утешение — чашу прохладного вина и сластей в моём доме, неподалёку. Чтобы загладить вину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это было стремительно. Слишком стремительно. Где-то на задворках сознания всплыло предостережение Кассандры:

«Не ищи лёгких путей»

.

Но это было так

приятно

.

Так знакомо.

— Я… я должна вернуться, — сказала она, но без должной твёрдости.

— Конечно, — он тут же согласился, не настаивая. — Ваша честь дороже моих желаний. Но я буду терзаем мыслью, что оставил вас с неприятным впечатлением. — Он ловким движением снял с своего мизинца тонкий серебряный перстень с небольшим сапфиром. — Возьмите это. Не как дар, а как залог. Завтра, в этот же час, я буду ждать вас у фонтана Нимф, чтобы вернуть вам стоимость всей вашей ноши и… услышать, что ваш день стал лучше.

Он взял её руку — его пальцы были ухоженными, мягкими, но сильными — и легко, небрежно надет перстень на её указательный палец. Прикосновение было тёплым, уверенным, и оно послало по её руке знакомую, давно забытую дрожь — не страха, а предвкушения.

— До завтра, Диана, — он склонил голову, снова бросил в неё взгляд, полный обещаний, и легко вскочил в колесницу, которая тут же тронулась, оставляя её стоять среди осколков с горящими щеками и странно бьющимся сердцем.

Вернувшись домой, она молча показала перстень Кассандре и рассказала всё. Кассандра слушала, её лицо было непроницаемым.

— Никанор… — произнесла она задумчиво. — Сын Деметрия-судовладельца. Один из самых завидных женихов в городе. Красив, богат, образован. Говорят, весёлый нрав, щедр, любит искусство и… красивых женщин. — Она посмотрела на Диану. — Он ухаживает. По всем правилам. Богато, красиво, настойчиво.

— Ты против? — спросила Диана, и в её голосе прозвучала неожиданная для неё самой защитная нота.

Кассандра вздохнула.

— Я не против ухаживаний. Я против иллюзий. Он предлагает тебе золотую клетку, Диана. Ту, где ты будешь самой драгоценной его птицей. Восхищение, подарки, страсть… всё, что ты знала. Всё, что тебе

комфортно

. Но клетка останется клеткой. Спасёт ли это тебя? Сделает ли это тебя

любимой

по-настоящему?

— А что, если он… тот самый? — робко спросила Афродита. — Что, если за этой красивой игрой скрывается настоящая душа?

Кассандра долго смотрела на неё, на блеск в её глазах, на лёгкую дрожь в руках, сжимающих серебряное кольцо.

— Тогда… тогда это будет величайшим чудом. Но проверить это можно только одним способом. — Она сделала паузу. — Иди к нему. Прими его ухаживания. Но смотри не на подарки и не на улыбки. Смотри, готов ли он увидеть тебя без них. Готов ли он принять не богиню и не сокровище, а женщину со сломанной миской и запутанной прошлой жизнью. Если да… то, возможно, это и есть твой шанс.

На следующий день Диана надела самое простое платье Кассандры и пошла к фонтану. Никанор ждал. Его ухаживания были безупречны: изысканные сласти, тонкие шутки, лёгкие, ненавязчивые прикосновения. Он рассказывал о своих путешествиях, о поэзии, смотрел на неё так, будто она была центром вселенной. И Афродита… Диана… тонула. Она почти

влюблялась

. Не в него, может быть, а в это чувство — быть снова желанной, обожаемой, ценной. В этой позолоченной реальности было так легко забыть о своём падении, о своей вине, о тяжёлом, неприглядном поиске «настоящей» любви.

Он провожал её почти до дома гончара, и у самых ворот, в тени вечерней улицы, взял её лицо в ладони и поцеловал. Поцелуй был искусным, страстным, выверенным — как всё, что он делал. И она ответила на него, чувствуя, как старые, божественные привычки берут верх над смертной осторожностью.

— Завтра я уезжаю по делам отца на несколько дней, — прошептал он, касаясь лбом её лба. — И буду скучать по тебе, как по солнечному свету. По возвращении я хочу показать тебе свой дом у моря. Думаешь, твой опекун… Кассандра, позволит?

— Я поговорю с ней, — прошептала Диана, и её сердце пело.

Когда она, розовая и счастливая, вошла в дом, Кассандра сидела за столом, её лицо было сосредоточенным и печальным.

— Ну что? — спросила она без предисловий. — Готов ли он?

Диана не поняла вопроса.

— Он… он чудесен. Он уезжает, но по возвращении хочет пригласить меня в свой дом.

— В дом. Не на площадь, не в сад, куда все ходят. В дом, — повторила Кассандра. — Будь осторожна, Диана. Золотая клетка захлопывается беззвучно.

Но предупреждение тонуло в сладком опьянении от дня. Афродита, впервые за долгое время, чувствовала себя не изгнанницей, а

особенной

.

И это было опасно. Потому что где-то высоко на Олимпе, если бы он ещё существовал для неё, её отец Зевс, наверное, усмехнулся бы. Первое серьёзное испытание начиналось. И проходила она его с блеском… прямиком в ту самую ловушку, из которой должна была бежать.

Дни без Никанора тянулись для Дианы мучительно долго. Солнце казалось тусклым, простая еда — безвкусной, а тишина дома гончара — оглушительной. Она ловила себя на том, что постоянно вертит на пальце тот самый серебряный перстень, и мысленно повторяет его слова, его улыбку. Это было похоже на болезнь — сладкую, пьянящую, от которой не хотелось лечиться. Кассандра наблюдала за ней молча, с нарастающей тревогой. Она видела, как в её подопечной просыпается не новая, зрелая женщина, а старая, капризная богиня, жаждущая обожания.

На третий день после его отъезда утром раздался настойчивый стук в дверь. На пороге стоял не Тимон, а целая процессия. Два крепких раба в простых, но чистых туниках несли огромную, искусно сплетённую из ивовых прутьев корзину, до краёв наполненную розами. Не скромными полевыми цветами, а крупными, бархатистыми розами цвета зари и тёмного вина — дорогими, привозными, пахнущими так интенсивно, что аромат ударил в нос даже на улице.

— Для госпожи Дианы от Никанора, сына Деметрия, — торжественно произнёс старший из рабов, протягивая Кассандре, открывшей дверь, небольшую табличку из навощённого дерева с нацарапанными словами:

«Пусть их аромат напоминает тебе о нашем разговоре у фонтана. Скучаю. Н.»

Кассандра, онемев, взяла табличку и посторонилась, чтобы рабы внесли корзину. Она не помещалась на стол. Её поставили в угол, и он мгновенно превратился в уголок из другого, невозможного для этого дома мира.

Не успели они закрыть дверь, как стук повторился. На этот раз рабы несли ларец из светлого кедрового дерева. Внутри, на мягком голубом шерстяном войлоке, лежали отрезы ткани: не грубый лён, а струящийся, тончайший хитон из козьего пуха цвета морской волны и шаль из пурпурной шерсти такой мягкости, что её хотелось прижать к щеке.

— Для госпожи Дианы, — повторил раб. — Чтобы скрасить дни ожидания.

Кассандра молча указала на сундук. Ларец поставили рядом. Она чувствовала, как её отец, Агелох, смотрит на всё это из глубины мастерской с немым, полным непонимания ужасом. Его мир был миром глины, огня и простых расчётов. Эти подарки были как метеориты, упавшие с неба в его огород.

А подарки не кончались. В течение дня приходили ещё люди: с изящной бронзовой фиалой для благовоний в виде лебедя, с серебряным зеркальцем на резной костяной ручке, с коробочкой сластей — засахаренных фиников, орехов в мёде, инжира, фаршированного миндалём.

К полудню их скромный дом стал походить на лавку не то ювелира, не то парфюмера. Воздух был густ от смешанных запахов роз, кедра, сладостей и дорогого масла. Афродита — Диана — сидела посреди этого внезапного богатства, как в центре посвящённого ей святилища. Её глаза сияли. Она прижимала к лицу пурпурную шаль, вдыхала аромат роз, и на её губах играла та самая, знакомая по векам, самодовольная, счастливая улыбка. Она была

узнана

. Восстановлена в своих правах. Даже в этом жалком теле, в этой хижине, её нашли и почтили должным образом.

— Видишь? — обернулась она к Кассандре, голос её звенел. — Он не забыл. Он думает обо мне. Он… он видит.

Кассандра стояла, прислонившись к притолоке, скрестив на груди руки. Её лицо было каменным.

— Видит что, Диана? Красивую женщину, на которую можно произвести впечатление? Это он и делает. Блестяще.

— Это знаки внимания! — воскликнула Диана, слегка обидевшись. — Щедрости!

— Это инвестиция, — холодно парировала Кассандра. — Он вкладывает богатство, чтобы получить то, что считает ценным. Тебя. Ты стала для него редкой диковинкой, которую он хочет заполучить в свою коллекцию. Смотри. — Она подошла к корзине с розами, с силой выдернула одну, показала Диане. — Совершенна, правда? Ароматна. Но сорвана. Отрезана от корней. Через день она завянет, её выбросят. И он пришлёт новую. Пока ему интересно.

Диана сжала шаль в руках, улыбка с её лица сбежала.

— Ты всегда во всём видишь худшее! Почему это не может быть просто… красивым жестом?

— Потому что за каждым жестом стоит расчёт, — тихо сказала Кассандра. — Особенно у таких, как он. Он покупает твою благосклонность. И, судя по твоему лицу, покупает успешно. Ты готова быть купленной, Диана? Ты, Афродита, готова снова стать дорогой игрушкой в чужих руках, лишь бы эти руки были мягкими, а слова — сладкими?

Слова Кассандры ударили как плеть. Афродита вскочила.

— Я не игрушка! Я…

— Ты что? — Кассандра не отступала, её глаза горели. — Ты богиня, спустившаяся с небес, чтобы найти

настоящую

любовь? Или ты женщина, которой так не хватает привычного обожания, что она готова принять его из

любых

рук, лишь бы не чувствовать себя пустой? Он даже не здесь! Он шлёт подарки, как полководец шлёт дары осаждённому городу перед штурмом. А ты уже готова открыть ворота.

Они стояли друг напротив друга посреди груды неподходящих, кричащих роскошью вещей. Одна — в простом платье, с лицом, искажённым болью и прозрением. Другая — в лучах закатного солнца, пробивавшегося в окошко и освещавшего подарки, с лицом, на котором боролись восторг и стыд.

Диана опустила глаза. Перстень на её пальце вдруг стал холодным и тяжёлым.

— Что же мне делать? — спросила она, и в её голосе снова зазвучала потерянность.

Кассандра вздохнула, и жёсткость с её лица спала, сменившись усталой нежностью.

— Принять подарки. Поблагодарить. Но не позволить им ослепить себя. Помнить, зачем ты здесь. Когда он вернётся, смотри не на то, что он дарит, а на то, как он слушает. Готов ли он услышать не только твой смех, но и твою тишину. Видит ли он тебя среди этих роз… или только розы вокруг тебя.

В эту секунду в щели под крышей просочилось тихое всхлипывание. На грубых балках, уткнувшись лицом в маленькие ручки, сидел Эрот. Свинцовая стрела валялась у него в ногах, а он смотрел на золотую, которую крутил в пальцах.

— Мама… — всхлипнул он. — Она снова хочет блестящего. А я уже почти прицелился в этого скучного каменотёса Леона свинцовой… чтобы всё было честно… — Он вытер нос. — Но нет, опять золото, опять смех, опять подарки… скучно!

Он злобно швырнул золотую стрелу в сторону воображаемого Никанора, но та, описав дугу, просто исчезла в воздухе. Его работа была бессмысленна, если его «мама» сама рвалась в позолоченную ловушку. Осталось только ждать, когда боль от ослепления станет достаточно сильной, чтобы она снова захотела видеть. А пока… он с тоской посмотрел на свинцовую стрелу. Честная, простая, без блеска. Никто её не любил.

Никанор вернулся с закатом, и весь город, казалось, знал об этом. К дому гончара снова подкатила лёгкая колесница, но на этот раз в ней был только он. Одетый в безупречно белый хитон, перехваченный золотым поясом, он казался существом из другого мира на фоне потрескавшихся стен и глиняной пыли.

— Диана, — произнёс он, и её имя в его устах звучало как поэтическая строфа. — Эти дни без тебя были пустыней. Позволь увезти тебя от неё. Позволь показать тебе место, достойное твоего присутствия.

Кассандра стояла в тени двери, её лицо было бледным, но она молчала. Она дала слово помогать, а не запрещать. Диана, надев тот самый хитон из козьего пуха и накинув пурпурную шаль — подарки, ставшие теперь её доспехами в этом походе, — кивнула. Её сердце билось часто, но не от страха. От предвкушения. От возвращения в стихию, где она была королевой.

Он подал руку, помог ей взойти в колесницу. Его пальцы сжали её ладонь чуть дольше, чем было необходимо, и это прикосновение, тёплое и властное, послало по её спине знакомый, сладкий озноб.

Дом Никанора стоял не в самом центре, а на тихом холме, откуда открывался вид на гавань. Это была не громоздкая усадьба, а изящная вилла в новом греческом стиле: колоннада, внутренний двор-перистиль с фонтаном, мозаичные полы. Всё дышало не грубым богатством, но утончённым вкусом. Рабы встречали их молчаливыми поклонами.

— Здесь, — Никанор провёл её в

андрон

— помещение для пиров. Но пира не было. Была интимность. Низкие ложа, застеленные шкурами и мягкими подушками, низкий столик с яствами и вином, и повсюду — свет масляных ламп в алебастровых светильниках, отбрасывающий мягкие, танцующие тени на стены с фресками, изображавшими нимф и сатиров.

— Это… прекрасно, — выдохнула Диана, и её восхищение было неподдельным. Здесь был

порядок

. Красота, подчинённая человеческой воле. Это напоминало ей Олимп в миниатюре.

— Прекрасно лишь потому, что ты здесь, — он подал ей золотой фиал, наполненный вином, смешанным с мёдом и пряностями. — Пей. Это нектар, достойный тебя.

Они возлежали. Он говорил, и его речи были подобны искусной музыке: лёгкие, умные, полные намёков и комплиментов. Он не расспрашивал о её прошлом, не копался в её происхождении. Он создавал для неё идеальное

настоящее

. И она пила его — и вино, и слова — жадно, чувствуя, как тревоги, стыд и тяжесть мира гончара растворяются в этом сладком угаре.

Потом были подарки. Не те, что можно прислать в корзине. Он кликнул пальцами, и раб принёс ларец. В нём лежали серёжки — не просто золотые, а в виде крошечных, изысканно выточенных голубок из горного хрусталя, с глазами-гранатами.

— Голубки Афродиты, — улыбнулся Никанор, беря одну из них. — Позволь.

Он сам, с нежностью, вдел её в её мочку. Его пальцы коснулись шеи, сдвинули волосы. Дыхание его было тёплым на её коже. Диана замерла, позволив ему надеть и вторую. Холодок камня на нагретой коже был пронзительно приятен.

— А это, — он открыл другой, плоский ларец, — чтобы ты помнила этот вечер.

Там лежало тонкое золотое колье-цепочка, такое невесомое, что казалось паутиной. Он встал, встал позади неё, чтобы застегнуть его. Его руки обвили её шею, пряжка щёлкнула у неё на затылке. Но он не отстранился. Его ладони легли на её обнажённые теперь плечи, большие пальцы провели по ключицам.

— Боги… ты совершенна, — прошептал он прямо в её ухо, и его голос был густым, как вино.

И тогда началось

оно

. То, ради чего всё затевалось. То, в чём он был мастером, а она — величайшей из учениц, вспоминающей забытое.

Его поцелуй был уже не вопросом у фонтана. Это было завоевание. Уверенное, медленное, безошибочное. Его губы заставили её ответить сразу, без стеснения. Его язык искал и находил её, и вкус его смешивался со вкусом вина и граната. Одной рукой он продолжал держать её за шею, пальцы впивались в волосы у затылка, мягко, но неотвратимо откидывая её голову назад, подставляя шею для его губ. Другая рука скользнула с её плеча вниз, по руке, к талии, затянутой золотым поясом.

— Эти одежды… они прекрасны, но скрывают от меня ещё большее чудо, — прошептал он, и его пальцы нашли узел пояса. Один ловкий рывок — и пояс, и хитон ослабили хватку.

Диана не сопротивлялась. Она

тонула

. В похвале, в желании, в этом возвращении к себе самой — не к смертной Диане, а к вечной Афродите, для которой подобные сцены были самой сутью бытия. Она сама помогала ему, сбрасывая ткань с плеч, позволяя хитону соскользнуть на пол мягким, шуршащим облаком. Прохладный воздух комнаты коснулся её кожи, но он тут же согрел её своим телом, прижимая к себе так, что она почувствовала всю твёрдую, горячую плоскость его груди и живота через тонкую ткань его собственной одежды.

Он оторвался от её губ, чтобы осмотреть её, и его взгляд был пламенем, скользящим по её коже. Он смотрел, как смотрит коллекционер на только что обретённый шедевр.

— Я знал, — хрипло сказал он. — Я знал, что под этой тканью скрывается рай.

Он опустился на колени перед ложем, на котором она теперь полулежала. Его руки обхватили её бёдра, а губы прижались к её животу, к самой чувствительной коже ниже пупка. Поцелуи были горячими, влажными, оставляющими следы. Он двигался ниже, и Диана вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы, уже не зная, тянет ли она его прочь или прижимает ближе. Он был искусен. Неистов, но точен. Он знал, где искать, как заставить каждую клетку её тела вспыхнуть и затрепетать.

Это была не любовь. Это было празднество плоти. Освящённое дорогим вином, золотом и пламенным, безраздельным вниманием. Он использовал свои руки, губы, язык, чтобы довести её до края, а потом, с наслаждением наблюдая, как она бьётся в тихих конвульсиях на шелках, лишь тогда сбросил с себя последние одежды и вошёл в неё.

Его движение было не порывом, а торжественным, полным обладания актом. Он смотрел ей в глаза, держа её заведённые за голову руки, и она смотрела в его — тёмные, полные самодовольного триумфа. Он задавал ритм — размеренный, глубокий, неумолимый. Каждый толчок был подтверждением:

ты моя. Ты здесь, в моём доме, в моей власти, и это правильно

.

И Диана… она принимала это. Более того, она отдавалась этому с восторгом потерянной принцессы, нашедшей свой трон. Её тело пело знакомую, древнюю песню страсти. Она обвивала его ногами, отвечала на его движения, её стоны смешивались с его тяжёлым дыханием. Она забыла всё. Зевса. Падение. Кассандру. Стыд. Было только это: золотой свет ламп, запах их тел, смешанный с ароматом роз, и всепоглощающее, животное наслаждение.

Когда волна накрыла его, он издал низкий, горловой стон и прижал её к себе так сильно, что ей показалось, он хочет вдавить её в само ложе. Потом обмяк, но не отпустил, перекатившись на бок и прижимая её к своей потной груди.

Диана лежала, слушая бешеный стук его сердца, чувствуя приятную ломоту во всём теле. Она была истощена, опустошена и… счастлива. Ослепительно, бездумно счастлива. В её голове не было места для мыслей, только для ощущений: его кожа под её ладонью, его дыхание в её волосах, сладкая тяжесть в члене, всё ещё внутри неё.

— Ты… нечто невероятное, — прошептал он наконец, целуя её висок. — Я знал, что нашёл сокровище. Но даже я не представлял, насколько оно бесценно.

Он говорил правильные слова. И она верила им. Потому что хотела верить. Потому что в этом золотом полумраке, в объятиях красивого, богатого мужчины, который осыпал её драгоценностями и страстью, она снова чувствовала себя

собой

. Не падшей. Не наказанной. А желанной и могущественной. Пусть даже эта мощь была лишь отражением в его восхищённых глазах.

Когда позже рабы принесли воду в серебряном тазу, чтобы они могли омыться, Диана смотрела, как Никанор лениво улыбается, и думала:

А что, если это и есть спасение? Что, если настоящая любовь — это и есть такое полное, такое роскошное взаимное желание?

Но глубоко внутри, в том уголке, где ещё тлела совесть, звучал тихий, назойливый голос, очень похожий на голос Кассандры:

«Это не любовь. Это сделка. Ты только что заплатила собой за этот вечер. И он считает, что получил товар высшего качества»

.

Она заглушила этот голос, потянувшись за кубком вина. Завтра. Она подумает об этом завтра. А сегодня она будет счастлива в своей позолоченной клетке.

Первые дни в доме Никанора были похожи на продолжение того первого вечера — сон наяву, опьяняющий и яркий. Диана просыпалась на мягком ложе под шелковыми покрывалами, и её ждала не работа, а выбор: какие из принесённых рабынями платьев надеть сегодня, какие украшения из ларца попросить. Её кормили изысканными, но лёгкими яствами, купали в тёплой воде с ароматными маслами, умащали благовониями. Физически она чувствовала себя лучше, чем когда-либо с момента падения: её кожа сияла, тело наполнялось силой от хорошей пищи и отдыха.

Но уже на третий день появилась первая трещина. Она захотела выйти во внутренний сад-перистиль одна, просто подышать утренним воздухом. Едва она переступила порог своей комнаты (роскошной, но всё же комнаты с единственной дверью), к ней мягко, но неотвратимо пристроилась рабыня — та самая, что всегда прислуживала ей.

«Господин Никанор заботится о вашей безопасности, госпожа. В доме могут быть скользкие ступени», — сказала девушка, опустив глаза. Спокойный, отработанный ответ.

Диана нахмурилась, но промолчала. Она вышла в сад. Фонтан журчал, птицы пели в клетках, подвешенных между колоннами. Красота была безупречной и абсолютно безжизненной. Она попыталась заговорить с рабыней о чём-нибудь — о погоде, о цветах. Та отвечала односложно, с почтительным, но непреодолимым отстранением. Она была не собеседником, а живой частью этой красивой тюрьмы.

Вечером Никанор, вернувшись с дел отца, был по-прежнему обаятелен, щедр на ласки и дорогие безделушки. Он расспрашивал, хорошо ли она провела день, довольна ли уходом. Но когда она осторожно заметила, что немного соскучилась по простой прогулке по городу, его улыбка не дрогнула, лишь в глазах мелькнула холодная искорка.

«Городская толпа пыльна и опасна для такой нежной кожи, как твоя, моя жемчужина. Здесь тебе лучше. Здесь ты в безопасности. Со мной».

Он поцеловал её, и поцелуй, как всегда, был искусным, но в нём появился оттенок собственничества, которого раньше она не замечала или не хотела замечать. Страсть была яркой, но… предсказуемой. Он знал, как её возбудить, как довести до края, и делал это с мастерством виртуоза, играющего хорошо знакомую пьесу. Но в его глазах восторг уступил место удовлетворённости. Он

владел

. И наслаждался фактом владения.

К концу недели распорядок стал ясен как день. День — это красивое, томное заточение. Ожидание. Она могла бродить по комнатам виллы (всегда под невидимым, но ощутимым присмотром), могла смотреть на море с террасы, но не могла спуститься к нему. Не могла пойти в кухню, чтобы просто посмотреть, как готовят еду. Не могла заговорить с садовником. Единственным живым существом, с которым у неё был хоть какой-то контакт, была её рабыня, и та была глуха и нема, как камень.

А вечером приходил Он. Приносил с собой запах улицы, чужих разговоров, живой жизни, в которую ей был закрыт доступ. Он рассказывал о своих делах, о встречах, но это были рассказы о мире, который она наблюдала только из окна, как картину. И затем наступала ночь. Страстная, изобретательная, но всё больше напоминающая не соитие, а ритуал подтверждения его власти. Он наслаждался её откликом, но этот отклик стал для него знаком качества его «приобретения».

Разочарование подкрадывалось тихо, как сырость. Оно было в скуке безупречных интерьеров. В тоске по неидеальному, но живому — по запаху глины из дома Кассандры, по её простым, честным разговорам, даже по ворчанию её отца. Оно было в осознании, что за неделю Никанор ни разу не спросил её

о

ней

. Не спросил, о чём она думает, что чувствует, чего боится или хочет. Её внутренний мир, её «я» — пусть даже потерянное и запутанное — его не интересовало. Интересовала только красивая оболочка и её реакции на его ласки.

Кульминация наступила в седьмой день. Днём, томясь, она попросила у рабыни свиток или таблички — что-нибудь почитать. Девушка, смутившись, ответила, что спросит у господина. Вечером Никанор, смеясь, принёс ей тонкий свиток с любовными стихами какого-то малоизвестного поэта.

«Чтение утомляет глаза, моя радость. Лучше послушай музыку», — и он щёлкнул пальцами, чтобы раб-кифаред начал играть.

В этот момент Диана посмотрела на него — на его прекрасное, самодовольное лицо, освещённое пламенем светильника, — и увидела не спасителя, не предмет вожделения, а

тюремщика

.

Изящного, щедрого, но тюремщика. Он не хотел, чтобы она думала, развивалась, становилась сложнее. Он хотел, чтобы она оставалась прекрасной, простой и предсказуемой статуэткой в его коллекции. Его любовь (если это можно было так назвать) была любовью коллекционера к экспонату. Её счастье было счастьем хорошо содержанной, породистой кошки.

Когда он потянулся к ней в тот вечер, его губы искали её шею, а рука привычно скользила по бедру, Диана впервые внутренне сжалась. Его прикосновение, ещё недавно вызывавшее бурю, теперь ощущалось как… процедура. Как часть распорядка дня. Она имитировала ответ, и он, поглощённый собой, не заметил фальши. Но для неё это стало последней каплей.

Лежа рядом с его спящим телом, она смотрела в темноту и думала о словах Кассандры:

«Золотая клетка захлопывается беззвучно»

. Она захлопнулась. И внутри было красиво, просторно и невыносимо пусто. Она вспомнила взгляд каменотёса Леона — тяжёлый, оценивающий, но уважительный к её

действию

. Вспомнила заботу Кассандры, требовавшую от неё усилий, а не пассивного принятия. И поняла, что за неделю роскоши не сделала ни шага к своей цели. Она лишь отгородилась от неё высокими стенами комфорта.

Настоящая любовь… Она не живёт здесь. Не может жить в месте, где один человек — всё, а другой — всего лишь украшение его жизни. Настоящая любовь требует двух равных, двух

личностей

.

А она здесь личностью не была. Она снова была Афродитой — объектом поклонения. И это поклонение душило её.

На рассвете, глядя, как первые лучи солнца окрашивают мозаичный пол, Диана приняла первое осознанное, взрослое решение в своей смертной жизни. Она должна уйти. Не потому, что ей плохо (физически ей было лучше некуда), а потому, что это — тупик. Это — ложный путь. И чтобы найти настоящую любовь, ей нужно снова стать человеком. Со свободой выбора, с правом на ошибку, с возможностью чувствовать — даже если это будет больно.

Проблема была лишь в том, как выбраться из этой прекрасной, прекрасно охраняемой клетки.

Мысль об уходе висела в воздухе с того утра, холодная и ясная. Но как? Дверь её комнаты не запиралась, но за ней всегда дежурила рабыня. Выход в сад — тоже под наблюдением. Никанор, уезжая по делам, прощался с нею нежно, но в глазах его читалась спокойная уверенность: её мир ограничен этими стенами, и она никуда не денется.

Диана бродила по комнатам, её пальцы нервно перебирали украшения в ларце. Взгляд упал на перстень — тот самый, первый, серебряный с сапфиром. Кольцо, которое он надел ей на палец у фонтана, символ начала этой иллюзии. Теперь оно казалось не залогом любви, а печатью собственности. И тогда идея оформилась.

Рабыня, Ливия, принесла ей завтрак — фрукты, сыр, лепёшку. Диана сделала вид, что плохо себя чувствует.

— Голова раскалывается от этой духоты, — сказала она, прикладывая руку ко лбу. — Не могу даже смотреть на еду. Убери, пожалуйста.

Ливия, с обычным безразличным послушанием, стала собирать поднос. В этот момент Диана резко встала, сделала шаг к окну, будто в поисках воздуха, и намеренно зацепила рукой за край столика с туалетными принадлежностями. Небольшой алебастровый флакон с духами упал на пол с тихим, но звонким треском.

— Ой! — вскрикнула Диана с наигранным смущением, тут же опускаясь на колени. — Какая я неуклюжая!

Ливия, по долгу службы обязанная предотвращать любой беспорядок, мгновенно отвлеклась, поставила поднос и бросилась помогать собирать осколки. Это была секунда. Меньше. Диана быстрым движением сунула серебряный перстень в складки лепёшки на почти забытом подносе и аккуратно прикрыла его сверху кусочком сыра.

— Не трогай, порежешься, я сама! — сказала она Ливии, продолжая театрально возиться с осколками. — Просто убери поднос, пожалуйста. Вид еды сейчас меня мутит.

Ливия, видя, что госпожа собирает осколки (невиданное для неё унижение), в лёгком ступоре взяла поднос и вышла, чтобы выбросить почти нетронутую еду на кухне. Сердце Дианы колотилось, как в клетке. Расчёт был на то, что еду, особенно такую, просто выбросят свиньям или нищим у задних ворот. А там… там, может, кто-то увидит и отнесёт в лавку. Или перстень просто потеряется. Это была отчаянная лотерея.

Но судьба, кажется, впервые за эту неделю была на её стороне. Повар, увидев почти целую, хорошую лепёшку и сыр, не стал выбрасывать их свиньям. Он завернул еду в лист и отдал своему помощнику, мальчишке, который иногда бегал с поручениями на рынок: «Отнеси старухе Эвнике у городской стены, пусть порадуется».

Мальчик, разворачивая свёрток по дороге, чтобы стащить кусочек сыра, нашёл перстень. Его глаза округлились. Серебро! Даже с таким маленьким камушком это было богатство. Но он был не глуп и знал, что такая вещь может принести неприятности. Он вспомнил, что видел, как дочь гончара, Кассандра, разговаривала со старухой Эвникой. Может, она знает, что делать? Он побежал не к старухе, а в квартал гончаров.

Кассандра в это время месила глину, пытаясь заглушить работу мысли тоской. Дом без Дианы казался пустым не физически, а со смыслом. Тихое предчувствие беды грызло её изнутри. Когда перед ней появился запыхавшийся мальчишка и, озираясь, сунул ей в руку холодный металлический предмет, она сначала не поняла.

— Нашёл в еде, что выбросили с виллы Никанора, — тараторил мальчик. — Не моё! Может, ваше?

Кассандра разжала ладонь. Серебряный перстень с сапфиром. Тот самый. Лёд пробежал по её спине. Диана не могла просто потерять его. Не в еде. Это было сообщение. Кричащее.

Она сунула мальчику медную монету, даже не поблагодарив, и бросилась в дом. Её мысли работали с холодной, ясной скоростью. Диана в беде. Не физической, наверное. Но в ловушке. И зовёт на помощь единственным способом, который смогла придумать. Перстень — символ их первой встречи, их «сделки». Отправляя его, она разрывала сделку. И просила о спасении.

Кассандра не раздумывала. Она скинула запачканный глиной фартук, надела самый простой, тёмный плащ и вышла. Она знала, где вилла Никанора. Весь город знал. Но просто прийти и потребовать Диану — безумие. У неё не было прав, не было статуса. Никанор мог просто выгнать её, а Диану спрятать ещё дальше.

Нужен был план. И план пришёл вместе с памятью. Она вспомнила, как отец иногда отправлял её с партией особо хрупких, дорогих сосудов прямо к домам заказчиков. Рабы у ворот всегда пропускали девушку с корзиной, зная, что она принесла товар для хозяина.

Час спустя Кассандра стояла у служебного входа виллы Никанора с большой, аккуратно упакованной корзиной. Её лицо было спокойным, рабочим.

— От гончара Агелоха, — сказала она привратнику. — Господин Никанор заказывал амфору для вина. Принесла на утверждение.

Привратник, ленивый мужчина средних лет, кивнул, даже не заглянув в корзину. Богатые господа постоянно что-то заказывали. Он пропустил её во внутренний двор, указав, где кладовая для припасов. «Оставь там, раб доложит хозяину».

Но Кассандра не пошла в кладовую. Сердце её колотилось, но шаги были твёрдыми. Она двигалась, как тень, по периметру двора, заглядывая в арочные проходы, прислушиваясь. И тогда она услышала её голос. Тихий, безжизненный, доносящийся из-за полуоткрытой двери комнаты с колоннами, выходящей в сад.

— …да, конечно. Как скажешь.

Это был голос Дианы, но в нём не было ни капли её прежнего огня, ни тени той загадочной силы. Это был голос усталой, покорной куклы.

Кассандра, не раздумывая, вошла.

Диана сидела у окна, спиной к двери, и смотрела в пустоту. В комнате никого больше не было. Кажется, даже её тень-рабыня куда-то отлучилась на мгновение.

— Диана, — тихо, но чётко произнесла Кассандра.

Та вздрогнула и обернулась. Увидев Кассандру, её глаза сначала широко распахнулись от неверия, а затем мгновенно наполнились таким облегчением и такой мольбой, что Кассандре стало ясно: всё хуже, чем она думала.

— Касс… как ты…

— Перстень, — коротко сказала Кассандра, делая шаг вперёд. — Ты должна сейчас же собраться. Мы уходим. Сейчас.

— Он… он не отпустит, — прошептала Диана, но уже вставала, её руки дрожали. — Он везде…

— Поэтому сейчас. Пока его нет. — Кассандра окинула взглядом комнату, её богатое убранство. — Бери только то, что твоё по-настоящему. То, без чего не сможешь.

Диана машинально схватила со столика тот самый простой серебряный перстень (его копия? или тот самый, чудом вернувшийся?) и надела его на палец. Больше ничего. Ни украшений, ни нарядных платьев. Она была готова.

Они выскользнули из комнаты. В этот момент из-за угла коридора показалась Ливия. Увидев незнакомку и свою госпожу, явно собравшуюся уйти, она открыла рот, чтобы закричать.

— Не смей, — тихо, но с такой стальной, незнакомой Диане силой сказала Кассандра, глядя прямо в глаза рабыне. — Ты отведешь нас к задним воротам. И забудешь. Иначе я расскажу твоему господину, что это ты потеряла и выбросила его драгоценный перстень вместе с едой. Кто знает, что он с тобой сделает?

Это был блеф, но блеф блестящий. В глазах Ливии мелькнул животный страх. Она кивнула, быстро, испуганно, и, озираясь, повела их по узкому служебному коридору к неприметной калитке в задней стене. Через минуту они были на узкой, грязной улочке за виллой, где пахло навозом и влажным камнем.

Они не побежали. Бегство привлекало внимание. Они просто быстро пошли, почти бежали шагом, две женщины в простой одежде, одна — с пустой корзиной в руках. Только когда вилла скрылась за поворотом и они влились в шумную толпу рынка, Диана позволила себе выдохнуть. Дрожь, сдерживаемая всё это время, прорвалась наружу. Она споткнулась, и Кассандра крепко взяла её под локоть.

— Всё, — сказала Кассандра, и её голос дрогнул. — Всё, ты свободна.

Диана посмотрела на неё, на это простое, суровое лицо, на руки, испачканные в глине, которые только что совершили для неё настоящий подвиг. И в её груди, рядом с облегчением, поднялось что-то новое, острое и щемящее. Не любовь. Но нечто, возможно, более важное для неё сейчас. Благодарность. И бесконечное, жгучее доверие.

Они шли домой, к запаху глины и простому хлебу. К настоящей жизни. А позади оставалась золотая клетка с открытой дверцей. И Диана знала — она больше никогда не захочет в неё вернуться. Цена за комфорт и пустое обожание оказалась слишком высока.

Дом гончара встретил их всё той же пронзительной, успокаивающей простотой. Но теперь он ощущался не как тюрьма для Дианы, а как крепость. Здесь пахло не духами и лестью, а хлебом, землёй и честным трудом. После золотой клетки Никанора эта бедность казалась не убожеством, а очищением.

Диана стояла посреди комнаты, всё ещё дрожа от адреналина и стыда. На ней было то самое роскошное платье из козьего пуха, и оно висело на ней как чужой, насмешливый наряд. Молча, почти с отвращением к самой себе, она начала срывать его с плеч. Ткань мягко упала к её ногам, оставив её в простом нижнем хитоне. Затем она сняла серебряные серёжки-голубки и, зажав их в кулаке, подошла к сундуку, где лежала её старая, грубая одежда.

Кассандра молча наблюдала за этим ритуалом, сидя на лавке. Она не помогала и не останавливала. Она давала ей сделать это — сбросить с себя кожу той иллюзии.

Когда Диана, уже одетая в своё прежнее, простое платье, повернулась к ней, её лицо было бледным, но спокойным. В руке она всё ещё сжимала серёжки.

— Прости, — сказала она, и это было первое слово, прозвучавшее в тишине. Оно было тихим, но абсолютно ясным. — Прости за всё. За Ликаса. За свою глупость. За то, что не послушала тебя. За то, что заставила тебя рисковать, приходя за мной.

Она сделала шаг вперёд и открыла ладонь. В ней лежали хрустальные голубки.

— Это… цена моего урока. Я хочу, чтобы они были твоими. Продай их, отдай, выброси. Они мне больше не нужны.

Кассандра посмотрела на драгоценности, а потом подняла глаза на Диану. В её взгляде не было ни торжества, ни укора. Была усталая, материнская мудрость.

— Я пришла за тобой, не для того, чтобы получить плату, Диана. Я пришла, потому что ты прислала сигнал. Потому что ты поняла, что ошибаешься. Этого достаточно.

— Но этого мало! — голос Дианы дрогнул. — Я должна как-то искупить…

— Искупление — не в подарках, — мягко, но твёрдо перебила её Кассандра. — Оно — в понимании. Ты поняла? Что именно пошло не так?

Диана опустилась на пол перед Кассандрой, как когда-то молилась перед статуей. Но теперь это была не мольба о милости, а потребность в истине.

— Я… я испугалась. Быть никем. Быть простой. Мне так не хватало того… того восхищения, которое было мне привычно. Я приняла его за любовь. Я обманула саму себя. Он хотел владеть красивой вещью. А я… я хотела снова почувствовать себя богиней. Даже в изгнании.

Кассандра медленно кивнула.

— Вот видишь. Ты уже назвала ошибку. Это больше, чем делают многие за всю жизнь.

Она наклонилась, взяла одну серёжку, покрутила её в пальцах. Камень бросил на стену дрожащий зайчик.

— Ты должна учиться на своих ошибках. А я… я об этом забыла, когда злилась на тебя за Никанора.

Диана удивлённо подняла на неё взгляд.

— Ты? Что ты могла забыть?

— Что настоящую любовь найти трудно. Что сначала мы все делаем ошибки. — Кассандра горько усмехнулась. — Я же сама годами делала одну и ту же: молилась об идеале, которого создала в своей голове. Ликас… он был просто красивой картинкой. Я влюбилась не в него, а в свою мечту о нём. Разве это не такая же глупость? Я осуждала тебя за поиск обожания, а сама искала невозможное совершенство. Мы обе искали не человека. Ты — зеркало, а я — статую.

Эти слова прозвучали как откровение. Они сидели на полу в бедной комнате — бывшая богиня и простая гончарша — и вдруг обнаружили, что их раны удивительно похожи.

— Так как же её найти? — тихо спросила Диана. — Эту… настоящую?

— Наверное, перестав искать, — задумчиво сказала Кассандра. — А начав видеть. Видеть людей настоящими. Со своими шрамами, страхами, глупостями. И позволить им видеть тебя такой же. Не богиней. Не сокровищем. А… — она развела руками, — вот этой. Спутанной. Напуганной. Готовой ошибаться.

Она протянула серёжку обратно Диане.

— Возьми. Не как украшение. А как напоминание. Напоминание о том, какой путь оказался ложным. Спрячь его. А когда забудешь урок — посмотри на него.

Диана взяла холодный камень. Теперь он казался не драгоценностью, а окаменевшей слезой.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь, — Кассандра встала и отряхнула руки, — теперь мы работаем. Ты будешь месить глину. Не для красоты, а чтобы понять, что значит создавать что-то своими руками, что может разбиться, и не сожалеть об этом. А я… я, может быть, наконец перестану вздрагивать каждый раз, когда на рынке вижу Ликаса, и смогу просто поздороваться с ним как со старым знакомым.

В её голосе прозвучала новая нота — не робкая надежда, а решимость жить в реальном мире. Это был лучший урок, который она могла дать.

Диана поднялась с пола, сжав в руке серёжку.

— Хорошо. Учи меня. Месить глину. Видеть людей. Жить.

И впервые за долгое время на её лице появилась улыбка, лишённая высокомерия или кокетства. Простая, немного неуверенная, но настоящая. Улыбка ученицы, которая наконец-то поняла, какую задачу ей предстоит решить. И в этой простоте было больше силы и достоинства, чем во всех золотых покоях Никанора.

Где-то на полке, в тени, маленький Эрот, наблюдавший за разговором, с облегчением убрал наконец свою свинцовую стрелу в колчан.

«Фух, — прошептал он. — Наконец-то умные разговоры пошли. А то все страсти да страсти… Теперь, может, и до дела дойдёт. До настоящего».

Чужая игра

Глиняная пыль висела в воздухе мастерской, золотистая в лучах послеполуденного солнца. Кассандра, сосредоточенно сгорбившись над вращающимся кругом, рождала из серой массы изящные изгибы будущей амфоры. Диана сидела на низкой табуретке, наблюдая, как под ловкими пальцами подруги бесформенный комок обретает душу. В эти моменты она почти забывала, кто она, наслаждаясь простым человеческим созиданием.

Покой взорвался грубым стуком в дверь, не просящим, а требующим входа.

«Открывай для стратега Никанора!»

Кровь отхлынула от лица Кассандры. Диана замерла, и в её глазах вспыхнул не страх, а холодная, знакомая ярость. Божественное начало на миг затмило смертную оболочку.

Прежде чем Кассандра успела встать, дверь распахнулась. На пороге, заливая собой весь проем, стоял Никанор. Он был облачён в белоснежный хитон, отороченный пурпуром, и его упитанное, гладко выбритое лицо сияло самодовольством. За его спиной теснились двое стражников в поножах и с копьями.

«А вот и моя новая жемчужина, — просипел он, и его масляный взгляд прилип к Диане, будто плюнув на неё чем-то липким и отвратительным. — Я скучал по твоим… речам у фонтана. Решил, что ждать нового случайного свидания — глупо. У стратега всё должно быть по плану».

Он сделал шаг вперёд, и тяжёлый запах благовоний и пота ворвался в помещение, пахнущее глиной и влажной землёй.

«Стратег, — голос Кассандры дрогнул, но она встала, заслонив собой Диану. — Моя подруга — гостья в моём доме. Она ничем не обязана вашим планам».

«Твой дом, дитя глины, стоит на земле, которая кормит моих воинов, — отрезал Никанор, даже не глядя на неё. — И всё, что в нём есть интересного, тоже принадлежит городу. А значит, и мне. Отойди».

Он кивнул стражникам. Те двинулись вперёд, их тени громадными и уродливыми поползли по стенам, заслонив солнце. Один из них протянул руку, чтобы отодвинуть Кассандру.

В этот миг снаружи, со стороны двора, раздался тяжёлый, мерный скрежет. Звук, похожий на то, как огромная глыба камня трётся о другую такую же глыбу. И затем в дверном проёме, затмив собой даже стражников, возникла новая фигура.

Это был Леон. Он нёс на плече блок песчаника размером с небольшой сундук. Мышцы на его руках и спине, обнажённых под простой туникой, играли, как живые каменные жилы. Он был весь в серой пыли, с лицом, как бы высеченным из того же песчаника, — грубым, со скулами, на которые будто века дул жёсткий ветер. Он остановился, увидев стражников и Никанора, и его тёмные глаза, привыкшие вглядываться в структуру породы, медленно обвели комнату, останавливаясь на испуганной Кассандре, на бледной Диане, на протянутой руке воина.

Без единого слова Леон спустил камень с плеча. Тот рухнул на порог с глухим ударом, от которого содрогнулся пол и зазвенели глиняные черепки на полках. Он не стал преградой — он

стал

порогом. Новой границей, которую нужно было пересечь.

«Леон, сын Арета, — произнёс каменотёс своим низким, глуховатым голосом, словно звук шёл из самой глубины каменоломни. — Я договорился с твоим отцом, Кассандра, о подставке под жернов. Он уехал, но я слово дал».

Он говорил с ней, будто кроме них в комнате никого не было. Но всё его тело, поставленное между женщинами и пришельцами, было красноречивее любых угроз.

Никанор бровью не повёл, но в его глазах метнулась искорка раздражения.

«Каменотёс. Твоя работа — там, в карьере. Освободи проход и не мешай городским делам».

Леон медленно повернул к нему голову.

«Моя работа — здесь. Я ещё не закончил. — Он посмотрел на руку стражника, всё ещё замершую в воздухе. — А твоя работа — охранять стены от врагов. Здесь врагов нет. Только женщины. И камень».

Тишина повисла густая, как смола. Стражники нерешительно переглянулись. Этот молчаливый гигант с руками, способными раскалывать скалы, не был вооружён, но сама его неподвижность была угрозой. Он был словно часть ландшафта, которую нельзя было просто отодвинуть.

Никанор измерил Леона взглядом, оценивая стоимость возможного скандала. Побить гончаршу и её странную подругу — одно. Столкнуться с упрямым мастером, чья работа нужна городу, и чья тихая ярость, казалось, способна перерасти в нечто непредсказуемое — другое. Особенно в её собственном доме, свидетелем чего могут стать соседи.

«Ты говоришь как философ, каменотёс, — ядовито усмехнулся Никанор. — Но даже у философов бывают несчастные случаи в каменоломнях».

Леон встретил его взгляд, не моргнув.

«А у стратегов, — ответил он с той же каменной неторопливостью, — бывают проблемы с фундаментами новых вилл. Камень — штука капризная. Может и не выдержать, если положить его на неправедную землю».

Это была открытая угроза. Тихая, грубая и абсолютно понятная. Никанор побледнел. Он привык к лести, интригам, деньгам. Не к этой первобытной, прямой силе.

«Ты жаждешь проблем, мастер», — прошипел он.

«Я жажду закончить свою работу, — парировал Леон. — И дать другим закончить свою. В мире».

Они смерили друг друга взглядами ещё раз — изнеженная, злобная власть и простая, несокрушимая твердыня. Никанор первый отвел глаза.

«Эта… жемчужина, — он кивнул в сторону Дианы, — ещё засверкает для меня. У стратега длинные руки. Уберёмся отсюда».

Он развернулся и, толкнув плечом одного из стражников, вышел. Те послушно потопали за ним, осторожно переступая через каменный блок на пороге.

Когда шаги затихли на улице, воздух в мастерской выдохнул. Кассандра облокотилась о стол, дрожа. Диана не сводила глаз с Леона. Она видела, как божественный огонь, вспыхнувший в ней при виде угрозы, медленно угасал, заменяясь холодным, ясным анализом.

Он защитил их. Не как герой, жаждущий славы. А как стена. Потому что он

мог

. И потому что дал слово её отцу. В его действиях была простая, грубая честность, которая восхитила Диану больше, чем любая лесть или поэзия.

Он повернулся к ним, и каменная маска спала с его лица, обнажив беспокойство.

«Вы целы? Он вас не тронул?»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Нет, — выдохнула Кассандра. — Ты… ты пришёл вовремя. Спасибо, Леон. Отец… отец действительно уехал в соседний демос, покупать глину. Вернётся через три дня».

Леон кивнул, смущённо потупив взгляд на свои пыльные руки. «Тогда… если позволите… мне стоит остаться. Здесь. На эти дни». Он поднял глаза, и его взгляд был твёрдым. «Никанор не отступит. Он вернётся, когда я уйду. А я дал слово вашему отцу присмотреть за порядком».

Кассандра хотела было возразить, что они справятся, но вспомнила масляный взгляд стратега и содрогнулась. Она посмотрела на Диану, ища поддержки.

Диана же смотрела на Леона. Это было интересно. Ново. Мужчина, чья сила служила не захвату, а защите. Чья честь была важнее удобства. В её мире богов таких почти не было. Это была редкая, ценная порода. И она, как исследователь, захотела его понять.

«Это разумно, — тихо сказала Диана. Её голос прозвучал спокойно, без дрожи. — Мы будем благодарны, Леон. Особенно я. Ты рисковал из-за меня».

Леон посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло то самое смущение, которое она видела у фонтана. Но теперь в нём была и тень уважения. «Я рисковал из-за неправедного дела. А ты… гостья. Ты под нашей защитой».

«Тогда решено, — сказала Кассандра, чувствуя, как огромная тяжесть спадает с плеч. — Леон, ты можешь спать в комнате отца. Диана будет со мной».

Леон кивнул и, наконец, сдвинул каменный блок с порога, вкатив его в мастерскую к стене. Его движения были экономичными, полными внутренней силы. Диана наблюдала за ним, не испытывая ещё боли или ревности, но с острым, живым любопытством. Этот человек был другим. Он не горел желанием завладеть ею. Он горел желанием

охранять

. И этот огонь был новым для неё. Он мог бы согреть, если бы был направлен на тебя. Но в его взгляде, когда он украдкой смотрел на Кассандру, проверяя, успокоилась ли она, был оттенок чего-то более личного, более тёплого.

Вот как это начинается

, — подумала Диана с отстранённым удивлением, словно наблюдая за редким природным явлением.

Не с удара стрелы Эрота, а с вот этого. С тихого решения остаться. С взгляда, полного заботы.

Она не ревновала. Пока. Она лишь видела зарождение того, чего, казалось, была лишена вечность: простой, человеческой любви, растущей из долга, близости и общности. И часть её, уставшая от вечной игры в соблазн, смотрела на это с тихой, почти научной надеждой. Сможет ли она когда-нибудь стать частью такого? Или её удел — лишь наблюдать?

Высоко на крыше соседнего дома, невидимый для смертных, сидел Эрот. Он видел, как Леон остаётся. Видел заинтересованный, изучающий взгляд матери. Его тонкие губы изогнулись в усмешке. Игра только начиналась. А он был мастером расставлять ловушки не только из золота, но и из долга, близости и добрых намерений.

Тишина, наступившая после ухода Никанора, была иной — не пустой, а наполненной осознанием нового порядка вещей. Леон вернулся в каменоломню до вечера, чтобы предупредить товарищей и забрать свой нехитрый скарб: свернутое одеяло, кожаный мешок с инструментами, глиняную флягу.

К его возвращению Кассандра уже развела огонь в очаге, и в доме пахло тушёной чечевицей с луком и травами. Диана, к немалому удивлению Кассандры, вызвалась помочь — не магией, а простыми смертными руками. Она чистила овощи с сосредоточенным видом учёного, впервые взявшего в руки скальпель.

Леон вошёл, слегка склонив голову под притолокой, и неловко замер на пороге, словно боялся своим размером нарушить хрупкий женский уют.

«Можно войти?»

«Конечно, — отозвалась Кассандра, помешивая похлёбку. — Ты ведь теперь наш страж. Размещайся».

Диана наблюдала, как он с почти ритуальной серьёзностью ставит свои вещи в углу комнаты её отца, аккуратно складывает одеяло. В его движениях не было ни рабской покорности, ни развязности. Была та же точность, с какой он обрабатывает камень.

Он вносит свой порядок в чужое пространство

, — отметила про себя Диана.

Не захватывает, а встраивается.

За ужином царила натянутая, но не враждебная тишина. Ложки звенели о глиняные миски. Леон ел молча, большими, но аккуратными глотками, благодарно кивнув, когда Кассандра подлила ему ещё. Его взгляд постоянно, почти незаметно, скользил по комнате — к двери, к ставням, к теням в углу. Он не просто сидел за столом — он нёс дозор.

«Как долго ты работаешь в каменоломне, Леон?» — спросила Диана, нарушая молчание. Её голос прозвучал мягко, без привычной томности, с искренним интересом.

Леон оторвался от наблюдения за окном, немного удивлённый.

«С двенадцати лет. Отец был каменотёсом».

«И нравится тебе это? Чувствовать камень?»

Он задумался, как будто его никогда об этом не спрашивали.

«Это не про нравится. Это… как дышать. Камень — он не мёртвый. В нём есть душа, характер. Есть капризный, который крошится. Есть упрямый, который только от удара в нужную точку раскроется. А есть… есть благодарный. С ним работать — как разговаривать. Ты слушаешь его молчание, и он тебе отвечает формой».

Диана слушала, заворожённая. Это была не поэзия придворных бардов, слащавая и вычурная. Это была поэзия самой земли, суровая и честная. Она посмотрела на Кассандру. Та сидела, подперев щеку рукой, и смотрела на Леона не как на простого работягу, а как на рассказчика, открывающего целый мир.

«У глины тоже есть характер, — тихо вставила Кассандра. — Она бывает послушной или строптивой. Но с ней можно договориться лаской. Её нельзя бить, иначе она замкнётся».

Леон кивнул, и между ними пробежало мгновенное, глубокое понимание — понимание двух творцов, говорящих на разных, но родственных языках материи. Диана сидела напротив и видела этот мост, возникший между ними из ничего. Её собственная магия была иной — магией мгновенного очарования, взрыва страсти. Это же было медленным, как рост кристалла.

«Я пойду проверю двор, — сказал Леон, вставая и прерывая момент. Его долг снова взял верх. — Ложитесь спать. Я буду здесь».

Ночью Диана лежала рядом с Кассандрой на широком ложе и прислушивалась к звукам дома. Слышались тяжёлые, но тихие шаги Леона, который раз в несколько часов обходил дом снаружи. Скрип половицы, когда он ненадолго присаживался у двери. Его дыхание, ровное и глубинное, как отдалённый прибой.

Она не чувствовала вожделения. Она чувствовала безопасность. И странную зависть — не к Кассандре, а к этой самой безопасности, к простоте этих отношений: один охраняет, другая доверяет охрану.

Утром Леон уже растопил очаг и принёс воды из колодца, когда женщины проснулись. Он молча указал им на свежий хлеб, купленный им у разносчика на рассвете. Он не лез в разговор, был как тихая, надежная скала на окраине их мирка.

Кассандра, обычно погружённая в работу с первыми лучами солнца, сегодня суетилась у очага больше обычного.

«Леон, ты не ел утром. Вот сыр и маслины».

«Спасибо», — буркнул он, принимая еду, и их пальцы ненадолго встретились. Кассандра быстро отвела руку, сделав вид, что поправляет волосы.

Диана сидела в сторонке, пила разбавленное вино и наблюдала. Она видела, как Кассандра сегодня чаще смотрит на дверь мастерской, прислушивается к звуку с улицы — не со страхом, а в ожидании. Ждёт, когда он закончит свой утренний обход и зайдёт внутрь. Видела, как Леон, заходя, первым делом ищет её взглядом, и его каменное лицо смягчается на долю секунды, когда он убеждается, что всё в порядке.

К полудню первая неловкость растаяла, сменившись своеобразным ритмом. Леон работал во дворе, обтёсывая тот самый блок для жернова. Ритмичный, мерный стук его молота и резца стал звуковым фоном их дня. Кассандра лепила, и её движения будто попадали в такт этому стуку. Диана вышла во двор, села в тени оливы и просто наблюдала.

Она видела, как Леон, вспотевший, снял тунику, оставшись в простой набедренной повязке. Его спина и руки были не просто сильными — они были картой тяжёлого труда, шрамов, прожитых лет. Но в каждом движении была не грубая сила, а выверенная мощь. Он не ломал камень. Он

договаривался

с ним.

Кассандра вышла, чтобы отнести ему кувшин с водой. Она остановилась, засмотревшись на его работу.

«Ты всегда знаешь, куда ударить?»

Леон опустил молот, вытер лоб.

«Не всегда. Иногда ошибаюсь. Тогда камень учит меня терпению».

Он взял у неё кувшин, их пальцы снова соприкоснулись. На этот раз ни одна из рук не отдёрнулась. Леон пил долго, жадно, а Кассандра смотрела на него, и в её глазах было не просто любопытство, а тихое восхищение. Не его силой, а его целостностью.

«Спасибо», — сказал он, возвращая кувшин. И в его взгляде, устремлённом на неё, было нечто большее, чем благодарность за воду. Была просьба о понимании. О признании.

В этот момент Диана осознала. Она сидела в тени, а они стояли на солнце, и свет вырисовывал их вдвоём, как единую композицию — мастера и его музу, стража и ту, кого он охраняет. Между ними уже не было просто договора или долга. Там, в этом молчаливом обмене взглядами, в этих случайных прикосновениях, зарождалось нечто живое и хрупкое.

И она, Афродита, богиня любви, сидела в стороне и наблюдала за тем, как любовь рождается без её участия. Без чар, без стрел, без соблазнов. Из уважения. Из долга. Из тихого восхищения силой и талантом друг друга.

В ней не клокотала ревность. Пока. Но появилось новое, щемящее чувство — одиночество. Не божественное одиночество на недосягаемом Олимпе, а человеческое, горькое одиночество третьего лишнего. Она была тем, кого защищают, но не тем, к кому обращён этот тёплый, полный скрытого смысла взгляд.

Леон снова поднял молот, Кассандра с лёгкой, непривычной улыбкой вернулась в мастерскую. А Диана осталась сидеть в тени, впервые за всё своё падение почувствовав не силу своей природы, а её полную ненужность в этом простом, честном мире. И из этого осознания рождался новый, незнакомый ей вопрос: а кто же она теперь, если не богиня любви?

Солнце било в макушку, раскаляя камни мостовой и воздух, густой от запахов специй, пота, жареного мяса и испражнений. Диана шла сквозь эту гущу, закутанная в простой плащ Кассандры, но он был словно стеклянный. Взгляды мужчин прилипали к ней, как мухи к мёду, скользили по изгибам бедер, угадываемым под грубой тканью, задерживались на щиколотке, мелькнувшей на шагу. Она чувствовала их как физическое прикосновение — грубое, голодное. Раньше это было её стихией, теперь — угрозой. Каждый взгляд мог принадлежать шпиону Никанора.

Она хотела купить сыра и оливок, чтобы хоть как-то оправдать своё присутствие в доме, но её преследовало чувство — острое, новое — что она там лишняя. Картина утра не выходила из головы: как Леон, вспотевший и могучий, брал из рук Кассандры кувшин. Как его большая рука полностью покрывала её тонкие пальцы. Как они

не отдернулись

.

«Смотришь в землю, будто потеряла золотую заколку, а не ищешь сыр, дорогая», — раздался прямо у неё над ухом голос. Он был бархатистым, игривым и проникал куда глубже, чем следовало.

Диана вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял молодой торговец, прислонившись к стойке с амфорами. Он был невысок, строен, одет в дорогую, но пыльную дорожную тунику. Его лицо было поразительно красивым — не мужской красотой Леона, а почти бесполой, хитроумной прелестью. Но глаза… глаза были старыми. В них светилась веселая, не знающая покоя искорка. В одном углу рта играла вызывающая усмешка. Он грыз виноградную косточку.

«Я не теряла заколок», — отрезала Диана, стараясь звучать холодно.

«Ох, знаю, знаю, — он бросил косточку через плечо с невероятной меткостью. — Ты теряешь кое-что посерьёзнее. Свой… ореол, что ли? Или цель?» Он облокотился ближе, и от него пахло дальними дорогами, кожей и чем-то неуловимо электризующим, как воздух перед грозой. «Афродита Урания, слетевшая с небес не в пену морскую, а в пыль рыночной площади. Забавное зрелище».

Лёд пробежал по её спине. Он

знал

.

«Я не знаю, о чём ты».

«Лжёшь плохо, мамаша, — засмеялся он, и в его смехе был звон колокольчиков и лязг монет. — Для богини любви. Я-то ожидал большего. Или у тебя тут… другие таланты открываются?» Его взгляд, быстрый и всевидящий как у ястреба, скользнул по её фигуре, и Диане показалось, что плащ под этим взглядом просто испарился. Она почувствовала свою наготу, свою смертную, потревоженную плоть. И — чёрт возьми — пробуждение давно забытого любопытства. Этот… этот мальчишка-бог будил в ней не страсть, а азарт.

«Гермес, — выдохнула она, сжимая кулаки под плащом. — Убирайся. Ты всё испортишь».

«Я? Порчу? — Он приложил руку к груди с преувеличенным оскорблением. — Я лишь наблюдаю за самым сочным спектаклем сезона! Афродита, в роли… что? Скромницы? Сводницы?» Он фыркнул. «Скучно. Особенно когда у тебя под носом бродит такая первоклассная дичь. Этот каменотёс… — Гермес облизнул губы, и жест был непристойно чувственным. — У него спина, с которой писали бы поэмы. И руки… о, эти руки. Они ведь могут не только камни дробить, правда?»

Жар, не имеющий ничего общего с солнцем, волной ударил Диане в низ живота. Не от слов, а от того, как они были произнесены — с такой интимной, знающей насмешкой. Как будто он не просто говорил о Леоне, а прикасался к нему мысленно, и делился этим прикосновением с ней.

«Он не «дичь». И его мысли не об этом», — прошипела она.

«Ах, вот как! — Гермес широко улыбнулся. — Его мысли о гончарше. О милой, трудолюбивой Кассандре. Которая смотрит на него, как на закат после долгого дня. Мило. Пасторально. И до безумия скучно». Он внезапно стал серьёзен, наклонился так близко, что его губы почти коснулись её уха. Его дыхание было тёплым и пахло вином. «Ты же чувствуешь, что в нём спит? Не пастушью нежность. А ярость. Глубинный, каменный жар. Его страсть была бы не песней, а землетрясением. И это… это ты могла бы разбудить одним движением ресниц. Но ты не хочешь. Почему? Уж не влюбилась ли сама?»

Он отстранился, изучая её реакцию. Диана стояла, чувствуя, как по её щекам разливается краска — стыд, гнев и что-то ещё, от чего перехватывает дыхание. Он вытащил на свет её самые потаённые, едва осознанные мысли.

«Я не… он не…»

«Ладно, ладно, не терзайся, — махнул рукой Гермес, снова становясь беззаботным. — Твоё право на аскезу. Но позволь дать совет от профессионала по… доставке. Если решила играть в Купидона для этих двух, делай это с огнём. Иначе так и будут ходить вокруг да около, пока твой назойливый поклонник-стратег не притащит её в свой гарем, а этого буйвола не сломает в каменоломне «несчастным случаем». Ты — огонь, Афродита. Даже в падении. Так жги. Направь пламя. Или, — он многозначительно поднял бровь, — я могу немного помочь. Бескорыстно, разумеется. Для искусства».

«Твоя «помощь» приведёт к хаосу», — сказала Диана, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Его слова о «каменном жаре» и «землетрясении» засели в сознании, разжигая воображение.

Гермес лишь рассмеялся и, ловким движением, сунул ей в руку спелый инжир — тёплый, мягкий, почти лопающийся от сладости. Его пальцы на мгновение коснулись её ладони, и по телу Дианы пробежал разряд.

«Подумай об этом. А пока… наслаждайся плодами. Они, как и всё в этом мире, существуют не для того, чтобы на них смотреть».

Он подмигнул и растворился в толпе так быстро, будто его и не было. В её руке пульсировал спелый инжир, липкий сок уже проступал на кожуре. Образ всплыл сам собой: разломить этот плод, обнажить сочную, сладкую мякоть… Чьи-то губы… Большие, грубоватые руки, запачканные в пыли и сладком соке…

Она резко встряхнула головой, чувствуя, как между бёдер тепло и пусто. Проклятый Гермес. Он не просто дразнил. Он

соблазнял

её самой возможностью. Соблазнял видением той страсти, которую она могла, но не хотела разжечь.

Она сунула инжир в складки плаща и пошла прочь, её шаги были резкими. Она должна была вернуться домой. В тот дом, где зрело «пасторальное» и «скучное» чувство. Но теперь, после слов Гермеса, она будет видеть в каждом взгляде Леона спящее землетрясение. В каждом прикосновении к Кассандре — отсвет того жара, который она, Диана, могла бы обратить на себя.

Это было пыткой. И невыразимым возбуждением.

Возвращаясь домой, Диана наткнулась на группу подростков у самой калитки. Увидев её, они начали хихикать и что-то перешёптываться. Один, постарше, крикнул вслед:

«Эй, передай гончарше — пусть не стесняется! Раз уж мужчин в дом водит, можно и нам показать, как она горшки лепит! Или не горшки?»

Каменная тяжесть упала Диане в живот. Слухи Никанора работали быстрее, чем она думала. Она резко обернулась, и в её глазах на миг вспыхнула та самая, леденящая олимпийская мощь. Подростки, словно почувствовав необъяснимый первобытный страх, разбежались.

В доме царила гнетущая тишина. Кассандра сидела на табуретке, скрестив руки на груди, и смотрела в пустоту. Её глаза были красными, но слёз уже не было. Только усталость и подавленная ярость. Леон стоял у окна, спиной к комнате, его плечи были неестественно напряжены, будто он всё ещё сдерживал порыв выйти и крушить всё на своём пути.

«Ты слышала?» — глухо спросила Кассандра, не глядя на Диану.

«Да. Это дело рук Никанора. Ударить там, где не достанет меч».

«Они… они говорят такое… про отца, про меня, про тебя…» — голос Кассандры сорвался.

Леон резко обернулся. Его лицо в полумраке было похоже на ту самую скалу, которую он долбил весь день — суровое, непроницаемое.

«Завтра я найду того, кто пустил слух», — произнёс он, и в его словах висела невысказанная угроза физической расправы.

«И что? — с горькой усмешкой спросила Кассандра. — Ты побьёшь одного, придут десять. Он стратег. У него власть не только силой».

Отчаяние витало в воздухе, густое и удушливое. Диана смотрела на них — на Кассандру, сломленную грязью, и на Леона, чья ярость была беспомощна перед клеветой. И тут она вспомнила слова Гермеса.

«Если решила играть в Купидона… делай это с огнём. Иначе…»

Она медленно выдохнула.

«Леон прав. Бороться с ветром бесполезно. Нужно строить стену. Но не из камня. Из чего-то такого, что ветер не сдует».

Оба посмотрели на неё.

«Я приготовлю ужин. А вам… вам нужно поговорить. По-настоящему. Не о Никаноре. О том, что было до него».

Она не стала ничего больше объяснять. Она просто взяла инжир, принесённый с рынка, и несколько других припасов, и погрузилась в простые ритуалы у очага, отгораживаясь от них ширмой быта. Она нарочно делала движения медленными, убаюкивающими, наполняя дом запахами тушёных овощей, хлеба и того самого инжира, который теперь резала на дольки. Сладкий, тяжёлый аромат повис в воздухе, чувственный и дразнящий.

Её план был прост: оставить их наедине в этой атмосфере уязвимости и тепла. Пусть говорят. Пусть видят друг друга не как соседей в беде, а как мужчину и женщину.

Ужин прошёл почти в молчании, но тишина была уже иной — не враждебной, а уставшей, интимной. Диана первой встала из-за стола.

«Я устала. Пойду в свою комнату. Не беспокойтесь обо мне».

Она ушла, но не легла спать. Она присела в темноте на корточки у тонкой занавески, отделявшей спальную нишу от главной комнаты, и смотрела в щель.

Кассандра сидела, обхватив себя руками. Леон, помыв свою миску, снова встал у окна, но теперь не как страж, а как человек, не знающий, как утешить.

«Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы, Леон, — тихо сказала Кассандра. — Может, тебе стоит уйти. Пока не поздно».

«Нет, — ответил он так же тихо, но неоспоримо твердо. — Я не уйду. Я дал слово».

«Слово отцу! А не мне!» — голос её дрогнул, и снова на глазах выступили слёзы, на этот раз от бессилия и жалости к нему.

Это стало последней каплей. Леон оторвался от окна и за два шага преодолел расстояние между ними. Он не взял её за руку. Он

обнял

. Большие, могучие руки обхватили её хрупкие плечи, притянули к своей широкой, твёрдой груди. Кассандра ахнула от неожиданности, замерла на миг, а потом её тело обмякло, и она уткнулась лицом в его тунику, пахнущую камнем, потом и солнцем. Её плечи затряслись от беззвучных рыданий.

«Всё будет хорошо, — прошептал он, и его голос, всегда такой глухой, стал низким, бархатным, как шелест наждака по гладкому мрамору. — Я не позволю… Я не позволю никому…»

Одна его рука лежала на её спине, другая поднялась к её затылку. Его пальцы, такие грубые и сильные, невероятно нежно впутались в её непослушные пряди. Он склонил голову, и его губы, шершавые и тёплые, коснулись макушки её головы. Это не был поцелуй. Это было дыхание. Причастие. Обет.

И тут лампа на столе

погасла

. Не от ветра — окна были закрыты. Она просто угасла, погрузив комнату в тёплую, бархатную тьму, нарушаемую только светом углей в очаге. Диана зажмурилась, чувствуя укол восторга и досады одновременно.

Гермес.

В темноте чувства обострились до предела. Диана через щель в занавеси почти физически ощущала их. Слышала, как участилось дыхание Кассандры, как оно стало не плачущим, а прерывистым, ловящим воздух. Видела, как силуэт Леона стал ещё больше, как он не отпустил её, а, кажется, притянул ещё крепче. Его рука с её затылка медленно, с бесконечной осторожностью, сползла по щеке, чтобы большим пальцем стереть слезу. Прикосновение длилось вечность. И в этой темноте Кассандра подняла на него лицо. Их силуэты слились в один. Он наклонился ниже. Она не отстранилась.

Диана не видела, коснулись ли их губы на самом деле. Но она

знала

. Знала по тому, как застыл воздух в комнате. По тому тихому, оборвавшемуся звуку, похожему на стон или вздох, который не принадлежал ни ему, ни ей, а родился прямо между ними.

Именно в этот момент Диана почувствовала это. Не душевную боль. А

физическую волну

. Жар, начавшийся глубоко внутри, в самом низу живота — том самом месте, куда Гермес посеял своё дьявольское зерно. Волну одиночества такой острой, почти болезненной силы, что она инстинктивно прижала ладонь к низу живота, к тому пустому, сжимающемуся теплу. Она представляла себе его руки. Не на спине Кассандры, а на

её

собственной коже. Грубые, покрытые пылью камня пальцы, скользящие по её бёдрам, разжимающие её… «Каменный жар». «Землетрясение».

Она отшатнулась от щели, прислонилась спиной к холодной стене, пытаясь отдышаться. В ушах звенел насмешливый голос Гермеса:

«Ну что, Афродита? Больно? Понимаешь теперь, каково это — быть просто зрителем?»

Да. Теперь понимала. Это было пыткой и опьянением одновременно. Она горела от чужой, не принадлежащей ей страсти. И из этого огня родилось её окончательное, яростное решение.

Она не будет тлеть в тени. Если её природа — огонь, она станет

факелом

. Не для себя. Для них. Она раздует этот едва тлеющий уголёк между ними в такое пламя, которое сожжёт все слухи, весь страх, всё влияние Никанора дотла. Она станет архитектором их страсти. Повелительницей этого «землетрясения». Пусть Эрот беснуется. Она сделает это сама. Без стрел. Только знанием, только волей, только этой божественной, неугасимой жаждой, которую она, наконец, обратит не вовнутрь, а вовне.

В главной комнате послышался смущённый шёпот, звук неловкого шага. Лампа чудесным образом снова загорелась. Кассандра и Леон стояли уже на расстоянии шага друг от друга, не смотря в глаза, но щёки их горели, а воздух между ними вибрировал, как раскалённый в полдень.

Диана выпрямилась. На её губах появилась улыбка — не сладкая, а решительная, почти жестокая в своей ясности. Завтра начинается настоящая работа.

А на крыше, невидимый, сидел не только Эрот, скрежеща зубами от бешенства. Рядом с ним, свесив ноги и доедая виноград, сидел Гермес.

«Ну что, птенчик? — спросил он, бросая косточку в темноту. — По-моему, спектакль только начинается. И обещает быть… восхитительно жарким».

Утро встретило их тяжёлой тишиной, насыщенной вчерашним откровением. Кассандра и Леон избегали прямых взглядов, но их движения вокруг друг друга приобрели новую, почти ритуальную осторожность и осознанность. Когда их руки случайно встречались у общего кувшина, они не отдергивались, а замирали на секунду дольше необходимого. Воздух был наполнен невысказанными вопросами.

Диана наблюдала за этим с прохладной, аналитической удовлетворенностью хирурга, оценивающего успешный первый надрез. Её план созревал. Сегодня она начнёт действовать.

Её намерения прервал резкий стук в дверь — не грубый, как у стражников, а короткий, отчётливый, деловой. Леон мгновенно встал, приняв защитную стойку, но Диана опередила его.

«Я открою».

На пороге стоял Ликаон. Он был одет в ту же практичную, поношенную кожу и лён, его лицо оставалось непроницаемой маской профессионального солдата. Но сегодня в его бронзовых глазах, когда они упали на Диану, горела не просто оценка. Там был сложный коктейль: признание, уважение и что-то ещё, глубоко запрятанное, от чего его челюсть слегка напряглась.

«Диана. Мне нужно поговорить. С тобой. И с Кассандрой».

Он вошёл без приглашения, но без агрессии, его взгляд мгновенно зафиксировал Леона, оценил обстановку в комнате, отсутствие отца. Он всё понял.

«Говори», — сказала Диана, оставаясь между ним и Кассандрой.

Ликаон выдохнул, и его маска на миг дрогнула, обнажив усталость и отвращение.

«Слухи. Те, что расползаются по городу. Это работа моего господина. Я… исполнял приказ, узнавая, как их лучше посеять». Он посмотрел прямо на Кассандру, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде извинения. «Я солдат. Я выполняю приказы. Но есть грязь, в которой тонуть не желаю. Пускать слухи о честных женщинах… это ниже всякого предела, даже для наёмника».

Леон издал низкий, похожий на рычание звук. Кассандра побледнела.

«Зачем ты нам это говоришь?» — спросила Диана, изучая его. В его честности была странная, извращённая порядочность.

«Потому что Никанор не остановится, — сказал Ликаон, и его бронзовые глаза снова прилипли к её лицу. В них читалось предупреждение, адресованное лично ей. — Слухи — лишь первый камень. Сегодня он через своих людей в совете надавит на гильдию гончаров, чтобы они исключили Кассандру и разорвали контракты с её отцом. Оставит их без средств. А потом… — Он перевёл взгляд на Диану, и в нём вспыхнуло пламя, которое он тут же погасил. — Потом он применит прямое давление. У него есть «доказательства», что ты, Диана, — беглая гетера, обокравшая предыдущего хозяина. Он может потребовать «законного» задержания».

В комнате повисло леденящее молчание. Угроза обрела чёткие, безжалостные контуры.

«Что ты предлагаешь?» — тихо спросила Диана.

«Я не предлагаю. Я информирую, — отрезал Ликаон. Но потом, сквозь зубы, добавил: — Есть слабое место. Человек, который распускает слухи — болтливый трактирщик на восточном рынке. Он пьяница и хвастун. Если бы…

кто-то

убедительно продемонстрировал, что дальнейшая болтовня опасна для его здоровья, слухи могут поутихнуть. На время. Это даст вам передышку».

Это была измена. Пусть маленькая, но измена своему патрону. Леон смотрел на Ликаона с тяжёлым недоверием. Кассандра — с испуганной надеждой.

«Почему?» — одним словом спросила Диана, впиваясь в него взглядом, пытаясь разгадать мотив.

Ликаон встретил её взгляд. И в этот миг он не скрыл всего. В глубине его бронзовых глаз, за ширмой долга и цинизма, плескалось что-то дикое, признательное, почти яростное. Он видел в ней не добычу, а

равную

. Существо, которое не сломалось перед Никанором, которое имеет свою тайну и свою силу. И это его заводило сильнее любой красоты.

«Я сказал. Есть грязь, в которой тонуть не желаю», — повторил он хрипло, но это была лишь половина правды. Вторая половина — его личный, молчаливый вызов Никанору, и зарождающаяся, опасная одержимость женщиной перед ним — осталась невысказанной.

Он кивнул, резко развернулся и вышел так же стремительно, как и появился, оставив после себя тяжёлую тишину и семя нового плана.

Диана обернулась к остальным. Её ум уже работал, перемалывая информацию.

«Это шанс. Мы используем эту передышку».

«Как?» — спросил Леон, всё ещё настороженно глядя на закрытую дверь.

«Мы дадим Никанору то, чего он не ожидает. Он ждёт страха, разобщённости, бегства. Мы покажем ему единство. Такую крепость, которую клеветой не возьмёшь».

Она посмотрела на Кассандру, потом на Леона. В её глазах горел тот самый «огонь», о котором говорил Гермес.

«Кассандра, ты сегодня должна пойти в гильдию. До того, как придёт давление от Никанора. Ты должна вести себя не как жертва, а как уверенный мастер. Гордо. Ты ничего не слышала о слухах. Ты занята большим заказом».

«Какого… какого заказа?» — растерянно спросила Кассандра.

«Того, который мы придумаем. Леон, — Диана повернулась к нему. — Ты идешь с ней. Не как страж. Как… партнёр. Клиент, который заказал у мастера Кассандры сложную, дорогую работу — каменную основу для её лучших ваз. Вы — деловые партнёры. Вы уважаете друг друга. Это факт, который увидят все».

Леон медленно кивнул, понимая логику. Вместо того чтобы прятаться, они выйдут в свет вместе, демонстрируя силу и профессионализм. Это было умно.

«А ты?» — спросила Кассандра.

Улыбка Дианы стала загадочной и холодной.

«Я займусь трактирщиком. И… подготовлю почву здесь. У Никанора должны быть глаза и уши повсюду. Пусть они видят то, что мы хотим».

В её тоне было что-то, заставившее Кассандру содрогнуться, а в глазах Леона мелькнуло сомнение. Диана слишком легко говорила о манипуляциях и интригах. Но выбора не было.

Пока они обсуждали детали, Диана думала о Ликаоне. Его информация была бесценна. Его мотивы? Прагматик, не желающий пачкаться. Больше ничего. Мысль о том, что в его сдержанности, в его горящем взгляде может таиться личная одержимость

ею

, даже не пришла ей в голову. Она была слишком занята своим великим замыслом — выковать любовь Кассандры и Леона в несокрушимый щит. Ликаон был для неё полезным инструментом, странным союзником с тёмным прошлым. Не больше.

Она не видела, как из тени переулка за домом за ней наблюдали бронзовые глаза. Ликаон не ушёл. Он ждал, кусая губу до крови, сдерживая дикий, иррациональный порыв вернуться и… что? Предупредить её ещё о чём-то? Защитить? Прикоснуться?

Он видел, как она, эта женщина-загадка, с холодной страстью в глазах строит планы, абсолютно не замечая его как мужчину. И эта невидимость жгла его изнутри сильнее любой насмешки. Он привык, что его боятся, уважают или ненавидят. Но не привык быть

невидимым

.

Он разжал кулак и медленно, почти ласкающе, провёл пальцами по рукояти своего короткого меча. У Никанора будут большие проблемы. А у него… у него появилась новая, опасная и личная цель, далёкая от приказов стратега.

Правила игры

Воздух в доме был густым от страха и беспомощности после ухода Никанора. Диана, стоявшая у стола, сжала кулаки. Тишину нарушил её голос, резкий и ясный, как удар ножа.

«Этому нужно положить конец. Сейчас».

Кассандра и Леон обернулись к ней.

«Слухи — как плесень. Если не убить споры, они разрастутся снова. И спора здесь один — болтливый трактирщик Сим», — продолжила Диана, её взгляд был устремлен в пустоту, но полный холодной решимости.

«Что ты собираешься сделать?» — спросил Леон, его голос звучал настороженно.

«Объяснить ему цену болтовни. Лично», — её губы искривились в подобие улыбки, в которой не было ни капли веселья.

«Это опасно. Никанор мог подставить охрану», — возразила Кассандра, подходя ближе.

«Тем более. Он ждёт, что мы будем сидеть и бояться. Я пойду и покажу, что его методы не работают. Пока я буду заниматься Симом, вы… — её взгляд перешёл с Кассандры на Леона, — вам нужно быть готовыми. Завтра вы идёте в гильдию. Вместе. Как партнёры. Вы должны выглядеть несокрушимыми».

«Я пойду с тобой», — твёрдо сказал Леон, делая шаг вперёд.

«Нет, — отрезала Диана. — Твоё место здесь. Охранять Кассандру. И… — она немного запнулась, — вам нужно поговорить. По-настоящему. Без меня».

Она увидела, как взгляд Леона встретился с взглядом Кассандры, как в нём промелькнуло что-то большее, чем долг. Она видела и страх в глазах Кассандры, и готовность в позе Леона. Это была их битва, их территория. Её же битва была на тёмных улицах, с грязью и подлостью.

«Я знаю, как обращаться с такими, как Сим, — добавила она, уже поворачиваясь к двери и накидывая тёмный плащ. — У меня есть своё оружие».

Она не стала говорить, что это за оружие. Но в её тоне была такая уверенность, такая холодная мощь, что возражений не последовало. Леон кивнул, сжав челюсти. Кассандра хотела что-то сказать, но лишь протянула руку и дотронулась до руки Дианы.

«Будь осторожна».

«Всегда».

Дверь закрылась за Дианой с тихим, но окончательным щелчком. Внезапно наступившая тишина в доме была гулкой, наполненной невысказанным и трепетом от только что пережитой угрозы. Кассандра стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, как бы проверяя целостность. Леон всё ещё был у окна, его спина — каменный барельеф напряжения.

«Она… она пошла одна. Это опасно», — прошептала Кассандра, не отрывая взгляда от двери.

«Она не одна, — глухо ответил Леон, не оборачиваясь. — С ней её гнев. А это оружие пострашнее моего молота».

Он, наконец, повернулся. В его глазах бушевала буря — ярость за них, за их беззащитность, и беспомощность от того, что опасность была такого рода, против которой грубая сила бессильна. Его взгляд упал на Кассандру, и в нём что-то дрогнуло. Она казалась такой хрупкой в полумраке комнаты, освещённой единственной масляной лампой. Её обычная собранность растворилась, обнажив усталость и страх.

«Прости, — вдруг вырвалось у него. — Я должен был… я не смог предотвратить это. Эти слухи…»

«Не ты их запустил», — перебила она его, голос дрогнул. — «И ты нас защитил. Сейчас. И тогда».

Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, неосознанно, движимый потребностью сократить расстояние, эту пропасть неловкости и сочувствия между ними. Они стояли теперь так близко, что Кассандра чувствовала исходящее от него тепло, слышала его глубокое дыхание.

«Я дал слово твоему отцу, — сказал он, и слова звучали как клятва, произнесённая не в первый раз. — Охранять этот дом».

«Ты охраняешь больше, чем дом, Леон», — тихо сказала она, и, сама не зная зачем, подняла руку. Её пальцы, тонкие и быстрые от работы с глиной, легонько коснулись его предплечья, ощущая под кожей стальную упругость мышц и шрамы.

Он замер, будто её прикосновение было раскалённым железом. Его взгляд прилип к её лицу, к её губам, к глазам, в которых отражался трепещущий свет лампы. Что-то давно забытое, придавленное грузом утраты и одиночества, пошевелилось в его глубине. Что-то живое и голодное.

«Кассандра…» — её имя на его устах прозвучало как предостережение и как призыв одновременно.

Она не отвела руку. Наоборот, её пальцы скользнули чуть выше, к бицепсу, ощущая могучую выпуклость. Это было безумием. Это было единственным правильным поступком во всей этой неразберихе.

«Ты весь… напряжён, как твой камень перед ударом», — прошептала она.

Его рука поднялась и накрыла её ладонь, прижимая её к своей руке. Его пальцы полностью закрыли её кисть. «Я боюсь сломать», — выдавил он, и в его голосе была неподдельная боль. Не физическая. А та, что рвётся наружу.

«Ты не сломаешь», — уверенно сказала она и сама поверила в это.

Это разрушило последнюю преграду. Он не поцеловал её сразу. Сначала его свободная рука поднялась к её лицу. Большой палец, грубый и шершавый, с невероятной нежностью провёл по её нижней губе, заставив её сомкнуть веки и вздрогнуть. Потом этот палец проследовал по линии скулы, к виску, задев край уха. Кассандра невольно выдохнула, и её дыхание стало горячим и частым.

И только тогда он наклонился. Его губы коснулись её губ сначала просто, вопросительно. Она ответила, приподнявшись на цыпочки, и этот ответ был для него как падение последнего камня в завал. Поцелуй углубился, стал влажным, жадным, полным долго сдерживаемой тихой тоски. Его руки обвили её талию, прижимая к себе, и она чувствовала всю его мощь, всю твёрдую мужественность, упирающуюся в её мягкий живот.

Он оторвался, чтобы перевести дыхание, его лоб прижался к её лбу. «Мы не должны…»

«Мы должны», — перебила она и сама потянулась к нему, целуя снова, смелее, впуская его язык, вкушая его — вино, хлеб, что-то минеральное, каменное.

Он поднял её на руки, как перышко, и понёс не в спальню, а к очагу, где было тепло и мягкий свет. Опустил на расстеленный перед огнём овечий полушубок. Он опустился перед ней на колени, и в его глазах горел тот самый «каменный жар» — не разрушительный, а созидающий, направленный на неё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он снова поцеловал её, пока его руки, трясясь от сдерживаемого порыва, развязывали шнуровку её простого хитона. Ткань разошлась, обнажив сначала ключицы, потом верх груди. Он замер, его дыхание стало прерывистым. Он откинул ткань дальше, и её груди, полные и бледные в огненном свете, выпорхнули на свободу. Соски, маленькие и розовые, сразу же налились, затвердели от прохлады воздуха и от жара его взгляда.

«Боги…» — выдохнул он, и это было благодарственной молитвой.

Он не набросился. Он поклонялся. Сначала кончиками пальцев. Он провёл ими по нижней округлости, ощущая вес, нежность кожи. Потом ладонями обхватил каждую грудь снизу, как бы поднося её, и большие пальцы легли на ареолы, едва касаясь, водя круги вокруг сосков, но не касаясь их. Это томление, эта игра на грани были невыносимы. Кассандра застонала, выгнув спину, подставляя себя ему.

«Леон… пожалуйста…»

Это «пожалуйста» сломало его. Он наклонился и взял правый сосок в рот.

Он не просто ласкал. Он исследовал. Горячий, влажный, шершавый язык обвил тугой бугорок, лаская его со всех сторон, а губы сжимались, отпускали, вновь сжимали с лёгким прихватыванием зубов. Волна острого, сладкого напряжения ударила из груди прямиком в низ живота, заставив её вскрикнуть. Одной рукой он продолжал ласкать вторую грудь, пальцы находили её сосок, перебирали его, слегка пощипывали, доводя её до исступления.

Он сменил грудь, отдавая левой то же безжалостное, внимательное почтение. Его свободная рука скользнула вниз, под её хитон, нашла тёплое, гладкое бедро. Она вздрогнула, но не отпрянула, а, наоборот, раздвинула ноги чуть шире в немом приглашении. Его пальцы прошли выше, нащупали влажную ткань её набедренной повязки, и она застонала прямо в его губы, когда большой палец надавил точно в нужное, заветное место даже через преграду.

Его ласки были методичными и неумолимыми, как его работа. Он строил в ней волну, кирпичик за кирпичиком, прикосновение за прикосновением. Грудь, мокрая от его рта. Пальцы, растирающие через ткань тот чувствительный узел. Она металась под ним, уже не думая ни о слухах, ни об опасности, ни о чём, кроме этого раскалённого острова ощущений, где существовали только он и её тело, которое он, казалось, знал лучше её самой.

Когда её стоны стали непрерывными, а бедра сами собой двигались в такт его руке, он, наконец, сбросил с неё всю одежду. Он сделал то же самое со своей туникой, и она увидела его во всей мощи: широкую грудь, плоский живот, и огромное, твёрдое, величественное возбуждение, направленное на неё. Он был прекрасен в своей суровой, животной правде.

Он опустился между её ног, отстранившись на мгновение, чтобы окинуть её взглядом — всю, обнажённую, трепещущую, готовую. И в его взгляде не было алчности. Было принятие. И жажда.

«Ты уверена?» — последний шёпот, последняя попытка быть благородным.

В ответ она обвила его ногами за спину и притянула к себе.

Он вошёл медленно, преодолевая сопротивление, наполняя её. Боль была острой, краткой, и тут же растворилась в чувстве невероятной, всепоглощающей полноты. Он замер, давая ей привыкнуть, его лоб уткнулся в её плечо, мышцы на спине играли от напряжения сдерживания.

«Двигайся… — прошептала она ему на ухо. — Пожалуйста, Леон».

Он послушался. Его движения были не быстрыми, а глубокими, выверенными, точно рассчитанными на то, чтобы задеть какую-то потаённую струну внутри неё с каждым толчком. Его грудь терлась о её воспалённые, чувствительные соски, и это двойное стимулирование — снизу и сверху — скоро свело её с ума. Она впивалась ногтями в его спину, её ноги крепче сжимали его, она была открыта, отдана, поглощена.

Он нашёл её ритм, её точку, и стал бить в неё снова и снова, уже не сдерживаясь. Его дыхание стало хриплым, его стоны сливались с её криками. Она чувствовала, как внутри неё нарастает буря, как всё сжимается, готовясь к разрыву.

И когда он, на пике, одной рукой сжал её грудь, а большим пальцем нажал на сосок, это стало последней каплей. Оргазм накрыл её не волной, а обвалом. Мир распался на вспышки света за закрытыми веками, на оглушительный гул в ушах и на спазматические сокращения, выжимающие из неё последние звуки. Он, почувствовав её конвульсии, издал низкий, звериный рык и, вонзившись в неё в последний, самый глубокий раз, замер, изливаясь в неё горячими пульсациями.

Тишина. Только треск поленьев в очаге и их хриплое, совпадающее дыхание. Его вес на ней был не грузом, а самым желанным покровом на свете. Он не выходил из неё, его лицо было запрятано в изгибе её шеи. Его губы шевелились, шепча что-то — может, её имя, может, благодарность, — чего она уже не могла разобрать, погружаясь в липкую, бездонную усталость и абсолютное, неслыханное прежде спокойствие.

Он был её скалой. И она нашла в нем свою гавань.

Заведение было грязным, пропахшим кислым вином, мочой и жареным салом. Трактирщик, толстый, лысеющий мужчина по имени Сим, заканчивал подсчёт дневной выручки, бросая косые взгляды на единственную позднюю посетительницу. На Диану. Она сидела в углу, закутанная в плащ, но само её присутствие, как магнит, притягивало взгляды редких пьяниц. Она казалась нездешней, как золотая монета в навозе.

«Закрываю!» — гаркнул Сим, подходя к её столику. — «Девушкам одним тут по ночам шляться не положено. Или ты ждёшь кого?»

Диана подняла на него глаза. В её взгляде не было ни страха, ни просьбы. Был холодный, отточенный расчёт.

«Я жду тебя, Сим. Чтобы поговорить о твоей болтливости. О тех интересных историях, что ты рассказываешь про дом гончара».

Лицо Сима мгновенно покраснело, потом посерело. «Я не знаю, о чём ты…»

«Знаешь. И я знаю, кто тебе платит. И сколько. А ещё я знаю, — она наклонилась вперёд, и её шёпот был острее лезвия, — о твоих долгах у ростовщика с восточного рынка. О той девчонке из соседнего квартала, которую ты бьёшь, когда напьёшься. И о краже вина у хозяина гильдии, чью марку ты продаёшь как свою».

Он отшатнулся, будто его ударили. «Кто ты такая?!»

«Я — та, кто может сделать так, что все твои тайны станут достоянием улицы завтра же утром. Или… — она сделала паузу, давая ему прочувствовать петлю на шее, — ты можешь заткнуться. Навсегда. И я забуду, где ты живёшь».

Он облизнул губы, в его маленьких глазках мелькали страх и жадная, низменная надежда. Он увидел её красоту, её власть, и его страх начал переплавляться в нечто иное — в наглость отчаяния.

«Заткнуться… это дорогое удовольствие, девочка. Стратег платит серебром. Чем заплатишь ты?»

Диана почувствовала, как внутри всё сжимается от омерзения. Но на поверхности её лицо осталось каменным. Она вспомнила слова Гермеса.

«Делай это с огнём»

.

Её огонь был холодным, но он горел.

Она медленно встала, подошла к нему так близко, что почувствовала запах его немытого тела и перегара. Он замер, заворожённый.

«Я заплачу тебе тем, чего у тебя никогда не было и не будет», — прошептала она, и в её голосе зазвучали низкие, бархатные обертона забытой силы. Остатки божественного.

Её рука поднялась, и пальцы легли на его потную щеку. Он вздрогнул. Она потянула его лицо к своему. Он сопротивлялся, ошеломлённый, но сила в её пальцах была неестественной. Она притянула его и

прижала свои губы к его отвратительным, липким губам

.

Это не был поцелуй. Это была

трансакция

.

Наказание

.

Демонстрация абсолютного, унизительного превосходства

. Она вложила в этот жест всю свою накопленную ярость, всю мощь богини, всю презрительную снисходительность. Её губы были холодными, как мрамор, её язык не просил входа — он

владел

. На мгновение она позволила ему почувствовать то, чего лишены смертные, — абсолютную, всепоглощающую силу чистой, безличной страсти. И тут же отняла её.

Она отстранилась так же резко, как и начала. Он стоял, бледный, шатаясь, с разинутым ртом, по которому стекала слюна. В его глазах был испуг, потрясение и… немое, рабское благоговение. Он получил больше, чем просил, и это сломало его.

«Теперь ты принадлежишь мне, — сказала она ледяным тоном, вытирая губы тыльной стороной руки. — Одно слово. Один намёк. И я вернусь. Не за поцелуем».

Она развернулась и вышла в ночь, оставив его стоять посреди грязного трактира с ощущением, будто его душу только что вывернули наизнанку и бросили к его же ногам.

Воздух за пределами трактира не принёс облегчения. Наоборот. Тот самый холодный, контролируемый огонь, что она использовала внутри, теперь бушевал в ней, не находя выхода. Отвращение от прикосновения к Симy смешалось с диким, тлеющим возбуждением от проявленной власти. Её тело было единым напряжённым нервом. И в этот момент она

почувствовала

его.

Не увидела.

Почувствовала

на своей коже, как взгляд.

Она резко обернулась. В глубокой тени арки, ведущей в слепой переулок, стоял Ликаон. Его бронзовые глаза горели в темноте, как угли. Он видел. Видел, как она вышла оттуда. Видел, как она вытирала губы. И в его взгляде не было осуждения. Было

понимание

. И что-то гораздо более опасное.

«Удовлетворила свою жажду мести, госпожа?» — его голос был тихим, хриплым от сдерживаемой бури.

Она попыталась пройти мимо, сохраняя ледяное достоинство. «Дело сделано. Он не откроет рта».

Его рука, быстрая как удар змеи, схватила её за запястье. Не так, как Никанор — не для обладания. С железной, неоспоримой силой, останавливая её.

«А твоя жажда?» — он дышал ей в лицо, и его дыхание пахло металлом, кожей и диким, нецивилизованным желанием. «Она утолена?»

И тут стрела Эрота, уже вонзившаяся в её суть,

взревела

. Тот холодный, контролируемый огонь внутри смешался с этим диким, животным жаром от его близости, от его хватки, от его взгляда, который видел в ней не богиню, не жертву, а

равную добычу

. Всё её тело вспыхнуло единой, невыносимой потребностью. Разум кричал «нет». Плоть рвалась в бой, требуя ответа на его вызов, требуя стереть память о прикосновении трактирщика настоящим, яростным огнём.

Она не выдержала. Контроль, державшийся веками, лопнул.

Она рванулась на него. Не чтобы вырваться.

Чтобы напасть.

Её губы впились в его губы с силой, граничащей с болью. Это был поцелуй-укус, поцелуй-битва. Он ответил ей с той же дикой яростью, прижимая её к холодной каменной стене арки. Его руки схватили её за бёдра, подняли, прижали к себе так, что она почувствовала его твёрдое, огромное возбуждение через слои ткани. Она стонала прямо ему в рот, её ноги обвились вокруг его талии, её пальцы впились в его короткие, жёсткие волосы.

Это не было любовью. Это была

схватка

. Выяснение того, кто кого сломает. Кто чью волю поглотит. Он рвал с неё плащ, его зубы скользнули по её шее, оставляя отметины. Она, в ответ, драла ногтями его кожу под туникой, срывая с него пояс. Ткань поддалась. В темноте переулка, прижатая к стене, она почувствовала его голую, горячую кожу, его мускулы, играющие под её ладонями.

Не было нежности. Не было подготовительных ласк. Была только всепоглощающая, взаимная ярость и жгучая, позорная необходимость. Когда он вошёл в неё, это было резко, глубоко, почти болезненно. Она вскрикнула — от боли, от шока, от невероятного, запретного удовлетворения. Он замер на секунду, его лоб прижался к её лбу, и в его глазах, так близко, она увидела то же самое изумление, ту же самую чёрную бездну.

А потом он начал двигаться. Не как Леон — с выверенной, созидательной силой. А как воин, штурмующий крепость. Короткие, жёсткие, неистовые толчки, при каждом из которых её спина билась о камень. Она отвечала ему, впиваясь зубами в его плечо, её бёдра двигались навстречу, её ноги сжимали его ещё сильнее. Это было падение в пропасть. Это было сожжение мостов. Это было

падение

в самом буквальном, физическом смысле.

Оргазм настиг их почти одновременно, дикий, судорожный, больше похожий на припадок, чем на наслаждение. Он выл, затыкая ей рот поцелуем, чтобы заглушить звук, когда его тело выплеснуло в неё всю ярость и одержимость. Её собственные судороги были беззвучными, внутренними, выжимающими из неё последние силы.

Тишина. Только их хриплое, свистящее дыхание. Он всё ещё держал её прижатой к стене, его тело обмякло, но не отпускало. Он медленно опустил её на ноги. Её колени подкосились, и он едва удержал её от падения.

Они стояли в темноте, не глядя друг на друга, поправляя разорванную одежду. Воздух между ними был насыщен запахом секса, пота и тяжёлого, непреодолимого стыда.

Диана первой подняла на него взгляд. В её глазах не было ни страсти, ни удовлетворения. Была пустота. И ледяное, абсолютное осознание.

«Это ничего не значит», — прошептала она, но голос её дрогнул.

Ликаон ухмыльнулся, и в этой ухмылке не было ни капли веселья. Только горькая победа и боль.

«Значит всё, — хрипло ответил он. — Теперь у нас общий секрет. Грязный, липкий, настоящий. Добро пожаловать в мир смертных,

госпожа

»

.

Он развернулся и растворился в ночи, оставив её одну в грязном переулке, с трясущимися руками, разорванной одеждой и огнём Эрота в крови, который теперь горел вместе с другим, более тёмным пламенем.

Диана вернулась в дом, двигаясь как автомат. Она смыла с лица и рук грязь переулка, сменила разорванный хитон на свежий, но не могла смыть с кожи память о прикосновениях — и грубых, и властных. Она чувствовала их на груди, на внутренней стороне бёдер, как клеймо. Её тело всё ещё слабо дрожало, но разум уже начал просыпаться, холодный и ясный.

Кассандра и Леон сидели за столом. Между ними витало новое, плотное молчание — не неловкое, а интимное, наполненное общими тайнами и теплом. Они вздрогнули, когда вошла Диана. Леон встал, его взгляд мгновенно стал оценивающим, охранным.

«Ты цела?» — спросила Кассандра, замечая неестественную бледность подруги.

«Цела, — голос Дианы звучал ровно, отстранённо. Она не смотрела на Леона. Ей было сложно встретиться с ним взглядом после того, что только что произошло с ней и в соседней комнате. — Трактирщик больше не проблема. Он будет молчать».

Леон изучающе смотрел на неё. Солдат в нём чуял недоговорённость, следы битвы другого рода. «Что ты сделала?»

«То, что было необходимо, — отрезала она. — А теперь ваша очередь. Идите. В гильдию. Прямо сейчас, пока слухи ещё свежи, но источник уже отравлен. Вы должны появиться там вместе. Сильные. Неразлучные. Как партнёры».

Кассандра и Леон переглянулись. В их взгляде было согласие, готовность к действию. Диана видела это — видела ту самую связь, которую сама же и подтолкнула создать. И в глубине души, под слоями шока и отвращения, что-то болезненно дрогнуло.

Зависть? Нет. Тоска по простоте.

«Иди, — мягче сказала она Кассандре. — Покажи им, кто ты. Покажи ему, — кивок в сторону Леона, — на что ты способна. Я… я буду ждать здесь».

Они ушли, оставив дом в тишине. Диана осталась одна. И только когда затихли их шаги, она позволила себе облокотиться о стол и выдохнуть долгую, дрожащую струю воздуха. Одиночество навалилось всей своей тяжестью, но оно было предпочтительнее их присутствия. Она не вынесла бы сейчас их счастливой, невинной близости.

«Ну что, падшая? Небогатый улов за ночь — трактирный отброс и каменное чудовище. Хотя… — в комнате повеяло ветром дальних дорог и запахом озонованного воздуха, — второе, кажется, было покрупнее».

Диана не обернулась. Она знала этот голос.

«Убирайся, Гермес. Я не в настроении для твоих игр».

Он материализовался прямо перед ней, облокотившись о стол с той же беззаботной грацией. Его глаза сверкали любопытством и нескрываемым удовольствием.

«О, я вижу настроение! Настроение — на грани. Дрожишь. От гнева? От страха? Или… — он наклонился, вдохнул воздух у её шеи, — от возбуждения? Да, именно. Оно ещё не выветрилось. Оно густое, как смола. И пахнет… о, пахнет борьбой. И чужой кожей».

Её тело, предательски, отозвалось на его слова, на его близость. Пульсация внизу живота, лёгкое, стыдное подёргивание сосков под тканью. Стрела Эрота и ярость Ликаона оставили её чувствительной, как оголённый нерв. Но в этот раз, сквозь физический отклик, пробивалось что-то новое —

чувство вины

, острое и незнакомое.

«Замолчи», — прошипела она, но в её голосе не было прежней силы.

«Зачем? — Он провёл кончиком пальца по её обнажённому предплечью, и по коже побежали мурашки. — Ты же сама решила играть с огнём. Дай же мне погреться. Я ведь помог, можно сказать, создал атмосферу».

Его рука скользнула к её шее, ладонь легла на ключицу. Палец провёл по яремной впадине, чувствуя бешеный пульс.

«Вот он, твой новый ритм. Дикий. Смертный. Прекрасный в своём несовершенстве».

Диана застыла. Это было иное. Это была не борьба, не насилие. Это была

игра

. Искусная, дразнящая, невероятно эффективная. В голове пронеслись образы: Ликаон, сжимающий её грудь в переулке. Его хриплый шёпот:

«Ты такая вкусная»

.

И волна стыда смешалась с волной наслаждения.

«Вот видишь, — прошептал Гермес, его губы почти касались её уха. — Ты отзываешься. Твоё тело помнит всё. Оно жаждет. Дай мне напомнить тебе, каким может быть наслаждение без этой… смертной тяжести. Без его боли в глазах».

Его вторая рука обхватила её сзади, притянула к себе. Это было сладко. Невыносимо сладко. Его мастерские пальцы знали каждую точку, каждый нерв. Они обещали забвение, лёгкость, чистое, ни к чему не обязывающее наслаждение. Искушение было огромным. Утонуть в этом. Забыть о грязном переулке, о сложных чувствах, о бронзовых глазах, которые видели в ней не только желание.

Но она не могла забыть.

Образ Ликаона встал перед ней не как насильник, а как тот, кто пришёл после. Кто сказал «спасибо, что ты есть». Чья одержимость оказалась оборотной стороной какой-то страшной, искренней нежности. И эта мысль стала щитом.

Она не стала резко отстраняться. Она положила свою руку поверх его руки, лежащей у неё на груди, и мягко, но неумолимо

отвела её

.

«Нет, Гермес», — сказала она тихо. Голос её был не твёрдым, а печальным. В нём не было гнева. Было

решение

.

Он замер, удивлённый. Его игривость на миг угасла.

««Нет»? Серьёзно? После всего? Из-за него? Из-за этого сломанного солдата?»

«Не «из-за», — поправила она, поправляя хитон. Её пальцы коснулись груди, где только что были его пальцы, и она почувствовала не возбуждение, а пустоту после них. —

Из-за себя

. Из-за того, кем я становлюсь с ним. Это больно, грязно, страшно и… настоящее. А твои ласки, — она посмотрела ему прямо в глаза, — они как твой смех. Искусные. Безопасные. Они ничего не меняют. Они не оставляют следов».

Гермес изучающе смотрел на неё. Его улыбка вернулась, но стала другой — не насмешливой, а почти уважительной.

«Ох, мамаша. Кажется, ты не просто упала. Ты пробила дно и наткнулась там на что-то твёрдое. На

принцип

. В тебе, Афродита! Вот уж не думал, что доживу».

«Я больше не Афродита, — просто сказала она. — Я Диана. И у меня… есть то, что я хочу сберечь. Даже если это всего лишь чувство, которое болит».

Гермес покачал головой, но в его жесте было больше восхищения, чем досады.

«Чувство, которое болит. Отличное определение для начала конца. — Он сделал шаг назад, начал растворяться в воздухе. — Что ж, я всегда за интересный спектакль. Играй в свою опасную игру с твоим бронзовым солдатом. Только помни… принципы хороши, пока не приходит время платить по счетам. А с Никанором счёт будет кровавым».

Он исчез. Диана осталась одна. Дрожь в теле потихоньку улеглась, но не из-за того, что прошло возбуждение. А потому что его место заняло что-то иное.

Уверенность

. Не в завтрашнем дне, а в своём выборе сегодня. Она выбрала сложное, болезненное, смертное чувство перед божественной, лёгкой страстью. Она выбрала Ликаона. И в этом выборе, в этой верности чему-то хрупкому и своему, она впервые за всё время падения почувствовала не потерю, а

обретение

. Себя.

Она подошла к кувшину, плеснула холодной воды на лицо и запястья. Не чтобы остудить жар, а чтобы ощутить чёткость. Завтра будет битва. Но теперь она шла на неё не просто с гневом или расчётом. Она шла, зная, что у неё есть что терять. И это делало её опаснее, чем когда-либо.

Тишина после ухода Гермеса казалась Диане слишком громкой. В ней звенели его насмешки и эхо её собственных дерзких слов.

«Я нашла то, что искала»

. Но что она нашла? Хаос? Боль? Странное, леденящее спокойствие?

Стук в дверь был тихим, но настойчивым. Три удара. Она знала. Сердце её неистово забилось — не от страха, а от предвкушения. Она открыла.

Ликаон стоял на пороге, и в его бронзовых глазах не было ни вызова, ни холодной оценки. Горело что-то иное — тёмное, голодное, почти отчаянное.

«Я не мог уйти», — сказал он просто, и его голос звучал хрипло, будто он пробежал через весь город.

Он вошёл, не дожидаясь приглашения, закрыл дверь. Замок щёлкнул, и этот звук отрезал её от всего мира. Теперь только они. И та тяжесть, что висела в воздухе между ними.

«Ты следил», — не спросила, а констатировала она.

«Всю ночь. От трактира. До этого переулка. — Он сделал шаг вперёд, и она почувствовала его тепло. — Я видел, как ты вышла от него. Видел твои глаза. Ты была... божественна в своей ярости. И так одинока».

Он поднял руку, и его пальцы, шершавые от оружия и труда, коснулись её щеки. Не как в переулке — не для захвата. С невероятной, сбивающей с толку нежностью.

«Ты такая... вкусная, Диана. Как самый опасный, самый сладкий яд. И я... я не могу насытиться. Не могу выбросить тебя из головы».

Эти слова, сказанные тихо, без пафоса, ударили в неё сильнее любого прикосновения. Никто — ни боги, ни смертные — никогда не говорил с ней так. Не как с иконой, не как с целью. Как с

женщиной

. Опасной, желанной, единственной.

Она не ответила. Она просто смотрела в его глаза, и плотина внутри начала давать трещины.

Поцелуй на этот раз начался с неё. Медленно, вопросительно. Он ответил немедленно, но не яростно. Его губы были мягкими, податливыми, но в них чувствовалась бездна голода, которую он сдерживал из последних сил. Он обнял её, и его руки были сильными, но не сковывающими. Они прижимали её к себе, как что-то бесценное, что можно уронить.

«Дай мне... дай мне снова почувствовать тебя», — прошептал он, отрываясь от её губ, и его слова были горячими на её коже. «Всю. Не только в гневе. Всю».

Он снял с неё хитон, и его дыхание перехватило, когда она предстала перед ним обнажённой. «Боги... ты совершенна. Каждая линия. Каждый изгиб».

Его ладони легли на её бока, скользнули к рёбрам, а затем, с благоговейной медлительностью, поднялись к её груди. Он обхватил их обе снизу, как бы поднося, и замер, глядя на них при тусклом свете.

«Они такие... идеальные. Как вылепленные лучшим скульптором. И эти соски... — он провёл большими пальцами по уже набухшим, тёмно-розовым вершинам, — они становятся такими твёрдыми для меня. Только для меня».

Его признание, такое прямое, такое физиологичное, заставило её сгорать от стыда и невероятного возбуждения. Он наклонился и взял один сосок в рот. Не для ласки, а для

вкушения

. Он водил языком вокруг, смакуя, причмокивая, словно пробуя редкое вино.

«Ты слаще, чем должен быть любой запретный плод, — пробормотал он, переходя ко второй груди. — Я думал, ты будешь как сталь. Холодной. А ты... ты как мёд. Горячий, густой мёд».

Каждое его слово было поцелуем. Каждое прикосновение — исповедью. Он ласкал её грудь то губами, то языком, то нежными покусываниями, и всё время говорил. Шёпотом. Хрипло. Страстно.

«Твоя кожа... она пахнет грозой и морем. Я узнаю этот запах из тысячи».

«Когда ты так дрожишь под моими руками... это самая честная вещь, что я видел в жизни».

«Ты не представляешь, что ты со мной делаешь. Я, Ликаон, который забыл, что такое сон... я вижу только тебя».

Он опустился на колени перед ней, целуя её живот, её бёдра, и его слова текли, как ручей, смывая остатки её защиты.

«Ты не просто женщина. Ты... открытие. Ты рана, которую хочется лизать, чтобы не заживала».

Он поднял её на руки — легко, как ничего не весящую, — и отнёс к овчине у очага. Положил, как драгоценность, и снова покрыл её тело поцелуями и словами.

И она чувствовала, как происходит невозможное. Холодный расчет, ледяная ярость, даже острый интерес — всё это таяло под теплом его прикосновений и жаром его шёпота. В её груди, сжатой его ладонью, под его губами, просыпалось что-то тёплое, щемящее и страшное.

Чувство

. Не божественное всеобъемлющее чувство Афродиты. А маленькое, смертное, личное. Жалость к его боли? Признание его одержимости? Или... ответное влечение не только к его силе, но к этой странной, искренней уязвимости, которую он демонстрировал только здесь, в темноте, с ней?

Когда он вошёл в неё, это было медленно, с бесконечным почтением.

«Ты... ты дома, — прошептал он, глядя ей в глаза, и в его взгляде была такая нагая правда, что у неё перехватило дыхание. — Здесь. Со мной. Как бы безумно это ни звучало».

И он начал двигаться. Не в ярости, а в каком-то священном ритме. Каждый толчок сопровождался словами, признаниями, молитвой, обращённой к её плоти.

«Ты сводишь меня с ума... и это единственное место, где я хочу быть».

«Я не знаю, кто ты... и мне всё равно. Ты — моя. На эту ночь. На каждую ночь, что ты позволишь».

Она не могла больше молчать. Её собственные стоны смешались с его именами, с короткими, обрывистыми словами. «Ликаон... да... так...» Это было не руководство. Это была капитуляция.

Он чувствовал её отклик, и его слова стали ещё нежнее, даже сквозь нарастающую страсть.

«Вот так, моя запретная... отдайся мне. Дай мне всё. Я поймаю. Я удержу».

Когда волна накрыла её, это было не взрывом, а

освобождением

. Долгим, сладким, вымывающим из неё всё, кроме ощущения его тела, его голоса, его запаха. Он кончил сразу после, с тихим, сдавленным рыком, уткнувшись лицом в её шею, и его последним шёпотом было: «Спасибо... что ты есть».

Они лежали, сплетённые, в тишине, нарушаемой только треском углей и их успокаивающимся дыханием. Его рука лежала на её груди, большой палец лениво водил по соску. Она не отстранялась. Она прижалась к нему ближе, и этот жест был настолько инстинктивным, настолько не-Дианинским, что она сама испугалась.

«Что ты со мной делаешь?» — тихо спросила она, глядя в потолок.

«То же, что и ты со мной, — так же тихо ответил он. — Убиваешь и воскрешаешь. Каждую минуту».

Он поднялся на локоть, посмотрел на неё. В его бронзовых глазах не было больше ни насмешки, ни торжества. Была усталость. И обречённая нежность.

«Я не буду просить того, чего не могу иметь. Но пока ты здесь... пока ты позволяешь мне быть здесь... я твой. Даже если завтра мне придётся встать между тобой и клинком, заказанным Никанором».

Он сказал это просто. Как факт. И в этот момент она поняла, что проиграла. Не ему.

Себе

. Чувства, которые он разбудил в ней ласками и словами, были настоящими. И они были ужасающими. Потому что они делали её слабой. Потому что они привязывали её к этому смертному, сломанному человеку. Потому что в его объятиях она забывала, что она — Афродита.

Она не ответила. Просто провела рукой по его щеке, по его губам. Это был ответ. Самый честный, какой она могла дать.

Он оделся в темноте и ушёл, поцеловав её в последний раз — в лоб, с нежностью, от которой сжалось сердце.

Диана осталась одна. Но теперь одиночество было невыносимым. Потому что оно было наполнено им. Его словами. Его прикосновениями. Его чувствами, которые, как яд, проникли в неё и стали её частью.

Она подняла руки и посмотрела на них, как будто впервые видя. Руки, которые только что ласкали его. В них больше не было божественного сияния. В них была память о человеческой коже, о шрамах, о тепле.

Она нашла не «то, что искала». Она нашла то,

от чего бежала

. Себя. Смертную, чувствующую, уязвимую. И проводником к этой себе стал не благородный герой, а наёмник с бронзовыми глазами и голодной душой.

Завтра будет битва. Но теперь она шла на неё не как богиня и не как стратег. А как женщина, которой есть что терять.

Влажное обещание

Когда иллирийцы рванули вдоль стены, а взгляд стража-великана стал по-звериному острым, Диана поняла — план тонет. Леон и Кассандра будут перерезаны, как птенцы, если стражники настигнут их у пролома. Холодная паника, острая и смертная, сжала её горло. В отчаянии она сделала то, чего не делала с момента падения — обратилась внутрь, к тому, что от неё осталось. Не к силе соблазна, а к самой своей сути, к памяти о том, как её дух переплетался с духами стихий.

«Услышь… — мысль её, горячая и отчаянная, устремилась не в небеса, а вглубь, в сырую землю под мрамором двора, к спящим водам, к забытым родникам. — Если есть кто-то, кто помнит язык волн и шёпот ив… помоги. Не мне. Им. Защити невинных. Возьми мою… мою тоску по глубине, мою жажду чистоты в обмен».

Она не ждала ответа. Но он пришёл.

Сначала — вздох. Глубокий, влажный, будто проснулось само озеро. Потом — вибрация под ногами, едва уловимая, как пульс земли.

И тогда из фонтана хлынул не туман, а пар. Густой, обжигающе-тёплый, пахнущий ночными цветами, влажным мхом и чем-то первозданно-сладким, что щекотало ноздри и мгновенно расслабляло мышцы. Струи воды не просто забили — они заиграли, извиваясь в такт незримому ритму, и в их плеске слышался голос.

Из клубящегося пара родилась она. Не призрачное видение, а воплощённая чувственность. Её тело было не из воды, а казалось вылепленным из самого света лунных бликов на тёмной воде — переливающимся, текучим, осязаемым. Длинные волосы цвета водорослей струились по высоким, идеально очерченным грудям, скрывая и открывая тёмные, налитые бутоны сосков. Её бёдра были округлы, а кожа отливала перламутром влажной раковины. Вся она была гимном плодородию, влаге и сладкому томлению.

Но глаза… глаза горели не холодом, а зелёным огнём глубинных течений. И эти глаза нашли Диану. На миг в них вспыхнуло узнавание, сестринское понимание падшей богини. Потом они обратились к Никанору.

Её голос прозвучал не в ушах, а под кожей, как ласкающая волна.

«Кто будит Наяду не молитвой, а грохотом железа? Кто превращает мою колыбель в клетку из камня?»

Никанор, выбежавший на порог, замер. Его взгляд, привыкший оценивать, жадно скользнул по её формам, и Диана увидела, как в его глазах умирает всё — ярость, подозрение, расчёт. Остаётся только первобытный, животный восторг. Это была не та красота, что восхищает. Это была красота, что пожирает.

Наяда сделала шаг. Вода с её тела стекала на плиты, но она не высыхала, будто её источник был внутри. Она приблизилась к Никанору, и тёплый пар окутал его.

«Ты… пахнешь властью. И… одиночеством. Такой глубокой жаждой, — её губы, полные и влажные, изогнулись. — Я знаю все жажды. Я могу их… утолить».

Она протянула руку. Не для рукопожатия. Её пальцы, длинные и гибкие, провели по воздуху в дюйме от его губ. Никанор дернулся вперёд, пытаясь поймать этот призрачный контакт, но она была неуловима.

«Прикажи им уйти. Чтобы никто не видел… как я утоляю твою жажду. Как вода обнимает камень».

Его голос был хриплым от желания: «Вон… все вон! Караул к воротам! Никого!»

Пока стражи, ошеломлённые и тоже заворожённые, отступали, Наяда начала свой танец. Это не было танцем в привычном смысле. Это было искушение стихии. Её тело изгибалось, как река, грудь покачивалась в такт невидимому течению, капли воды с кончиков её сосков сверкали в отблесках фонтана. Она кружилась, и пар от неё тянулся к Никанору, обволакивая его, проникая под одежду, неся с собой запах душной ночи у озера и обещание абсолютной, всепоглощающей близости.

«Я сниму с тебя эту сухую кожу власти… — шептала она, и её слова были как поцелуи в мозг. — Окуну в прохладу моих глубин… где нет ни времени, ни забот… только вечное движение… и наслаждение».

Она подошла так близко, что её грудь почти касалась его хитона. Никанор закатил глаза, его тело дрожало. Наяда наклонилась и провела языком по солевой полоске на его шее — от ключицы к уху. Это был жест невероятно интимный и животный. Он вздрогнул всем телом, издав сдавленный стон.

«Видишь? Даже камень хочет быть влажным… — она засмеялась, и смех её был как журчание ручья по гальке. — Но сперва… ты должен доказать, что достоин. Освободи мои воды. Верни им дикость. А я… я буду ждать тебя в самой глубине. Готовься, стратег… к погружению».

И затем она совершила то, что свело бы с ума любого смертного. Она обняла его — не руками, а самой водой из фонтана. Тёплая, живая струя обвила его бёдра, грудь, шею, лаская через ткань, имитируя самые смелые прикосновения. Это была иллюзия, но для его разгорячённого мозга — абсолютная реальность.

С криком, полным невыносимого наслаждения и муки, Никанор рухнул на колени. Наяда же, выполнив свою миссию, послала последний, тёплый взгляд в сторону тени, где стояла Диана — взгляд, полный понимания и странной грусти. Потом её тело растаяло в воде, как сахар, оставив лишь аромат ночных лилий и безудержную, пожирающую тоску в сердце стратега.

Этого мгновения хватило. Леон, Кассандра и Ликаон, невидимые в суматохе, проскользнули в дом. Их работа была быстрой и безжалостной.

А Диана, глядя на безумного Никанора, который теперь ползал по мокрым плитам, пытаясь собрать в ладони утекающую воду, поняла: она призвала не просто помощь. Она призвала зеркало. Наяда показала ей, какой могла бы быть её собственная сила, если бы обратила её не на созидание любви, а на сладкую пытку желания. Это было прекрасно. И ужасающе.

Когда они встретились на заброшенном кладбище старых амфор, Кассандра была в шоке, а на Леона напала странная икота от сброшенного напряжения. Ликаон же молча смотрел на Диану. Он видел не её, а отражение в её глазах — тот зелёный, глубинный огонь, который горел в глазах Наяды. Он подошёл и, не спрашивая, обхватил её за талию, прижав к себе. Не для утешения. Для утверждения реальности. Она была здесь. Плотью и кровью. А не духом воды.

«Что это было?» — выдохнула Кассандра.

«Милость, — хрипло сказала Диана, уткнувшись лицом в плечо Ликаона. Его запах — кожа, пот, сталь — был якорем. — И предупреждение».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Теперь они были свободны от Никанора. Но плата за эту свободу — пробуждение древних сил и тень, которую она бросила в собственное сердце — только предстояло быть осознанной.

Два союза

Ликаон вошёл без стука. Его лицо, обычно — маска профессионального безразличия, было открытой книгой, и на её страницах было написано одно:

«Довольно»

.

Он снял с пояса кинжал и положил его на стол. Звук был негромким, но окончательным.

- Я не поэт. Я человек, который привык видеть врага. Сейчас я не вижу его. Но знаю, что он здесь. Он в воздухе. Он в молчании. Этот враг — ложь.

Он упёрся руками в стол, его бронзовые глаза переводились с Дианы на Кассандру.

- Вы обе что-то знаете. Я не сдвинусь с места, пока не услышу правду. Всю. Даже если она заставит меня вонзить этот клинок во что-нибудь.

Леон, сидевший у очага, медленно поднял голову. Он кивнул. Раз. Сухо.

«Да. Я тоже жду»

.

Диана сидела, сцепив пальцы на коленях. Кассандра смотрела в стол.

- Ликаон… — начала Диана.

- Нет, — резко оборвал он. — Ему. — Он ткнул пальцем в сторону Леона. — Скажи ему. Кого он две недели охраняет, рискуя шеей. Скажи сейчас.

Глаза Дианы встретились с взглядом Леона.

- Леон. Кассандра хранила

мою

тайну. По моей просьбе. В тот день, когда ты встал у двери со своим камнем… ты встал не между стратегом и женщинами. Ты встал между смертным и

богиней

.

Слово повисло в воздухе. Леон не шелохнулся.

- Что?

Кассандра вскочила.

- Она — Афродита! Та самая! Упала с небес в нашу канаву! Я поклялась молчать! Боялась, что ты не поверишь, что

откажешься нас защищать

! А она была как разбитая амфора! Я не могла!

Леон поднялся. Его движение было собранным, как у зверя.

- Четырнадцать дней, — сказал он тихо. — Я спал у порога. Стоял на страже. Был готов биться за этот дом. — Его взгляд скользнул с Кассандры на Диану. — Я готов был умереть за вашу тайну. А вы… вы даже не предупредили, за что именно я буду умирать. Вы наняли меня слепым. Я не страж здесь. Я —

приманка

. И мне об этом забыли сказать.

Он не кричал. От этого было страшнее.

- Доверие в нашем деле — инструмент. Как молот. Трещина в нём — и он разобьётся в руках в нужный момент. Вы сделали меня ненадёжным.

Диана встала.

- Ты прав. Мы солгали. Я — подлее, молчанием. — Она повернулась к Ликаону. — Ты чувствовал суть. Так слушай. Я — Афродита. Бывшая богиня. Всё, что происходит — эхо того, кем я была. Моя сила — магнит для беды. Следующий, кто придёт, может прийти к

вам

, чтобы достать меня через вас.

Она снова посмотрела на Леона.

- Ты имеешь право указать на дверь. Мы уйдём. Справедливо.

Ликаон взял кинжал. Развернул его, остриём к своей груди.

- Мне всё равно. Богиня, тень… Ты — единственная правда. Я иду с тобой. Даже в Тартар.

Леон смотрел на них: на Кассандру, всхлипывающую у стола; на Диану с опустошёнными глазами; на Ликаона, готового пронзить себя. В его груди бушевала война: ярость профессионала и гранитная честь.

Он сделал шаг вперёд.

- Если вы уйдёте, беда последует по вашим следам. И моя работа окажется напрасной. А я… дал слово. Как мастер за свою работу. — Он обвёл всех взглядом стратега. — Значит, так. Трещина останется. Но работа будет сделана. Мы будем драться не как семья. Как

расчётливые союзники

. Против твоего прошлого, Диана. За наше выживание. И за мой долг, который я недооценил.

Это был не приговор. Это было

перезаключение контракта

.

И в эту секунду

в дверь постучали

. Как будто

били полым рогом

. И наглый голос прокричал с улицы:

- Эй, хранители! Чем это у вас так… божественно пахнет? Есть что-нибудь покрепче? Жизнь коротка, а желаний — о-го-го!»

Первый вызов новому союзу пришёл. Судя по запаху хмеля и шерсти, в лице

сатира

.

Дверь распахнулась раньше, чем кто-либо успел до неё дотронуться.

В проёме, заткнув его собой, стоял

он

.

Невысокий, плотный, на диких мохнатых ногах с раздвоенными копытцами. Грудь и спина, покрытые той же тёмной курчавой шерстью, лоснились на свету очага. На голове — два коротких, но острых рога. Лицо было почти человеческим, если бы не слишком широкий нос, слишком хитрые жёлтые глаза и ухмылка, демонстрирующая ряд крепких, чуть желтоватых зубов.

«Ну наконец-то! — провозгласил он, и его голос был густым, хрипловатым, пропитанным хмелем. — А то я тут стучусь, стучусь, думал, у вас тут оргии да возлияния, а вы, гляжу, совещание какое-то мрачное проводите!»

Он шагнул внутрь, и с ним в комнату вкатилась волна запахов: перебродившего винограда, тёплой овечьей шерсти, лесной мяты и чего-то дикого, мускусного. Его жёлтые глаза, быстрые и оценивающие, просканировали комнату.

На Леона, застывшего в готовности. На Ликаона, чья рука всё ещё сжимала кинжал, направленный к себе. На Кассандру, которая в ужасе прижалась к стене. И на Диану.

На Диане его взгляд

задержался

. Ухмылка стала шире, почти благоговейной.

- О-хо-хо… А вот и главное украшение вечера. Здравствуй, здравствуй, красáвица. Чем это ты так… божественно пахнешь? Старыми клятвами и новыми грехами?

Он проигнорировал мужчин, будто их не существовало, и сделал шаг к Диане. Леон двинулся, чтобы преградить путь, но сатир лишь фыркнул, махнув рукой:

- Отойди, глыба. Я не за тобой. Я за… впечатлениями.

Он остановился перед Дианой, так близко, что она чувствовала его тёплое, хмельное дыхание. Его нос задёргался, жадно втягивая воздух.

- Да-а… Чистейшей пробы. Забродившая амброзия. Падшая звёздная пыль. — Он облизнулся. — Слушай, дорогуша, скучно тебе, поди, среди этих… — он презрительно махнул рукой в сторону Леона и Ликаона, — этих

камней

и

железа

? Ноги-то у тебя ещё ходят? Способна на настоящую, весёлую, грязную пляску?

И, не дожидаясь ответа, он

обернулся к Кассандре

. Его взгляд стал оценивающим, как у покупателя на рынке.

- А ты… ты интересная. В тебе огонь. Не такой уж и древний, но упрямый. Ты тушишь его, закапываешь в глину. Зачем? Дай-ка я посмотрю…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он сделал быстрый, неожиданный шаг и

схватил Кассандру за руку

. Не грубо, но властно. Леон рванулся вперёд, но сатир, не отпуская Кассандру, выставил вперёд свою другую, волосатую руку.

- Стоять! Не порти момент! Я же всего лишь… знакомлюсь!

Его пальцы, шершавые и тёплые, сжали запястье Кассандры. Он поднёс её руку к своему носу, принюхался.

- Глина, краски, пот… и под этим — страх. Сладкий, пряный страх. И… о! И злость! — Он засмеялся. — Тебе не нравится, что я тебя трогаю? Отлично! Злись! Выпускай это наружу! Это же сок жизни!

Кассандра попыталась вырваться, но его хватка была железной. Лицо её побелело от смеси ужаса и ярости.

- Отпусти!

- Или что? — сатир склонил голову набок, играючи. — Твой каменный муженёк разобьёт мне голову? Скучно! Давай лучше… выпьем! Где тут у вас что покрепче?

Он потянул Кассандру за собой, к столу, будто собираясь налить вина, используя её как живой щит. В этот момент

заговорила Диана

. Её голос прозвучал не громко, но с той самой, ледяной нотой, которая заставила вздрогнуть даже сатира.

- Панский козлоногий отродок. — Каждое слово было отточенным лезвием. — Твои руки пахнут навозом и чужим потом. Ты оскверняешь мой дом своим присутствием.

Отпусти её. Сейчас же.

Сатир замер. Медленно повернул голову. Его жёлтые глаза сверкнули не злобой, а

диким, неподдельным интересом

.

- Вот! Вот оно! Искра! Наконец-то! — Он швырнул руку Кассандры, и та, пошатнувшись, отлетела к Леону. Теперь всё его внимание было приковано к Диане. — Ты помнишь! Помнишь, как это — повелевать! Приказывать! Говори со мной на этом языке! Скажи, чего ты хочешь! Может, велишь мне лизать твои ноги? Или развлечь тебя? Я — мастер развлечений!

Он сделал пируэт, его копытца зацокали по полу. Потом остановился, его взгляд стал томным, непристойно-ласковым.

- Скучаешь по настоящей страсти? По тому, чтобы тебя желали не как женщину, а как

стихию

? Я могу показать. Устроим маленький праздник. Прямо здесь. Для начала… можно без них. — Он кивнул на остальных. — Они только мешают.

Внезапная тишина стала гуще дыма. Ликаонов клинок, холодный и острый, впился в грубую шерсть сатира. В комнате пахло страхом, хмелем и теперь — кровью, ведь сталь уже процарапала кожу.

Сатир не дернулся. Он замер, как дикий зверь в капкане, который понимает: любое движение — боль. Его широкие ноздри раздулись, втягивая запах стали и человеческой ярости.

- Ой-ой-ой… — прохрипел он, но уже без прежней наглости. Голос стал притворно-жалобным. — Какой сердитый пёсик у красáвицы. Прямо на поводке. И без чувства юмора.

Клинок вошёл глубже. На шерсти выступила тёмная капля.

- Юмора нет, — подтвердил Ликаон тем же безжизненным шёпотом. — Есть нож. И инструкция: если дышишь — резать.

Сатир хихикнул. Звук был странным — отчасти испуганным, отчасти восхищённым.

- Резать сатира? Смелая идея, человечишка. Кровь-то у нас… особенная. Забродит на воздухе. Вызовет таких гостей, по сравнению с которыми я — просто милый попрошайка.

Леон, всё это время наблюдавший словно сторонний стратег, медленно перевёл взгляд на Диану. Искал в её глазах подтверждение или опровержение. Она встретила его взгляд и едва заметно мотнула головой: «Возможно. Не знаю.»

Леон сделал шаг вперёд, теперь находясь прямо перед сатиром, лицом к лицу.

- Ты пришёл не случайно. Не за вином. Чутьё на «божественное», как ты сказал. Чей нос тебя навел? Кто пустил по ветру запах падшей богини?

Сатир скосил жёлтые глаза на Леона, стараясь не двигать головой.

- Ветер и сам многое рассказывает, каменный человек. Шепчет по листьям, стонет в ущельях… Особенно когда в мире появляется… дыра. Пустота, которая когда-то была полна сияния. Такое не спрятать. Особенно от тех, кто любит… облизывать раны.

Он говорил загадками, но смысл был ясен: Диана, лишённая силы, стала маяком для всего, что питалось божественными следами.

- Что ты хочешь? — спросила Диана. Она не подошла ближе, но её голос снова приобрёл ту металлическую ноту.

- Хочу? — сатир попытался развести руками в игривом жесте, но Ликаон лишь сильнее прижал клинок. — Я же говорил! Веселья! Угощения! Ты думаешь, только люди скучают по старым дням? Когда по лесам гуляли настоящие страсти, а не эта… тихая плесень смертных душ? Я пришёл посмотреть. Понюхать. Может, предложить сделку.

- Какую? — Леон не сводил с него глаз.

- Информацию за… безопасность. — Сатир ухмыльнулся, хотя улыбка вышла кривой из-за боли. — Я знаю, кто уже идёт по вашему следу. Не кто-то пугливый, вроде меня. Кто-то… системный. Кто-то, для кого боги — просто строка в отчёте. Я скажу вам что, когда и откуда. А вы… вы не превратите меня в козью отбивную и дадите бутылку своего самого крепкого вина. Чтоб с собой забрать. На дорожку.

Диана и Леон обменялись взглядом. Взглядом союзников, а не друзей. Расчётливый холод встретился с усталой мудростью. Они оба понимали: верить ему нельзя. Но и убить — слишком рискованно. А информация…

Кассандра, наконец отдышавшись и потирая запястье, прошипела:

- Он лжёт! Он пришёл выследить! Он дотронулся до меня и… и я почувствовала! Он не просто нюхал — он ставил метку! Как собака!

Сатир закатил глаза.

- Ну вот, поэтесса заговорила. Метка… Какая проза. Я просто… оценивал товар.

Этого было достаточно. Леон кивнул Ликаону.

- Вышвырни его. Но сначала.

Ликаон, ни на миг не ослабляя хватку, быстрым, точным движением провёл лезвием по шерсти на груди сатира. Не глубоко, но достаточно, чтобы сбрить клок и оставить неглубокую царапину. Затем он рванул существо к двери.

- Твоя кровь уже пролита здесь, — прошептал он сатиру на ухо. — Мы знаем её запах. Если твоя информация окажется ложью… Мы не будем искать тебя по лесам. Мы найдём твое стадо. И твоих коз.

Глаза сатира впервые наполнились настоящим, животным страхом. Это была его ахиллесова пята.

- Вы… вы не смеете!

- Проверь нас, — бросил Леон, открывая дверь. — Теперь говори. Кто идёт?

Сатира вытолкали в ночь. Он пошатнулся, хватаясь за процарапанную грудь. Его хмельная наглость испарилась.

- Гекатонхейр, — выдохнул он, озираясь, будто боясь, что его услышат. — Не настоящий. Тень. Но от тени многорукого можно умереть не менее реально. Его послали из… из старого места. Из тех, кто помнит порядок. Кто считает, что упавшие звёзды нужно забирать обратно. В пыль. Он будет здесь через три дня. Идет по следу разбитой божественности.

Он помолчал, глотая ночной воздух.

- Вино?

Леон молча швырнул ему из темноты нераспечатанный кувшин. Сатир поймал его, прижал к груди.

- Вы глупцы. Играете с огнём, который может спалить мир. Но… спасибо за выпивку.

Он развернулся и исчез в темноте, его копытца лишь на мгновение цокнули по камням, прежде чем раствориться в тишине.

Леон закрыл дверь. Звук щеколды прозвучал громко, как приговор.

Он обернулся к комнате. К Кассандре, которая дрожала. К Диане, лицо которой было каменной маской. К Ликаону, вытиравшему клинок о штанину.

- Три дня, — сказал Леон. Его голос был ровным, деловым. — На подготовку. Гекатонхейр, даже тень… это не пьяный сатир. Это оружие. А мы… — он посмотрел на каждого, — мы теперь не просто дом. Мы крепость. И у нас есть ахиллесова пята. — Его взгляд упал на Диану. — И приманка.

В воздухе снова повисло напряжение, но теперь иного рода. Не гнев, а холодная, расчётливая решимость. Союз был скреплён кровью и угрозой. Ненадёжный. Хрупкий. Но единственный, что у них был.

Кассандра первый нарушила молчание:

- Что… что такое гекатонхейр?

Ликаон сухо ответил, не отрывая взгляда от темноты за окном:

- В мифах — сторукое чудовище. На деле… Думай о чем-то, у чего много рук. И каждая знает, как тебя разорвать.

Тишина снова поглотила комнату, теперь наполненную тяжестью грядущего боя.

Щеколда с грохотом врезалась в паз. Последнее цоканье копыт затихло в ночи. В комнате осталось только дыхание: тяжёлое — Кассандры, прижавшейся к стене; ровное, но натянутое, как тетива — Леона; бесшумное — Ликаона, чьи пальцы всё ещё сжимали рукоять клинка.

И пахло хмелем, потом и диким лесом.

— Три дня, —

сказал Леон. Его голос прозвучал слишком громко в этой новой, хрупкой тишине. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был прикован к тёмному квадрату окна, словно он уже выискивал в нём очертания многорукой тени.

— Гекатонхейр. Даже тень. Это не бандит с дороги. Против этого не выстоит ни одна дверь.

— Значит, будем стоять мы, —

отрезал Ликаон. Он, наконец, разжал пальцы и положил окровавленный кинжал на стол. Звук был мягким и зловещим.

— Мы — и есть стены теперь.

Диана медленно опустилась на скамью. Она выглядела опустошённой, будто вспышка гнева на сатира выжгла в ней последние силы. Но когда она заговорила, в голосе не было дрожи. Была усталая, каменная ясность.

— Он пришёл по моему следу. Как собака на кровь. Всякий, в ком ещё тлеет божественное чутьё, найдёт эту хижину. Сатир был первым. Самым безобидным. —

Она подняла глаза на Леона.

— Ты прав. Я сделала тебя приманкой. Ненадёжной. И выход у тебя только один — уйти. Всё, что могу предложить я и Кассандра, — уйти следом. Чтобы этот след вёл от твоего порога.

Леон медленно повернулся. Его лицо, освещённое дрожащим пламенем очага, было похоже на маску из того же камня, который он обтёсывал. В глазах бушевала та самая война — между яростью обманутого профессионала и гранитной честью, на которой держалась вся его жизнь.

— Если вы уйдёте, —

произнёс он отчётливо,

— беда пойдёт по вашему следу. И моя четырнадцатидневная стража, мои бессонные ночи у этой двери превратятся в насмешку. В напрасный труд. —

Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла их всех.

— А я ненавижу напрасный труд.

Кассандра вытерла лицо, оставив на щеке грязную полосу.

— Так что же нам делать? Ждать, пока эта… тень придёт и разберёт нас по камушкам?

— Готовиться, —

сказал Леон. Его взгляд стал острым, стратегическим. Он обвёл комнату глазами мастера, оценивающего материал.

— Этот дом — не крепость. Это ловушка. Но за три дня её можно превратить в капкан. —

Он ткнул пальцем в грубый пол.

— Здесь, под досками, — каменная плита. Я её клал. Мы можем ослабить опоры. —

Взгляд перешёл на потолок.

— На чердаке — балки. Сухие. Готовые обрушиться. Мы не будем с ним драться на мечах. Мы заманим и похороним.

Ликаон слушал, слегка склонив голову набок, как старый волк, улавливая смысл между слов.

— А если не похороним? Если только раним?

— Тогда, —

Леон встретился с ним взглядом,

— нам понадобится второй план. И отступать будет некуда.

Взгляд Ликаона скользнул к Диане. Не спрашивая, просто констатируя.

— Для неё — всегда есть куда. Я знаю тропы.

— Ты знаешь тропы от людей, —

тихо поправила его Диана.

— А это придёт не из леса. Оно придёт из разлома между мирами. По таким тропам не уйдёшь. По ним только встречают.

Пауза стала густой, как смола.

— Что же… что оно собой представляет? —

спросила Кассандра, и её голос сорвался на шёпот.

— Гекатонхейр?

Ответил Ликаон, всё так же глядя в пространство, будто видел это своими глазами.

— В старых сказаниях — сторукий великан. Побеждённый и заточённый богами. Тень… —

он пожал плечами,

— будет эхом того ужаса. Не сто рук, но, возможно, дюжину. И каждая будет помнить, как рвать плоть и крушить скалы. Его не остановить. Его можно только пережить. Или не пережить.

Слово «плоть» повисло в воздухе, холодное и липкое.

Именно в этот момент Диана подняла голову. Не на Леона, не на Ликаона. На Кассандру. И в её взгляде была не просьба о прощении, а что-то иное. Что-то вроде страшного, окончательного решения.

— Есть… ещё один путь. —

Она произнесла это так тихо, что все инстинктивно наклонились.

— Я не могу бежать. И я не могу позволить этому дому стать братской могилой для тех, кто пытался меня защитить. —

Она глубоко вдохнула.

— Когда оно придёт, я выйду ему навстречу.

Ликаон вздрогнул, будто его ударили током.

— Это смерть.

— Нет, —

Диана покачала головой. В её глазах вспыхнула та самая, давно забытая искра — не божественной силы, а божественной

воли

.

— Это предложение. Я — то, что оно ищет. Я позвоню себя забрать. Добровольно.

— Чтобы тебя стёрли в пыль? —

выдохнула Кассандра.

— Чтобы договориться, —

сказала Диана. И впервые за долгое время что-то похожее на старую, насмешливую улыбку тронуло её губы.

— Я ведь всё ещё богиня. Пусть и сломанная. А с богами… всегда можно договориться. Ценой.

Леон смерил её долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты хочешь использовать себя как разменную монету.

— Я хочу закрыть долг, —

поправила она.

— Перед этим домом. Перед вами.

Тишина снова воцарилась, но теперь в ней была не паника, а тяжелая, взрослая решимость. Леон кивнул, раз. Сухо.

— Хорошо. Значит, два плана. Первый — мой капкан. Второй — твоя сделка. Готовимся ко всему.

Он двинулся к углу, где лежали его инструменты. Ликаон, не сводя с Дианы горящего взгляда, медленно поднялся, чтобы следовать за ним. Кассандра осталась сидеть, глядя на золотые язычки пламени в очаге, как будто впервые видя в них не просто тепло, а что-то гораздо более важное.

А за окном, в непроглядной тьме, три дня уже начали свой обратный отсчёт.

Леон остался в главной комнате, чертя на грубом столе план перестройки дома в смертельную ловушку. Кассандра, укрывшись плащом, притворялась спящей у очага, но её ресницы трепетали — она слушала каждый шорох.

Ликаон молча взял Диану за руку. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, обхватили её запястье с такой осторожностью, будто оно было из тончайшего стекла. Он не повёл, не потащил. Он просто

стоял

, держа её руку, и его взгляд был вопросом, приказом и мольбой в одном флаконе.

Диана не сопротивлялась. Она позволила ему вывести себя в маленькую боковую кладовую, куда складывали запасы глины и инструменты Кассандры. Воздух здесь пах землёй, деревом и тишиной. Ликаон задвинул за собой деревянную задвижку — щелчок прозвучал громче грома.

Здесь, сейчас, мир сузился до размеров этой комнаты.

Луна, бледная и холодная, пробивалась сквозь щель в ставне, рассекая темноту серебристым лезвием. Он повернул её к себе.

— Ты не выйдешь ему навстречу, — сказал он. Не спрашивал. Констатировал, как непреложный закон.

— Ты не можешь мне приказать, — её голос был тихим, но в нём звенела сталь.

— Я не приказываю. Я напоминаю. Ты дала слово. Не им. Мне.

Он притянул её к себе, и в этом движении не было ни нежности, ни просьбы. Была

первобытная потребность подтвердить, что она здесь, живая, тёплая.

Его губы нашли её губы не в поцелуе, а в

утверждении

. Это был поцелуй-печать, поцелуй-клеймо. Жестокий и властный. Он раздвинул её губы языком, вкусив не только её, но и горечь страха, и металлический привкус грядущего конца. Диана ответила ему с той же яростью, впившись пальцами в его волосы, коротко остриженные у висков, и притягивая его ближе, глубже, отчаяннее.

Он сорвал с неё простую шерстяную тунику одним резким движением. Ткань, грубая на ощупь, с шорохом упала на пол. Луна выхватила из мрака её тело — не идеальное, как у богини на фресках, а живое: бледную кожу, отмеченную синяком на ребре, вздымающуюся грудь с тёмными, уже набухшими от желания сосками. Он смотрел на неё так, будто

грабил святилище

, и в его взгляде был не трепет, а голод.

— Моя, — прошипел он, и это было не слово, а звук, рождённый где-то в глубине груди.

Его собственная одежда пала следом. Он стоял перед ней обнажённый, и в лунном свете его тело было похоже на топографическую карту всех его битв: переплетение шрамов, рельеф мышц, собранных в тугую пружину. Он был оружием на взводе.

Он опустил её на разбросанные мешки с шерстью. Запах овечьей шерсти, пыли и их собственного пота стал густым, как наркотик. Он не лёг рядом. Он

накрыл её собой

, встал на колени между её раздвинутых бёдер, и его руки, шершавые от мозолей, пошли по её телу как по полю боя, которое нужно завоевать и запомнить. Большим пальцем он провёл от ключицы до соска, задержался на твёрдой, чувствительной верхушке, заставив её выгнуться и тихо вскрикнуть. Затем опустился ниже, скользнул ладонью по трепещущему животу, к внутренней стороне бедра. Его прикосновения были не ласковыми — они были

изучающими, почти клиническими в своей подробности

, как будто он собирал доказательства её существования для самого себя.

Когда его пальцы нашли её влажную, горячую плоть, она закусила губу, чтобы не застонать громко. Он смотрел ей в лицо, наблюдая, как под его пальцами, скользящими по её клитору, её зрачки расширяются, наполняясь не божественным светом, а чисто человеческим, животным наслаждением. Он

ввёл в неё два пальца

, глубоко, до самой глубины, и она обвила его шею ногами, впиваясь пятками в его поясницу.

— Ликаон… — простонала она, и в её голосе не было ничего, кроме нужды.

— Я здесь, — ответил он хрипло. — Чувствуешь? Это я. Только я.

Он убрал пальцы, и прежде чем она успела ощутить пустоту, заменил их собой. Он вошёл в неё

одним долгим, неумолимым движением

, заполнив её полностью. Боль от растяжения смешалась с таким острым удовольствием, что у неё потемнело в глазах. Он замер, погрузившись в неё до самого основания, его лоб прижался к её лбу. Их дыхание смешалось — горячее, прерывистое.

— Теперь… теперь ты никуда не денешься, — прошептал он ей в губы. И начал двигаться.

Его ритм был не любовным убаюкиванием, а

атакой

. Глубокие, мощные толчки, от которых мешки под ней скрипели, а её тело приподнималось и падало обратно. Каждый раз, отходя, он почти выходил из неё полностью, а затем снова вгонял себя в её влажную, обжигающую глубину. Она отвечала ему, встречно двигая бёдрами, цепляясь за него ногтями, оставляя красные полосы на его закалённой коже. В этой тихой комнате царила

громкая, влажная, животная музыка их соития

— шлёпанье тел, приглушённые стоны, его хриплое дыхание у её уха.

Он перевернул её, не выходя из неё, заставив встать на колени. Его руки впились в её бёдра, пальцы вдавливались в плоть, и он вошёл в неё сзади, ещё глубже, ещё безжалостнее. Одна его рука обвила её талию, прижимая к себе, а другая пролезла между её ног, снова найдя её клитор, и начала тереть его в такт своим мощным толчкам. От этого двойного натиска её тело затряслось в преддверии оргазма.

— Со… мной… — скомандовал он хрипло, и это был единственный приказ, который она была готова выполнить.

Взрыв, когда он наступил, был тихим и сокрушительным. Она вскрикнула, закусив губы, и её внутренности сжались вокруг него судорожными волнами. Он ответил ей низким, сдавленным рыком, вогнав себя в неё в последний, яростный раз, и она почувствовала, как его горячее семя заполняет её. Он рухнул на неё сверху, прижимая своим весом к шершавым мешкам, их сердца колотились в унисон, как барабаны перед битвой.

Он не вышел из неё. Просто лежал, тяжело дыша, его лицо было уткнуто в её шею. Он поцеловал влажную кожу у неё под ухом.

— Ты мой якорь, — прошептал он так тихо, что она едва расслышала. — В этом хаосе. Только ты.

Позже, когда луна уже сместилась, они лежали на боку, лицом к лицу. Его рука лежала на её бедре, влажное пятно их соития медленно остывало на коже. Он смотрел на неё, и в его глазах была уже не ярость, а тихая, безнадёжная нежность.

— Если твоя сделка провалится, — сказала она, касаясь пальцем шрама у его губ, — ты должен увести Кассандру.

— Нет, — ответил он просто. — Моя стратегия проще. Я встану перед тобой. И буду стоять. Пока не кончатся кости, чтобы держать меч.

Она хотела спорить, но увидела в его взгляде ту же неумолимую решимость, что и в его толчках. Он уже всё решил. Она притянула его к себе, и на этот раз их поцелуй был горьким, как прощание.

Второй раз был медленным.

Похоронной службой по их будущему.

Каждое прикосновение было памятной записью, каждый поцелуй — запечатанным письмом, которое никогда не будет прочитано. Он ласкал её языком, доводя до тихих, сдавленных рыданий наслаждения, а затем вошёл в неё снова, и они двигались в почти неподвижном, глубоком ритме, сливаясь так тесно, что казалось, их кожи срастутся. Когда она кончила в этот раз, это было беззвучно — лишь судорожный вздох и слёзы, скатившиеся по вискам. Он последовал за ней, прижав её к себе так сильно, будто хотел вдавить в своё тело навсегда.

Перед рассветом, когда она задремала, он сказал в темноту, глядя, как свет скользит по её спящему лицу:

— Я нашёл тебя в грязи. Для всех ты — падшая. Для меня… ты всегда была единственной, кто поднялся. Назад. Ко мне.

Из-под её сомкнутых ресниц скатилась слеза. Он поймал её губами и удерживал на языке, как последнюю дань.

А за стеной уже слышался скрежет камня по камню. Ночь любви кончилась. Оставалось два дня до конца.

Тяжёлая деревянная задвижка в кладовой щёлкнула. Этот звук, отчётливый и интимный, прозвучал в главной комнате громче, чем удар молота по камню.

Леон, чертивший на столешнице линии будущих ловушек, замер. Его пальцы сжали уголь так, что он хрустнул, оставив на коже чёрный след. Он не поднял головы, но его спина, широкая и напряжённая, выдавала всё:

ярость, унижение, горькое понимание.

Кассандра сидела у очага, обняв колени. Она смотрела на огонь, но видела не пламя, а спину Ликаона, уводящего Диану. Ту самую спину, за которой она пряталась все эти дни. Теперь они ушли в свою тьму, оставив её одну с человеком, чьё доверие она разбила вдребезги.

Тишина растянулась, стала густой и удушающей. Звук поцелуя за стеной (реальный или придуманный её воспалённым воображением) заставил её вздрогнуть. Леон резко провёл ладонью по столу, смазав все свои чертежи в одну грязную, бессмысленную полосу.

— Надо готовить смолу, — хрипло сказал он в пустоту, больше себе, чем ей. — И точить колья.

— Леон…

—

Молчи.

— Его голос был низким и плоским, как лезвие топора. — Ты уже сказала всё, что нужно было сказать. Ложью. Молчанием.

Она поднялась. Ноги дрожали, но она заставила их нести себя через комнату, к нему. Он чувствовал её приближение, как животное чувствует опасность, но не оборачивался.

— Я не прошу, чтобы ты простил нас. Прости

её

. Меня. Я прошу, чтобы ты услышал правду сейчас. Всю.

— Я устал от твоей правды, Кассандра. Она слишком дорого стоит.

Она остановилась в шаге от него, близко, но не касаясь. Дрожащей рукой потянулась и коснулась его плеча. Мускулы под грубой тканью напряглись, как стальные канаты.

— Я боялась. Я видела, как ты смотришь на неё в первый день. Ты смотрел не как на женщину. Ты смотрел как на… загадку. На работу. Я испугалась, что если ты узнаешь, что она богиня, ты либо сбежишь, либо станешь смотреть на неё совсем иначе. А мне нужен был ты. Просто ты. Сильный, молчаливый,

настоящий.

Не тот призрак, о котором я молилась, а ты.

Он наконец повернулся. Его лицо в свете очага было жёстким, но в глубине глаз плавало что-то сломанное.

— И для этого ты сделала меня дураком? Чтобы я был твоим… сторожем для твоей тайны? Твоим псом на привязи?

—

Чтобы ты был рядом!

— вырвалось у неё, и голос сорвался на крик, полный слёз. — Чтобы у меня было что-то

моё

, не тронутое её божественным хаосом! Ты был моей крепостью, Леон! А я… я разрушила её стены собственными руками.

Слёзы, наконец, хлынули, беззвучные и горькие. Она не пыталась их смахнуть. Она стояла перед ним — маленькая, испачканная сажей и глиной, вся дрожащая от стыда и отчаяния. Не богиня. Не обманщица. Просто

женщина, потерявшая всё, включая уважение человека, которого любила.

Леон смотрел на неё. Его гнев, такой яркий и ясный, начал давать трещины. Он видел не коварную сообщницу, а ту самую девушку, что две недели назад встретила его у порога с глазами, полными непонятного ужаса. Ту, что молча варила ему еду, тихо работала за своим гончарным круглом, чьё присутствие было…

тихим

. Настоящим.

— Я ненавижу ложь, — прошептал он, и в его голосе появилась усталость, страшнее гнева. — В нашем деле… в жизни… она убивает.

— Я знаю. И я убила то, что было между нами. И за это… я ненавижу себя сильнее, чем ты можешь ненавидеть меня.

Она сделала последний шаг и прижалась лбом к его груди. Не обнимая. Просто

упираясь

в него, как в последнюю стену. Он не отстранился. Его тело было каменным, но тепло исходило от него.

— Я люблю тебя, Леон. Не того парня из моих глупых молитв. Тебя. Каменотёса с мозолями на руках и молчаливой честью в глазах. Я любила тебя, пока боялась тебе сказать. И я буду любить, даже если ты сейчас укажешь мне на дверь.

Это признание повисло в воздухе, простое и оголённое, как речной камень. В нём не было уловок богини, только голая, неприкрытая правда.

Леон закрыл глаза. Внутри него рушилась последняя дамба. Ярость отступала, обнажая усталость, боль и…

страх.

Страх потерять этот островок тишины посреди божественного шторма. Страх остаться одним в этой войне, которую он не выбирал.

Он поднял руку. Медленно, будто против воли. И коснулся её волос. Спутанных, пахнущих дымом и глиной.

— Глупышка… — прошептал он хрипло.

И это было не оскорбление. Это было

прощение.

Он наклонился и поймал её губы своими. Этот поцелуй не был похож на тот, что они слышали за стеной. Он не был властным или отчаянным. Он был…

исследующим.

Горьким от слёз и пепла, медленным, как раскаяние. Он был вопросом и ответом одновременно.

Когда они разъединились, чтобы перевести дыхание, он прижал её к себе, наконец обняв. Его объятие было таким сильным, что у неё захватило дух, — объятие, в котором сконцентрировалась вся его невысказанная сила и решимость.

— Больше никогда, — прошептал он ей в волосы. — Ни одной тайны. Даже самой страшной. Иначе… иначе мы умрём.

— Никогда, — выдохнула она в ответ, цепляясь за него. — Клянусь своим страхом и своей любовью.

Он поднял её на руки — легко, несмотря на её вес, — и отнёс не в кладовую, а к своему ложу у дальней стены, нагромождению шкур и грубых одеял. Он укладывал её бережно, как драгоценность, а затем, сбрасывая свою тунику, последовал за ней.

Их близость в эту ночь не была похожа на ту, что была за стеной. Та была

битвой против смерти

. Эта была

возведением нового дома поверх руин

. Его прикосновения были тяжёлыми и неторопливыми. Он раздвигал складки её платья, обнажая кожу, и целовал каждую новоявленную часть — не с жадностью, а с

правом

, с тихим удивлением. Его ладонь, шершавая от камня, скользила по её животу, заставляя её вздрагивать, а затем опускалась ниже, к влажному теплу между её бёдер.

— Леон… — простонала она, когда его пальцы нашли её, осторожные и настойчивые.

— Я здесь, — ответил он, глядя ей в глаза. — Видишь? Я здесь. Не призрак. Не бог. Я.

Он вошёл в неё, когда она была уже на грани, влажная и готовая. Его движение было глубоким и окончательным, не оставляющим места для сомнений. Он не набрасывался, а

вселялся

, заполняя пустоту, оставленную страхом и ложью. Она обвила его ногами, принимая его всю тяжесть, всю силу, и в этом слиянии было больше исцеления, чем страсти. Каждый толчок был клятвой:

«Я здесь. Мы здесь. Вместе.»

Когда она закричала, закусив его плечо, чтобы заглушить звук, это был крик

освобождения

. Он последовал за ней почти сразу, сдавленно застонав её имя, и излился в неё, как будто запечатывая их новый договор.

Он не откатился сразу. Остался в ней, тяжело дыша, его лицо было спрятано в изгибе её шеи.

— Завтра я буду думать о ловушках, — прошептал он. — А сегодня… сегодня я держу свою крепость.

Она провела пальцами по его коротко остриженным волосам, и впервые за много дней на её губах дрогнуло что-то вроде улыбки. Не счастливой, но

мирной

.

В эту ночь они любили друг друга ещё раз — медленнее, ещё нежнее, как бы запоминая форму друг друга на ощупь в преддверии тьмы. А когда под утро она задремала, прижавшись щекой к его груди, он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.

Он больше не был слепым орудием в чужой драме. У него появилась причина держать оборону. Не ради богини. Ради этой тишины. Ради этого дыхания у него на груди.

Ради своего дома.

Щеколда в кладовой тихо щёлкнула снова. Но на этот раз Леон не вздрогнул. Он лишь плотнее обнял спящую Кассандру и закрыл глаза. До битвы оставалось два дня. Но его личная война только что закончилась перемирием, скреплённым кожей, дыханием и простой, честной правдой.

Закат и рассвет

Рассвет не принёс света. Он принёс

серый, тяжёлый сумрак

, будто небо нависло над самой крышей, давя на стены. Первым, как всегда, проснулся Леон. Не от звука, а от

тишины

. От той особой, густой тишины, что наступает, когда мир затаил дыхание перед ударом.

Он осторожно приподнял руку, на которой спала Кассандра, положив голову ему на грудь. Её дыхание было ровным, но неглубоким — сон воина, а не ребёнка. Он смотрел на её лицо, разгладившееся в покое, и впервые подумал не «она солгала», а

«она осталась»

. Это было важнее. Аккуратно, чтобы не разбудить, он высвободился, накинул тунику и вышел в главную комнату.

Дом пахнул иначе. Не хлебом и глиной, а

страхом, страстью и решением

, которые впитались в дерево за ночь. Он подошёл к столу, к своим вчерашним чертежам, смазанным в гневную полосу. Теперь он видел в них не план, а

приговор дому

. Его дому.

Из кладовки вышел Ликаон. Они встретились взглядами через полумрак. Ни кивка, ни слова. Бывший наёмник выглядел так, будто не спал вовсе. Его глаза были красными от усталости, но в них горел ровный, холодный огонь — огонь человека, который

уже смирился со своей смертью и потому стал опаснее живого

.

— Смола, — хрипло сказал Леон, указывая на большой чан у стены. — Её нужно растопить. И много. Ведро, не меньше.

— Колья? — спросил Ликаон.

— Во дворе. Осиновые. Острые, как жало. И длинные. — Леон подошёл к центру комнаты, ткнул ногой в определённую половицу. — Здесь — главный рычаг. Сорвём пол, ослабим балку. Упадёт вниз — похоронит всё в подполе. Если, конечно, оно полезет туда.

Из-за занавески вышла Диана. Она была бледна, но её движения были собранными, чёткими. Она уже не выглядела сломанной амфорой. Она выглядела как

заряженный арбалет

.

— Что мне делать? — спросила она прямо, глядя на Леона. Не просила. Готова была выполнить.

— С Кассандрой — бинты, кипяток, еду. Спрячьте в нише за очагом. Если всё рухнет, там будет шанс отсидеться. Небольшой.

Кассандра, проснувшись от голосов, вышла следом. Увидев всех собравшихся, она инстинктивно потянулась поправить платье, но остановилась. Её взгляд встретился с взглядом Леона, и в нём не было просьбы о прощении. Было

согласие

. Она кивнула.

Завтрак был быстрым и безвкусным: чёрствый хлеб, вода. Ели стоя. Леон разломил свою порцию пополам, сунул одну часть Кассандре в руку.

— Работать будем до темноты. Парами. Я и он, — кивок на Ликаона. — Вы — свои задачи.

Работа заглушила всё: стыд, страх, неловкость. Леон и Ликаон превратились в единый механизм.

Скрежет

рвущихся гвоздей, когда они сорвали половицы, обнажив чёрную яму подпола.

Стук

топора по балке, которую Леон методично подпиливал, но не до конца, оставляя её висеть на волоске.

Шипение

и едкий дым от чана со смолой, которую Ликаон, сняв тунику и обнажив торс, покрытый старыми шрамами, мешал длинной жердью. Мускулы на его спине играли, как у лесоруба.

— А если он не войдёт внутрь? — внезапно спросил Ликаон, не отрываясь от чана. — Если просто… обнимет дом и сожмёт? Как змея.

Леон, вытирая пот со лба, посмотрел на стены, будто впервые их видя.

— Тогда твой черёд. И её. — Он кивнул в сторону двери, за которой были слышны приглушённые голоса женщин. — Это уже будет не защита. Это будет дуэль.

Вторая пара работала тише, но не менее яростно.

Кассандра рвала старое бельё на длинные полосы для бинтов. Диана кипятила воду в котле над очагом, куда подбрасывала дрова. Между ними висело тяжёлое молчание, которое наконец нарушила Кассандра.

— Ты действительно любишь его? — спросила она, не глядя. — Или он просто… здесь? Как последняя опора?

Диана замерла на мгновение, полено в руке.

— Он был здесь, — тихо сказала она, — когда меня не было самой. Он полюбил тень. И за эту тень готов умереть. Разве есть большая любовь?

— Есть, — неожиданно твёрдо ответила Кассандра. — Которая говорит: «Останься. Живи. Ради меня». Это труднее.

Диана повернулась к ней. В её глазах было что-то вроде уважения.

— Ты стала сильнее. Из-за силы. Из-за своей.

— Я стала… собой, — поправила Кассандра. — Той, которой боялась быть.

В середине дня Леон объявил короткий привал и — тренировку.

— Если ловушка сработает наполовину, — сказал он, собирая всех в центре зала, — драться придётся в тесноте, среди обломков. Одно неверное движение — и ты снесёшь голову товарищу.

Ликаон взял на себя роль инструктора. Его методы были жёсткими, без сантиментов.

— Забудь про широкий замах, — он стоял перед Кассандрой, вложив ей в руку короткий, тяжёлый нож. — Ты не фехтуешь. Ты

тыкаешь

. Как шилом. Сюда, — он ткнул пальцем себе под мышку, в основание шеи, в пах. — Один раз. Изо всех сил. И отскакивай. Твоя задача — не убить. Отвлечь.

Потом он встал против Леона с двумя обрубками бревна вместо мечей. Их спарринг был краток и жесток. Леон полагался на грубую силу и выносливость каменотёса. Ликаон — на звериную скорость и знание слабых точек. Один раз Леон, увлёкшись, сделал мощный, но слишком долгий замах. Ликаон моментально оказался у него за спиной, приставив обрубок к почкам.

— Мертв, — констатировал он холодно. — Не давай ярости рулить тобой. Ярость слепа.

Леон, тяжело дыша, кивнул, стиснув зубы. Конфликта не было. Был

обмен навыками

. Ценная валюта перед боем.

К вечеру дом был неузнаваем.

Пол в центре зиял дырой, прикрытой тонким слоем хвороста и землёй. С потолка свисали верёвки, привязанные к балкам-убийцам. У окон стояли вёдра с вязкой, чёрной смолой, готовой вспыхнуть от брошенного в неё факела. Запах был едкий, как в мастерской дьявола.

Кузница капкана выдала свой продукт.

На закате, когда багровый свет пробивался сквозь щели ставней, все собрались у очага. Не было сил говорить. Кассандра, машинально поправляя дрова, вдруг замерла. Она положила ладонь на тёплый камень очага и закрыла глаза, будто

слушая что-то сквозь камень

. Это был первый, бессознательный жест.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ликаон увёл Диану в угол. Не для ласк. Для последних договорённостей.

— Когда оно придёт, — сказал он, глядя прямо перед собой, — дай мне знак. Прежде чем сделать шаг навстречу.

— Зачем?

— Чтобы я успел встать перед тобой.

— Это не входит в план.

—

Это — мой план

, — он посмотрел на неё. В его взгляде не было спора. Была

окончательная геометрия долга

. Она ничего не ответила. Просто положила свою ладонь поверх его, лежавшей на рукояти кинжала.

Ночной дозор выпал Леону и Ликаону.

Они молча сидели у двери, слушая, как воет ветер в щелях. За несколько часов до рассвета Ликаон, у которого было орлиное зрение даже в темноте, внезапно выпрямился.

— Смотри.

За окном, в чаще леса,

ломались деревья

. Не с треском и грохотом, а как-то странно,

бесшумно

, будто их стволы были из пепла. Они падали одно за другим, выстраиваясь в чёткую

аллею

, ведущую прямо к их порогу.

А наутро, когда все вышли на сырой, холодный воздух, они увидели

знак

. Прямо перед порогом, в мокрой земле, отпечаталось

нечто

. Это не была лапа и не была рука. Это было

отпечатком нескольких пальцев, сплетённых в один массивный, уродливый кулак

. Размером с тележное колесо.

Тишина сжалась, стала тоньше лезвия.

Леон первым развернулся и пошёл назад в дом. За ним, не сговариваясь, — все остальные. Щеколда захлопнулась.

Один день кончился. До прихода тени не было уже ничего.

Они не спали. Не могли. Тишина после обнаружения отпечатка была не отдыхом, а

обратным отсчётом

, вдавленным прямо в барабанные перепонки. Последний день они провели не в работе, а в

проверке

. Леон по десять раз тряс каждую верёвку-распорку. Ликаон проверял остроту каждого кола, проводил пальцем по лезвию — не останется ли зазубрина, которая не войдёт в шкуру. Кассандра перекладывала бинты и кувшины с водой в нише за очагом, будто от их положения зависела вся вселенная. Диана стояла у окна, смотря в лесную чащу, неподвижная, как идол.

Они ели, не ощущая вкуса. Говорили односложно. Дом больше не был убежищем. Он был

броней

, которую сейчас будут испытывать на разрыв.

Когда солнце скатилось за горизонт, окрасив небо в цвет старой крови,

оно

пришло.

Сначала не было звука. Было

давление

. Воздух сгустился, будто перед грозой, и в нём зазвенела тихая, недоступная уху камертоновая нота, от которой заныли зубы. Потом лес

зашевелился

. Не от ветра. От того, что по нему

что-то двигалось

, не раздвигая деревья, а проходя сквозь них, как призрак, оставляя после себя лишь лёгкую, дрожащую рябь в самой реальности.

— Оно здесь, — тихо сказала Диана, не отрываясь от окна. Её голос был ровным, но в нём слышалось древнее, ледяное знание. Знание формы ужаса.

Леон взял свой молот — не каменотёсный, а тяжёлый, боевой, с короткой рукоятью. Встал у северной стены, где был спрятан рычаг. Ликаон отошёл в тень у входа, растворившись в ней так, что даже его дыхание стало неслышным. В каждой руке у него было по кинжалу. Кассандра прижалась спиной к тёплому камню очага, сжимая в потных ладонях тот самый короткий нож.

И тогда

дверь

— тяжёлая, дубовая, окованная железом —

вздохнула

. Не рухнула. Не треснула. Она просто...

прогнулась внутрь

, будто на неё надавила ладонь титана. Дерево застонало, железные скобы завизжали, пытаясь удержать неподдающееся. Второй «вздох» — и посередине двери появилась

вмятина

, а из щели вокруг косяка посыпалась замазка и труха.

— Не сейчас, — прошипел Леон, не двигаясь с места. — Жди. Пусть войдёт.

Третий удар. Дверь не выдержала. Она не распахнулась — она

сорвалась с петель

и рухнула внутрь дома, подняв облако пыли. В проёме, заткнув его собой, стояло

ОНО

.

Это была не сотня рук и не великан. Это была

тень, принявшая форму

. Человекоподобный, но искажённый, будто увиденный сквозь бурлящую воду, силуэт в три человеческих роста. Контуры его расплывались, мерцали, но там, где должны были быть руки, от туловища отходило

несколько пар конечностей

— длинных, гибких, без чётких кистей, скорее, сгустки той же тени, способные принимать любую форму. Лица не было. Был лишь

провал

, в котором плавали два угольных пятна — не глаза, а

отсутствие света

.

Оно замерло на пороге, «вглядываясь». Угольные пятна проползли по комнате, остановившись на Диане.

Из него исходил не звук, а

вибрация

, складывающаяся в голос внутри черепа:

АФРО… ДИ… ТА…

Звук был как скрежет камней под землёй. От него задрожала посуда на полках.

Диана сделала шаг вперёд. Ликаон инстинктивно рванулся было за ней, но она резко взмахнула рукой:

«Стой»

. Её собственная осанка изменилась. Она расправила плечи, и даже в простом платье в ней вдруг угадывался

призрак небожительницы

.

— Я здесь, — сказала она громко, и её голос звенел, как колокол. — Ты пришёл за эхом. Оно угасло. Уходи.

Тень шагнула внутрь. Пол дрогнул. Одна из её конечностей, похожая на щупальце, потянулась к ней, не спеша, любопытно. Кончик её прошёл в сантиметре от лица Дианы, и та почувствовала

ледяной холод, высасывающий жизнь

.

— Леон! — крикнула она.

Леон, стоявший у стены, со всей силой рванул на себя верёвку, привязанную к рычагу. Раздался сухой

щелчок

, а затем —

оглушительный грохот

.

Тонкий настил над ямой рухнул. Пол под ногами тени провалился в подполье с грубым рёвом обдираемого дерева. Гекатонхейр рухнул вниз, в яму, усеянную острыми, обожжёнными кольями.

Но это была

тень

.

Колья вошли в неё, но не пронзили. Они

застряли

в её мерцающей плоти, как в густой смоле. Чудовище не закричало от боли. Оно

забурлило

. Его форма заколебалась, и из неё, словно чёрные побеги, тут же выстрелили

новые конечности

, впившиеся в края ямы. Оно начало

вытягиваться

, медленно, неумолимо, поднимаясь из ловушки.

План А дал трещину.

— Теперь! — закричал Леон, хватая заранее приготовленный факел и швыряя его в одно из вёдер со смолой у стены.

Ведро вспыхнуло алым адским пламенем. Ликаон, как тень сам, метнулся к другому ведру и опрокинул его в яму. Горящая смола водопадом обрушилась на существо. На этот раз оно

отреагировало

. По его поверхности пробежали судорожные всплески, раздался шипящий звук, похожий на испарение. Запах гари и чего-то древнего, гнилого, заполнил дом.

Но этого было мало. Одна из его щупалец, длинная и гибкая, вылетела из ямы и

схватила Леона за грудь

. Удар был чудовищной силы. Его отшвырнуло через всю комнату. Он врезался в стену с глухим стуком и осел на пол, роняя молот. Кассандра вскрикнула.

Диана увидела это. И увидела, как Ликаон, забыв обо всём, бросился не к чудовищу, а к Леону. Она поняла — его личный план вступил в силу. И её время вышло.

Она закрыла глаза на секунду. Не для молитвы. Для

воспоминания

. Она вспомнила вкус нектара, тяжесть золотого пояса на бёдрах, шёпот тысяч молитв. А потом — вкус пыли на губах Ликаона. Тишину его преданности. Тепло очага Кассандры.

Когда она открыла глаза, в них горело

не божественное сияние, а человеческая решимость, нагретая в горниле божественной воли

.

—

ХВАТИТ!

Её крик был не голосом. Он был

волной

. Волной чистой, сырой

силы

, но не старой Афродиты. Это была сила

защиты

, сила

границы

, которую она провозгласила для этого дома. Золотистый свет, не ослепляющий, а тёплый и плотный, как расплавленный мёд, рванулся от неё и ударил в грудь вылезающему из ямы чудовищу.

Тень Гекатонхейра

отпрянула

. Впервые. Угольные пятна-глаза сузились. В воздухе запахло озоном и раскалённым камнем.

— Ты пришёл за силой, — сказала Диана, делая шаг вперёд, к краю ямы. Свет исходил от неё, от её вытянутых рук. — Бери. Но знай — эта сила больше не та. Она научилась

стоять на пороге

. Она научилась

хранить очаг

. Она не вернётся в ваши бездушные архивы! Она останется

здесь

!

Она вложила в эти слова всё: свою боль, свою любовь к Ликаону, свою вину перед Кассандрой, свою новую, хрупкую человечность. И

сила послушалась

. Золотой свет сгустился не в удар, а в

щит

, в купол, накрывший дом. Под ним тень зашипела, забилась, будто её жгло само её присутствие в этом освящённом пространстве.

Но щит держался на её воле. А воля таяла с каждой секундой. Диана почувствовала, как

тепло покидает её пальцы

, как в висках начинает стучать, как подкашиваются ноги. Она не богиня. Она женщина с искрой в груди. Искрой, которой вот-вот суждено погаснуть.

Именно в этот момент Кассандра, прижавшаяся к очагу,

упала на колени

и прижала ладони к его камням. Не от страха. От

инстинкта

. Она не молилась. Она

чувствовала

. Чувствовала биение чего-то тёплого и живого под пеплом. Она зажмурилась и

представила

не пламя, а

ненарушимый круг

. Границу. Порог. Дом.

И очаг

ответил

.

Тёплый, ровный,

земной

свет, похожий на отблеск заката на медном тазу, полился из камней. Он был слабее золотого сияния Дианы, но

тверже

. Он пошёл по полу, по стенам, усиливая купол, подпитывая его не божественной мощью, а

тихой, непоколебимой силой дома, который отказался пасть

.

Гекатонхейр завизжал. Настоящим, леденящим душу визгом. Его теневая форма начала

рассыпаться

по краям, как песчаная крепость под набегающей волной. Угольные глаза погасли. Последнее, что они увидели, — не богиню, а

двух женщин

: одну, стоящую в сиянии долга, другую — коленопреклонённую у огня, хранящую сердце их мира.

С грохотом, похожим на отдалённый обвал, тень рухнула обратно в яму и

растаяла

, оставив после лишь запах озона да догорающие лужицы смолы.

Щит погас. Диана рухнула бы на пол, если бы Ликаон не подхватил её на лету. Он прижал её к себе, и его руки дрожали — не от страха, а от ярости, что он ничего не мог сделать.

В доме воцарилась тишина, оглушительная после рёва битвы. Треснувшие стены, дым, обломки. И в центре этого хаоса — они. Леон, с трудом поднимающийся у стены. Кассандра, всё ещё держащаяся за камни очага, с лицом, озарённым изнутри непонимающим чудом. Ликаон, прижимающий к груди бесчувственную Диану.

Они выстояли.

Но в воздухе, ещё дрожащем от ушедшей силы, уже висело

новое присутствие

. Не враждебное.

Наблюдающее.

И пахло оно не гарью и тенью, а

ирисом, озоном и безмятежностью далёких небес

.

Вестник уже был здесь.

Тишина после битвы была особой. Не пустой, а

густой

, словно воздух впитывал последние отголоски силы и криков. Пахло гарью, смолой, озоном и... чем-то новым. Чистым, холодным и безжалостным, как горный ветер на заре.

Леон, опираясь на молот, поднялся на ноги. По его спине стекала струйка крови от удара о стену. Кассандра медленно отняла ладони от камней очага. На них не было ожогов, но они

мерцали

— тусклым, тёплым золотом, похожим на отблеск далёкого костра. Она смотрела на них с безмолвным изумлением.

Ликаон не обращал внимания ни на что, кроме женщины в его руках. Диана была без сознания, бледная как смерть, дыхание поверхностное. Он прижимал её к груди, прикрывая своим телом, его взгляд метался по комнате, выискивая новую угрозу.

И нашёл.

В центре комнаты, над ещё дымящейся ямой,

дрожал воздух

. Не от жара. Он

переливается

, как мыльная плёнка, собирая в себе все цвета, которых не было в этом тусклом, закопчённом доме: лазурь неба, изумруд луга, алый заката. Из этой дрожи родилась

фигура

.

Женщина. Высокая, стройная, в струящихся одеждах, которые постоянно меняли оттенок. Её волосы были цвета бледного льна, но в них играли отсветы радуги. Лицо — прекрасное, но

лишённое какой-либо теплоты

, как лицо скульптуры. Это была

Ирида

, вестница богов, радужная посланница.

Её появление не сопровождалось грохотом. Оно было тихим, но от него

заложило уши

. Она обвела комнату взглядом, который был не взглядом, а

оценкой

. Как учёный смотрит на интересные, но не особо ценные образцы.

— Афродита, — произнесла она. Её голос был мелодичным, но пустым, как звон хрустального бокала. — Твоё наказание завершено. Проявление силы зафиксировано. Ты вспомнила себя. Пришло время вернуться.

Она говорила, глядя на бесчувственную Диану, будто других в комнате не существовало.

Ликаон поднял голову. В его глазах, ещё недавно полных страха за любимую, вспыхнула

тёмная, тихая ярость

.

— Она никуда не пойдёт.

Ирида медленно перевела на него свой радужный взгляд. В нём не было ни гнева, ни интереса. Было

лёгкое недоумение

, как если бы заговорила мебель.

— Смертный. Ты не имеешь голоса в совете небожителей. Отойди.

— Он имеет, — хрипло сказала Кассандра. Она встала, всё ещё глядя на свои светящиеся ладони, как будто через них и говорила. — Он имеет право, потому что она его выбрала. Здесь. На земле. Это и есть её «настоящая любовь». Испытание пройдено.

Ирида впервые показала мимолётную эмоцию —

лёгкую, холодную усмешку

.

— Пройдено? Она использовала остатки силы, чтобы защитить ваш хрупкий мирок. Это не акт любви. Это акт

слабости

. Нотация оставлена. Сила проявилась. Значит, условия выполнены. Всё остальное — сантименты.

Леон шагнул вперёд, преграждая ей путь к Диане, как когда-то преграждал его дверь камнем.

— Условие было — «найти настоящую любовь». Она нашла. Вот он. — Он ткнул пальцем в Ликаона. — Выполнено. Можете улетать со своей радугой.

— «Найти» — значит осознать, принять и

подняться с ней

, — парировала Ирида, и её голос стал чуть громче, в нём зазвенела сталь. — Не увязнуть в ней, как в болоте. Не растратить на неё последние искры. Она — богиня. Её место — на Олимпе. А вы… вы — эпизод. Интересный, но закрытый.

В этот момент Диана застонала в объятиях Ликаона. Её веки дрогнули, она открыла глаза. Они были тусклыми, лишёнными недавнего золотого огня. Увидев Ириду, она не удивилась. Только слабо покачала головой.

— Нет… Я не вернусь… прежней.

— Тебя и не ждёт прежнее место, — ответила Ирида, и в её тоне впервые прозвучало нечто вроде

интереса

. — Зевс наблюдал. Твоя сила… изменила природу. Она пахнет не страстью, а

верностью

. Не вожделением, а

границей

. Это ново. Это… может быть полезно. Но для этого ты должна вернуться. Очиститься от этой, — она сделала легкий, презрительный жест, обводящий всю комнату, —

смертной рутины

.

Ликаон держал Диану так крепко, что его кости белели.

— Она никуда не пойдёт без меня.

— Ты не можешь идти с ней, смертный, — сказала Ирида, и теперь в её голосе звучала

окончательность закона природы

. — Воздух Илиона для тебя яд. Взгляд богов — испепеление. Ты —

ничто

в её мире.

— Тогда я останусь

ничем

у её порога! — его голос сорвался на рычание. — Я буду камнем, тенью, пылью у врат её садов! Но я буду

там

!

В его крике было столько абсолютной, нерассуждающей преданности, что даже бесстрастная Ирида на мгновение замолчала. Казалось, радуга в её одеждах замерла.

Именно тогда заговорила Кассандра. Не громко, но с той

новой, твёрдой интонацией

, что родилась у очага.

— Вы говорите о законах. О порядке. Но ваш порядок только что прислал сюда тень, чтобы стереть с лица земли то, что вы называете «эпизодом». А этот «эпизод» — этот дом, эти люди — эту тень остановил. Не старой силой.

Новой.

Силой, которая родилась прямо здесь. Из её падения. Из его верности. Из… моего очага.

Она подняла руки, и то самое тёплое, медное сияние снова побежало по её ладоням, мягко осветив закопчённые стены.

— Вы хотите забрать силу? Забирайте. Но вырвите её с корнем. А корни — здесь. В этих стенах. В этой земле. В

нас

.

Леон встал рядом с ней, положив свою окровавленную руку ей на плечо — не для поддержки, а в знак союза.

Гранит и Очаг.

Ирида смотрела на них. На четвёрку существ: полубессознательную богиню, смертного, готового стать пылью, девушку со светящимися руками и каменотёса с окровавленным лбом. В её радужных глазах мелькали отсветы — быстрые, как молнии. Она

сверялась с чем-то

. С волей, исходящей с самой вершины Олимпа.

Наконец, она снова заговорила, и её голос приобрёл

официальный, декларативный оттенок

.

— Воля Отца такова: Афродита, названная Дианой, выполнила букву наказания. Сила её трансформировалась. Она может вернуться. Но старый порядок для неё более не существует.

Она повернулась к Ликаону.

— Ты, смертный, требуешь места у её порога. Твоё требование… зафиксировано. Но путь на Олимп для плоти и крови закрыт. Есть только одна дорога:

отречься от смертного удела

. Стать духом места. Сущностью.

Стражем Порога

. Это не жизнь. Это — вечная служба. Без смены, без отдыха. Ты станешь частью ландшафта её власти. Ты согласен?

Ликаон даже не задумался. Он смотрел на бледное лицо Дианы.

— Я согласен на всё, что позволит мне выполнить клятву.

— Так будет, — произнесла Ирида, и в воздухе щёлкнуло, будто задвинулась невидимая задвижка.

Затем её взгляд упал на Кассандру.

— А ты… ты прикоснулась к силе, которой не должна была касаться. Ты освятила место. По недосмотру или по воле судьбы — неважно. Этот очаг теперь —

точка силы

. Его нельзя оставить без хранителя. Ты разожгла его. Ты и будешь поддерживать пламя. Не физическое.

Сущностное

. Ты станешь

Кассандрой, Хранительницей Неугасимого Очага

. Твоя жизнь удлинится. Твоя судьба — навеки привязана к этому камню. Ты принимаешь?

Кассандра посмотрела на Леона. Он сжал её плечо и кивнул. Одним резким, каменотёсным кивком.

Это наш дом. Наш долг.

— Я принимаю, — сказала она твёрдо.

— А я? — прогремел Леон. — Я что, буду просто при ней мужиком с молотом?

— Ты, — Ирида посмотрела на него, и в её взгляде промелькнуло что-то вроде

уважения к хорошему инструменту

, — будешь Первым Стражем этого святилища. Плотью и кровью, которая будет охранять её плоть и кровь. Пока живёшь. Ваши судьбы сплетены. Такова плата за ваше вмешательство в дела богов. Или благословение. Смотря с какой стороны смотреть.

Она воздела руки. Радужный свет хлынул от неё, заполнив комнату.

— Решение объявлено. Переход совершится с последним лучом солнца. Готовьтесь.

И, не дожидаясь ответа, её фигура распалась на мириады сверкающих капелек, которые растаяли в воздухе.

Остались только они. И тишина, теперь уже полная

оглушительного будущего

.

Леон первым нарушил молчание, обернувшись к почерневшей яме.

— Ну что ж… Раз уж это теперь святилище, — он вытер кровь со лба, — надо начинать с ремонта крыши.

Солнце, багровое и размытое, как старый рубин, катилось к зубцам далёких гор. Его косые лучи врывались в дом через выбитую дверь и трещины в стенах, ложась длинными полосами на пепел и разруху. Последние лучи. Последний свет для них как они есть.

Они стояли в центре того, что ещё недавно было их крепостью, а теперь становилось

местом силы

. Никто не говорил о будущем. Слова кончились. Оставалось только

ждать

.

Диана, всё ещё слабая, сидела на грубо сколоченной скамье. Ликаон стоял у неё за спиной, положив руку на её плечо — не для утешения, а как

печать

, как последняя точка соприкосновения с миром, где он был человеком. Его лицо было спокойно. Он уже сделал выбор.

Кассандра стояла лицом к очагу. Она не смотрела на пламя. Она смотрела

сквозь

него, на тёплый камень, который теперь казался ей вторым сердцем. Леон встал рядом, его широкая тень накрыла её. Он не собирался отпускать её ни на шаг. Ни в этой жизни, ни в той, что им предрекла Ирида.

— Боишься? — тихо спросил он.

— Нет, — ответила она, и это была правда. Внутри неё уже горел тот самый новый огонь — не жгучий, а

утверждающий

. — Я чувствую… что это правильно. Как будто каждая трещина в этом полу, каждый след копоти — это и есть фундамент.

Снаружи, за лесом, солнце коснулось горизонта. Последняя полоса света,

тонкая, как лезвие бритвы

, проскользнула через проём двери и упала на середину комнаты.

И началось.

Сначала зазвучала

музыка

. Не мелодия, а скорее вибрация самой земли, низкий, почти неслышный гул, от которого задрожала пыль на полу. Воздух сгустился, наполнившись запахом

расплавленного металла, далёких гроз и цветущего миндаля

— ароматами силы, времени и обещаний.

С Ликаоном это случилось первым.

От его ног, там, где он стоял на обугленных досках, пополз в разные стороны

молчаливый серый камень

. Не настоящий. Видение. Тень от другого света. Камень покрывал пол, поднимался по его ногам, обволакивал тело, не причиняя боли, но и не спрашивая разрешения. Он смотрел на Диану, не отрывая глаз, пока каменная тишина не добралась до его сердца. В последний миг его губы шевельнулись, но звука не было. Только

форма клятвы

, отлитая в вечном молчании.

И тогда он

изменился

.

Его тело не исчезло. Оно стало

прозрачным

, как дымчатый кварц, пронизанным внутренним, холодным, лунным сиянием. Его черты — жёсткие скулы, шрам на щеке, линия губ — стали чёткими, как высеченные резцом, но теперь они принадлежали не плоти, а

сущности

. Он был Ликаоном, но он был и

чем-то большим

: воплощённым понятием

«порог»

, живой границей, нерушимой стражей. Его кинжалы исчезли. Теперь всё его существо было оружием и щитом.

Он сделал шаг. Его нога не коснулась пола. Он парил в сантиметре над землёй. И когда он поднял руку, чтобы в последний раз коснуться Дианы, его пальцы прошли сквозь её волосы, лишь оставив легчайшую дрожь в воздухе — прикосновение духа, а не человека.

Диана вскрикнула — коротко, беззвучно. Слёзы, которых она не проронила ни во время падения, ни в битве, покатились по её щекам. Она видела его. Видела

его душу

, запечатлённую в новой, вечной форме. И в этой форме не было ни капли сожаления. Только

спокойное принятие долга

.

Потом настала очередь Кассандры.

Она почувствовала жар. Не снаружи, а

изнутри

. Будто угли, которые она разожгла в очаге, перекочевали ей в грудь. Она вскрикнула и упала на колени, схватившись за сердце. Леон бросился к ней, но его отбросила невидимая сила — тёплая, упругая, как воздух над раскалёнными камнями.

Из её груди хлынул

свет

. Не ослепительный, не божественный.

Домашний

. Тёплый, янтарный, как свет масляной лампы долгой зимней ночью. Этот свет ударил в очаг.

И камень

ответил

.

Очаг запылал. Но не обычным огнём. Пламя стало

жидким золотом

, медленно поднимающимся от основания к трубе, не испепеляя, а

освящая

. Оно заполнило всю нишу, а затем пошло дальше — тонкими, похожими на корни ручейками света оно поползло по трещинам в полу, по стенам, поднялось к потолку. Каждая щель, каждое повреждение, нанесённое битвой, стало

проводником

, каналом для этой новой, умиротворяющей силы.

Кассандра подняла голову. Её глаза

горели

тем же янтарным светом. На её лбу, прямо над переносицей, проступил

знак

— простой, геометричный символ, напоминающий одновременно и пламя, и замковый камень арки. Она была человеком. Но в ней теперь жила

тихая, неумолимая мощь Дома

. Она могла чувствовать каждый камень этой хижины, каждую балку. Она знала, что стоит ей сосредоточиться, и ни одна враждебная сила не переступит этот порог без её воли. Она стала

Хранительницей

.

Леон, поднявшись, увидел это. И в его глазах не было страха. Была

гордость

. Он подошёл и встал рядом, и на этот время сила её очага не оттолкнула его, а

обняла

, включив в свой круг защиты.

И наконец — Диана.

Когда метаморфозы Ликаона и Кассандры завершились, в дом вошёл

последний луч солнца

. Он упал на неё.

И с неё, как старая, ветхая кожа, стало

сползать всё смертное

. Морщинки усталости у глаз, следы недоедания на щеках, синяки, царапины — всё это растворилось в золотом свете. Её простые одежды превратились в струящиеся

полоски

цвета зари и тёмного вина. Её волосы, спутанные и тусклые, распустились, обретя медный блеск и объём, будто в них вплели нити самого заката.

Она поднялась. И в этом движении была уже не неуверенность смертной, а

грация небожительницы

. Но не прежней, легкомысленной Афродиты. Её красота стала

весомой

. В её взгляде читались и боль потери, и сила обретённого решения, и бездна памяти о том, что значит быть сломленной и подняться.

Она посмотрела на Ликаона-духа. На Кассандру-хранительницу. На Леона-стража. И кивнула. Это был не прощальный кивок. Это был кивок

союзника

,

благодарности

и

признания долга

.

За её спиной, в воздухе, задрожала и разверзлась

радужная арка

— врата, ведущие не просто на Олимп, а в её

новые владения

. Место, где её сила будет служить не ветру страстей, а

закону верности и защищённых границ

.

Она сделала шаг к порталу. Остановилась. Оглянулась. Её взгляд встретился со взглядом Ликаона. Ни слов, ни жестов. Просто

молчаливое подтверждение договора:

«Я ухожу. Но ты остаёшься на моём пороге. Навсегда»

. И его прозрачная, каменная фигура склонилась в почтительном, вечном поклоне.

Затем Диана переступила радужный порог и исчезла. Врата захлопнулись с тихим звуком, похожим на вздох.

В доме снова стало темно. Только

очаг Кассандры

горел ровным, неугасимым пламенем, освещая руины и двух людей, и одно призрачное существо, охраняющее теперь пустоту там, где только что стояла его богиня.

Леон первым нарушил тишину. Он вздохнул, посмотрел на закопчённые, но уже пронизанные золотыми жилками стены, на нового, неземного стража у двери, на свою женщину с пламенем в глазах.

— Ну что ж, — сказал он, плюнув в сторону и подбирая свой молот. — Святилище святилищем, а крыша течь не должна. За работу, хозяйка.

Кассандра улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему, без тени страха. Она подошла к очагу, протянула руки к теплу, и свет в ответ вспыхнул ярче, будто приветствуя её.

— С работы, — поправила она мягко. — Дом ждёт.

А за окном, на востоке, уже занималась заря нового дня. Первого дня новой мифологии.

Эпилог

Десять зим спустя.

Долина, где когда-то стоял дом, прислонённый к лесу, теперь звалась иначе —

Долина Нерушимого Слова

.

К дому вела тропа, протоптанная тысячами ног. Не к дому — к

Храму

. Стены той самой хижины давно сменили крепкие срубы из вековых сосен, а над ними вознёсся купол из тёсаного камня — работа Леона, его главный жизненный труд. Но в самом сердце нового строения, под сенью купола, бережно сохранён и обложен кирпичом старый

каменный очаг

. В нём, как и в первый день, горело ровное, янтарное пламя. Оно не обжигало, но от него исходило такое

спокойствие

, что самый тревожный путник забывал о страхах, едва переступал порог.

У огня, на простой скамье, сидела

Кассандра

. Время касалось её бережно. Волосы, заплетённые в тугую, практичную косу, тронула седина, но лишь как золотистую прядь в тёмном мёде. Лицо её не было лицом юной девушки; это было лицо

хранительницы

— мудрое, спокойное, с глазами, в глубине которых мерцал отсвет вечного пламени. К ней приходили не за чудесами. Приходили

дать клятву

. Деловую, брачную, клятву верности. И говорили, что клятва, произнесённая у этого огня, под её взглядом,

не могла быть нарушена

. Не из-за магии. Из-за тишины и ясности, что она дарила, заставляя душу обнажаться перед самой собой.

Рядом с ней, как тень от высокой горы, стоял

Леон

. Седина и морщины у его глаз лишь добавляли ему веса, как патину добавляет время бронзе. Он больше не носил молот каждый день. Но его присутствие было

фундаментом

. Он присматривал за учениками-каменотёсами, что подправляли кладку святилища, и его взгляд, брошенный на склонившегося работника, стоил десятка приказов. Он был

Первым Стражем

. И все знали: пока Леон стоит у этого порога, святилище неприкосновенно. Его сила была не в молоте, а в

ненарушимом постоянстве

.

А ещё там был

Третий

.

Его почти никогда не видели. Но все

знали

, что он есть. Иногда ребёнок, забредший в священную рощу за храмом, рассказывал, что видел среди деревьев

светящуюся статую

мужчины, которая смотрела в небо и не двигалась. Иногда невеста, готовая дать клятву, клялась, что чувствовала у своей спины

лёгкий, ледяной ветерок

, отгонявший всё дурное. Это был

Дух Порога

. Ликаон. Никто не знал его истории, но все чувствовали его

охраняющее присутствие

. Служители храма оставляли у самого края рощи чашу с чистой водой и лепёшку — не как жертву, а как знак уважения к тому, кто

никогда не спит

.

Высоко, очень высоко

, куда не долетали даже орлы, в садах Нового Чертога, где розы цвели оттенками заката и сумерек,

Афродита

— уже не Диана — смотрела вниз, в марево мира. Её взор падал на одну точку в долине. Она не посылала видений. Не являлась во снах. Её дар был иным: в её владениях

не лгали

. Договоры, заключённые под её незримым покровительством, держались крепче стали. Её просили благословить союзы, основанные не на страсти, а на верности. И говорили, что если встать в её саду на рассвете, можно увидеть у самых дальних, неприступных врат

недвижимый, прозрачный силуэт

стража. И что богиня иногда подходит к тем вратам и долго стоит в тишине, а по мрамору её щеки катится не роса, а единственная,

совершенно человеческая слеза

.

Легенды росли, как виноградная лоза. О падшей богине, нашедшей любовь в пыли. О наёмнике, ставшем вечным стражем. О девушке, превратившей своё горе в нерушимый очаг. И о каменотёсе, который стал самой крепкой кладкой в стенах нового мира.

Однажды вечером, когда последние посетители ушли, а солнце окрасило купол в медный цвет, Леон обнял Кассандру за плечи. Они смотрели на их огонь.

— Никогда не думал, — хрипло произнёс он, — что буду охранять святилище. Да ещё своё собственное.

— А я никогда не думала, — тихо ответила Кассандра, прислоняясь головой к его плечу, — что моим домом станет целый мир. И что он будет таким… прочным.

Они стояли так, два силуэта на фоне вечного пламени, пока ночь окончательно не вступила в свои права. А в роще, у границы миров,

безмолвный страж

продолжал своё вечное дежурство, глядя в небо, где уже зажигались первые, самые яркие звёзды. Начиналась ещё одна ночь в Долине Нерушимого Слова. Ночь под защитой

огня, камня и вечной клятвы

.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

К читателям

Уважаемый читатель!

Спасибо, что дочитали до конца. Для меня эти герои стали родными, и с ними сложно прощаться. В моих заметках остались намёки на их будущее, идеи для новых испытаний и поворотов.

Мне очень важно ваше мнение: хотите ли вы продолжения этой саги? Интересны ли вам судьбы героев после эпилога?

Если да — пожалуйста, дайте обратную связь в комментариях. Каждое мнение будет услышано и станет важным ориентиром.

С искренней благодарностью,

Лорейн Айви.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец