Шепот за кулисами

Глава 1

Сцена сияла под сотнями прожекторов, а он был её центром — Ким Тэхён, или просто Тэхён, как я позволяла себе думать в самые сокровенные моменты. Я, Юна, работала звукорежиссером на этом концерте, и мой мир уже много месяцев сводился к его голосу в наушниках, к каждому вздоху, каждой эмоциональной ноте.

После шумного успеха, за кулисами воцарилась знакомая тишина, наполненная усталостью и адреналиновым послесвечением. Команда постепенно расходилась. Я собирала оборудование, когда почувствовала на себе чей-то взгляд.

Он стоял в полумраке, прислонившись к косяку двери в его гримерку. Грим был смыт, лицо выглядело уставшим, но глаза — эти знаменитые, выразительные глаза — светились тихим, изучающим интересом.

— Юна-сси, — его голос, теперь без микрофона, звучал глубже, интимнее. — Спасибо за сегодня. Звук был… идеальным. Я слышал каждую нюансировку, как будто ты ловила сами мои мысли.

Я почувствовала, как тепло разливается по щекам.

— Это моя работа, Тэхён-щи. Вы сегодня были невероятны.

Он сделал несколько шагов вперед, и расстояние между нами сократилось до интимного. Я ощутила легкий запах его одеколона, смешанный с потом и ароматом сцены — металла, дерева и электричества.

— Иногда, — произнес он почти шепотом, — когда я пою, я вижу тебя за пультом. Твою концентрацию. Как ты следишь за каждым звуком, исходящим из меня. Это… завораживает.

Мое сердце забилось чаще. За месяцы работы мы обменялись десятками профессиональных реплик, тысячами взглядов, которые длились дольше, чем следовало. Но это было первым прямым выходом за рамки служебных отношений.

— Я стараюсь передать то, что вы вкладываете, — выдавила я, чувствуя, как дрожит голос.

Он улыбнулся, уголки его глаз сморщились.

— Передать? Ты делаешь больше. Ты усиливаешь. Делаешь мои чувства громче, четче. — Его палец, неожиданно нежный, коснулся моей руки, лежавшей на микшерном пульте. — Мне холодно без этого внимания, когда концерт заканчивается.

Это легкое прикосновение вызвало электрический разряд, пробежавший по всему моему телу. Я посмотрела ему в глаза и увидела в них не звезду мирового масштаба, а человека — уязвимого, уставшего от одиночества в толпе и ищущего искреннего соединения.

— Может, чаю? — спросил он, отводя палец, но не взгляд. — У меня в гримерке есть хороший улун.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова.

Гримерка была уютным островком спокойствия после бури концерта. Он налил чай в две фарфоровые чашки, его движения были медленными, медитативными. Мы говорили о музыке, о тишине после шума, о том, как странно слышать собственный голос со стороны. Разговор тек плавно, но под ним ощущалось напряжение — тихое, нарастающее.

Когда я встала, чтобы попрощаться, он тоже поднялся. Мы оказались в сантиметрах друг от друга. Воздух между нами сгустился, стал осязаемым.

— Юна, — произнес он, и мое имя на его устах звучало как признание. — Я…

Он не закончил. Вместо этого его рука мягко коснулась моей щеки, большой палец провел по скуле. Я замерла, погружаясь в этот прикосновение, в теплоту его ладони.

— Я так долго этого хотел, — прошептал он, и его губы нашли мои.

Первый поцелуй был вопросительным, нежным, пробным. Сладкий вкус чая смешался с его собственным, уникальным вкусом. Потом он углубил поцелуй, и нежность сменилась страстью, которая, казалось, копилась в нем вечность. Его руки обвили мою талию, притягивая ближе, пока наши тела не слились воедино. Я ощутила каждую линию его мускулистого торса через тонкую ткань его футболки, почувствовала, как его сердце бьется в унисон с моим.

Мы дышали в ритм, когда он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза. В них горел огонь, который я видела только на сцене, но теперь он был направлен только на меня.

— Останься, — попросил он, и в его голосе звучала не просьба, а мольба.

Он взял меня за руку и повел вглубь гримерки, в небольшую комнату отдыха с мягким диваном и приглушенным светом. Там, в этой тихой комнате, время потеряло смысл.

Его поцелуи стали путешествием. Он исследовал мои губы, шею, ключицы, шепча между ними слова на корейском, которые я не всегда понимала, но смысл которых был ясен по тону — восхищение, желание, благодарность. Его пальцы ловко расстегнули пуговицы моей блузки, и его прикосновение к обнаженной коже заставило меня вздрогнуть.

— Ты такая красивая, — прошептал он, его губы коснулись моего плеча. — Твоя кожа… она пахнет ванилью и чем-то еще… только твоим.

Я, в свою очередь, запустила руки под его футболку, касаясь твердого, теплого тела, исследуя рельеф мышц, о которых мечтали миллионы. Он снял футболку одним плавным движением, и на мгновение я просто смотрела, зачарованная. Он был совершенством — не как идол со страницы журнала, а как живой, дышащий мужчина, с мускулатурой, отточенной годами тренировок, и тонкими шрамами детства на коленях.

Мои губы повторили путь его пальцев, целуя его грудь, чувствуя, как под кожей бьется бешено его сердце. Он застонал, низкий, хриплый звук, который резко контрастировал с его чистым вокалом. Этот звук пробудил во мне что-то первобытное, жаждущее.

Он помог мне снять оставшуюся одежду, и его взгляд, полный благоговения, заставил меня почувствовать себя самой желанной женщиной на земле. Он касался меня как драгоценности — ладони скользили по бокам, обнимали бедра, а его рот нашел мою грудь, заставляя меня выгибаться от волн наслаждения.

— Тэхён… — прошептала я, и он посмотрел на меня, его глаза были темными, почти черными от желания.

— Я здесь, — ответил он. — Я с тобой. Всецело.

Когда наше соединение стало полным, время остановилось. Была только эта синхронность движений, шепот имен, смешанное дыхание. Он двигался с контролируемой страстью, сначала медленно, позволяя мне привыкнуть к каждому сантиметру, к каждому новому ощущению. Его глаза не отрывались от моих, словно он черпал в них силу и подсказки.

— Ты чувствуешь? — спросил он хрипло, углубляя движения. — Ты чувствуешь эту… музыку?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И я чувствовала. Это была музыка, созданная не для сцены, а для двоих. Ритм наших тел, тихие стоны, биение сердец — все сливалось в симфонию, более интимную, чем любая из его песен. Он пел мне на ухо — не слова песни, а бессвязный поток корейских нежностей, обещаний и признаний, от которых кровь стучала в висках.

По мере того как волна наслаждения нарастала во мне, его движения стали более настойчивыми, но никогда не грубыми. Он держал меня, как что-то хрупкое и бесценное, даже в самом разгаре страсти. И когда я наконец сорвалась в объятия экстаза, с криком, который он тут же поймал своим поцелуем, он последовал за мной, его тело напряглось, а имя на его губах было моим.

Мы лежали, сплетясь, еще долго после, слушая, как наши сердца успокаиваются. Его пальцы нежно перебирали мои волосы.

— Это было… — он искал слова.

— Реально, — закончила я за него.

Он кивнул, прижимая меня ближе.

— Вся моя жизнь — это грань между реальностью и представлением. Но… ты… это самая настоящая, которую я чувствовал за долгое время.

Он говорил о своем одиночестве, о давлении, о маске, которую он должен носить. Я слушала, целуя шрамы на его душе, понимая, что мне доверили нечто большее, чем его тело.

Позже, когда первые лучи рассвета начали окрашивать небо в цвет персика, мы стояли у большого окна, завернутые в плед. Он обнял меня сзади, его подбородок лежал у меня на макушке.

— Это не может быть разовым явлением, Юна, — тихо сказал он. — Я не смогу… я не хочу отказываться от этого. От тебя.

Я повернулась в его объятиях, чтобы посмотреть ему в лицо.

— А как же… все? Контракты, фанаты, компания?

Он вздохнул, и тень промелькнула в его глазах, но не погасила их свет.

— Я научусь балансировать. Мы найдем способ. Просто… дай мне шанс. Дай нам шанс.

В его глазах я увидела не романтическую иллюзию, а тихую, непоколебимую решимость. И в своем сердце я знала ответ. Этот человек, чей голос сводил с ума мир, шептал теперь обещания только мне. И я готова была слушать эту музыку до конца.

— Хорошо, — прошептала я, касаясь его губ. — Давай найдем наш собственный ритм.

И поднимающееся солнце осветило не просто новое утро, а начало новой, тайной симфонии, партитуру которой писали только мы двое.

Глава 2. Наше тихое эхо

Рассвет рассеял остатки волшебства ночи, но оставил после себя не неловкость, а тихую, глубокую уверенность. Мы сидели на полу в его гримерке, спиной к дивану, завернувшись в один плед и доедая холодный пиццу, которую он тайком заказал через охрану. Смех наш был приглушенным, как будто мы боялись спугнуть эту новую, хрупкую реальность.

– Сегодня репетиция в три, — сказал Тэхён, глядя на телефон, по которому уже пришло десяток сообщений от менеджера. Его палец нежно перебирал прядь моих волос. — А в семь — интервью.

Он говорил не жалобно, а констатируя факты. График, высеченный в камне. Мир, который ждал его за дверью этой комнаты. Я почувствовала, как что-то сжимается внутри.

— А я… мне в офис к десяти, — выдавила я, пытаясь звучать нормально.

Он повернулся ко мне, взял мое лицо в ладони. Его глаза были серьезны, в них не осталось и тени утренней расслабленности.

– Юна. Вчера… это был не побег от реальности для меня. Это было обретение новой. Самой важной. Я не собираюсь это прятать как грязный секрет.

– Но мы должны, — прошептала я. — Твоя карьера…

– Моя карьера построена на искренности, — перебил он мягко, но твердо. — И сейчас я чувствую себя самым искренним за последние годы. Мы будем осторожны. Но мы будем вместе. Давай начнем с малого. Пойдем сегодня со мной на репетицию.

Я широко раскрыла глаза.

– Как?

– Как мой новый звукорежиссер. На временной основе. Пока мы… ищем постоянного, — в его глазах блеснула озорная искорка. Это был план. Неидеальный, рискованный, но план.

Так началась наша новая жизнь — жизнь в полутонах и намеках, в украденных минутах и долгих, полных смысла взглядах.

На репетиции я стояла за пультом, и мой мир сузился до двух точек: до его голоса в наушниках и до его спины на сцене. Иногда, между песнями, он оборачивался, и его взгляд находил меня в полумраке зала. Не улыбка, не подмигивание — просто глубокий, спокойный взгляд, который говорил: «Я здесь. Ты здесь. Все хорошо». И этого было достаточно, чтобы сердце забилось в бешеном ритме.

После репетиции, когда зал опустел, он подошел ко мне, делая вид, что обсуждает какой-то технический момент.

– Умираю от желания поцеловать тебя прямо сейчас, — пробормотал он, склонившись над микшерным пультом, его губы были в сантиметре от моего уха.

– Не смей, — прошептала я в ответ, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Твоя охрана смотрит.

– Они смотрят в другую сторону, — он незаметно провел пальцем по моей ладони, спрятанной за пультом. — Сегодня вечером. У меня есть два часа. Твоя квартира?

Эти «два часа» стали нашим священным временем. Мир за стенами моей маленькой квартирки переставал существовать. Здесь он был не Тэхёном из BTS, а просто Тэхёном — человеком, который смеялся над глупыми комедиями, спорил со мной о вкусе чая и мог часами просто молча держать меня за руку, глядя в окно на городские огни.

Однажды вечером, через несколько недель наших тайных встреч, он пришел особенно уставшим. За плечами был съемочный день, полный яркого света и требовательных вопросов. Он снял куртку, сел на пол, прислонившись к дивану, и закрыл глаза.

Я села позади него и начала медленно массировать его напряженные плечи. Он тихо застонал.

– Сегодня было тяжело? — спросила я.

– Они снова спрашивали о личной жизни, — сказал он, его голос был приглушенным, уставшим. — О том, не чувствую ли я себя одиноким. Все с таким сочувствующим видом.

Я замолчала, пальцы замерли.

Он повернул голову, прикоснулся губами к моему запястью.

– И знаешь, что я чувствовал? Я чувствовал себя обманщиком. Потому что у меня есть ты. И это… это самое не одинокое чувство на свете. И я не могу этим поделиться. И это странно. Но даже эта странность с тобой рядом кажется правильной.

В ту ночь мы не торопились. Все было медленно, почти медитативно. Это была не страсть первого порыва, а что-то более глубокое — подтверждение связи, необходимость ощутить друг друга не как вспышку, а как постоянный, теплый свет. Он целовал меня так, будто пытался запомнить на вкус, а его руки на моей коже были не требовательными, а благодарными. Когда мы слились воедино, это было похоже на возвращение домой — не в порыве, а в глубоком, выстраданном умиротворении. Мы двигались в унисон, наш ритм был медленным, почти ленивым, но каждое движение было наполнено таким смыслом, что у меня на глаза навернулись слезы. Он увидел их, остановился, прикоснулся губами к моим векам.

– Не плачь, — прошептал он.

– Это от счастья, — выдохнула я. — От того, что ты настоящий.

Он не ответил. Он просто прижал меня к себе крепче и продолжил, и в его движениях была вся невысказанная нежность, все обеты, которые нельзя было произнести вслух.

Но реальность, как ржавая пружина, всегда была готова распрямиться. Через два месяца наша «временная» работа подошла к концу. Менеджмент нашел нового, опытного звукорежиссера для мирового турне. Моя ширма исчезла.

Мы стояли на крыше его студии в последний вечер перед его отъездом на первые концерты тура. Ветер трепал наши волосы.

– Три месяца, — сказал он, глядя на огни города. Его рука крепко держала мою. — Это вечность.

– Это 90 дней. Я посчитала, — попыталась пошутить я, но голос дал трещину. — У тебя будет 12 часов разницы. Я буду ждать твоих звонков, даже если буду спать.

Он повернулся ко мне. В его глазах была та самая решимость, которую я увидела в то утро после первого нашего свидания.

– Это не конец нашей главы, Юна. Это просто… сложный абзац. Я буду писать тебе песни на другом конце света. А ты будешь слушать их и знать, что каждая нота — о тебе.

Он достал из кармана маленькую, изящную коробочку. В ней лежали не кольцо, а пара крошечных, изящных сережек в форме нот.

– Чтобы ты помнила, — он вдел одну сережку мне в ухо, его пальцы дрожали. — О нашей симфонии.

Вторая сережка осталась у него.

– Я буду носить её на цепочке. Под одеждой. Ближе к сердцу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его отъезд был похож на ампутацию. Тишина в моей квартире стала громкой. Но каждый день, ровно в мое время пробуждения, приходило его сообщение: просто смайлик, строчка из песни или размытая фотография неба за окном гостиничного номера. И каждый вечер, когда для него наступала ночь, раздавался его звонок. Он делился со мной не блеском сцены, а усталостью после нее, тоской по дому, смешными случаями за кулисами. И однажды, после особенно эмоционального концерта, он позвонил мне и просто пел. Без музыки, без микрофона. Тихо, только для меня. Это была не законченная песня, а поток чувств — тоска, надежда, любовь. Я слушала, прижав телефон к уху, и плакала, понимая, что он отдает мне самое сокровенное — сырую, необработанную музыку своей души.

Прошло четыре месяца. Я сидела в той же пустой студии, где мы когда-то танцевали в свете одного прожектора, и работала над своим собственным треком. В наушниках играла демо-версия. Я вставила в него семпл — тот самый, его тихий, чистый вокал из нашего ночного разговора, превращенный в эфирный инструмент. Это была наша тайна, зашифрованная в музыке.

Мой телефон завибрировал. Сообщение от него: «Выезжаю к тебе. 20 минут. Жди на крыше».

Сердце прыгнуло в горло. Он не должен был быть здесь еще неделю. Я бросила все и побежала на крышу.

Он стоял там, где мы прощались. За его спиной садилось солнце, окрашивая все в золото и пурпур. Он выглядел похудевшим, уставшим, но его глаза сияли ярче любого заката. Он не стал ничего говорить. Он просто открыл руки, и я вбежала в них. Мы стояли, слившись воедино, а ветер кружил вокруг нас, словно пытаясь унести наш смех и счастливые слезы.

– Я не выдержал, — наконец сказал он, его губы прижались к моей макушке. — Мне нужно было увидеть тебя не через экран. Нужно было чувствовать. Здесь.

Он отвел меня немного назад, достал телефон и включил запись. Зазвучала новая, незнакомая мелодия — нежная, меланхоличная, с узнаваемым битом. И потом пошел его голос.

– Тише шепота за кулисами, ярче любого софита… Ты — мое тихое эхо в грохоте мира…

Это была наша песня. О нас.

– Это демо для нового альбома, — сказал он, выключая запись. — Руководство уже одобрило. Её поймут миллионы, но настоящий смысл поймем только мы с тобой.

Я смотрела на него, на этого человека, который нашел способ любить меня, не отказываясь от себя и своего дара. Который встроил нашу историю в саму ткань своей музыки.

– Три месяца — это действительно вечность, — прошептала я. — Но она того стоила.

– Это только начало, — пообещал он, целуя меня. — Начало нашего бесконечного турне. Только наше.

И когда его губы коснулись моих, я поняла — это не финал. Это крещендо. Наше личное, вечное крещендо, которое будет звучать, куда бы нас ни забросила жизнь. Главное — слышать его друг в друге. И мы слышали.

Конец