13 месяцев

Глава 1

Зима сковала землю железным кольцом, превратив деревню на краю королевских лесов в призрачное поселение, где дым из труб еле пробивался сквозь метели.

Элара, двадцатитрёхлетняя вдова с глазами цвета весеннего неба, шагала по утоптанной тропе от дома к колодцу, неся два тяжёлых вёдра. Её дыхание вырывалось белыми облаками, а тонкая шаль, накинутая на плечи, трепетала от порывов ветра, как крылья пойманной птицы. В этих глазах, обрамлённых длинными ресницами, таилась усталость женщины, чья жизнь превратилась в серую череду дней под гнётом алчной мачехи, но под усталостью тлела искра — упрямая, живая, готовая вспыхнуть.

Элара родилась в этой глухой деревне, где снег лежал полгода, а лето было лишь коротким вздохом тепла между морозами. Отец её, кузнец Торн, был широкоплечим гигантом с руками, обожжёнными огнём горна, и смехом, гулким, как удар молота. Он умер от чумы, когда ей было шестнадцать, оставив дочь на попечение второй жены — Греты, сухой, как зимняя ветка, женщины с губами, вечно поджатыми в презрении.

Грета принесла в дом свою дочку Марту, пухленькую, капризную куклу с румяными щёчками и глазами цвета спелой вишни.

С тех пор жизнь Элары стала службой: она вставала до рассвета, чтобы разжечь очаг, месила тесто для хлеба руками, покрасневшими от холода, таскала воду из колодца, где лёд на поверхности приходилось разбивать топором. Днём она стирала бельё в ледяной реке, мокрая юбка липла к бёдрам, обрисовывая их полные изгибы, а вечером шила одежду при свете лучины, пока пальцы не немели от уколов иглы. Марта же ничего не делала — только сидела у камина, жуя пирожки, хихикая у зеркала и требуя новых лент для волос.

"Ты рождена для грязной работы, падчерица, — шипела Грета, наблюдая, как Элара скребёт полы щёткой из жёсткой щетины. — А Марта — для замужества с богатым купцом".

Тело Элары, скрытое под грубой шерстяной юбкой и выцветшей блузкой, было создано для жизни, полной страсти и силы: полная грудь, вздымавшаяся при каждом вздохе, тонкая талия, переходящая в широкие бёдра, ноги стройные, но мускулистые от бесконечного труда. Волосы цвета мёда с золотыми прядями падали волнами до поясницы, часто заплетённые в косу, чтобы не мешали работе, а кожа, несмотря на мороз и мозоли, оставалась гладкой, с лёгким румянцем на высоких щеках. Губы полные, чуть приоткрытые в раздумье, обещали поцелуи, способные растопить лёд, а походка — грациозная, несмотря на вёдра в руках — выдавала внутренний огонь. Но в глазах — голубых, как талый ручей после оттепели — пряталась тоска. Два года назад она потеряла мужа Лорена, и эта рана кровоточила, особенно по ночам, когда тело жаждало его прикосновений.

Быт её сейчас был монотонным, как удары молота в кузнице отца. Утро начиналось с растопки очага: Элара на коленях подкладывала поленья, сажа чернила лицо, а жар огня заставлял пот выступить на груди, пропитывая блузку. Потом — завтрак: каша на воде для всех, но для Марты с мёдом и орехами. Днём она чистила скот в хлеву, где коровы мычали от голода, а куры клевали ноги в поисках зерна. Руки её, огрубевшие, но всё ещё нежные в изгибах пальцев, месили глину для починки стен дома — ветхие балки трещали под снегом, и Грета не тратила монеты на ремонт. Вечером Элара доила корову, молоко брызгало на фартук, а потом садилась за прялку, крутя шерсть в нити при дрожащем свете свечи. Ужин был скудным: хлеб, солёная рыба, иногда — похлёбка из репы. Марта жаловалась: "Слишком пресная!", и Грета кивала, заставляя Элару варивать заново. По ночам, лёжа на соломенном тюфяке в углу комнаты, Элара слышала храп Греты и сопение Марты, а сама ворочалась, тело ныло от усталости, но между ног теплилась пустота — голод, который муж утолял так щедро.

Воспоминания о Лорене нахлынули сегодня особенно ярко, пока она возвращалась от колодца, вода плескалась через край, холод пробирал до костей.

Они встретились на ярмарке четыре года назад: он, молодой охотник с соседней фермы, с плечами воина, покрытыми шрамами от медведя, и улыбкой, от которой сердце замирало. Лорен танцевал с ней под дудку менестреля, его сильные руки обнимали за талию, прижимая ближе, чем полагалось приличиям прилюдно. "Ты — весна в этом мертвецком царстве, Элара", — шептал он ей на ухо, горячее дыхание щекотало кожу, а пальцы скользили по спине, спускаясь к ягодицам. Их первая ночь случилась в стогу сена на краю луга: Лорен раздевал её медленно, с жадным восхищением, целуя каждый обнажившийся дюйм. Губы его прошлись по шее, ключицам, спустились к груди, обводя соски языком кругами, посасывая нежно, пока она не застонала, впиваясь пальцами в его густые тёмные волосы. Он был нежен сначала: раздвинул её ноги, опустился лицом вниз, язык проникал в складки, лаская клитор быстрыми движениями, пока она не изогнулась, кончая с криком, соки текли по его подбородку. Потом вошёл в неё плавно, заполняя полностью, двигаясь в ритме её дыхания — глубоко, размеренно. "Элара, моя богиня... ты создана для любви", — хрипел он, ускоряясь, и она кончила снова, сжимая его внутри, царапая спину ногтями.

Они поженились через месяц в маленькой часовне, под венком из полевых цветов. Лорен строил их домик у реки, рубил брёвна голым торсом — мускулы блестели от пота под солнцем, и Элара не могла отвести глаз, подходя сзади, чтобы обнять, провести ладонями по прессу вниз, к набухшему члену. Ночи их были полны экспериментов и страсти: он связывал её руки верёвкой от лука над головой, привязывая к балке, и брал стоя, целуя шею, покусывая ухо, пока она извивалась. Однажды в полнолуние у реки он поставил её на колени в воде, плескавшейся о бёдра, вошёл сзади резко, одной рукой сжимая грудь, пальцами другой теребя клитор, толчки были глубокими, ритмичными, шлёпки по ягодицам оставляли красные следы. "Проси меня, любовь моя", — рычал он, и она умоляла: "Глубже, Лорен, сильнее!", пока оргазм не накрыл её волной, тело дрожало, а он кончал внутрь, тепло семени смешивалось с её соками, стекая по ногам.

Но осенью пришла беда — лихорадка, принесённая странствующим торговцем из далёких земель. Сначала Лорен кашлял по ночам, потом жар свёк ему тело, кожа горела, глаза ввалились. Элара ухаживала за ним неделю без сна: поила отварами из трав, что собирала в лесу, обтирала его обнажённое тело влажной тканью, проводя по груди, животу, ниже — пытаясь разжечь огонь жизни ладонями на его члене, который слабо отзывался. Она ложилась рядом, прижимаясь грудью к его спине, шептала ласковые слова, целовала плечи, но лихорадка жрала его изнутри. На седьмой день он открыл глаза в последний раз, улыбнулся слабо: "Живи полной грудью, моя весна. Найди огонь снова... не гасни". Сжал её руку и затих. Элара рыдала, умывая его тело, переодевая в чистую рубаху. Похороны были в дождь: могила у реки, под ивой, которую он посадил для них. Соседи шептались. А Грета тут же объявила вдовью долю своей: "Теперь ты наша служанка, девка. Работай, или на улицу".

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сегодня, в самый разгар января, когда даже волки прятались в берлогах, Грета выгнала её в лес за подснежниками — редкими весенними цветами для пира королевы. "Иди, лентяйка, — прошипела мачеха, толкая к двери. — Королева жаждет их для венков и любовных зелий её фаворитам. Без цветов — ни золота, ни милости. Марта слишком нежна для снегов". Элара взяла корзинку, плетёную Лореном из ивняка — единственную реликвию, хранившую запах его рук, — и вышла в ночь. Луна висела низко, полная и тяжёлая, снег скрипел под валенками. Лес встретил тишиной, тропинка исчезла в тумане. Руки онемели, щёки горели, в груди — комок отчаяния и тоски. Споткнувшись, она упала, слёзы замерзли на ресницах, тело ныло, но воспоминания о Лорене вспыхнули жаром между ног — предательская влага напомнила о жизни. Вдруг мелькнул отблеск огня сквозь деревья. Сердце заколотилось — опасность или спасение? Она поднялась и пошла на свет.

Глава 2

Зима отступила на миг перед невидимым дыханием судьбы, и лесная поляна, окружённая вековыми соснами, казалась ареной древнего ритуала. Элара кралась сквозь чащу, ведомая отблеском огня, тело её дрожало от холода и недавнего падения, корзинка болталась на локте, а сердце стучало, как барабан в груди. Она вышла к краю полянки, спрятавшись за толстым стволом сосны, чьи иглы кололи щёки, и замерла, затаив дыхание.

Огонь — огромный костёр, выше человеческого роста, — пылал в центре, пламя вздымалось вихрями, лизало ночное небо, отбрасывая золотые блики на снег и танцующие тени на стволы деревьев.

Вокруг костра сидели двенадцать мужчин — не простых смертных, а существ, сотканных из самой сути времён года. Они не заметили её: их внимание было приковано к пламени, голоса сливались в низкий гул разговора, перемежаемый смехом — то грубым, то мелодичным. Элара стояла в тени, невидимая, как призрак, и позволила глазам жадно впитывать зрелище, сердце замирало от смеси страха и необъяснимого влечения.

Первым в круге, ближе всех к костру, восседал Январь — воплощение зимней мощи, гигант с плечами, подобными скалам, и ростом, превышающим два человеческих. Его мантия из белого меха медведя ниспадала складками, усыпанными инеем, который искрился в свете огня, словно звёздная пыль. Борода его, густая и длинная, свисала до пояса, переливаясь серебром, а волосы, заплетённые в косы, были цвета свежего снега. Лицо — суровое, высеченное из гранита, с глубокими морщинами у глаз и рта, но в этих глазах, стального цвета бури, тлел неукротимый огонь. Руки его, величиной с её бедро, лежали на коленях, мускулы перекатывались под кожей, покрытой тонким слоем льда, который не таял от жара костра. Он говорил низким голосом, подобным рокоту лавины: "Время течёт, братья, но смертные снова требуют невозможного — весну в январе". Элара сглотнула, чувствуя, как его присутствие давит на грудь, холодит кожу даже на расстоянии, но внизу живота шевельнулось странное тепло — воспоминание о ледяных прикосновениях Лорена в их страстных ночах.

Рядом с ним, чуть левее, коренастый Февраль откинулся назад, опираясь на локти, его тело — сплошная гора мышц, широкая грудь вздымалась под расстёгнутой курткой из волчьей шкуры, обнажая волосатую кожу с каплями пота, блестевшими в огне. Волосы его были короткими, цвета первого снегопада, лицо круглое, с мощной челюстью и носом, сломанным в каких-то давних битвах, но губы — полные, чувственные, растянутые в ухмылке. Он держал в руках рог с элем, пил жадно, капли стекали по подбородку на грудь, и Элара невольно проследила взглядом за ними, представляя вкус. Февраль рассмеялся грубо, хлопнув по бедру: "Пусть приходят, эти глупцы. Мы дадим им мороз, от которого зубы лязгнут". Его ноги, расставленные широко, обтянутые кожаными штанами, намекали на силу ниже пояса — выпуклость, заметную даже в полумраке, и Элара почувствовала, как щёки горят, тело реагирует предательской пульсацией между бёдер.

Март сидел напротив, худощавый и жилистый, как молодой волк перед весной, его мантия из серого войлока с вплетёнными первыми почками колыхалась от ветра. Волосы тёмно-каштановые, растрёпанные, падали на лоб, глаза — серые, как предутренний туман, искрились хитринкой. Лицо узкое, с высокими скулами и лёгкой щетиной, руки тонкие, но с длинными пальцами, переплетёнными у костра — пальцами художника или любовника, способными ласкать нежно. Он вертел в руках веточку с набухшими почками, поднося к носу, и Элара уловила лёгкий аромат талого снега, разнесённый ветром. "Весна стучится, братья, — тихо сказал он мелодичным голосом. — Скоро моя очередь будить землю". Её взгляд задержался на его запястьях, на венах, проступающих под кожей, и она вспомнила, как Лорен сжимал её так же — властно, обещая больше.

Но Апрель... О, Апрель приковал её внимание сильнее всех. Он полулежал, опираясь на локоть, тело его излучало тепло, видимое даже в тенях: кожа золотистая, словно поцелованная первыми лучами солнца, мускулы рельефные, но не грубые — идеальный атлет, выточенный весной. Туника из тонкой зелёной ткани обтягивала торс, обрисовывая плоский живот, узкую талию и линию бёдер, волосы вились мягкими волнами до плеч, цвета свежей травы с золотыми бликами. Лицо — совершенное: высокие скулы, прямой нос, губы полные, чуть приоткрытые в задумчивой улыбке, глаза — изумрудно-зелёные, манящие, как лесной ручей. Он перебирал пальцами цветок подснежника — откуда он взялся зимой? — и Элара почувствовала, как жар разливается по телу, соски твердеют под блузкой, а между ног становится влажно. "Я готов дать цветы, — прошептал он бархатным голосом, обволакивающим, как тёплый ветер. — Но цена... всегда цена". Её дыхание участилось, она прикусила губу, борясь с желанием выйти из укрытия, прикоснуться к этой коже, вдохнуть его запах — цветы и земля после дождя.

Дальше по кругу — Май, с венком из полевых цветов в пепельно-русых волосах, тело стройное, гибкое, кожа загорелая, мантия расстёгнута, обнажая грудь с твёрдыми сосками;

Июнь, голубоглазый красавец с лазурными татуировками волн на плечах, ноги мускулистые, штаны низко на бёдрах;

Июль — пылающий, с бронзовой кожей, короткими чёрными волосами, мускулами, набухшими от жара, и взглядом, полным неукротимой страсти, курящий трубку, дым вьётся вокруг лица.

Август — зрелый силач с густой бородой цвета спелой пшеницы, живот плоский, но мощный, руки как кузнечные молоты, мантия тяжёлая, с колосьями;

Сентябрь — задумчивый, с медными волосами и глазами цвета опавших листьев, пальцы унизаны кольцами;

Октябрь — хмурый воин с шрамами, кожа бледная, волосы седеющие;

Ноябрь — тихий, с глазами грустными, тело худое, но жилистое;

Декабрь — близнец Января, но мягче, с улыбкой в бороде.

Они говорили о временах, о смертных, о балансе сезонов, смех их эхом отдавался в ночи. Элара стояла, не шелохнувшись, тело горело от вида их мощи, ароматы сезонов кружили голову — мороз, снегопад, почки, цветы. Она сжала корзинку, чувствуя влагу между ног, воспоминания о Лорене смешались с новым голодом. Вдруг тени сгустились за кругом — тринадцатая фигура мелькнула в полумраке, но братья не обратили внимания. Элара затаила дыхание, шаг вперёд или назад? Костёр манил, как любовник.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3

Зима сгустила тени вокруг лесной поляны, и костёр братьев-месяцев пылал ярче, словно чуя угрозу. Элара стояла в своём укрытии за стволом сосны, тело её дрожало не только от холода, но и от жара, разлившегося по венам при виде этих двенадцати богов времён — их мускулы, блеск кожи, голоса, обещающие запретные наслаждения. Она сжимала корзинку так, что пальцы побелели, дыхание сбивалось, а между бёдер пульсировала влага, предательски напоминающая о воспоминаниях Лорена и новом, неведомом голоде.

Братья продолжали свой разговор, не подозревая о ней: Январь гремел о балансе сезонов, Апрель перебирал цветок с мечтательной улыбкой, Февраль пил эль, его грудь блестела от капель. Но вдруг воздух сгустился, как перед грозой, — пламя костра дрогнуло, вытянулось ввысь, а тени за кругом света зашевелились, обретая форму. Элара замерла, инстинкт кричал: беги. Из полумрака, за пределами священного круга братьев, вышел он — Тринадцатый месяц, Рейн.

Рейн не был частью их братства, не сидел у костра, не делил их тепло. Он возник из ниоткуда, словно сотканный из самой ночи: высокий, выше Января на голову, ростом под три аршина, с телом, выкованным из лунного серебра и теней. Кожа его мерцала бледным свечением, как поверхность замерзшего озера под полной луной, гладкая, без единого изъяна, но покрытая пульсирующими рунами — древними символами хаоса, что извивались, словно живые змеи, фиолетовым и чёрным светом, отбрасывая зловещие блики на снег. Волосы длинные, чёрные как беззвёздная бездна, падали на плечи волнами, в которых тонули отблески огня, а глаза... О, эти глаза — бездонные омуты, чёрные, как эбонитовые бездны, без белков, без зрачков, лишь бесконечная пустота, обещающая поглотить душу. Лицо его было идеально красивым, но нечеловеческим: высокие острые скулы, прямой нос, тонкие губы цвета крови, растянутые в улыбке, от которой холод пробирал до костей. На нём не было мантии — лишь тонкие чёрные штаны из неизвестной ткани, облегающие мощные бёдра и выпуклость между ног, внушительную даже на расстоянии, и свободная рубашка с разрезом до пупка, обнажающая рельефный торс: узкую талию, кубики пресса, грудь с тёмными сосками, проступающими рунами. Руки длинные, с пальцами, как у пианиста-убийцы, унизанные кольцами из чёрного обсидиана. От него веяло ароматом — не сезонов, а чего-то иного: озона перед бурей, мускуса запретной страсти и лёгкой гнили осенних листьев.

Он не вышел из леса, как смертный, — материализовался из тени самой луны, что висела низко над поляной, полная и тяжёлая, словно соучастница. Рейн шагнул вперёд бесшумно, снег под его босыми ногами не скрипнул, а испарился в фиолетовом тумане. Братья у костра замерли мгновенно: Январь сжал кулаки, инеем покрылись его борода; Апрель уронил цветок, зелёные глаза расширились страхом; Февраль поперхнулся элем, рог выпал из рук.

"Рейн... — прорычал Январь, вставая, голос его дрогнул впервые. — Ты не зван. Уходи в свою безвременье".

Но Тринадцатый лишь усмехнулся, обнажив зубы — белые, острые, как у волка, — и повернул голову прямо к укрытию Элары. Его глаза — эти чёрные бездны — уставились сквозь ствол сосны, сквозь листву, прямо в её душу. Она почувствовала это как удар: невидимые нити, холодные и липкие, обвили тело, проникли под одежду, коснулись кожи — сначала шеи, потом груди, сжав соски в болезненном экстазе, спустились ниже, к животу, между ног, где пальцы-призраки раздвинули складки, надавили на клитор с такой силой, что она ахнула, зажимая рот ладонью.

Испуг был всепоглощающим, парализующим. Элара никогда не ведала такого ужаса — не от лихорадки Лорена, не от побоев Греты. Это был первобытный страх перед бездной: её разум заполнили видения, нахлынувшие волной от его взгляда. Она увидела себя — обнажённую, связанную лунными цепями на алтаре изо льда, Рейна над собой, его тело прижимается, член — огромный, пульсирующий рунами, входит без подготовки, разрывая на части, пока она кричит в оргазме-агонии; затем — пустота, где она блуждает вечно, тело её — сосуд для его хаоса, месяцы сливаются в вечную ночь, братья забыты, а она — королева теней, теряющая человечность. Нити сжались сильнее: одна обвила горло, душило, другая проникла внутрь, растягивая, вибрируя, заставляя тело предательски изгибаться в конвульсии удовольствия против воли. Сердце заколотилось бешенно, слёзы хлынули из глаз, ноги подкосились — она осела на снег, корзинка упала, но звук не услышали.

"Ты... моя, — прошептал его голос прямо в голове, бархатный, но с шипением змей. — Смертная с весенним огнём. Я чую твой голод. Приди ко мне, или я возьму тебя здесь".

Братья сорвались с мест: Январь метнул ледяное копьё, но оно растаяло в воздухе у Рейна; Апрель крикнул: "Нет, она не для тебя!", вызывая ростки плюща из земли, но лозы увяли в фиолетовом сиянии. Рейн рассмеялся — смех эхом отдался в костях Элары, отдаваясь вибрацией в сосках, в клиторе, доводя до грани оргазма без касаний. Он шагнул ближе к её укрытию, руны на коже разгорелись ярче, тени потянулись к ней, как щупальца. Элара закричала беззвучно, рванулась назад, но нити держали, лаская и мучая: пальцы-призраки внутри ускорили темп, большой палец тёр клитор кругами, вторая рука сжимала грудь, щипая сосок. Тело предало — оргазм накрыл волной, соки потекли по бёдрам, она закусила кулак, чтобы не застонать вслух, слёзы стыда и ужаса жгли щёки. Рейн замер, вдохнул её аромат через ночь: "Сладкая... как нектар хаоса. Завтра, у костра. Или я найду тебя в снах".

Братья ринулись на него хором — Февраль с кулаками, Март с ветрами, — и Рейн отступил в тени, растворяясь, как дым, но его глаза — эти омуты — задержались на ней напоследок, обещая вечность ада и блаженства. Элара рухнула на снег, задыхаясь, тело гудело от вынужденного экстаза, разум кричал: беги или иди к ним? Костёр манил спасением, но Тринадцатый уже поселился в её крови.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

Поляна братьев-месяцев превратилась в арену невидимой битвы, где тени Рейна ещё клубились в воздухе, как ядовитый дым. Элара лежала на снегу у подножия сосны, тело её онемело, не только от мороза, но и от парализующего ужаса, что сковал мышцы, словно цепи изо льда. Дыхание вырывалось редкими хрипами, грудь вздымалась с трудом, пальцы корзинки застыли в судороге, а глаза, широко распахнутые, смотрели в пустоту — видения Тринадцатого всё ещё плясали перед ней: бездна его глаз, руны на коже, шепот в голове, от которого душа трепетала на грани. Она не кричала, не могла — горло сжато невидимой хваткой, ноги отказывались слушаться, холод проникал в кости, обещая вечный сон. Рейн растворился, но его присутствие оставило след: снег вокруг неё почернел, как от яда, а в ушах эхом отдавалось его обещание — "завтра".

Братья у костра, эти двенадцать хранителей времён, не медлили. Январь, гигант с ледяной бородой, первым сорвался с места, его шаги сотрясали землю, инеем покрывая траву. "Она жива! — прогремел он, голос его разнёсся, как гром среди ясного неба. — Рейн коснулся её, но не сломал!" За ним ринулся Февраль, коренастый силач, расталкивая воздух мощными плечами, а Апрель — грациозный, с золотистыми локонами — уже бежал впереди, его тепло растапливало снег под ногами. Остальные последовали: Март с ветром в волосах, Май с руками, полными аромата почек, Июнь и Июль плечом к плечу, Август и Сентябрь замыкали круг, как стражи. Они окружили её укрытие полукругом, их фигуры заслонили луну, отбрасывая длинные тени от костра, и Элара, сквозь пелену ужаса, увидела их лица — не хищные, как раньше, а полные заботы, древней мудрости и силы, способной перевернуть сезоны.

Январь опустился на одно колено первым, его огромные ладони, холодные как лёд, но осторожные, коснулись её плеч. "Дыхни, смертная, — произнёс он низко, но мягко, без прежней суровости. — Мы здесь. Рейн ушёл, его тень не тронута тобой". От его прикосновения холод в её венах дрогнул, отступил чуть-чуть, словно лёд под первым солнцем. Февраль, пыхтя, подхватил её ноги, поднимая аккуратно, как ребёнка: "Крепкая, как корни дуба. Держись, девка, мы вытащим". Его руки, грубые от морозов, были тёплыми на ощупь, и он прижал её колени к груди, чтобы не мёрзли. Апрель склонился к лицу, его зелёные глаза светились заботой, пальцы — длинные, нежные — легли на её лоб, стирая пот и слёзы. "Ты видела его. Не бойся нас. Мы вернём тебе тепло жизни", — прошептал он, и от его дыхания, пахнущего талым снегом и первыми цветами, веки Элары потяжелели, но не от слабости — от облегчения.

Они понесли её к костру слаженно, как единый организм: Январь держал за плечи и спину, его сила не давала телу провиснуть; Февраль нёс ноги, шагая ровно, чтобы не растрясти; Апрель шёл сбоку, одной рукой поддерживая голову, другой поглаживая виски, разгоняя остатки теней Рейна. Март развеивал вокруг них лёгкий ветерок, очищая воздух от фиолетового яда; Май и Июнь держали корзинку, чтобы не уронила, перешептываясь: "Она чиста сердцем, братья, как родник". Август разжёг костёр сильнее, подбрасывая поленья — пламя взвилось столбом, жар хлынул волной, обволакивая процессию. Остальные месяцы встали кольцом, их голоса слились в тихий напев — древний гимн времён, от Января до Декабря, ритмичный, успокаивающий, как биение сердца земли.

У самого костра, на ковре из мягкого мха, что вырос под ногами Марта, они опустили её осторожно, как драгоценность. Элара лежала, всё ещё дрожа, но уже чувствуя, как жизнь возвращается: кровь побежала по венам, пальцы шевельнулись, дыхание выровнялось.

Январь накрыл её своей меховой мантией — тяжёлой, но тёплой, пропитанной запахом снежных вершин. "Смотри в огонь, — велел он, усаживаясь рядом. — Он жжёт тени".

Февраль подсунул под голову свёрнутый плащ, грубовато буркнув: "Не мёрзни, девка. Мы не даём замерзнуть тем, кто достоин".

Апрель взял её ладони в свои, растирая их мягко, передавая тепло весны: "Ты далеко ушла в его бездну. Вернись к нам. К жизни". Его прикосновения были как лучи солнца — не обжигающие, а исцеляющие, разгоняющие холод из кончиков пальцев вверх, к сердцу.

Они окружили её плотнее, не касаясь лишний раз, но их присутствие само по себе лечило. Март дунул лёгким ветерком в лицо, неся аромат почек и пробуждающейся земли: "Вдохни весну заранее. Она твоя". Май положил у её ног веточку с первыми листочками, и Элара почувствовала, как тепло от костра смешивается с этим ароматом, возвращая краски в щёки. Июнь напевал низко, его голос успокаивал нервы, как морской прибой; Июль подбросил в огонь смолу, и искры взлетели, унося остатки страха. Август молчал, но его массивная фигура загораживала ветер; Сентябрь шептал истории о сбалансированных сезонах, убаюкивая разум. Даже Декабрь, близнец Января, кивнул одобрительно, его тихий голос добавил: "Мы все — круг. Рейн — разрыв. Ты не разорвёшься".

Элара моргнула, фокусируя взгляд на пламени. Ужас Рейна отступал, как тьма перед рассветом: тело отогрелось, мышцы расслабились, сердце билось ровно. Она пошевелила губами: "Кто... вы?"

Январь улыбнулся впервые — сурово, но тепло: "Хранители времён. А ты — гостья, что увидела больше, чем положено. Отдыхай. Мы спасли тебя не зря".

Апрель сжал её руку сильнее: "Теперь ты с нами. Расскажи, зачем пришла".

Жизнь вернулась полностью — жар костра, тепло братьев, их голоса сплелись в кокон защиты. Элара села, кутаясь в мех, и впервые за ночь почувствовала себя в безопасности, но в глубине души шевельнулось любопытство — и лёгкий трепет перед этими странными спасителями.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5

На лесной поляне Элара, укутанная в тяжёлую меховую мантию Января, сидела у огня, чувствуя, как жизнь полностью вернулась в её тело — кровь пульсировала тепло в венах, пальцы шевелились свободно, а щёки порозовели от блистающего пламени.

Двенадцать братьев-месяцев окружили её полукругом, их лица освещались золотым светом: Январь возвышался слева, скрестив мощные руки, Февраль справа потягивал эль из рога, Апрель напротив, ближе всех, с зелёными глазами, полными тихого ожидания.

Остальные расположились удобнее — Март подкладывал ветки в огонь, Май нюхал аромат почек на своей веточке, Июнь и Июль переглядывались, Август молча кивал, Сентябрь полировал кольцо на пальце. Они не говорили, не торопили — просто ждали, их присутствие создавало кокон внимания, древний и всепроникающий, словно сама земля слушала её через них.

Элара сглотнула, глядя в пламя, где искры взлетали, как звёзды.

"Я... Элара, дочь кузнеца Торна из деревни у королевских лесов, — начала она тихо, голос сначала дрожал, но набирал силу от их взглядов. — Мне двадцать три, вдова два года. Живу с мачехой Гретой и её дочкой Мартой — не родной сестрой мне, но дом наш один".

Январь наклонил голову, его стальные глаза сузились в сосредоточенности, Февраль хмыкнул одобрительно, а Апрель кивнул, побуждая продолжать. Она вдохнула глубже, мех мантии шуршал по плечам, и слова полились рекой — подробно, без утайки, словно исповедь перед судьями времён.

"Отец мой, Торн, был сильным — молотом бил железо дни напролёт, руки в мозолях, смех гулкий. Умер от чумы, когда мне шестнадцать было: кашлял кровью, почернел лицом, а я держала его руку до конца. Грета вторая жена — сухая женщина, губы поджатые, глаза жадные. С собой принесла Марту, пухленькую куклу с румяными щёчками, вишнёвыми глазами. С тех пор я — служанка в своём доме. Встаю до рассвета: очаг растапливаю на коленях, сажа в лицо лезет, поленья таскаю из сарая. Кашу варю на воде — всем, кроме Марты, ей мёд добавляю. Воду из колодца таскаю, лёд топором рублю, вёдра тяжёлые, плечи ноют. Днём скот чищу: коровы мычат, куры клюют ноги, сено раздаю, навоз убираю до тошноты. Стены мажу глиной — дом трещит от снега, Грета монет не тратит. Вечером дою корову, потом пряжу кручу при свече, пальцы уколы иглой ловят. Ужин — хлеб чёрствый, репа варёная, рыба солёная. Марта нос морщит: 'Пресно!', Грета кивает, меня заставляет переваривать. Ночи на тюфяке соломенном в углу — слышу их храп, а сама не сплю, тело ноет, душа пустая".

Братья слушали неподвижно, как статуи: Январь не шевелился, борода искрилась инеем; Февраль замер с рогом у губ, брови нахмурены; Апрель наклонился ближе, пальцы переплелись, глаза не отрывались от её лица. Март кивнул, узнавая в её словах пробуждение земли; Май улыбнулся уголком рта, Июнь затаил дыхание, Июль подбросил ветку в огонь — искры взвились, подчёркивая паузу.

Элара продолжила, голос крепче: "Лорен был моим мужем — охотник с фермы соседней, плечи воина, шрамы от медведя, улыбка сердце греет. Встретились на ярмарке: танцевал со мной, шептал: 'Весна ты!'. Поженились через месяц, он домик строил у реки. Ночи наши... полны жизни были, он огонь разжигал. Потом осенью лихорадка пришла — от торговца заморского. Кашель сначала ночной, потом жар, кожа горела, глаза ввалились. Неделю я ухаживала: отвары трав пила ему, тело обтирала влажной трясой, слова ласковые шептала. Седьмой день — улыбнулся слабо: 'Живи полной грудью, весна моя', руку сжал и затих. Похоронила у реки под ивой — в дождь, соседи шептались. Грета долю вдовью забрала: 'Служанка ты теперь, работай или на улицу'".

Она замолчала, глядя в огонь, слёзы блеснули, но не пролились — братья впитывали каждое слово. Август кивнул медленно, Сентябрь вздохнул, Октябрь сжал кулак.

"Сегодня, Грета выгнала в лес за подснежниками, — продолжила Элара, голос упал до шёпота. — 'Королева пир правит во дворце, цветы весенние нужны для венков, зелий любовных её фаворитам. Без них — ни золота, ни милости. Марта нежна для снегов, иди ты, с бёдрами крепкими'. Корзинку взяла — Лорен плёл из ивняка, запах его рук хранит. В ночь вышла, луна тяжёлая, снег скрипит. Лес туманом обнял, тропа пропала, упала у корня, слёзы замерзли. Огонь увидела — ваш. Шла на свет, спряталась, смотрела... потом он — Тринадцатый. Испугал до смерти, тени в голове, холод в костях".

Тишина повисла густая, только треск костра. Январь заговорил первым, голос глубокий: "Тяжкий путь, Элара. Смертные жадны, как Грета твоя". Февраль сплюнул в огонь: "Подснежники? Ха, весна не по их прихоти". Апрель потянулся, коснулся её руки — тепло, не больше: "Ты сильна, раз пришла. Мы слушали. Теперь наша очередь говорить". Остальные закивали, глаза их горели интересом и уважением — она не просто рассказала, а ожила в их кругу, часть древнего ритуала. Элара выдохнула, чувствуя облегчение: они поняли, не осудили, и костёр казался теплее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6

Зима укутала поляну братьев-месяцев в мантию из звёздного света, и костёр пылал ровно, отбрасывая золотые блики на лица двенадцати хранителей времён.

Элара сидела, кутаясь в мех Января, сердце её билось спокойнее после исповеди — слова её были выслушаны, впитаны, как снег талым ручьём. Тишина длилась миг, но в ней таилась древняя сила. Апрель, чьи зелёные глаза светились теплом, первым нарушил её, коснувшись края мантии — не властно, а ободряюще. "Ты рассказала о своей зиме, смертная, — произнёс он мягко, голос как шелест первых листьев. — Теперь мы поведаем о нашей. Мы — не люди, но стражи круга, рождённые из хаоса времён, когда земля ещё не знала имён сезонам".

Январь, возвышаясь над всеми, заговорил первым, его голос прогремел, как треск льда на реке: "Я — Январь, отец морозов и снегов. Старший в круге, рождён в первую ночь мира, когда тьма родила свет. Мои руки куют зиму — инеем покрываю поля, ветрами с севера гоню слабых в норы. Но я не злодей: в моей стуже закаляются сильные, как ты, Элара. Давно, в эпоху, когда люди жили в пещерах, я спас племя от пожара леса — заморозил пламя, но цена была высока: их вождь стал первым моим слугой, блуждая вечно в моих снегах. Рейн, Тринадцатый, — мой побочный брат, вырванный из моей тени, когда я отверг хаос. Он жаждет разорвать круг, слить все сезоны в вечную ночь". Его стальные глаза встретили её взгляд, полные древней мудрости, борода искрилась, и Элара почувствовала уважение — в нём была сила отца, потерянного ею.

Февраль откинулся назад, коренастый силач с волосами цвета снегопада, его грубый смех разнёсся эхом: "А я — Февраль, короткий, но яростный. Мои дни — как кулачный бой: бури, вьюги, короткие оттепели, что обманывают и бьют сильнее. Я рождён из первого снегопада Января, когда он устал от тишины. В старые века я вызывал лавины на захватчиков земель — спас деревни, но хоронил тысячи. Однажды влюбился в смертную знахарку, дал ей мою силу — она исцеляла чуму, как ты Лорена своего, но Рейн соблазнил её тенями, и она обратилась в лёд. Мы ненавидим его за это. Ты видела мою ярость — я готов размолотить его, как эль в бочке!" Он хлопнул по бедру, рог в руке блеснул, и братья закивали — в его словах была правда воина, грубая, но честная.

Март заговорил тихо, худощавый и жилистый, перебирая веточку с почками: "Я — Март, мост от зимы к весне. Мои ветра несут талый снег, мои дожди будят корни. Рождён из вздоха Января, когда он устремился к свету. Я — обманщик: обещаю тепло, но бью градом. В сказаниях я — тот, кто топит ледовые пути, спасая беглецов от королей-тиранов. Однажды королева, как твоя Грета, потребовала подснежники — я дал их, но её свита утонула в разливе. Рейн боится меня: мои ветры рассеивают его тени". Его серые глаза блеснули хитринкой, и Элара уловила аромат почек — надежду на перемены.

Апрель улыбнулся, его золотистые локоны качнулись, голос обволакивал, как тёплый ветер: "Я — Апрель, расцветающий. Мои цветы — подснежники, крокусы, первые ласки солнца. Рождён из слёз Марта, смешанных с моим светом. Я люблю смертных: дарю любовь, рождения, пробуждение. В твоём рассказе я вижу себя — вдова, ждущая весны. Давно я спас девушку от дракона зимы, связав его плющом, и она родила сына, ставшего королём. Рейн завидует моей нежности — он хочет сломать цветы, но не может. Ты пришла за моими дарами, Элара, и я дам их, если круг позволит". Его взгляд задержался на ней, полный обещания жизни, и она почувствовала тепло в груди.

Май продолжил, стройный, с венком в волосах: "Я — Май, пышный садовник. Мои луга цветут, птицы поют, земля отдаёт плоды. Рождён из смеха Апреля. Я исцеляю раны времён — травы мои лечат лихорадку, как твои отвары. Рейн пытался отравить мои цветы ядом хаоса, но я вырастил новые".

Июнь, голубоглазый, с татуировками волн: "Я — Июнь, летний прибой. Мои дни длинны, ночи коротки и жарки. Спасал моряков от бурь, дарил им ветер в паруса".

Июль, пылающий: "Я — Июль, пик жара. Мои грозы очищают, молнии — суд. Рейн гасит мой огонь тенями".

Август, зрелый силач: "Август — жатва. Я собираю урожай, делю хлеб. В голодные годы спасал народы, но Рейн крадёт зерно в безвременье".

Сентябрь вздохнул задумчиво: "Я — Сентябрь, золотая осень. Листья мои — прощание с летом. Учу мудрости: собирать timely".

Октябрь, хмурый: "Октябрь — дожди и туманы. Мои штормы смывают грехи".

Ноябрь, тихий: "Ноябрь — предзимье, размышления у очага".

Декабрь закрыл круг: "Декабрь — брат Января, тихая ночь перед новым кругом. Мы все — одно, Элара. Рейн — ошибка, вырванная из равновесия. Ты — ключ: твоё сердце чисто, как снег перед весной".

Они умолкли, огонь потрескивал. Элара впитывала их истории — древние, полные силы и боли, — чувствуя связь.

"Что теперь?" — прошептала она.

Январь ответил: "Решим вместе. Ты часть круга на эту ночь".

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7

Зима замерла в равновесии на лесной поляне, где костёр братьев-месяцев отбрасывал длинные тени, а воздух дрожал от напряжения древнего спора. Элара сидела ближе к огню, мех Января всё ещё укутывал её плечи, а слова месяцев эхом звучали в голове — их истории сплелись в ковёр судеб, где она, простая вдова, оказалась нитью. Тишина повисла тяжёлая, прерываемая лишь треском поленьев, когда Апрель, чьи золотистые локоны сияли в бликах пламени, подался вперёд. Его зелёные глаза, полные мольбы и тепла, встретили взгляды братьев по кругу. "Братья, — начал он мягко, голос его лился, как первый тёплый ветерок, — позвольте мне дать ей подснежники. Эта смертная, Элара, пришла чистым сердцем, по прихоти жадной королевы и мачехи. Её боль — как наша: потеря, труд, жажда жизни. Один букет не сломает круг времён. Я могу вызвать их здесь, на краю поляны, — всего на миг, чтобы не растопить всю зиму".

Январь, старший и суровейший, нахмурился, его ледяная борода заискрилась свежим инеем, а стальные глаза сузились, взвешивая слова. Он возвышался, как скала, руки сжаты в кулаки размером с её голову. "Апрель, ты всегда был самым мягким, — прогремел он низко, голос эхом отозвался в сугробах. — Твои цветы — предвестники хаоса. Если подснежники расцветут в январе, даже на час, снег растает в радиусе лиги, реки вздуются, волки выйдут из нор голодными, а крестьяне, как отец её Торн, примут это за знак конца света. Век назад я видел подобное: один цветок, вызванный по просьбе королевы, вызвал потоп, унёсший деревню. Рейн чует такие трещины в круге — он вернётся, усиленный. Нет, брат, твоя жалость — трещина в льду, что разрастётся".

Февраль, коренастый силач с волосами цвета снегопада, сплюнул в огонь, рог с элем стукнул о камень. Его круглое лицо покраснело от жара спора, мощная челюсть сжалась. "Январь прав, но слишком осторожен, — проворчал он грубо, хлопнув по бедру. — Короткий я месяц, но знаю: малое нарушение — как первая трещина в сугробе перед лавиной. Дадим цветы — и завтра мачеха её, Грета, потребует больше: яблоки в феврале, колосья в марте. Смертные жадны, как вечно голодный волк. Но... девка эта крепкая, пережила Рейна. Может, дать не цветы, а иллюзию? Заморозим их в льду, чтоб таяли не сразу. Моя вьюга укроет след — никто не заметит, кроме неё". Он глянул на Элару с уважением, но и скепсисом, потирая волосатую грудь.

Март, худощавый и хитрый, с растрёпанными каштановыми волосами, вертел веточку с почками, серые глаза искрились раздумьем. "Баланс тонок, братья, — сказал он мелодично, голос как шёпот ветра. — Я — мост меж зимой и весной, знаю цену сдвигу. Подснежники Апреля ускорят мою очередь: почки набухнут раньше, реки разольются, лесные звери родят не в срок. В сказаниях боги наказывали за такое — Посейдон топил корабли за кражу весны. Но Элара не Грета: её сердце чисто, как талый ручей. Предлагаю компромисс: вызвать три цветка, не больше. Я развею туман, чтоб скрыть поляну, а Февраль заморозит их в хрустале. Время не нарушится — миг весны в снегу, как проблеск солнца в буре". Он кивнул Эларе, пальцы его шевельнулись, и лёгкий ветерок коснулся её щеки, неся аромат почек.

Май, стройный садовник с венком в пепельных волосах, заговорил задумчиво, нюхая свою веточку: "Я за Апрель. Мои луга ждут своего часа, но один букет — как капля росы на лепестке, не повредит. В прошлом цикле я дал травы знахарке от чумы — исцелила деревню, и урожай был богат. Рейн питается дисбалансом, но чистое сердце Элары отравит его тени. Пусть Апрель цветёт — мы укроем: я выращу мох, чтоб скрыть таяние снега".

Июнь, голубоглазый с татуировками волн, добавил: "Море знает приливы — малый сдвиг не цунами. Дадим цветы, но с ценой: она вернётся, но не расскажет о нас".

Июль, пылающий страстью, ударил кулаком по ладони: "Жар мой согласен! Зима душит — дай весну этой вдове, как громоотвод молнию".

Август, зрелый силач с пшеничной бородой, покачал головой медленно: "Жатва моя учит терпенью. Нарушение сегодня — голод завтра. Вспомните 1200-й год: ранние цветы вызвали засуху летом, народ ел кору. Нет, братья, голосую против. Пусть ищет другой путь — золото Грете без цветов".

Сентябрь, задумчивый с медными волосами, вздохнул: "Осень моя золотая, но хрупкая. Три цветка — риск, но с защитой Марта и Февраля — можно. Учу мудрости: бери мало, чтоб не потерять всё".

Октябрь, хмурый воин со шрамами, проворчал: "Шторма мои смоют следы. За".

Ноябрь, тихий и худой, шепнул: "Размышления советуют осторожно — да, но с печатью".

Декабрь, близнец Января, заключил: "Новый круг близок. Малое милосердие не сломает — голосую с Апрелем".

Элара слушала, затаив дыхание, чувствуя себя в центре совета богов — их голоса спорили часами, взвешивая века, риски, её судьбу.

Январь поднял руку: "Все голоса равны. Апрель, еще раз твоё слово — последнее". Апрель улыбнулся ей: "Тогда решайте кругом. Ради неё — рискну". Братья переглянулись, воздух задрожал — решение висело на волоске, время ждало приговора.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8

Зима достигла кульминации на лесной поляне, где костёр братьев-месяцев пылал, как сердце мира, а воздух вибрировал от напряжения древнего совета.

Голоса месяцев затихли, эхом отражаясь в сугробах, и взгляды всех — от сурового Января до задумчивого Декабря — обратились к центру круга, где сидела Элара, укутанная в мех, сердце её колотилось в унисон с пламенем.

Январь, старший, возвысился, его ледяная борода заискрилась, стальные глаза обвели братьев, взвешивая равенство голосов. "Круг замер, как лёд перед трещиной, — прогремел он низко, голос разнёсся, заставив снег дрогнуть. — Но время не терпит бездействия. Апрель, твоя мольба чиста, смертная достойна. Мы дадим подснежники — но с ценой, что скрепит баланс. Нарушение весны в январе требует жертвы равной: ускоренный круг времён на эту ночь. Элара, ты отдашься каждому из нас по очереди, от Января до Декабря, под луной и огнём. Твоё тело станет мостом сезонов, впитывая нашу суть, чтобы весна не разорвала зиму. Согласись — и цветы расцветут. Откажись — уйдёшь ни с чем, тогда Рейн вернётся".

Элара замерла, дыхание перехватило: слова Января ударили, как молот кузнеца, жар костра смешался с внезапным трепетом внизу живота. Она взглянула на братьев — их лица, освещённые пламенем, несли не угрозу, а древний ритуал: глаза Апреля сияли надеждой, Февраля — грубой жаждой, Марта — хитрой нежностью.

"Жертва тела? — прошептала она, голос дрожал, но в нём не было отказа. — Я вдова, знаю страсть... но двенадцать? Целая ночь?"

Апрель подался ближе, его пальцы коснулись её руки — тепло весны пробежало по коже: "Не насилие, Элара. Это союз: каждый месяц даст тебе свою силу через экстаз. Твоё тело расцветёт, круг завершится к рассвету, и время вернётся в русло. Ты спасёшь не только себя — нас от Рейна". Февраль хохотнул грубо: "Крепкая ты, девка. Мои братья не сломают — укрепят. Луна свидетель".

Братья закивали, поясняя условия подробно, голоса сливались в хор, каждый добавляя нить ритуала.

Январь продолжил: "Ускоренный круг начнётся с меня: ночь сожмётся в часы, каждый получит миг — от моего льда до декабрьского снега. Ты ляжешь здесь, на мху Марта, у костра. Мы окружим, но не вмешаемся — очередь свята. Твои стоны сплетут сезоны: мой мороз пробудит твою кровь, Февраль разожжёт грубую силу, Апрель нежностью вызовет цветы. Нет боли — только единение. К рассвету подснежники заполнят твою корзину, замороженные Февралём, скрытые туманом Марта. Но цена вечна: ты станешь хранительницей тайны, вернёшься к Грете, но с частью нас в крови".

Март добавил, вертя веточку: "Туман скроет поляну от мира. Твои крики унесёт ветер — никто не услышит, кроме луны".

Май улыбнулся: "Мои травы смажут тебя маслом — тело примет нас гладко, без следа наутро".

Июнь и Июль синхронно кивнули: "Лето наше усилит экстаз — волны, жар, чтоб ты не сломалась".

Август, зрелый и тяжёлый, прогудел: "Жатва плоти твоей даст урожай равновесия".

Сентябрь вздохнул: "Осень научит тебя мудрости в отдаче".

Октябрь проворчал: "Шторма страсти смоют усталость".

Ноябрь шепнул: "Тихо примешь нас, как сон".

Декабрь закрыл: "Круг завершится — ты новая".

Элара почувствовала, как тело отзывается: воспоминания о Лорене вспыхнули, но теперь — с жаждой большего, запретного. Страх Рейна, тепло братьев, обещание цветов для спасения от Греты... Она встала, скинув мех, блузка облепила грудь от пота, соски проступили. "Я согласна, — выдохнула твёрдо, глаза горели. — Возьмите меня. Ради жизни".

Январь кивнул, воздух задрожал — луна над поляной налилась серебром, костёр взвился выше, снег вокруг растаял, обнажив мох.

"Круг начинается, — провозгласил он. — Первая — моя очередь".

Братья встали кольцом, Апрель подал ей руку, помогая лечь на мягкий ковёр у огня.

Элара легла, юбка задралась, обнажив бёдра, сердце стучало — ночь обещала двенадцать сезонов в одном теле, баланс времён через её плоть. Подснежники ждали своего часа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9

Зима сжалась в точку на лесной поляне, где ускоренный круг времён начался под полной луной, лучившейся серебром, а костёр братьев-месяцев взвился столбом, освещая ритуальный ковёр из мха. Элара лежала обнажённая на мягкой зелени, что выросла под руками Марта, тело её дрожало не от холода, а от предвкушения — блузка и юбка сброшены в сторону, кожа блестела от масла Мая, грудь вздымалась, соски твёрдые от ночного воздуха, бёдра слегка раздвинуты, обнажая гладкую ложбинку, уже влажную от смеси страха и желания.

Двенадцать братьев стояли кольцом, их глаза горели древним голодом, но очередь была свята: первым шёл Январь, воплощение зимней мощи, гигант с плечами скалы, ледяной бородой и глазами цвета стальной бури. Он шагнул вперёд, мантия соскользнула, обнажив тело — мускулистое, покрытое тонким инеем, член стоял торчком, толстый, венозный, длиной в её предплечье, головка блестела от предэякулята, обещая холодный захват.

Январь опустился над ней на колени, его огромные ладони, холодные как лёд, легли на её бёдра, раздвигая их шире с властной нежностью — пальцы вдавились в мышцы, оставляя белые следы, но не боль, а трепет, как от первого снега на коже. "Ты примешь мою зиму первой, смертная, — прогремел он низко, дыхание его выдохнуло морозный пар, оседающий иней на её сосках, заставляя их сжиматься в болезненном удовольствии. — Моя сила закалит тебя, сплетёт с кругом".

Элара ахнула, чувствуя, как холод его ауры проникает в поры: кожа покрылась мурашками, но внутри вспыхнул огонь — контраст разжигал голод, соски ныли, требуя касаний, клитор набух, пульсируя в такт сердцу. Она выгнулась навстречу, ноги обхватили его талию инстинктивно, и Январь наклонился, борода коснулась груди — лёгкие иглы льда укололи кожу, тая от её тепла, капли стекли вниз, к пупку, вызывая дрожь.

Его губы сомкнулись на левом соске — рот был ледяным, язык грубым, как наждачка, но давление точным: он посасывал сильно, зубы слегка прикусили, посылая вспышки холода в ядро тела, где жар Лорена когда-то тлел, а теперь разгорался буйно.

Элара застонала, пальцы впились в его плечи, царапая кожу, покрытую коркой инея, что крошилась под ногтями.

"Холод... но жгучий", — выдохнула она, тело извивалось, бёдра терлись о его член, размазывая влагу по венам.

Январь рычал низко, вторая рука скользнула вниз, большой палец нашёл клитор — холодный, как кубик льда, он тёр кругами, медленно, наращивая давление, пока она не закричала, чувствуя, как оргазм подкатывает волной, но он остановился, не давая кончить.

"Ещё не время. Прими меня полностью".

Он приподнялся, член упёрся в вход — головка растянула складки, холод металла проник внутрь, заставляя мышцы сжаться в спазме, но масло Мая сделало скольжение лёгким.

Январь вошёл медленно, дюйм за дюймом, заполняя её до предела — толстый ствол растягивал стенки, холод пульсировал внутри, контрастируя с её жаром, каждый венец тёр точку внутри, посылая молнии удовольствия.

Элара вскрикнула, спина выгнулась дугой, ноги задрожали: "Полный... ледяной... разрываешь!" Боль смешалась с блаженством — как ныряние в прорубь, где холод жжёт, но очищает.

Он замер на миг, давая привыкнуть, глаза его впились в её лицо, и начал двигаться — толчки глубокие, ритмичные, как удары молота кузнеца, каждый выход оставлял пустоту, каждый вход — полноту, холод таял внутри, превращаясь в пар страсти.

Она чувствовала всё: давление на шейку матки, трение венца о чувствительную точку, холод, что растекался по венам, закаляя нервы, делая ощущения острее.

Руки Января сжали её ягодицы, приподнимая бёдра, меняя угол — теперь член тёр переднюю стенку, клитор терся о лобок, покрытый седыми волосами.

Элара стонала непрерывно, слёзы стыда и экстаза катились по щекам: "Глубже... мороз твой... жжёт душу!" Оргазм накрыл её внезапно — мышцы сжали его, волны сокращений прокатились от низа живота вверх, до груди, соски взорвались искрами, тело билось в конвульсиях, соки хлынули, смешиваясь с его холодом.

Январь ускорил темп, рыча: "Да, прими зиму!", и кончил — семя ударило внутрь горячим потоком, несмотря на холод, заполняя её, растекаваясь теплом, что смешалось с её оргазмом, продлевая его.

Но это дало природе отклик: воздух задрожал, снег вокруг поляны заискрился кристаллами — чистыми, идеальными, инеем покрылись ветви сосен, усиливая зиму, закаляя её против хаоса Рейна.

Земля вздохнула — мороз сгустился, баланс укрепился, луна над ними налилась ярче, а в центре поляны, проступили первые зачатки льда, готовые к весне.

Январь вышел медленно, семя потекло по её бёдрам, холодея в воздухе, оставляя след силы. Он поцеловал её лоб ледяными губами: "Зима в тебе. Следующий — Февраль".

Элара лежала, задыхаясь, тело гудело от экстаза, природа ответила симфонией льда — круг продолжался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10

Зима пульсировала в ритме ускоренного круга на лесной поляне, где костёр братьев-месяцев ревел, как живое сердце, а луна над головой налилась кровавым серебром, отмечая переход от Января к следующему.

Элара лежала на ковре из мха, тело её гудело от первого единения — семя Января стекало по внутренним сторонам бёдер, холодея в воздухе тонкой коркой льда, кожа блестела от пота и масла, грудь вздымалась тяжело, соски всё ещё ныли от ледяных укусов, а внутри, в чреве, таяла смесь жара и мороза, оставляя ощущение закалённой пустоты, готовой к новому.

Она едва успела выдохнуть, как Февраль, коренастый силач с волосами цвета первого снегопада, шагнул вперёд, сбрасывая волчью куртку — его тело, сплошная гора мышц, широкая грудь с густыми волосами, мощные плечи и руки, способные гнуть сталь, предстало во всей мощи. Член его стоял тяжёлым столбом, короче Января, но толще, с вздутыми венами, головка багровой, уже влажной, обещающей грубую, первобытную силу.

Февраль опустился на колени с хриплым рыком, его круглое лицо с мощной челюстью и сломанным носом приблизилось, горячее дыхание пахнуло элем и снегом.

"Теперь моя очередь, девка, — прорычал он грубо, но в голосе сквозила забота воина. — Январь закалил — я разожгу бурю в тебе. Короткий я месяц, но яростный, как лавина".

Его грубые ладони, мозолистые от морозных ветров, легли на её бёдра, сжимая сильно, но не раня — пальцы вдавились в мышцы, оставляя красные следы, раздвигая ноги шире, чем Январь, обнажая всё: набухший клитор, складки, блестящие от соков и семени.

Элара ахнула от давления — его хватка была как тиски, но возбуждающая, посылая вспышки боли-потрясения в низ живота, где предыдущий холод ещё таял, усиливая контраст. Она почувствовала запах его кожи — мускусный, звериный, смешанный с потом и снегом, — и тело отреагировало предательски: влага хлынула сильнее, бедра сами приподнялись навстречу.

Он не стал нежничать с губами — Февраль наклонился, бородатое лицо уткнулось между ног, язык грубый, широкий, как лопата, прошёлся по клитору одним мощным движением, посасывая вакуумом, зубы слегка прикусили кожу, вызывая острую вспышку — не холод, а жаркую сырую силу, как удар вьюги.

Элара вскрикнула, спина выгнулась, пальцы впились в мох, вырывая клочья: "Грубый... жжёт... как огонь в снегу!" Язык проник внутрь, вылизывая остатки Января, растягивая стенки, вибрация от его рычания отдавалась в костях, клитор пульсировал под подушечкой большого пальца, который тёр без церемоний — быстро, сильно, доводя до грани. Оргазм подкатил молниеносно, мышцы сжались, тело затряслось, она закричала, брызнув соками ему в лицо, но Февраль не остановился — лизнул ещё раз, слизывая всё, рыча одобрительно: "Сладкая, как мёд в сугробе. Готова к буре?"

Он приподнялся, член упёрся в вход — толстый, как запястье, растянул складки до предела, головка прошла с чавканьем, смешиваясь с влагой. Элара почувствовала разрыв — боль от растяжки, но сладкую, как после долгого поста, стенки обхватили его плотно, венцы тёрли каждую складку, давление на точку внутри было невыносимым.

"Толстый... заполняешь... рвёшь меня!" — простонала она, ноги задрожали, но Февраль схватил её за лодыжки, забросил на плечи, меняя угол — теперь вход был глубже, шейка матки ощущала каждый толчок.

Он вошёл полностью одним рывком, бедра шлёпнули о её ягодицы, и начал двигаться — не ритмично, а яростно, как в кулачном бою: короткие мощные удары, выход почти полностью, вход до упора, яйца бились о кожу, пот капал с его груди на её живот. Каждая клетка отзывалась: трение внутри жгло, клитор терся о волосатый лобок, грубые руки шлёпали по ягодицам, оставляя жгучие следы, усиливая экстаз.

Элара потеряла контроль — стоны перешли в крики, тело билось навстречу, грудь подпрыгивала, соски тёрлись о воздух, вызывая искры.

"Сильнее... буря твоя... ломает меня!"

Оргазм накрыл второй волной, сильнее первой — мышцы сжали его, как тиски, она брызнула снова, соки стекли по мху, но Февраль рычал, ускоряя: "Держись, девка! Прими мою лавину!"

Его толчки стали хаотичными, член набух внутри, венцы пульсировали, и он кончил — семя ударило серией горячих фонтанов, густое, обильное, заполняя до краёв, вытекая наружу, смешиваясь с её соками. Экстаз продлился, тело Элары затряслось в конвульсиях, разум померк от переизбытка — грубая сила Февраля разожгла в ней первобытный огонь, оставив ощущение мощи, как после бури.

Природа откликнулась мгновенно: снег вокруг поляны взвился вихрем, вьюга закружилась кольцом, усиливая январский мороз, но очищая — воздух стал чище, кристаллы снега заблестели острее, деревья заскрипели от нового слоя инея, баланс зимы укрепился, отражая тени Рейна. В центре поляны проступили первые трещины в снегу — не таяние, а подготовка к мартовскому ветру.

Февраль вышел с чавканьем, семя потекло густой струёй, он шлёпнул её по бедру одобрительно: "Хорошо взяла, крепкая. Теперь Март".

Элара лежала, задыхаясь, тело гудело от грубой мощи, природа вздохнула глубже — круг набирал силу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11

Зима в ускоренном круге времён на лесной поляне дышала переходом, костёр братьев-месяцев потрескивал ритмично, а луна над головой сдвинулась чуть дальше, отмечая миг Марта — третьего в очереди.

Элара лежала раскинувшись, тело её превратилось в поле битвы страстей: от Января осталась закалённая прохлада в венах, пульсирующая силой; Февраль оставил густую тяжесть семени, вытекающего по бёдрам смешанным потоком, мышцы внутри ныли от растяжки, но сладко, как после долгой работы, кожа горела следами шлепков, грудь вздымалась учащённо, соски гиперчувствительны от предыдущих ласк, а разум плыл в тумане переполненного блаженства — два оргазма слились в одно эхо, оставив голод глубже, тело жаждало продолжения, несмотря на усталость, влага между ног не иссякала, смешиваясь с их сущностью.

Она едва перевела дух, когда Март, худощавый и жилистый, с растрёпанными каштановыми волосами и серыми глазами, искрящимися хитринкой, шагнул вперёд, сбрасывая серую войлочную мантию — его тело, стройное, но жилистое, как у волка-весны, с длинными мускулами и тонкими венами, предстало, член средний по длине, но изогнутый вверх, с гладкой кожей и пульсирующей головкой, обещающей обманчивую нежность.

Март опустился грациозно, как тень ветра, его узкое лицо с высокими скулами приблизилось, дыхание пахнуло талым снегом и первыми почками — свежим, пробуждающим.

"Я — мост, Элара, — прошептал он мелодично, голос вибрацией отозвался в её костях. — Январь сковал, Февраль раздавил — я разбужу, но с хитростью: обещу тепло, ударю градом".

Его длинные пальцы, артистичные, как у менестреля, легли на её грудь — не сжимая грубо, а обводя соски кругами, то ускоряя, то замедляя, вызывая мурашки, что бежали вниз, к животу. Элара застонала тихо, тело выгнулось: после грубости Февраля эта лёгкость была пыткой — соски горели, посылая импульсы в клитор, который набух снова, пальцы Марта спустились ниже, раздвигая складки осторожно, один палец скользнул внутрь, вычерпывая смесь семени братьев, другой тёр клитор легонько, как перо, чередуя с внезапными щипками — то нежно, то резко, как мартовский град.

"Обманчивый... ветер твой... дразнит до безумия!" — выдохнула она, бёдра задрожали, оргазм подкатывал игриво, но Март убрал руку, шепнув: "Не спеши. Весна обманывает".

Он перевернул её на живот плавно, руки скользнули по спине, массируя, пальцы запутались в волосах, приподнимая голову, чтобы губы коснулись шеи — поцелуи лёгкие, как снежинки, спускающиеся ниже, к лопаткам, пояснице, ягодицам, где он прикусил кожу нежно, язык прошёлся по ложбинке, дразня анус кругами, не проникая, но обещая.

Элара чувствовала себя уязвимой, возбуждённой — живот тёрся о мох, грудь сминалась, соски терлись о зелень, вызывая вспышки, внутри всё текло, смесь предыдущих семян капала на ковёр. Март раздвинул её бёдра коленом, член упёрся сзади — изгиб идеально нашёл точку внутри, войдя плавно, но с поворотом, растягивая стенки под новым углом, трение изгиба тёрло переднюю стенку непрерывно.

"Хитрый... бьёшь в самую суть!" — простонала она, локти подогнулись, попа приподнялась навстречу, он начал двигаться — не мощно, а переменчиво: длинные медленные толчки сменялись сериями быстрых, коротких, как порывы ветра, то замедляясь до вибрации, то ускоряясь градом, руки его ласкали спину, сжимали грудь снизу, пальцы щипали соски в такт.

Ощущения нарастали слоями: каждый толчок будил новые нервы — изгиб Марта массировал точку G без устали, клитор тёрся о воздух, холод Января и тяжесть Февраля внутри усиливали чувствительность, тело Элары дрожало, пот стекал по вискам, стоны срывались с губ порывами.

"Ветер... град... внутри!"

Оргазм пришёл волнами — не взрывом, а серией градовых всплесков, мышцы сокращались ритмично, сжимая его, соки брызнули на бёдра Марта, она закричала, впиваясь пальцами в мох, тело извивалось, как в буре.

Март ускорил, рыча тихо, и кончил — семя хлынуло пульсирующими струями, легче предыдущих, но обильное, смешиваясь внутри, растекаваясь теплом пробуждения, продлевая её экстаз лёгкими спазмами.

Природа отозвалась симфонией перехода: снег вокруг поляны начал таять местами, проступили лужицы, ветер зашумел в кронах, неся аромат почек, земля вздыхала — первые трещины в мерзлоте расширились, корни шевельнулись под почвой, баланс времён сдвинулся к весне на миг, укрепляя круг против хаоса Рейна, сосны закачались, сбрасывая иней.

Март вышел нежно, поцеловав её поясницу: "Мост построен. Теперь Апрель". Элара рухнула на бок, задыхаясь, тело трепетало от хитрой нежности, природа пробудилась чуть ярче — круг набирал скорость

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 12

Обсьановка в ускоренном круге времён на лесной поляне достигла поворотной точки, костёр братьев-месяцев пылал нежным золотом, а луна над головой склонилась ниже, знаменуя миг Апреля — четвёртого в священной очереди.

Тело Элары стало сосудом сезонов: Январь оставил в венах закалённый лёд, Февраль — густую, пульсирующую тяжесть в мышцах, Март — лёгкую дрожь пробуждения, семя всех троих смешивалось внутри, вытекая густой струёй по бёдрам, кожа покрылась потом и следами — красные отпечатки от хватки Февраля, мурашки от ветров Марта, соски опухли и были гиперчувствительны, клитор набух до боли, каждый вдох отзывался спазмами внизу живота, разум плыл в эйфории перегрузки, но голод не угасал, а рос, тело жаждало кульминации весны, мышцы ныли сладко, грудь болталась тяжело при каждом вздохе.

Она едва перевела дух, когда Апрель, грациозный соблазнитель с золотистыми локонами и изумрудными глазами, шагнул вперёд, туника соскользнула, обнажив идеальное тело — рельефные мускулы, золотистую кожу, член длинный, прямой, с гладкой бархатистой кожей, головкой розовой, влажной, обещающей нежный расцвет.

Апрель опустился плавно, как первый луч солнца, его совершенное лицо приблизилось, дыхание пахнуло цветами и тёплым дождём — свежим, опьяняющим.

"Я — весна твоя, Элара, — прошептал он бархатно, голос обволакивал, как ласка. — Предыдущие сковали и разбили — со мной ты расцветешь".

Его длинные пальцы, тёплые и нежные, легли на её лицо — обвели губы, виски, спустились к шее, массируя медленно, вызывая волны расслабления, потом к груди — ладони обхватили полные холмы, большие пальцы закружили по соскам спиралями, то ускоряя, то замедляя, посасывая губами по очереди, язык крутил вихри, зубы едва касались, посылая сладкие искры вниз.

Элара застонала глубоко, тело растаяло: после грубости Февраля и хитрости Марта эта нежность была раем — соски пульсировали, жар растекался по венам, смешиваясь с холодом Января, клитор отозвался трепетом, влага хлынула сильнее, бедра раздвинулись сами, приглашая.

"Нежный... тёплый... забери меня!" — выдохнула она, пальцы запутались в его локонах, прижимая ближе.

Он спустился ниже, губы прошлись по животу, языком обводя пупок, пальцы раздвинули складки — два вошли внутрь плавно, вычерпывая семя братьев, изгибаясь, нащупывая точку внутри, ритмично массируя, большой палец лёг на клитор, тёр легонько, кругами, чередуя с вибрацией.

Элара извивалась, спазмы накатывали: "Глубже... цвети во мне!" Оргазм подкатил мягко, как весенний дождь — мышцы сжались волнами, тело задрожало, соки брызнули на его руку, но Апрель не дал угаснуть, лизнув клитор нежно, продлевая блаженство.

Затем перевернул её на спину, раздвинул ноги шире, член упёрся в вход — вошёл медленно, дюйм за дюймом, растягивая ласково, гладкая кожа тёрла стенки идеально, головка целовала шейку матки.

Она застонала, ноги обвили его талию, он начал двигаться — плавно, глубоко, как волны тепла, каждый толчок ускорял цветение внутри неё, руки ласкали бёдра, грудь, губы целовали рот страстно, языки сплелись.

Ощущения взорвались букетом: каждый сантиметр члена будил нервы, предыдущие семена внутри теплились, усиливая полноту, клитор терся о его лобок, ритм ускорялся — от нежного покачивания к страстным глубоким ударам, Апрель шептал: "Цвети со мной!", пальцы щипали соски в такт.

Элара кричала, теряя себя: оргазм накрыл пиком весны — тело содрогнулось дугой, мышцы сжали его ритмично, волны блаженства прокатились от низа живота до кончиков пальцев, соки хлынули потоком, грудь взорвалась жаром. Апрель кончил следом — семя ударило нежными пульсациями, тёплое, цветочное, заполняя до краёв, смешиваясь в симфонию, продлевая её экстаз вибрациями.

Природа расцвела мгновенно: снег вокруг поляны растаял полностью, земля проступила зеленью, подснежники полезли букетами — белые, нежные, тысячи, лужайка превратилась в весенний сад, аромат цветов наполнил воздух, ветер зашептал пробуждением, корни шевельнулись бурно, баланс времён качнулся к весне, укрепляя круг, отгоняя тени Рейна, сосны покрылись первыми почками.

Апрель вышел медленно, поцеловав её губы: "Весна в тебе. Собирай цветы — круг подождет".

Элара, задыхаясь, села дрожа — тело сияло экстазами, корзинка ждала, поляна цвела, она неспешно срывала подснежники, их аромат смешивался с запахом секса, ночь продолжалась, но весна уже в её крови.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 13

Природа в ускоренном круге времён на лесной поляне балансировала на грани хаоса, костёр братьев-месяцев мерцал зелёным пламенем весны, а луна над головой замерла, растягивая миг Апреля в вечность.

Элара сидела на коленях у края ковра из мха, корзинка её, плетённая Лореном из ивняка, была полна до краёв — подснежники, белые и нежные, как первые слёзы весны, торчали пышным букетом, их аромат — свежий, опьяняющий — смешивался с мускусом её тела, пропитанного семенем четырёх месяцев. Руки дрожали от усталости и блаженства, пальцы липкие от сока цветов и собственной влаги, тело гудело симфонией: холод Января пульсировал в венах, тяжесть Февраля ныла в мышцах, хитрые вибрации Марта трепетали в нервах, а тёплое цветение Апреля растекалось внутри, заставляя чрево сокращаться лёгкими спазмами, семя всех четверых вытекало густой струёй по бёдрам, оставляя лужицы на мху. Грудь болталась тяжело, соски опухшие, гиперчувствительные, кожа блестела потом, разум плыл в тумане многократных оргазмов — она была сосудом сезонов, полной, но не завершённой, голод её не угас, а разгорелся, требуя полного круга.

Май, стройный садовник с венком из полевых цветов в пепельно-русых волосах, шагнул вперёд, его загорелая кожа сияла здоровьем лужайки, тело гибкое, мускулистое, с рельефным прессом и членом — средним, но толстым у основания, с венами, как корни, головкой алой, влажной от предвкушения.

"Корзина полна, Элара, — произнёс он задумчиво, голос мягкий, как шелест травы. — Но круг не закрыт: восемь месяцев ждут, время висит на волоске. Подснежники расцветут зря, если хаос Рейна вернётся. Сейчас моя очередь — прими пышность мая, чтобы лето не опередило весну". Братья в кольце кивнули, Январь сурово, Апрель с улыбкой — ритуал требовал завершения, иначе весна растает, как мираж, нарушая баланс веков.

Элара кивнула вяло, тело отозвалось трепетом — она встала на колени, инстинктивно, ноги дрожали, корзинка отставлена в сторону.

Май приблизился, его руки легли на её плечи, опуская голову вниз: "Сначала губами — как цветок пьёт нектар. Новая поза для мая: на коленях, лицом к мощи".

Она обхватила его член ладонями — горячий, пульсирующий, пахнущий цветами — губы сомкнулись на головке, язык закружил по уздечке, посасывая нежно, но жадно, втягивая глубже, слюна стекала по стволу, смешиваясь с её вкусом.

Май застонал, пальцы запутались в её волосах, направляя ритм: "Да... пей мою суть".

Элара чувствовала вкус — свежий, травяной, член заполнял рот, давя на язык, головка тёрлась о нёбо, вызывая слюнотечение, горло сжималось, но она брала глубже, давясь слегка, слёзы выступили, но возбуждение вспыхнуло: соски тёрлись о воздух, клитор пульсировал, воспоминания о Лорене смешались с этим — минет был актом поклонения, тело ныло от полноты внутри, каждый глоток семени братьев отзывался спазмами в чреве.

Май отстранился, не кончая: "Теперь тело — стой раком, как цветок к солнцу".

Элара повернулась на четвереньки, попа высоко, бёдра раздвинуты, влага капала на мох — новая поза открывала всё, уязвимая, животная. Он встал сзади, член вошёл одним плавным толчком — толстое основание растянуло вход, корни вен тёрли стенки, углубляясь под новым углом, давя на точку сзади, шейку матки целуя ритмично.

"Ты как будто укореняешься во мне!" — простонала она, локти подогнулись, грудь болталась, соски царапали мох, посылая искры. Май двигался размеренно, как рост травы: глубокие толчки сменялись круговыми движениями бёдер, руки сжимали ягодицы, пальцы проникли к анусу, массируя кольцо без вторжения, одна рука спустилась к клитору, тёрла вибрациями, как пчёлы над ульем. Ощущения взорвались садом: каждый толчок будил новые слои — семя предыдущих хлюпало, усиливая полноту, поза раком давила точку G, рот всё ещё хранил вкус минета, тело Элары дрожало, пот стекал по спине, стоны срывались с губ, как пение птиц.

Оргазм накрыл пышно — мышцы сжались серией сокращений, как цветение мака, соки брызнули на бедра Майя, она закричала, выгибаясь, грудь подпрыгивала, разум померк в зелёном блаженстве.

Май ускорил, рыча: "Расцветай со мной!", и кончил — семя хлынуло обильными толчками, густое, цветочное, заполняя чрево до предела, вытекая наружу, продлевая её экстаз вибрациями корней. Тело Элары затряслось, она рухнула на локти, задыхаясь, полная до краёв — майская пышность укоренила весну внутри.

Природа расцвела буйно: лужайка покрылась полевыми цветами — ромашками, клевером, травами, пчёлы загудели из ниоткуда, земля вздыбилась мягко, выпуская ростки, ветер принёс аромат лугов, баланс времён стабилизировался, весна укоренилась прочнее, отгоняя январский хаос Рейна, воздух наполнился жизнью.

Май вышел, поцеловав её спину: "Умница. Круг продолжается — Июнь".

Элара лежала, трепеща, корзина сияла цветами, тело — сосудом лета, ночь мчалась дальше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14

Прирола в ускоренном круге времён на лесной поляне перешла в летний пульс, костёр братьев-месяцев переливался лазурью морских волн, а луна над головой замерла в зените, растягивая миг Июня — шестого в ритуальной очереди.

Элара лежала на четвереньках на ковре из мха и цветов, тело её стало океаном страстей: Январь закалил холодом, Февраль раздавил мощью, Март дразнил ветром, Апрель расцвел нежностью, Май укоренил пышностью — семя всех пятерых бурлило внутри, густая смесь вытекала рекой по бёдрам, капая на зелень, мышцы чрева сокращались спазмами переполненности, кожа горела лихорадкой — красные следы шлепков Февраля, мурашки Марта, опухшие соски от ласк Апреля, пот стекал по спине, грудь болталась тяжело, соски царапали траву при каждом вздохе, клитор пульсировал непрестанно, разум тонул в эйфории, но тело жаждало волн, новые оргазмы накатывали эхом, голод разгорелся до безумия, она была готова сломаться или взлететь.

Июнь, голубоглазый красавец с лазурными татуировками волн на плечах и мускулистых ногах, шагнул вперёд, расстёгивая штаны низко на бёдрах — его тело, стройное и гибкое, как пловец, с гладкой загорелой кожей и членом длинным, изогнутым дугой, как серф, головкой набухшей, синеватой от вен, влажной от предвкушения, пахнущим солью моря и летним бризом.

"Я — Июнь, прибой лета, Элара, — произнёс он низко, голос как рокот волн. — Предыдущие посеяли — я унесу тебя в прилив, длинные дни и короткие ночи страсти. Прими мои волны".

Он опустился перед ней на колени, руки с татуировками обхватили её талию, поднимая в новую позу — наездницу, сидя на его бёдрах, ноги раздвинуты, спина опирается на его грудь. Элара ахнула от смены положения: тело её вздёрнулось вверх, грудь прижалась к его лазурным узорам, соски тёрлись о твёрдые мышцы, его руки легли на ягодицы, поддерживая, пальцы слегка проникли в ложбинку, массируя анус без вторжения.

Губы Июня сомкнулись на её шее — поцелуи солёные, как брызги, язык прошёлся по ключицам, спустился к груди, посасывая соски поочерёдно, кружа языком вихрями, зубы прикусывали нежно, посылая солёные искры вниз, где клитор отозвался приливом влаги. Элара застонала, выгибаясь: "Волны... солёные... топят меня!"

После пышности Мая эта текучесть была спасением — тело расслабилось в его объятиях, руки её обвили его шею, пальцы запутались в мокрых от пота волосах. Он подвинул её выше, член упёрся в вход снизу — головка раздвинула складки, вошёл плавно, дуга изгиба тёрла верхнюю стенку, давя точку G непрерывно, заполняя под новым углом, смешиваясь с семенем братьев чавкающим звуком.

"Длинный... извилистый... прилив внутри!" — выдохнула она, бёдра задрожали, она начала двигаться сама — вверх-вниз, кругами, контролируя глубину, его руки направляли, сжимая ягодицы, большой палец тёр клитор в ритме волн, то ускоряя, то замедляя, как прилив-отлив.

Ощущения захлестнули цунами: каждый подъём оставлял пустоту, спуск — полноту, дуга члена массировала точку внутри ритмично, клитор вибрировал под пальцем, грудь тёрлась о его татуировки, соски горели от трения, солёный пот стекал в рот при поцелуях, язык Июня вторгался глубоко, имитируя толчки.

Поза наездницы давала власть — Элара скакала быстрее, бедра шлёпали о его, яйца тёрлись о попу, внутри всё бурлило, семя предыдущих теплилось, усиливая скользкость, стоны срывались волнами: "Топи меня... прилив... не кончай!"

Оргазм накрыл приливной волной — мышцы сжались серией пульсаций, тело затряслось, соки хлынули потоком по его члену, она закричала, впиваясь ногтями в плечи, грудь подпрыгивала, разум утонул в лазури.

Июнь подхватил темп снизу, толчки вверх усилили экстаз, и он кончил — семя ударило фонтанами, солёное, текучее, заполняя до перелива, вытекая наружу, продлевая её оргазм спазмами, как шторм на море.

Природа отозвалась прибоем: воздух наполнился солью океана, лужайка покрылась росой, как после дождя, ростки мая вытянулись в длинные стебли, ветер завыл морским бризом, земля увлажнилась, корни напитались водой, баланс времён качнулся к лету, укрепляя круг, волны энергии отогнали фиолетовые тени Рейна, цветы Апреля закачались под ветром.

Июнь поцеловал её солёные губы: "Прилив твой. Теперь Июль".

Элара сползла с него, задыхаясь, тело трепетало в солёном блаженстве, корзина цвела, круг нёсся дальше — лето в её крови.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15

Природа в ускоренном круге времён на лесной поляне взорвалась летним зноем, костёр братьев-месяцев полыхал оранжевым пламенем, а луна над головой окрасилась в багровый, знаменуя пик Июля — седьмого в ритуальной последовательности.

Элара сползла с бёдер Июня на мох, тело её превратилось в бурлящий котёл сезонов: Январь сковал льдом, Февраль раздавил грубостью, Март дразнил вихрями, Апрель расцвел теплом, Май укоренил пышностью, Июнь утопил солёными приливами — семя шестерых месяцев бурлило внутри, густая, солёная смесь переполняла чрево, вытекая рекой по бёдрам и мху, мышцы сокращались судорогами перенасыщения, кожа пылала — следы хваток, опухшие соски, пот лил градом, грудь налилась тяжестью, клитор пульсировал агонией, каждый нерв кричал от перегрузки, разум балансировал на грани безумия, оргазмы эхом накатывали один за другим, но жажда не угасала, тело жаждало кульминации жара, готовое сгореть или возродиться.

Июль, пылающий страстный гигант с бронзовой кожей, короткими чёрными волосами и мускулами, набухшими от зноя, шагнул вперёд, сбрасывая одежду — его тело было кузницей лета, широкая грудь с тёмными сосками, член массивный, прямой, как копьё, толстый у основания с вздутыми венами, головка пурпурная, сочащаяся жаром, пахнущим грозой и спелыми ягодами.

"Я — Июль, пик молний, Элара, — прорычал он хрипло, голос как раскат грома. — Предыдущие посеяли и утопили — я сожгу тебя очищением, грозой страсти".

Он схватил её за талию грубо, но умело, перевернув на спину в позу анкора — ноги задраны высоко на его плечи, бёдра сложены пополам, полная уязвимость, вход открыт полностью. Элара вскрикнула от растяжки — мышцы ног горели, но возбуждение вспыхнуло: "Жаркий... громовой... спали меня!"

Его губы впились в её рот — поцелуй яростный, язык вторгся как молния, заполняя, кусая губы, спустился к шее, прикусив до синяков, к груди — рот сомкнулся на соске вакуумом, посасывая сильно, зубы тянули, язык хлестал, посылая электрические разряды вниз, где клитор взорвался искрами.

Руки Июля сжали бёдра, пальцы вдавились, оставляя следы, один палец проник внутрь, растягивая рядом с семенем братьев, вибрация от его рычания отдавалась внутри. После солёных волн Июня эта жгучая ярость была очищением — Элара извивалась, царапая его спину. Оргазм сразу подкатил молнией, тело содрогнулось, но он вынул палец, рыча: "Жди пика".

Член упёрся в вход — вошёл одним мощным толчком, растягивая до предела, венцы тёрли стенки огнём, головка ударила шейку матки, поза анкора позволяла глубину максимальную, яйца шлёпали о попу.

"Какой гигантский... как молния внутри... порвешь!" — закричала она, ноги дрожали на плечах, руки вцепились в мох.

Июль начал трахать яростно — толчки как удары грома, быстрые, глубокие, хаотичные, сменяющиеся паузами вибрации, руки щипали клитор и соски, пот капал с его лба на её живот, усиливая скользкость. Ощущения взорвались пожаром: каждый удар будил адреналин, семя предыдущих кипело внутри, трение венцов жгло точку G, поза давила все точки сразу, грудь подпрыгивала, соски болели сладко, стоны перешли в вопли: "Сильнее... спали... очисти!"

Оргазм ударил как гроза — мышцы сжались конвульсивно, тело выгнулось, соки брызнули фонтаном, она закричала, слезы градом, разум вспыхнул белым и померк.

Июль ускорил, молнии в глазах, кончил серией вулканических фонтанов — семя обожгло внутри, густое, огненное, переполняя, вытекая лужами, продлевая экстаз судорогами. Тело Элары затряслось в послешоке, она рухнула, когда он опустил ноги, задыхаясь от жгучего очищения.

Природа взревела: небо над поляной потемнело, молнии хлестнули, гром раскатился, лужайка покрылась высокой травой, грозовой дождь хлынул на миг, смывая пыль, земля пропиталась влагой, ростки вытянулись в колосья, баланс времён стабилизировался в жаре, отгоняя хаос Рейна, воздух электризовался.

Июль поцеловал её потный лоб: "Очищена. Август следующий".

Элара лежала в луже соков, тело пылало, выдержав пик летней мощи, круг нёсся к завершению.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16

Природа в ускоренном круге времён на лесной поляне достигла зрелого пика, костёр братьев-месяцев горел тяжёлым золотом жатвы, а луна над головой налилась медовым светом, знаменуя очередь Августа — восьмого в ритуале, воплощения урожая и тяжести плодов.

Элара лежала в луже смешанных соков и семени на мху, тело её стало переполненным амбаром страстей: Январь закалил, Февраль раздавил, Март дразнил, Апрель расцвел, Май укоренил, Июнь утопил, Июль спалил — семя семерых бурлило внутри, густая, солёная, огненная смесь переливалась через край, чрево сокращалось агонией перенасыщения, мышцы ныли от растяжек, кожа пылала следами — синяки от Июля, опухшие соски, пот лил ручьями, грудь налилась "молоком" страсти, клитор пульсировал мУкой, каждый вздох отзывался спазмами, разум плыл в лихорадке оргазмов, но жажда урожая росла, тело жаждало зрелости, готовое лопнуть плодами или родить новый круг.

Август, зрелый силач с густой бородой цвета спелой пшеницы, массивным торсом и руками как кузнечные молоты, шагнул вперёд, мантия с колосьями соскользнула — его тело было тяжёлым, мощным, живот плоский но крепкий, член огромный, низко висящий от тяжести, с толстой веной по центру, головка тёмно-пурпурная, сочащаяся густым нектаром, пахнущим хлебом и спелыми дынями.

"Я — Август, жатва лета, Элара, — прогудел он низко, голос как скрип телеги с зерном. — Предыдущие посеяли и спалили — я соберу урожай твоей плоти, сделаю зрелой".

Он поднял её играючи, как мешок с зерном, перевернув в позу жнеца — стоя на коленях лицом к лицу, её ноги обвил вокруг талии, спина опирается на его предплечье, руки свободны, полная близость урожая. Элара ахнула от подъёма — мышцы растянулись, грудь прижалась к его волосатой груди, соски тёрлись о жёсткие волосы, тяжесть его тела давила сладко.

Его бородатые губы сомкнулись на её рте — поцелуй медленный, жующий, язык заполнил рот густо, как мед, спустился к шее, посасывая кожу до засосов, к груди — рот захватил обе груди, язык хлестал соски попеременно, зубы тянули, посылая тяжёлые волны вниз, где клитор отозвался набуханием. Руки Августа сжали ягодицы, пальцы раздвинули, средний палец проник в анус медленно — первая анальная ласка, растягивая кольцо осторожно, вибрация от его стонов отдавалась в кишках, усиливая полноту чрева. После грозы Июля эта зрелая тяжесть была плодородием — Элара стонала в рот: "Проникаешь... везде!" Оргазм подкатил тяжко, тело содрогнулось, но он добавил второй палец спереди, растягивая влагалище параллельно, рыча: "Готова к серпу".

Член упёрся в влагалище — вошёл тяжело, как серп в колосья, толстый ствол растянул стенки до предела, вена тёрла внутренние точки, головка давила шейку, поза жнеца позволяла вертикальную глубину, яйца шлёпали снизу. Одновременно палец в анусе двигался в такт — двойное проникновение, ритмичное, тяжёлое, руки сжимали грудь, доя соски пальцами.

Она закричала, ноги сжали его талию, тело качалось в его хватке. Август трахал размеренно, как молотилка — глубокие толчки сменялись круговыми помолами, пот капал с бороды на её живот, усиливая скользкость, палец в анусе вибрировал.

Ощущение взрыва: двойное давление будило запретные нервы, семя предыдущих ферментировалось внутри, трение венцов жгло, поза давила все точки, грудь доилась, ее стоны перешли в рёв.

Оргазм лопнул как перезрелый плод — мышцы сжались конвульсивно в унисон отверстий, тело выгнулось, соки брызнули фонтаном, смешанные с анальным спазмом, она закричала со слезами и потом, разум утонул в золоте.

Август ускорил помол, молнии в глазах, кончил серией густых толчков — семя ударило тяжёлыми порциями, плодовое, заполняя до боли и вытекая сразу лужами, двойное проникновение продлило экстаз судорогами.

Тело Элары обмякло в его руках, она сползла на мох, задыхаясь.

Природа отозвалась жатвой: лужайка покрылась колосьями пшеницы, золотыми и тяжёлыми, земля вздыбилась буграми плодов, ветер принёс запах хлеба, корни напитались соком, баланс времён сгустился в урожае, воздух наполнился пыльцой.

Август поцеловал её потный лоб: "Жатва собрана. Сентябрь ждёт".

Элара лежала среди плодов, тело трепетало зрелостью, круг нёсся к осени.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17

В ускоренном круге времён лесная поляна окуталась золотой дымкой, костёр братьев-месяцев мерцал медовыми отблесками, а луна над головой поблёкла, как опавший лист, знаменуя миг Сентября — девятого в ритуале, воплощения золотой осени и мудрой грусти. Элара все так же лежала на мху, тело её стало перезрелым садом страстей: Январь закалил, Февраль раздавил, Март подразнил, Апрель расцвётил, Май укоренил, Июнь утопил, Июль спалил, Август пожал — семя восьмерых бурлило внутри, густая, плодовая, огненная смесь переполняла чрево до спазмов, вытекая густыми ручьями по бёдрам и растекаясь по земле, мышцы ныли агонией растяжек и двойного проникновения, кожа пылала следами — синяки Августа, опухшие соски, пот и соки смешались в липкую патину, грудь отяжелела до боли, клитор пульсировал, каждый вдох отзывался эхом оргазмов, разум тонул в золотой меланхолии, но жажда осени росла, тело жаждало мудрого увяданья, готовое облететь или переродиться.

Сентябрь, задумчивый с медными волосами цвета опавших листьев, глазами янтарными и пальцами, унизанными кольцами, шагнул вперёд, мантия соскользнула — его тело стройное, но зрелое, с лёгкой сединой на груди, член средний длины, но изогнутый крюком, как серп осени, с толстой головкой, сочащейся янтарным нектаром, пахнущим спелостью яблок и дымом костров.

"Я — Сентябрь, золотая грусть, Элара, — вздохнул он задумчиво, голос как шелест листвы. — Предыдущие сеяли и жали — я научу мудрости в прощании, соберу листья твоей страсти".

Он опустился рядом, перевернув её в позу лотоса — сидя лицом к лицу на его бёдрах, ноги переплетены, руки обнимают шею, медитативная близость для осеннего размышления.

Элара ахнула от интимности — тело её сомкнулось с ним, грудь прижалась к его груди, соски тёрлись о седину, тяжесть чрева давила вниз: "Золотой... грустный... научи меня!"

Его тонкие губы коснулись её лба — поцелуи медленные, философские, спустились к векам, щекам, губам — язык танцевал лениво, обмениваясь вкусом сезонов, руки гладили спину кругами, пальцы с кольцами холодили кожу, посылая задумчивые мурашки. Одна рука легла на грудь, обводя соски спиралями, не сжимая, а вибрируя кольцами, другая спустилась к ложбинке, раздвигая складки — два пальца вошли внутрь, изгибаясь, массируя стенки лениво, большой палец лёг на клитор, тёр гипнотически, чередуя давление с паузами раздумий.

После жатвы Августа эта задумчивость была передышкой — Элара таяла в объятиях. Оргазм подкатил осенне — медленно, как листопад, тело задрожало, но Сентябрь шепнул: "Пожди, не торопись...", вынув пальцы.

Член упёрся в вход — вошёл плавно, крюк изгиба нашёл точку внутри идеально, растягивая, головка целовала шейку ритмично, поза лотоса сближала тела вибрацией.

Она стонала, руки обвали его шею, бёдра качались в медленном танце.

Сентябрь двигался философски — длинные паузы вибраций сменялись ленивыми толчками, круговыми помолами, руки гладили волосы, шепча: "Каждый лист падает вовремя", его пальцы щипали соски, клитор вибрировал в унисон. Ощущения осыпались золотом: изгиб цеплял точку G непрерывно, семя предыдущих ферментировалось, трение головки будило меланхолию, поза лотоса синхронизировала дыхания, пот капал золотыми каплями, стоны перешли в шёпоты: "Увядай со мной.."

Оргазм слетел листвой — мышцы сжались мягкими волнами, тело задрожало мелкой дрожью, соки потекли медленными ручьями, она всхлипнула, слезами грусти, разум утонул в янтаре.

Сентябрь чуть ускорился немного лениво, глаза в глаза и кончил серией задумчивых пульсаций — семя хлынуло золотистым нектаром, вязким, осенним, заполняя чрево, медленно вытекая, продлевая экстаз шёпотом спазмов.

Тело Элары обмякло в лотосе, она сползла, пребывая в золотой грусти.

Природа отозвалась листопадом: лужайка осыпалась золотыми листьями, колосья пожелтели, ветер зашептал грустью, земля укрылась ковром опавшей листвы, корни втянули соки, баланс времён склонился к осени, укрепляя круг, воздух наполнился ароматом дыма.

Сентябрь поцеловал её веки: "Мудрость твоя. Октябрь ждёт".

Элара лежала в ковре листьев, тело трепетало осенней меланхолией, круг нёсся к штормам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18

Погода на лесной поляне изменидасб, нависли штормовые тучи, костёр братьев-месяцев трещал под порывами ветра, а луна скрылась за свинцом, знаменуя миг Октября — десятого в ритуале, воплощения хмурых штормов и смывающих грехи ливней.

Элара лежала на ковре золотых листьев Сентября, тело её стало увядшим лесом страстей: Январь закалил, Февраль раздавил, Март раздразнил, Апрель расцвёл, Май укоренил, Июнь утопил, Июль спалил, Август сожнал, Сентябрь осыпал мудростью — семя девятерых бурлило внутри, вязкая, золотистая, плодовая смесь переполняла чрево до судорог, вытекая липкими потоками по бёдрам и листве, мышцы ныли от растяжек и осенней меланхолии, кожа пылала следами — засосы Сентября, опухшие соски, пот и соки смешались в грязную патину, грудь отяжелела грустью, клитор пульсировал, каждый вздох отзывался эхом оргазмов, разум тонул в штормовой тоске, тело уже жаждало очищения.

Октябрь, хмурый воин со шрамами на бледной коже, седеющими волосами и глазами цвета грозовых туч, шагнул вперёд, мантия соскользнула — его тело крепкое, покрытое старыми рубцами битв, член длинный и прямой, как мокрая стрела, с толстой средней частью, головкой серой от дождя, сочащейся солоноватой влагой, пахнущим мокрой землёй и озоном.

"Я — Октябрь, — проворчал он хрипло, голос как рёв ветра. — Предыдущие посеяли и осыпали — я смою твои грехи ливнем, очищу для зимы".

Он схватил её за запястья грубо, перевернув в позу — на боку, одна нога задрана высоко на его плечо, вторая обвита вокруг бедра, боковая уязвимость для штормового напора. Элара вскрикнула от растяжки — мышцы бедра горели, грудь выгнулась, соски встретили дождевые капли его пота.

Его грубые губы впились в шею — поцелуи хлёсткие, как порывы дождя, язык прошёлся по ключицам, спустился к груди — рот сомкнулся на соске, посасывая вакуумом, зубы тянули резко, как град, посылая ливневые разряды вниз, где клитор взорвался под пальцами. Руки Октября сжали бедро, пальцы проникли внутрь — три сразу, растягивая штормом, вибрация от рычания отдавалась в костях, усиливая бурю внутри. После золотой грусти Сентября этот хмурый напор был катарсисом — Элара извивалась под его хваткой. Оргазм подкатил вихрем, тело содрогнулось, но он добавил палец к клитору, тёр яростно.

Член упёрся сбоку — вошёл одним штормовым рывком, толстая середина растянула стенки под углом, головка хлестала шейку, поза давала боковое трение, яйца шлёпали о ягодицу. Она опять закричала, нога дрожала на плече, руки царапали мох и опавшие листья. Октябрь трахал неистово — толчки как шквалы, быстрые и неровные, сменяющиеся ливневыми паузами, руки щипали соски и клитор, пот лился рекой, смешиваясь с соками. Ощущения хлестнули бурей: боковой угол будил новые нервы, семя предыдущих размывалось внутри, трение жгло точку сбоку, поза растягивала полностью, грудь подпрыгивала в ритме шторма, стоны перешли в рёв.

Оргазм ударил ливнем — мышцы сжались спазмами, тело выгнулось дугой, соки хлынули потоком, она закричала под градом слёз, разум утонул в сером.

Октябрь ускорил шквал, глаза грозовые: "Смываю твои цепи!", кончил серией ливневых фонтанов — семя ударило солоновато-мокрым, разжижая смесь, заполняя до перелива, вытекая рекой, продлевая экстаз вихрями. Тело Элары обмякло, она сползла, задыхаясь от штормового очищения.

Природа тоже взревела штормом: небо разразилось ливнем, лужайка затопилась потоками, листья Сентября смыло, колосья пригнуло, земля пропиталась водой, корни очистились, баланс времён склонился к зиме, укрепляя круг, смывая фиолетовые тени Рейна, ветер завыл очищением.

Октябрь шлёпнул по бедру: "Омыта. Ноябрь следующий".

Элара лежала в луже, тело трепетало мокрой свежестью, круг приблизился к тишине.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 19

На лесной поляне все затихло в предзимней серости, костёр братьев-месяцев догорал тусклым оранжевым, а луна пробивалась сквозь разорванные тучи, знаменуя миг Ноября — одиннадцатого в ритуале, воплощения тихой грусти и размышлений у очага.

Элара лежала в луже штормовых вод Октября, тело её стало опустевшим полем после бури: Январь закалил, Февраль раздавил, Март раздразнил, Апрель расцвёл, Май укоренил, Июнь утопил, Июль спалил, Август пожнал, Сентябрь осыпал, Октябрь смыл — семя десятерых бурлило внутри, разжиженная, очищенная смесь переполняла чрево тихими спазмами, вытекая медленными ручьями по бёдрам и мокрой листве, мышцы ныли изнеможением от штормов, кожа дрожала от холода, следы — синяки Октября, опухшие соски, пот высыхал коркой, грудь отяжелела тоской, клитор пульсировал слабой мУкой, разум тонул в ноябрьской хмари, но жажда тишины росла, тело жаждало раздумий, готовое уснуть, а потом снова пробудиться.

Ноябрь, тихий и худой, с глазами грустными, как голые ветви, и кожей бледной, как предзимний туман, шагнул вперёд бесшумно, мантия соскользнула — его тело жилистое, без лишней мощи, член средний, прямой, как голый ствол, с тонкой кожей, головкой бледно-розовой, сочащейся прозрачной влагой, пахнущим дымом очага и мокрой землёй.

"Я — Ноябрь, предзимье и размышления, Элара, — шепнул он тихо, голос как шорох сухих листьев. — Предыдущие посеяли, спалили, смыли — я дам тишину для дум, тихий сон страсти".

Братья в кольце затаили дыхание: Январь кивнул сурово, Апрель улыбнулся нежно, Февраль хмыкнул одобрительно, их глаза следили с древним уважением — круг почти замкнулся, её тело стало мостом, и они чуяли завершение.

Он опустился рядом нежно, перевернув её в позу у очага — лёжа на боку, лицом к лицу, одна его нога между её бёдер, руки сплетены, интимная близость для раздумий.

Элара вздохнула от покоя — тело её сомкнулось с ним, грудь прижалась к его худой груди, соски тёрлись о холодную кожу: "Тихий... грустный... успокой меня!"

Его тонкие губы коснулись её лба — поцелуи лёгкие, как дыхание ветра, спустились к векам, щекам, губам — язык танцевал медленно, обмениваясь вкусом сезонов, руки гладили бока кругами, пальцы холодные ласкали спину, посылая задумчивые дрожи. Одна рука легла на грудь, обводя соски перышком, вибрируя тихо, другая спустилась к ложбинке, раздвигая складки — один палец вошёл внутрь плавно, массируя стенки лениво, большой палец лёг на клитор, тёр гипнотически, чередуя давление с паузами тишины. После шторма Октября эта тихая грусть была утешением — Элара таяла в объятиях: "Шепчущий... убаюкивающий... думай во мне!" Братья наблюдали молча, Январь сжал кулак в одобрении, Май кивнул, чуя баланс.

Оргазм подкатил сонно — медленно, как туман, тело задрожало, но Ноябрь шепнул: "Размышляй дольше", вынув палец. Член упёрся в вход — вошёл плавно, прямой ствол растянул стенки нежно, головка целовала шейку ритмично, поза у очага сближала взгляды.

"Усыпляешь страсть!" — простонала она, руки обвили его шею, бёдра качнулись в медленном ритме.

Ноябрь двигался философски — длинные паузы вибраций сменялись ленивыми толчками, круговыми движениями, руки гладили волосы, шепча: "Каждый вздох — раздумье", пальцы щипали соски тихо, клитор вибрировал в унисон. Ощущения осели туманом: прямой ствол будил глубокие нервы, семя предыдущих успокаивалось внутри, трение головки дарило меланхолию, поза синхронизировала дыхания, пот капал редкими каплями, стоны перешли в шёпоты: "Усни со мной... тише!"

Февраль кивнул братьям, Апрель улыбнулся — её тихие стоны сплетали круг.

Оргазм слетел дымом — мышцы сжались мягкими волнами, тело задрожало лёгкой дрожью, соки потекли медленными ручьями, она всхлипнула тихо, слезами тоски, разум утонул в сером.

Ноябрь ускорился слегка, глаза в глаза, кончил серией тихих пульсаций — семя хлынуло прозрачным, лёгким, заполняя чрево, вытекая мягко, продлевая экстаз шёпотом спазмов. Братья выдохнули облегчённо — Январь пробормотал "Почти", Октябрь кивнул хмуро, круг дрожал на финише.

Тело Элары обмякло в позе, она сползла, задыхаясь от тихой грусти.

Природа отозвалась хмарью: лужайка покрылась голыми ветвями, дождь Октября утих в туман, листья осыпались полностью, земля укрылась серым ковром, корни затихли в раздумьях, баланс времён склонился к зиме, укрепляя круг, воздух наполнился дымом очагов.

Ноябрь поцеловал её веки: "Тишина твоя. Декабрь завершит".

Элара лежала в тумане, тело трепетало предзимней тоской, братья смотрели с гордостью — она выдержала, круг почти замкнут.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 20

Зима в ускоренном круге времён на лесной поляне достигла предрассветной тишины, костёр братьев-месяцев догорел до углей, а луна, поблёкшая, уступала место первым отсветам зари, знаменуя миг Декабря — двенадцатого и последнего в ритуале, воплощения тихой ночи перед новым кругом.

Элара лежала в тумане Ноября, тело её стало завершённым циклом страстей: Январь закалил, Февраль раздавил, Март раздразнил, Апрель расцвёл, Май укоренил, Июнь утопил, Июль спалил, Август пожнал, Сентябрь осыпал, Октябрь смыл, Ноябрь убаюкал — семя одиннадцати месяцев бурлило внутри, лёгкая, задумчивая смесь переполняла чрево финальными спазмами, вытекая мягкими ручьями по бёдрам и серому ковру, мышцы ныли изнеможением от полного круга, кожа дрожала от предрассветного холода, следы — тихие касания Ноября, опухшие соски, пот высох коркой, грудь отяжелела завершённостью, клитор пульсировал слабым эхом, каждый вздох отзывался кульминацией оргазмов, разум тонул в предвкушении замкнутого круга, тело жаждало финала, готовое уснуть в новом годе.

Декабрь, близнец Января, но мягче, с улыбкой в седой бороде, глазами цвета звёздной ночи и кожей, искрящейся первым снегом, шагнул вперёд тихо, мантия соскользнула — его тело мощное, но умиротворённое, как зимний покой, член толстый и прямой, как новогодний столб, с венами как корни вечности, головкой серебристой, сочащейся чистым нектаром, пахнущим хвоей и какао у очага.

"Я — Декабрь, тихая ночь перед кругом, Элара, — произнёс он тепло, голос как колыбельная снега. — Все посеяли и усыпили — я замкну круг, дам тебе новый год в страсти".

Братья в кольце затаили дыхание: Январь кивнул брату, Апрель улыбнулся с облегчением, Февраль выдохнул "Наконец", их глаза сияли гордостью — она выдержала двенадцать, баланс дрожал на финише.

Он опустился над ней нежно, перевернув в позу — миссионерскую с ногами на его плечах, руки сплетены над головой, полная симметрия для завершения. Элара вздохнула от близости — тело её сомкнулось с ним, грудь прижалась к его груди, соски тёрлись о седину: "Завершающий... закрой круг!"

Его мягкие губы коснулись лба — поцелуи тёплые, как предновогодний камин, спустились к векам, щекам, губам — язык танцевал медленно, обмениваясь вкусом полного года, руки гладили бока, пальцы тёплые ласкали спину, посылая звёздные искры. Одна рука легла на грудь, обводя соски кругами, вибрируя тепло, другая спустилась к ложбинке, раздвигая складки — два пальца вошли внутрь плавно, массируя стенки финально, большой палец лёг на клитор, тёр гипнотически. После тишины Ноября эта завершающая теплота была триумфом — Элара таяла.

Братья шептались одобрительно, Май кивнул "Баланс".

Оргазм подкатил финально — как салют, тело задрожало, но Декабрь шепнул: "Дойди до зари", вынув пальцы. Член упёрся в вход — вошёл мощно, толстый ствол растянул стенки симметрично, головка целовала шейку глубоко, поза сближала полностью. "Полный... замыкаешь!" — простонала она, ноги дрожали на плечах, руки сплетены. Декабрь двигался торжественно — ритмичные толчки сменялись круговыми объятиями, руки гладили волосы, шепча: "Новый круг твой", пальцы щипали соски тепло, клитор вибрировал в унисон. Ощущения взорвались фейерверком: толстый ствол будил все нервы, семя предыдущих сливалось в единое, трение головки дарило вечность, поза синхронизировала кульминацию, пот капал звёздными каплями, стоны перешли в хор: "Заверши... круг!" Братья присоединились шёпотом, круг дрожал.

Оргазм взорвался салютом — мышцы сжались мощно, тело выгнулось дугой, соки хлынули финальным потоком, она закричала триумфально, слезами радости, разум вспыхнул зарей.

Декабрь ускорил, глаза звёздные: "Новый год!", кончил серией торжественных фонтанов — семя ударило чистым, искрящимся, заполняя чрево до переполнения, вытекая рекой, замкнув круг спазмами вечности.

Братья взревели одобрительно — Январь хлопнул в ладоши, Апрель просиял.

Тело Элары обмякло, она сползла, задыхаясь от завершённого триумфа.

Природа замкнулась: лужайка укрылась свежим снегом, туман Ноября рассеялся, круг сезонов стабилизировался, подснежники в корзине замерзли в хрустале Февраля, земля затихла в покое, баланс времён восстановлен, тени Рейна рассеяны навсегда, воздух наполнился предрассветным миром.

Декабрь поцеловал её губы: "Круг замкнут. Ты — наша навек".

Элара лежала в снегу, тело сияло, братья окружили её теплом — ритуал завершён

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 21

Зима завершила свой ускоренный круг на лесной поляне, костёр братьев-месяцев угас в пепел, а первые лучи зари окрасили снег в розовый, возвращая мир в равновесие.

Элара лежала на свежем снежном ковре, тело её сияло завершённостью ритуала — полное семени двенадцати месяцев, чрево пульсировало тихим теплом, мышцы ныли сладкой усталостью, кожа блестела от пота и соков, грудь вздымалась ровно, разум плыл в блаженстве замкнутого цикла, корзинка с хрустальными подснежниками стояла рядом, замерзшая Февралём, сияющая под зарей.

Декабрь помог ей встать, его седые руки поддержали нежно, братья встали кольцом, их лица — от сурового Января до задумчивого Ноября — светились гордостью и грустью.

Январь шагнул вперёд, ледяная борода искрилась: "Ты выдержала круг, Элара, смертная с сердцем весны. Мы дали цветы — баланс сохранен твоей плотью. Возвращайся к Грете, но знай: наша суть теперь в тебе вечно. Рейн даже если почует, то не сломит".

Апрель улыбнулся, коснувшись её щеки тёплыми пальцами: "Подснежники расцветут для королевы, но весна твоя — внутри. Вернись, если круг позовёт или нужда заставит".

Февраль хлопнул по плечу грубо, но тепло: "Крепкая ты, девка. Не забудь бурю нашу".

Остальные кивнули — Март шепнул о ветрах, Май о цветах, Июнь о волнах, каждый оставил лёгкий шёпот или касание, сплетая прощание в хор сезонов.

Элара оделась дрожащими руками — блузка прилипла к вспотевшей коже, юбка скрыла следы ночи, корзинка отяжелела хрусталём.

"Спасибо... братья, — прошептала она, слёзы блеснули. — Вы спасли мне жизнь".

Январь взмахнул рукой — туман Марта окутал поляну, снег Февраля укрыл следы, круг растворился в заре.

Она шагнула в лес, тело гудело силой года, каждый шаг отзывался эхом оргазмов, но силы прибавилось — ноги несли уверенно.

Путь домой длился часы, но казался мигом: лес встретил тишиной, снег скрипел под валенками, луна ушла, солнце взошло бледно.

Элара чувствовала изменения в себе — холод Января закалил волю, буря Февраля дала мощь, ветер Марта — хитрость, цветы Апреля — надежду, пышность Мая — корни, волны Июня — текучесть, гроза Июля — очищение, жатва Августа — зрелость, мудрость Сентября — спокойствие, шторм Октября — смыл грехи, тишина Ноября — раздумья, круг Декабря — вечность.

Подснежники в корзине сияли, не таяли — магия держала. Деревня показалась на рассвете, дым из труб, Грета ждала у окна.

Элара вошла в дом, корзинка на столе — цветы расцвели в тепле, аромат заполнил избу.

Грета ахнула, Марта завистливо зыркнула: "Как?!"

Элара улыбнулась тихо: "Весна нашла меня".

Она знала — круг в ее крови, даже если Рейн где-то в тенях, сила месяцев охранит.

Новый день начался...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 22

Солнце едва пробивалось сквозь низкие тучи, снег хрустел под полозьями саней, поезжающих мимо.

Тело Элары всё ещё гудело от ритуала месяцев — чрево тепло пульсировало полнотой семени двенадцати страстей, мышцы ныли сладкой усталостью, кожа хранила лёгкий блеск, осанка выпрямилась, глаза горели внутренней силой весны.

Корзинка с хрустальными подснежниками, стояла на столе, цветы расцвели в тепле избы, их аромат — свежий, опьяняющий — заполнял воздух, обещая золото королевы.

Грета, сухая как зимняя ветка, с поджатыми губами и жадными глазами смотрела на корзину, принюхиваясь недоверчиво.

"Подснежники... в январе? — прошипела она, щупая лепестки. — Волшебство какое-то, девка! Но королева заплатит щедро — её пир не обойдётся без венков и зелий для фаворитов".

1Марта, пухленькая кукла с румяными щёчками и вишнёвыми глазами, завистливо зыркнула на сестру: "Как ты, грязная служанка, нашла их? Лесные духи, поди, с тобой блудили!"

Элара молчала, улыбаясь в душе — круг месяцев охранял тайну, их сила текла в её венах, делая кожу сияющей, походку грациозной.

Грета фыркнула: "Сани запрягай, лентяйка. Мы с Мартой поедем во дворец — королева милостива к красавицам, а не к тебе. Ты дома полы скреби".

Сани, нагруженные корзиной под шкурой для тепла, тронулись в путь — Грета сидела впереди, хлеща кнутом тощих лошадей, Марта ёжилась под мехами, хихикая: "Мама, королева даст нам платья шелковые, а падчерицу выгоним на улицу!"

Дорога вилась через леса и поля, снег хрустел, ветер щипал щёки, но подснежники не вяли — магия Февраля держала их в хрустале, что таял лишь у цели.

Грета бормотала: "Золото... камни... Марта выйдет за князя".

По пути они встретили волков — серые тени в сугробах, — но те обошли сани стороной, чуя силу Элары в цветах, переданную через ритуал Января.

Дворец королевы возвышался на холме — башни в инее, знамёна трепетали, стража в шубах пропустила сани во двор.

Королева, молодая вдова с бледным лицом и короной из хрусталя, восседала в тронном зале: капризная, с глазами цвета стали, окружённая фаворитами — мускулистыми рыцарями в мехах. "Подснежники зимой? — ахнула она, увидев корзину, которую Грета поднесла с поклоном. — Волшебство! Венки плетите, зелья варите для моих ночей!"

Цветы расцвели ярче, аромат опьянил зал, фавориты вдохнули, глаза загорелись похотью.

Королева щедро сыпанула монетами — золотые, серебро, добавила камни.

Грета жадно хватала, Марта визжала от восторга.

Но магия сработала глубже. Подснежники, сплетенные в венок для королевы оживили её кожу — румянец, блеск в глазах, она притянула фаворита ближе, шепча о страсти, что вспыхнула вдруг, как весна в январе.

Грета и Марта уезжали с сокровищами, но в санях мачеха бурчала: "Девка-то наша... сила какая-то в ней. Не иначе, ведьма".

Марта злилась: "Я её выгоню!"

Элара дома ждала, зная — золото изменит быт, но верила, что круг месяцев хранит её, а весна в крови шептала о будущем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 23

Зима окутала деревню свежим снегом, а солнце клонилось к закату, когда сани Греты со скрипом остановились у дома.

Элара стояла у окна, тело её всё ещё хранило тепло ритуала месяцев — чрево тихо пульсировало полнотой круга, кожа сияла внутренней силой, глаза горели весенним огнём. Она услышала хруст полозьев, хрип лошадей и визг Марты — мачеха с дочкой вернулись нагруженные сокровищами королевы.

Грета влетела в избу первой, лицо её пылало от мороза и жадности, руки сжимали кошель с золотом, перетянутый кожаным шнуром, за ней Марта тащила ларец с камнями и шелковые платья.

"Девка! — заорала Грета, швыряя кошель на стол. — Королева в восторге! Подснежники оживили пир — фавориты её от страсти обезумели! А нам золото, камни, ткани — мы богаты!"

Марта фыркнула, размахивая платьем цвета весенней травы: "Королева сказала, я — будущая фаворитка! А ты, служанка, останешься в грязи. Мама, может выгоним её?"

Элара стояла спокойно, улыбаясь внутри — магия Апреля сработала, весна в цветах разожгла страсти двора.

Но Грета прищурилась, щупая её сияющую кожу: "Что с тобой? Глаза горят, кожа как у девки в жару. Ты ведьма? В лесу с кем трахалась за цветы?"

Марта завизжала: "Она пахнет мужчинами! Смотри, блузка мятая, бёдра в синяках!"

Элара не дрогнула — сила Января закалила волю: "Цветы нашла. Золото ваше".

Грета хмыкнула, считая монеты: "Ладно, пока живи. Но завтра — опять в лес, за яблоками пойдешь! Королева требует больше".

Марта плюнула: "Если не принесет яблоки, я ее точно выгоню, мама!"

Ночь прошла в спорах — Грета мечтала о князе для Марты, та хвасталась платьем, Элара молча чистила кастрюли, тело гудело воспоминаниями: грубость Февраля, нежность Апреля, мощь Августа. Засыпая на тюфяке, она чувствовала спокойствие.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 24

Зима сгустила мороз над лесными тропами, где снег лежал нетронутым саваном, а ветер шептал предчувствием новых тайн.

Грета на рассвете выдала приказ, глаза её жадно блестели от воспоминаний о королевском золоте: "Принеси свежие яблоки! Королева требует для пирогов и любовных настоев — без них ее милость иссякнет, а мы обеднеем! Иди, девка, твоя удача в лесу".

Элара кивнула молча, чувствуя зов костра в крови — круг месяцев шептал: "Вернись, если жадность позовёт". Она накинула шаль потеплее, взяла корзину, плетённую Лореном, и вышла, пока солнце едва золотило сугробы.

Элара шагала из деревни в лес с пустой корзиной на локте, мысли ее были о том, как встретит ее круг, не будут ли братья-месяцы злиться, что она опять злоупотребляет их добротой. От мыслей о братьях тело её, которое всё ещё хранило эхо ритуала двенадцати месяцев, разгорячилось, мышцы заныли сладкой усталостью, кожа засияла внутренним светом весны.

Путь к поляне был долгим и тяжёлым — солнце клонилось к полудню, мороз щипал щёки и нос, снег скрипел под валенками, как старые кости, ветви сосен хлестали по плечам, оставляя красные следы на коже.

Элара дышала глубоко, пар вырывался облаками, но внутри пылал огонь воспоминаний: суровая хватка Января на бёдрах, бархатный шёпот Апреля у уха, тяжёлый член Августа в чреве. Каждый шаг отзывался лёгкой пульсацией между ног — влага теплилась предательски, соски твердели под блузкой от холодного ветра и тайных грёз, чрево сокращалось тихими спазмами, напоминая о полноте двенадцати сил. Лес густел, тропа сузилась до звериной ниточки, туман клубился у земли, но она шла уверенно — сила Января закалила волю, ветер Марта вёл вперёд, а аромат хвои будил надежду. Вдруг шорох за спиной — Элара обернулась резко, сердце заколотилось, но увидела лишь сугроб, сдвинутый ветром. Она тряхнула головой и пошла дальше, не ведая, что тень следит.

Это была Марта, она кралась в сотне шагов позади, пухлое тело её проваливалось в снег по колени, юбка намокла от пота и сугробов, дыхание сбивалось хриплыми облаками, руки онемели в варежках, но зависть и подозрение гнали вперёд.

"Докажу маме — она ведьма! Цветы откуда-то взяла, теперь яблоки... с чертями милуется в лесу!" — шипела она про себя, спотыкаясь о корни, сердце колотилось от холода и злобы.

Она видела спину сестры — грациозную, сияющую, — и злилась: "Почему не я? Почему она?!" Добравшись до опушки поляны, Марта нырнула за толстый ствол сосны, притаилась, затаив дыхание, иглы кололи щёки, снег набился в валенки, но глаза впились в открывшуюся картину — поляна, костёр, фигуры.

Элара вышла на поляну — знакомый круг вековых сосен, костёр пылал ярко даже в полдень, отбрасывая танцующие тени, братья-месяцы сидели кольцом на брёвнах и камнях, их тела сияли в дневном свете: Январь возвышался у огня, борода искрилась инеем, Февраль потягивал эль из рога, коренастый и ухмыляющийся, Апрель полулежал грациозно, золотистые локоны вились, Март вертел веточку, остальные молчали в ожидании.

Воздух пах дымом и хвоей, тепло костра растопило снег в центре, обнажив круг мха. Элара опустилась на колени перед костром, корзинка упала рядом, голос её зазвучал твёрдо, но с ноткой мольбы: "Братья мои... круг месяцев. Грета снова требует невозможного — свежие яблоки для королевы. Для её пиров, зелий любви, угощений фаворитам. Подснежники принесли Грете золото, но жадность не уймётся. Помогите, как прежде. Я готова к цене вашей".

Январь поднялся первым, его шаги сотрясли землю, стальные глаза впились в неё: "Жадность смертных — вечный снегопад. Яблоки — дар осени, Августа, Сентября, Октября. Круг позволит, но цена высока: ритуал урожая заново, твоё тело мостом для их сил. Готова ли, Элара?"

Апрель улыбнулся тепло, протянув руку: "Ты чиста сердцем, милая. Яблоки расцветут и созреют на ветвях — спелые, красные, в хрустале Февраля. Но без завершения баланс треснет".

Февраль хохотнул грубо: "Опять, девка? Крепкая ты. Август раздавит урожаем, Сентябрь мудростью, Октябрь штормом. Мы укроем". Остальные кивнули — Март развеял лёгкий туман, Май вдохнул аромат почек, все глаза горели древним уважением, но и голодом ожидания.

Марта за сосной замерла, сердце её колотилось как молот кузнеца, дыхание сбивалось, она прижалась к стволу, иглы кололи кожу, снег таял от жара тела, но глаза не отрывались от сцены. "Боги... она с ними говорит! Январь — гигант, Апрель — красавец... яблоки? Ведьма!" — прошептала она беззвучно, рука сжала кору до боли, зависть жгла грудь, соски затвердели под платьем от холода и шока, между ног вспыхнуло предательское тепло — вид гигантов, голоса их низкие, сила в движениях будили что-то тёмное. Никто не заметил — туман Марта окутал поляну, ветер унёс её дыхание, братья видели только Элару.

Марта сглотнула, слёзы злобы навернулись: "Почему она? Я хочу... их силу!" Она затаилась глубже, подслушивая каждый шёпот, тело дрожало от холода и возбуждения.

Элара кивнула, глаза её вспыхнули решимостью: "Готова. Возьмите мою плоть за урожай". Братья переглянулись, воздух задрожал — ритуал ждал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 25

На лесной поляне воздух сгустился до предела, костёр братьев-месяцев пылал золотым и багровым, а дневной свет померк под накатывающим туманом Марта, знаменуя начало сокращённого ритуала урожая — Август, Сентябрь и Октябрь сплетут свои силы одновременно в теле Элары.

Она уже лежала обнажённая на круге мха, тело её сияло воспоминаниями двенадцати месяцев — чрево пульсировало полнотой прошлых семян, кожа блестела от масла Мая, грудь вздымалась тяжело, соски твёрдые от холода и ожидания, бёдра раздвинуты приглашающе, влага уже блестела между складок, разум плыл в предвкушении троицы осени.

Братья-месяцы стояли кольцом, наблюдая молча — Январь сурово, Апрель с теплом, Февраль ухмыляясь, — воздух задрожал от их ауры.

Август шагнул первым, массивный жнец с пшеничной бородой, его руки как молоты легли на её бёдра, поднимая попу вверх в нужную позу — на четвереньки, колени широко, спина выгнута. "Урожай начинается", — прогудел он, член — толстый плод — упёрся в влагалище сзади, войдя одним тяжёлым толчком, растягивая стенки до предела, вена по центру тёрла точку G грубо. Одновременно Сентябрь опустился спереди, задумчивый с медными волосами, член — крючкообразный серп — приблизился к губам Элары: "Мудрость через рот".

Она обхватила его губами жадно, язык закружил по головке, посасывая, давясь глубиной, вкус яблок и дыма заполнил рот, кольца на пальцах Сентября запутались в волосах, направляя ритм. Октябрь встал сбоку, хмурый воин, его длинный штормовой член тёрся о её бедро, рука сжала грудь, пальцы проникли в анус — растягивая кольцо мокрым от слюны, вибрация рычания отдавалась в кишках.

Элара ахнула вокруг члена Сентября, тело взорвалось тройным напором: Август трахал сзади мощно, как серп резал колосья — глубокие шлепки бедер о ягодицы, плодовый ствол давил шейку матки, вызывая спазмы чрева; Сентябрь в рот — крюк изгиба тёр нёбо, горло сжималось, слюна текла по подбородку, вкус осени опьянял; Октябрь в анусе — палец растягивал, второй присоединился, двойное анальное проникновение жгло запретным огнём, другая рука щипала сосок груди.

"Тройной... лопаюсь!" — стонала она в перерывах, тело дрожало, пот лил градом, соски горели, клитор пульсировал без касаний, семя прошлых месяцев внутри ферментировалось от давления. Чувства слоились: полнота во всех отверстиях будила первобытный экстаз, Август давил тяжестью, Сентябрь вибрировал в горле, Октябрь хлестал в кишках — оргазм подкатывал, мышцы сокращались в унисон, соки брызнули из влагалища на бедра Августа.

Они ускорили симфонией: Август молотил жнецом, шлёпая по ягодицам, Сентябрь трахал рот круговыми движениями крюка, Октябрь добавил член в анус — двойное проникновение сзади (влагалище и анус одновременно), растягивая стенки тонкой перегородкой, трение друг о друга жгло безумием. Элара кричала в экстазе, слёзы текли, тело билось в конвульсиях — оргазм взорвал, мышцы сжали всех троих тисками, соки хлынули фонтаном, горло сглотнуло нектар Сентября, анус спазмировал. Они кончили хором: Август — густыми порциями в влагалище, Сентябрь — золотистым в рот, Октябрь — ливнем в анус, семя заполнило все отверстия, вытекая рекой, продлевая экстаз судорогами. Элара рухнула, задыхаясь, тело гудело тройной осенью — полное, разорванное блаженством.

Марта за сосной кончила трижды, пальцы в юбке тёрли клитор яростно, глаза впились в сцену: "Три... сразу... везде!" Зависть жгла — соски её рвали платье, соки текли по ногам, тело дрожало в оргазмах от вида, дыхание сбивалось, слёзы злобы: "Я тоже хочу... их силу!" Она кусала кулак, чтоб не застонать, чуя магию — жар в венах, но страх держал в тени.

Природа расцвела урожаем: ветви вокруг поляны отяжелели красными яблоками — спелыми, блестящими, сотни, снег растаял под ними, земля вздыбилась, ветер принёс запах осени, баланс качнулся — осень в январе пошатнула круг, тени Рейна дрогнули.

Август вышел из нее последним, поцеловав спину: "Яблоки твои".

Элара собрала их в корзину дрожащими руками, братья кивнули одобрительно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 26

Зима на лесной поляне вернула равновесие после тройного ритуала урожая, где костёр братьев-месяцев догорал золотыми углями, а воздух дрожал ароматом спелых яблок, что усеяли ветви вокруг.

Элара сидела на мху, тело её гудело от свежего семени Августа, Сентября и Октября — чрево переполнялось густой, плодово-штормовой смесью, вытекающей тёплыми ручьями по бёдрам, мышцы ныли сладкой разорванностью тройного проникновения, кожа блестела потом и соками, грудь вздымалась ровно, соски всё ещё пульсировали эхом щипков, разум плыл в блаженстве осеннего завершения.

Корзинка пестрела красными яблоками в хрустале Февраля — спелыми, блестящими, готовыми к королевскому пиру.

Она стояла на дрожащих ногах, одевая блузку и юбку — ткань прилипла к вспотевшей коже, скрывая синяки и следы, но походка стала ещё грациознее, сила осени текла в венах.

Братья встали кольцом, их лица светились древней гордостью: Январь сурово кивнул, Апрель улыбнулся тепло, Февраль хмыкнул одобрительно.

Элара шагнула к костру, голос её зазвучал мягко, полным тепла и благодарности: "Братья мои... круг месяцев. Вы дали яблоки, как подснежники прежде. Август, твоя жатва наполнила меня плодами; Сентябрь, мудрость твоя осыпала золотом; Октябрь, шторм твой смыл усталость. Январь закалил, Апрель расцвёл во мне — все вы теперь в крови моей. Спасибо за силу, за баланс. Грета ждёт урожай, но я вернусь, если позовёт круг". Она коснулась руки каждого — ледяные пальцы Января, грубую ладонь Февраля, нежную кожу Апреля, — слёзы блеснули в глазах, но не пролились.

Январь прогремел низко: "Иди с миром. Рейн чует — берегись теней". Апрель шепнул: "Весна в тебе вечна". Февраль хлопнул по плечу: "Крепкая, девка". Остальные кивнули молча — Март развеял туман, Май вдохнул аромат яблок.

Элара подхватила корзину, тяжёлую от плодов, и шагнула в лес, тело гудело полнотой, каждый шаг отзывался спазмами в чреве, но сила вела вперёд.

Марта за сосной замерла, тело её дрожало от трёх оргазмов под юбкой — пальцы мокрые от соков, дыхание сбивалось облаками пара, зависть жгла как огонь. Она видела прощание: сестра обнимает богов, голос тёплый, они отвечают лаской — "Почему она? Я тоже хочу эту... силу!" — шептала Марта, слёзы злобы катились по щекам. Сначала инстинкт гнал следом: "Догоню, выведаю!" Но ноги не слушались — жар в венах от вида ритуала держал, любопытство смешалось со страхом и похотью.

"Что дальше? Они уйдут? Или... ещё?" — подумала она, прижимаясь к стволу, иглы кололи кожу, снег таял от лихорадки тела.

Марта решила остаться: затаиться, подождать, посмотреть — что будет дальше и о каком Рейне они твердят. Сердце колотилось, рука снова скользнула под юбку, глаза впились в поляну — она не уйдёт, пока тайна не раскроется.

Элара скрылась в лесу, корзинка отяжелела, путь домой был неблизким.

Марта осталась в засаде, дыхание затаённое, тело трепетало ожиданьем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 27

Зима опустила серую завесу на лесную поляну, где костёр братьев-месяцев догорал тихим треском, угли тлели красным, отбрасывая длинные тени на снег и мох.

Элара ушла, её шаги затихли в чаще, а воздух всё ещё дрожал ароматом осеннего урожая — спелых плодов и влаги ритуала.

Братья-месяцы остались сидеть кольцом у огня, их мощные фигуры расслабились после завершения: Январь скрестил руки, борода искрилась инеем, Февраль как всегда потягивал эль из рога, Апрель перебирал пальцами опавший лист, Март вертел веточку, остальные молчали, впитывая тепло углей. Тишина длилась минуту, прерываемая лишь вздохами ветра, но потом Январь заговорил низко, голос его рокотал как далёкий гром: "Она теперь крепче, чем прежде. Круг в её крови. Но жадность Греты может сломить".

Февраль хмыкнул грубо, сплюнув в огонь: "Девка выдержала тройку — Август давил, Сентябрь мудрил, Октябрь штормил. Стоны её — как вьюга в костях. Рейна чую — тени сгущаются". Апрель улыбнулся задумчиво, зелёные глаза блеснули: "Её тело — мост совершенный. Весна в ней расцвела снова. Но рядом есть кто-то... Марта... я чую чужой взгляд. Смертная зависть — худший яд".

Март кивнул, серые глаза сузились: "Туман мой скрыл её, но шорох был. Это сестра её, пухлая. Подглядывала — похоть в глазах".

Остальные закивали — Май вдохнул воздух: "Аромат её соков — мастурбация в сугробе", Июнь усмехнулся: "Волны зависти".

Январь нахмурился: "Пусть идёт. Если выйдет — выбор её".

Беседа текла тихо, как дым: о балансе времён, о Рейне в тенях, о том, как Элара изменит двор королевы, голоса сливались в низкий гул, слова о судьбах, пророчествах, но без спешки — круг отдыхал.

Марта за сосной дрожала всё сильнее — тело её онемело от мороза, ноги провалились в снег по колени, юбка задубела от влаги соков и пота, руки в варежках потеряли чувствительность, щёки горели от ветра, а внутри бушевала буря. Три оргазма от вида ритуала Элары оставили жар в венах, но холод грыз кости: зубы стучали, слёзы замерзали на ресницах, дыхание вырывалось облаками пара, пальцы под онемели, но клитор всё ещё пульсировал эхом.

"Они говорят обо мне... знают?!" — шептала она беззвучно, сердце колотилось бешенно, зависть жгла грудь — соски тёрлись о платье болезненно, воспоминания о тройном проникновении сестры кружили голову: "Август... толстый... Сентябрь в рот... Октябрь сзади... Я тоже хочу!" Страх боролся с похотью — ноги несли прочь, но голоса у костра манили, как сирены: низкий гул Января, грубый смех Февраля, бархат Апреля.

"Догнать Элару? Нет... они богаты, сила..." Замерзание усилилось — пальцы посинели, тело тряслось судорогами, но жар ритуала держал. "Выхожу... попрошу..." — решила Марта, слёзы злобы высохли, она отряхнула снег и шагнула из укрытия, ноги подкашивались, платье липло к телу, глаза впились в костёр: "Боги... я тоже..."

Братья повернулись разом, воздух сгустился — ритуал ждал новую гостью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 28

Зима сгустила сумерки над лесной поляной, где костёр братьев-месяцев тлел уютным оранжевым, отгоняя морозные тени, а воздух дрожал от недавнего аромата яблок и женских соков.

Марта шагнула из-за сосны, тело её дрожало от холода и возбуждения — ноги подкашивались в сугробах, юбка задубела коркой от таявшего снега и собственных выделений, варежки пропитались потом, щёки пылали красным, волосы растрепались под шалью, но глаза горели наглой решимостью зависти.

Она прошлёпала к кругу, прямо к костру, не кланяясь, раскинула руки к огню, жадно впитывая тепло: "Дайте место у огня, боги лесные! Замёрзла я в сугробах, пока вы с падчерицей моей миловались! Требую согреться — жар ваш для всех, не только для неё!"

Братья-месяцы замерли в кольце, их лица — от сурового Января до задумчивого Сентября — выразили редкое удивление: брови Января взлетели, Февраль поперхнулся элем, кашляя грубо, Апрель моргнул изумрудными глазами, Март замер с веточкой в пальцах, Август прогудел низко: "Наглость смертной... как буря Февраля в январе".

Никто кроме сестры Элары не входил в их круг так дерзко — без мольбы, без поклона, требуя как равная, тело её пухлое дрожало, но голос звенел вызовом.

Январь сузил стальные глаза, но кивнул медленно: "Садись, наглая. Круг не ломает гостей, даже жадных. Грейся, но цена слова — правда". Февраль хохотнул, подвинувшись, рог эля протянул: "Пей, пухляшка. Не замерзай — мясо твое сочное, жалко". Апрель улыбнулся мягко, указав на бревно: "Тепло наше общее. Садись ближе".

Марта плюхнулась у костра, протянув окоченевшие руки к углям — тепло разлилось по венам, пальцы оттаяли, стук зубов унялся, щеки порозовели, но внутри бушевала буря: зависть к Эларе жгла, воспоминания о тройном ритуале кружили голову — толстый плод Августа, крюк Сентября, шторм Октября в её сестре. Она фыркнула, отпивая эль из рога Февраля — вкус крепкий, обжигающий горло: "Зачем пришла? Видала всё! Элара ваша шлюха — с Августом раком, Сентябрь в рот, Октябрь в жопу! Яблоки дали, а мне — что? Ничего? Я тоже хочу силу, дары, золото королевы! Грета меня любит, Элара — служанка, а вы ей одариваете!"

Январь прогремел, борода искрилась: "Наглость твоя — ветер Марта без весны. Элара — мост чистый, тело её сплело баланс. Ты — зависть, похоть подглядывающая. Зачем пришла: за яблоками, силой или чтобы нас в себя принять?"

Апрель наклонился ближе, голос бархатный: "Сестра Элары, мы чуяли твой шорох, соки твои в снегу. Что видела — то твоё, но круг не для жадных. Чего ищешь?"

Февраль ухмыльнулся, щурясь: "Трижды кончила, подглядывая? Клитор свой тёрла — чую запах. Хочешь то же? Но цена — не наглость".

Остальные молчали, глаза впились в неё: Октябрь хмуро, Сентябрь задумчиво, Май нюхал воздух — беседа текла, как тающий снег, тепло костра ласкало кожу Марты, но взгляды жгли допросом.

Марта выпрямилась, грудь вздымалась под платьем, соски проступили от жара: "Яблоки — для мамы, золото — для меня! Элара крадёт вашу магию, я честно прошу! Дайте силу, как ей — трахните, наполните, чтоб я расцвела!"

Братья переглянулись — удивление сменилось интересом, воздух задрожал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 29

Поляну окутало плотным сумраком, костёр братьев-месяцев тлел ровным теплом, отгоняя иней с мха.

Голос Марты звенел наглой мольбой, эхом отражаясь от сосен. Она сидела ближе к огню, тело её оттаяло — пухлые щёки порозовели, пальцы гнулись свободно, юбка высыхала от жара, но глаза горели алчной жадностью, грудь вздымалась под платьем от возбуждения и холода.

"Нет, мне нужны не просто цветы или яблоки! — выпалила она, выпрямляясь на бревне, голос дрожал от дерзости. — Золота мало! Дайте камни — самоцветы, рубины, изумруды, как у фавориток! Я девственница чистая, плоть моя нетронутая, стоит дорого — ни один мужик в деревне не смел! Возьмите меня, как Элару, наполните силой, но с ценой моей невинности — сокровища за круг ваш!"

Братья-месяцы переглянулись кольцом — редкая пауза повисла, лица их омрачены древним обычаем: Январь нахмурился, стальные глаза сузились, Февраль замер с рогом у губ, эль не допит, Апрель моргнул изумрудно, Март замер с веточкой, Август прогудел низко, Сентябрь задумчиво потёр кольца на пальцах, Октябрь хмыкнул хмуро. Удивление сменилось тяжёлым молчанием — наглость её росла, но девственность...

Январь кашлянул первым, голос прогремел как лавина: "Девственница, говоришь? Плоть нетронутая — реликвия для круга. Мы — двенадцать, мост сезонов, но первый раз с девой — табу древнее. Только Рейну, Тринадцатому брату нашему, хаосу лунных теней. Его очередь — разорвать печать, взять кровь невинности в бездну. Мы не первопроходцы".

Февраль хохотнул грубо, но без веселья, сплюнув в огонь: "Ты пухляшка жадная, кончила трижды подглядывая, а теперь самоцветы? Рейн — не мы. Он в тенях затаился, глаза фиолетовые, щупальца из лунного мрака. Деву он ломает — оргазмы в цепях, кровь мешает с семенем, силу даёт, но цена — душа на волоске. Хочешь его — зови, но мы не вмешаемся".

Апрель наклонился мягко, голос бархатный, но твёрдый: "Элара не была девой после мужа — тело её готовый мост. Ты чиста, Марта, но Рейн — буря вне круга. Самоцветы? Он сыплет теневыми камнями, но они жгут плоть. Уйди, пока тени не чуют".

Остальные кивнули — Май вдохнул воздух: "Запах твоей девственности — мед для него", Июнь усмехнулся: "Волны хаоса". Сентябрь добавил мудро: "Первый раз — его закон. Мы бессильны".

Марта замерла, жар костра ласкал кожу, но холод страха пробрал — соски затвердели под платьем, между ног вспыхнуло воспоминанием о ритуале сестры, но Рейн...

"Тринадцатый? Щупальца? Я не боюсь! — пискнула она, но голос дрогнул. — Золото, камни — или ничего!"

Братья молчали, взгляды жгли — воздух задрожал фиолетовым, тени за поляной шевельнулись.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 30

Зима надвинула фиолетовые тени на лесную поляну, костёр братьев-месяцев потрескивал тревожно, а воздух сгустился предчувствием хаоса, пронизанным запахом дыма и женской похоти.

Марта сидела у огня, тело её дрожало от смеси жара костра и внутреннего пожара — пухлые щёки пылали, соски напряглись и тёрлись о платье болезненно, между ног теплилась влага от воспоминаний о ритуале Элары, но глаза горели упрямой жадностью, губы дрожали от страха и дерзости.

Слова о Рейне повисли в воздухе, как яд, но она сглотнула слюну, выпрямилась на бревне, грудь вздымалась тяжело: "Ладно... согласна! Отдам Тринадцатому свою девственницу — плоть чистую, кровь первую за самоцветы, золото, силу! Рейн пусть берёт — я не трусиха, как Элара ваша! Наполнит меня, как вы её, только лучше!"

Братья-месяцы переглянулись кольцом медленно, лица их омрачились древней печалью и беспомощностью — Январь стиснул кулаки, борода посерела сильнее, Февраль опустил рог эля с тяжким вздохом, Апрель отвёл изумрудный взгляд, Март замер, веточка сломалась в пальцах, Август прогудел грубо: "Решение её". Они не смеют отговаривать — закон круга нерушим, девственность Рейну, хаос вне их воли, даже если цена — бездна.

Январь поднялся первым, голос прогремел как приговор: "Согласие дано, Марта. Мы не ломаем табу — Рейн явится. Уходим в сторону, круг не вмешается. Он чует кровь твою чистую — тени зовёт".

Февраль хмыкнул, вставая: "Вот ты девка упрямая! Щупальца его жгут душу — держись, пухляшка".

Апрель шепнул мягко, но без надежды: "Береги разум — хаос ломает слабых".

Сентябрь кивнул: "Первый раз — его жатва". Остальные встали молча — Май вздохнул, Июнь усмехнулся, Октябрь хмуро шагнул в туман.

Братья отступили к краю поляны, костёр между ними и Мартой потускнел, угли прикрыл пепел, их фигуры растаяли в сером мареве — невидимые стражи, но беспомощные свидетели.

Воздух задрожал фиолетовым, луна над соснами налилась кровью, ветер завыл низко, тени за поляной зашевелились, как живые — Рейн приближался.

Марта замерла у костра одна, сердце колотилось бешенно, руки сжались в кулаки, пот выступил на лбу: "Я готова... богатство мое..."

Тени сгустились в фигуру — Тринадцатый ждал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 31

Зима разорвала ткань реальности на лесной поляне, костёр братьев-месяцев угас в пепел, а луна над соснами налилась фиолетовой кровью, истекая тенями, что зашевелились как живые щупальца.

Тени сгустились в центре поляны — воздух задрожал, земля вздыбилась чёрным дымом, и явился Рейн, Тринадцатый брат, хаос вне круга: фигура выше братьев, тощая и гибкая, кожа бледно-фиолетовая с венами пульсирующими лунным светом, глаза — бездонные фиолетовые провалы, волосы — живые тени, что извивались как змеи, тело обнажённое, член — нечеловеческий, длинный и сегментированный, как щупалец, с присосками по стволу, головкой раздвоенной, сочащейся чёрным нектаром, пахнущим бездной и запретным мёдом. От него веяло холодом безумия, воздух искривился иллюзиями — поляна то расширялась в космос, то сжималась в утробу.

Марта ахнула, вскочив с бревна, тело её парализовало шоком — глаза расширились, рот открылся беззвучно, сердце заколотилось в горле, ноги подкосились, она рухнула на колени в снег: "Монстр... щупальца... не то!"

Зависть сменилась ужасом — пухлые щёки побелели, слёзы хлынули, руки инстинктивно сжали платье на груди, но жар между ног вспыхнул предательски от его ауры, соски затвердели до боли, разум кричал бежать, тело замерло в трансе.

"Где боги ваши... красивые? Это — Рейн?!" — пискнула она, но голос утонул в вое ветра. Братья в тенях молчали, не вмешиваясь.

Рейн приблизился бесшумно, тени с его спины удлинились в настоящие щупальца — чёрные, скользкие, с присосками и венами света, — воздух наполнился его шёпотом, многоголосым, как хор демонов: "Девственница... жадная... кровь твоя — мой нектар. Согласие дано, Марта. Я возьму первую печать".

Одно из щупалец обвило её лодыжку нежно, но стальной хваткой, поднимая вверх, второе разрезало платье тенью — ткань разорвалась, обнажив пухлое тело: грудь полная, с розовыми сосками, живот мягкий, бёдра толстые, девственная щель блестела от страха и возбуждения.

Марта вскрикнула, дёрнувшись: "Нет... больно!" — но щупальца ласкали — одно обвило грудь, присоска сомкнулась на соске, посасывая вакуумом, посылая искры в клитор, второе прошло по животу, раздвинуло складки, кончик проник в рот, заставляя сосать сладкий нектар, третий обвивал бедро, вибрируя.

Его тело нависло, раздвоенная головка члена упёрлась в девственную щель — вошёл медленно, растягивая, кровь смешалась с нектаром, боль взорвалась молнией, Марта закричала, слёзы градом: "Разрываешь... деву!" Но присоски по стволу цеплялись за стенки, массируя изнутри, головка раздвоилась внутри, целуя шейку с двух сторон, щупальца усилили: одно в анусе — растягивая кольцо, второе в рот глубже, третье тёрло клитор вихрем. Ощущения слоились безумием: боль девственности таяла в экстазе — присоски жгли нервы, щупальца пульсировали ритмично, член вибрировал сегментами, иллюзии кружили голову — поляна стала морем теней, оргазм подкатил штормом.

Марта извивалась в хватке: "Полно... щупальца... сломаешь меня!"

Братья смотрели из тьмы, Рейн рычал: "Моя дева..." — толчки ускорились, тени вторглись глубже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 32

В безвременной бездне на лесной поляне, где луна Рейна висела вечным фиолетовым оком, а костёр угас полностью, оставив лишь холодный пепел и иллюзии хаоса — поляна то расширялась в звёздную пропасть, то сжималась в пульсирующую утробу.

Рейн, Тринадцатый, держал Марту в стальной похоти своих теней, тело её пухлое стало игрушкой — кровь девственности смешалась с чёрным нектаром, вытекая по бёдрам, кожа покрылась мурашками и следами присосок, грудь болталась тяжело, соски опухли от вакуумного посасывания, разум Марты утонул в оргазмах, время потеряно — часы? Дни? Она не знала, только стоны срывались с губ, тело предавало, жажда самоцветов забылась в экстазе подчинения.

Рейн перевернул её первым в позу паука — щупальца обвили запястья и лодыжки, растянув тело в воздухе горизонтально, как паутину, член-щупалец вошёл в влагалище сверху вниз, сегменты вибрировали, присоски цеплялись за стенки, раздвоенная головка крутила внутри шейку матки. Одно из щупалец проникло в анус полностью — толстое, извивающееся, растягивая кольцо до боли-сладости, второе обвивало клитор, присоска посасывала вихрем, третье заполнило рот, трахая горло глубиной.

Марта задыхалась, слёзы текли то ли от страха, то ли от наслаждения. Ощущения взорвались: двойное проникновение сзади жгло перегородку, вибрации Рейна отдавались в костях, клитор пульсировал агонией, рот давился нектаром — оргазм накрыл паутиной, мышцы сжались конвульсивно, соки брызнули вниз, тело затрясло в воздухе, разум мигнул белым.

Он опустил её на спину, ноги задраны за голову в складку, щупальца зафиксировали позу, член вошёл вертикально, пробивая глубже обычного, присоски массировали точку G непрерывно, одно из щупалец легло между ягодиц, вторгаясь в анус параллельно, второе щипало соски по очереди, третье тёрло губы, заставляя лизать. Марта выла, пот лил градом, грудь сдавлена коленями, каждый толчок ударял как молот, двойное давление будило запретные спазмы, иллюзии кружили — звёзды в глазах, оргазм ударил фонтаном, тело выгнулось дугой, разум растворился в фиолете.

Перемена — Рейн встал, посадил её на член лицом к себе, щупальца обвили талию, поднимая вверх-вниз как куклу, сегменты тёрли стенки ритмично, присоска на клиторе вибрировала, одно из щупалец в рот, другое массировало анус снаружи, входя ритмично. Поза наездницы в воздухе давала иллюзию контроля — Марта скакала инстинктивно, бёдра шлёпали о его фиолетовую кожу.

Чувства слоились безумием: гравитация усиливала глубину, присоски жгли нервы, рот и анус пульсировали в унисон, пот стекал в глаза, оргазм закрутил спиралью, мышцы сжали его тисками, соки хлынули по стволу.

Финальный хаос — новая поза: щупальца растянули её вверх ногами, голова вниз, член вошёл в рот глубоко, трахая горло вверх-вниз, одно щупалец в влагалище, второе в анус, третье тёрло клитор, кровь прилила к голове, мир перевернулся. "Захлёбываюсь... хаос!" — мычала она, слюна текла по лицу, двойное проникновение внизу жгло, вибрации кружили разум, оргазм взорвался перевернутым штормом, тело затряслось в конвульсиях.

Марта потеряла счёт — тело её полностью в власти Рейна, разум плыл в фиолетовом тумане, жажда самоцветов эхом, только экстаз и подчинение, щупальца владели каждой клеткой, она была сосудом хаоса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 33

Поляна вернулась к серой реальности, луна Рейна поблёкла в обычный серебряный диск, а иллюзии хаоса растаяли, оставив лишь холодный пепел костра и запах мускуса с чёрным нектаром.

Рейн растворился в тенях внезапно — щупальца втянулись в его тело, фиолетовая фигура дрогнула дымом, глаза бездонные мигнули последний раз, и он исчез, оставив Марту лежать на снегу в центре поляны.

Тело её пухлое обмякло, как сломанная кукла — кожа покрылась синяками от присосок и хваток, грудь болталась тяжело, соски опухшие и гиперчувствительные, бёдра в липкой смеси крови девственности, семени Рейна и собственных соков, чрево пульсировало переполненностью хаоса, анус и влагалище ныли разорванной сладкой мукой, разум медленно выплывал из фиолетового тумана оргазмов, время вернулось — часы? Дни? Она не знала, мышцы дрожали судорогами послешока, слёзы высыхали на щеках.

Марта пришла в себя с хрипом, села, оглядываясь дико — поляна пуста, братья-месяцы скрылись, снег вокруг истоптан следами щупалец, воздух холодил разгорячённую кожу.

"Рейн... где?!" — прохрипела она, пальцы шарили по животу, чувствуя тепло внутри, но жадность вспыхнула ярче боли: "Богатство! Камни, золото, самоцветы — обещал! За девственность мою, за хаос!" Она вскочила шатаясь, голое тело дрожало от мороза, руки сжались в кулаки, крик разорвал тишину: "Где мои рубины?! Изумруды! Ты, тварь фиолетовая, обманул! Вернись, отдай богатство — я отдала всё!" Вопль эхом унёсся в сосны, слёзы злобы хлынули, она топала босыми ногами по снегу, грудь подпрыгивала, чрево спазмировало: "Братья! Январь! Помогите — он кинул меня! Богатство где?!"

Вдруг земля задрожала — из тумана за поляной вырвалась чёрная тройка коней, демонических, с гривами как тени, глаза горели фиолетовым, сани за ними — чёрные, резные, набитые до верху богатством: сундуки ломились золотом, монеты сыпались через края, рубины размером с кулак переливались, изумруды сияли ядовито, сапфиры и алмазы сверкали в лунном свете, меха собольи, шелка индийские, жемчуг нитками. Кони фыркали паром, сани остановились возле Марты, дым Рейна шепнул из ниоткуда: "Твоё, дева хаоса. Власть моя в твоих венах, богатство хотела — в санях. Твое. Бери".

Марта ахнула, бросилась к саням, хватая монеты, прижимая рубины к груди: "Моё! Всё моё!" — слёзы восторга смешались с потом, тело трепетало, сила Рейна теплилась внутри, братья в тенях молчали.

Она запрыгнула в сани, кони рванули в ночь — путь домой сиял золотом, но хаос в крови шептал о цене.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 34

День клонился к вечеру в деревенской избе у леса, где дым из трубы вилял серой струёй, а снег за окном искрился под заходящим солнцем. Элара вошла в дом с корзиной, полной хрустальных яблок — красных, спелых, тяжёлых от магии Августа, Сентября и Октября, аромат их — медово-осенний — заполнил воздух, обещая королевскую милость. Тело её гудело от свежего ритуала: чрево переполнялось тройным семенем осени, густая смесь вытекала тёплыми ручьями по бёдрам, мышцы ныли сладкой разорванностью множественных проникновений, кожа блестела потом под блузкой, соски пульсировали эхом щипков, походка оставалась грациозной, но дрожь в ногах выдавала экстаз. Грета сидела у стола, считая монеты от подснежников, Марта отсутствовала — ушла "проверить лес", но Элара не ведала о слежке.

Грета вскочила, глаза её зажглись жадностью, сухие руки выхватили корзину: "Яблоки! Красивые, в хрустале — королева ахнет от восторга! Пироги, настойки любви — фавориты её будут в экстазе! Монеты посыпятся дождем!"

Она щупала плоды, нюхала, слюна блеснула: "Ты, девка, золотая жила! Завтра опять пойдешь — грибы, ягоды, что угодно!"

Элара вздохнула молча, опустив корзину на стол — ноги подкосились слегка, она села у очага, чувствуя спазмы в чреве, тепло осени растекалось по венам, смешиваясь с кругом двенадцати месяцев.

"Где Марта?" — спросила тихо, но Грета фыркнула: "Пошла за тобой, глупышка завистливая. Сказала, проверит — не с чертями ли ты милуешься!"

Элара улыбнулась в душе — сила братьев охраняла тайну, но чуяла тень Рейна в воздухе, фиолетовый шёпот в ветре. Она разожгла огонь в очаге, руки дрожали, воспоминания кружили: тяжёлыйиАвгуста сзади, мудрый Сентября в горле, штормовой напор Октября в анусе — оргазмы эхом накатывали, соски затвердели от жара очага, между ног влага просочилась сквозь ткань.

Грета суетилась, упаковывая яблоки в шкуры для саней: "Завтра я с Мартой поеду — дворец ждёт! Ты полы мой, скот корми. Твои дела никто не отменял!"

Элара молчала, наливая себе травяной отвар — тепло успокаивало тело, но разум плыл в блаженстве, сила месяцев делала кожу сияющей, глаза — яркими, Грета зыркнула подозрительно: "Что с тобой? Глаза горят, как в жару. Опять лесные духи кружили?"

Ночь опустилась — Грета заснула, бормоча о камнях, Элара легла на тюфяк у очага, тело трепетало послешоком, чрево сокращалось, сны звали к поляне.

Марта ещё не вернулась, тени удлинились, Рейн чуялся вдали — параллельные нити сплетались.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 35

Марта всё ещё была в лесу — сани Рейна мчали её через чащу, набитые золотом и самоцветами, тело её гудело хаосом Тринадцатого.

Грета, сухая и жадная, не дожидаясь дочери, запрягла лошадей сама на рассвете: "Марта где-то шляется, а яблоки ждут! Королева не потерпит опоздания!"

Она укуталась в меха, корзина с хрустальными плодами от отяжелела магией, аромат медово-штормовой манил, сани тронулись, скрипя по сугробам.

Дворец королевы сиял факелами — зал пира гудел от фаворитов, музыкантов и аромата специй, королева - бледная красавица с короной из хрусталя и глазами стали, восседала на троне из бархата.

Грета ввалилась с поклоном, открыв корзину: "Яблоки, как приказала, милостивая! Спелые, — для пирогов, настоек!"

Фавориты ахнули — плоды заблаухали в тепле зала, кожура треснула, сок брызнул, аромат осени опьянил воздух, королева схватила один, надкусила — румянец хлынул в щёки, глаза загорелись: "Волшебство! После подснежников — яблоки в январе? Фавориты мои, пробуйте!" Рыцари набросились, жадно грызя, страсть вспыхнула — один схватил танцовщицу, другой — фрейлину, стоны смешались с музыкой, королева застонала тихо, прижимая плод к губам: "Жар... в зиме! Кто твоя падчерица? Элара? Зови её сюда — допрошу лично!"

Грета побледнела, но при мысли о золоте, что посыплется градом — монеты, камни, шелка - ответила: "Элара дома, госпожа... завтра привезу!" Королева топнула: "Сейчас! Бери сани мои — лети, старая! Хочу её перед собой! Знать хочу — откуда цветы, яблоки? Она ведьма? Или духи лесные помогают?"

Грета вылетела из зала, уселась во дворецкие сани, запряжённые чёрными скакунами: "Девка, жди беды!"

В это время избе Элара ни о чем не подозревая, чистила очаг.

Ночь сгущалась — параллели сплетались.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 36

Зима насытила ночь морозным серебром, королевские сани мчали Грету назад к деревне, чёрные кони фыркали паром, полозья визжали по сугробам, а её сухое лицо пылало смесью восторга и злобы — золото в кошельке звенело, но приказ королевы жёг: "Элару ко мне во дворец, или головы полетят!"

Грета бормотала: "Девка ведьма — цветы, яблоки... королева с фаворитами дуреет от её даров, а меня допрашивать будет! Притащу её за волосы!"

Сани вырвались на опушку, дом мигнул огнём очага — Элара внутри спала, не ведая, что ее ждет.

Вдруг вдали завыл снег — вторая тройка коней, чёрных как бездна, с гривами теней, влетела на тропу: сани Марты, набитые до краёв богатством Рейна — сундуки полны золота, рубины вываливаются на снег, изумруды сияют ядовито, меха соболиные, жемчуг нитками, алмазы сверкают.

Марта сидела в санях, тело голое под рваным платьем, кожа в синяках присосок, грудь болталась свободно, бёдра липкие от нектара Рейна, глаза дикие от хаоса, волосы растрепаны, но руки жадно сжимали рубин: "Моё! Хаос дал!" Кони остановились у дома, сани накренились, сокровища посыпались в снег.

Грета соскочила, глаза её вылезли из орбит — рот открылся беззвучно, руки задрожали: "Марта?! Сани демонов... золото, камни... откуда?!"

Она бросилась к саням, хватая монеты, прижимая изумруд к груди: "Богаче королевы! Дочь моя — царица!"

Марта сползла, ноги подкосились, чрево спазмировало семенем Тринадцатого: "Рейн... взял девственность... дал всё!"

Грета ахнула, щупая синяки на бёдрах дочери: "Тварь фиолетовая? С щупальцами? А я думала, Элара ведьма лесная, а тут дочь моя продалась!" Но жадность перекрыла ужас — они обнялись в снегу, монеты хрустели под ногами.

А в доме Элара у окна стояла и смотрела, она почувствовала тени Рейна, но круг месяцев шептал: "Не бойся..."

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 37

Утро рассветило морозным золотом деревню, снег искрился под первыми лучами, воздух звенел.

Грета и Марта, разгорячённые богатством Рейна, выгнали во двор чёрную тройку коней — демонических скакунов с гривами как тени, глаза их горели фиолетовым, сани чёрные, резные, всё ещё набитые сокровищами: золото переливалось, рубины катились под ноги, изумруды сверкали в лучах, меха собольи и лисьи свалились кучей.

Обе кутались в роскошь — Грета в соболиной шубе до пола, с рубином на шее, что алел как кровь, Марта в лисьем палантине, облегающем пухлую грудь, жемчуг нитками на запястьях, бёдра скрыты мехом, но синяки присосок Рейна ныли под тканью, чрево еще пульсировало хаосом, глаза её сияли безумным восторгом.

"Трогай, кони демонов! — заорала Грета, хлеща кнутом с золотой рукоятью, голос хриплый от радости. — Деревня, смотри на нас, мы - царицы!" Тройка рванула с места, сани заскользили по снегу как молния, ветер хлестнул в лица, монеты посыпались шлейфом, кони фыркали паром, гривы вились фиолетовым дымом. Они неслись по главной улице — бабы ахали у колодцев, мужики снимали шапки, дети визжали, тыкая пальцами: "Сани чёрные! Золото сыплет!"

Грета кричала, размахивая кошельком: "Мы богаче королевы!"

Марта хохотала, грудь подпрыгивала под мехами, она швыряла жемчуг в толпу: "Ловите, нищие!"

Сани виляли по сугробам, кони скакали через овраги, ветер свистел, меха трепетали — Грета обнимала дочь, целуя в щёки: "Девка моя, царица! Самоцветы — за девственность твою чистую! Пусть королева и её фавориты яблоки жрут, а мы себе деревню купим!"

Марта визжала от восторга, тело гудело воспоминаниями: "Щупальца везде... оргазмы без счёта! Я — богиня Рейна!"

Они мчали кругами — у кузни, мимо мельницы, по рыночной площади, где торговки падали ниц, монеты хрустели под полозьями, дети бегали следом, сани оставляли фиолетовый след магии. Наказ королевы — привезти Элару — утонул в жадном угаре, забыт полностью: "Дворец подождёт! Мы — владычицы!"

Элара в доме у очага чувствовала хаос — тени Рейна в санях, но деревня гудела их весельем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 38

В королевском дворце, где пир от яблок Элары перерос в бал безумства — фавориты со служанками, королева с рыцарем, соки плодов текли по устам, но к полудню ярость королевы вспыхнула: "Грета обещала Элару — ведьму зимних даров! Где они?!"

Она вскочила, корона из хрусталя зазвенела, глаза стали как клинки: "Стража! Привезите девку силой — в цепях, если надо! Я допрошу её тайну — откуда цветы, яблоки в январе!"

Дюжина гвардейцев в чёрных мехах и латах, на чёрных конях с копьями, рванула из дворца — снег взвился шлейфом, подковы искрили, кони фыркали, стражи рычали: "Королевский приказ!"

Деревня все еще гудела от тройки Греты и Марты — сани чёрные мчали по площади, монеты сыпались, меха трепетали, мать с дочкой ревели от смеха: "Царицы мы!"

Грета хлестала коней кнутом, Марта швыряла жемчуг в толпу, пухлая грудь подпрыгивала под лисьим палантином.

Вдруг гром копыт — королевские кони ворвались на площадь, стражи в латах окружили тройку, копья блеснули: "Грета! Где Элара? Королева требует — в дворец, сейчас!"

Толпа ахнула, торговки попрятались, дети замерли.

Грета побелела, кнут выпал, Марта пискнула, сжимая изумруд: "Элара? Дома... мы забыли!" Страж-капитан, бородатый гигант, сплюнул: "Забыли королевский приказ? А это что — сани демонов, золото тьмы? Фиолетовый след — магия Рейна?!"

Гвардейцы соскочили, мечи обнажили, окружили сани: "Всё конфискуем! Вы — пособницы хаоса!" Грета визжала: "Наше! Рейн дал!"

Марта выронила жемчуг, тело задрожало — хаос в венах вспыхнул, но стражи схватили их за руки: "В цепях во дворец — обе! Элару найдём!"

Кони королевские заржали, сани Греты конфисковали на месте, монеты хрустели под сапогами.

Элара в доме у очага встала, слыша стук копыт — круг месяцев шептал: "Будь осторожна".

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 39

Королевские стражи в чёрных латах и мехах, подобно стае волков, ворвались во двор Элары на закате, кони их фыркали паром, копья сверкали в лучах угасающего солнца, сёдла звенели сбруей.

Грета и Марта уже томились в цепях на привязи у саней — мать визжала проклятия, дочь хныкала, сжимая кулаки с остатками жемчуга, их меха сорваны, сани Рейна конфискованы, золото сыпалось в мешки стражи.

Капитан, бородатый гигант с лицом в шрамах, соскочил первым, сапоги хрустнули по снегу: "Элара, падчерица Греты! Королева требует тебя во дворец! В цепях поедешь, если упрёшься!"

Его глаза впились в неё, где Элара стояла у очага, тело её всё напряглось. Она кивнула и вышла медленно, шаль на плечах, корзинка плетёная у локтя — пустая, но хранящая эхо яблок, осанка грациозная, глаза весенне-яркие, сила двенадцати месяцев текла в венах, делая её неприкосновенной в душе.

"Я поеду, — произнесла твёрдо. — Раз королева зовёт".

Стражи удивились — без слёз, без мольбы, капитан хмыкнул: "Без цепей? Смотри-ка, какая красотка лесная".

Двое гвардейцев схватили её за локти грубо, но руки их дрогнули — кожа её тёплая, как весенний мох, от дыхания Элары мурашки пошли по их шеям.

Грета зарычала из-за саней: "Ведьма! Она с духами водится — цветы, яблоки!"

Пухлая Марта просто стояла и выла.

Стражи запихнули Элару в королевские сани — чёрные, резные, с бархатными подушками, запряжённые четвёркой вороных жеребцов, копья воткнули по бокам.

Капитан хлестнул кнутом: "В дворец — галопом!"

Сани рванули, полозья засвистели по снегу, ветер хлестнул в лицо, шаль на плечах Элары совсем не грела, только жар внутри согревал ее— воспоминания о ритуалах кружили в голове, спазмы чрева отзывались на тряску саней, соски тёрлись о ткань, влага просочилась между бёдер. Путь вилял через леса — сосны мчали мимо, метель слепила глаза, стражи рычали приказы коням, один из них, молодой с рыжей бородкой, коснулся её руки случайно: "Теплая ты... пахнешь цветами зимой". Элара молчала, чуя Рейн в тенях деревни — хаос Марты сплетался с её кругом.

Дворец возник на холме — башни в инее, факелы полыхали, стража у ворот салютовала. Сани ворвались во двор, Элару вытащили, ввели в тронный зал через коридоры, где эхо стонов фаворитов доносилось из-за дверей — магия яблок всё бушевала.

Королева ждала на возвышении, в полупрозрачном платье, румянец на щеках, глаза стальные: "Ты Элара?.. Откуда дары? Говори!"

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 40

Зима наполнила тронный зал королевского дворца ледяным дыханием метели за окнами, факелы полыхали оранжевым, отбрасывая дрожащие тени на гобелены с зимними битвами, воздух пропитался ароматом подснежников и яблок — остатков пира, что обернулся постельной битвой фаворитов за тяжёлыми ширмами.

Элара стояла перед троном на возвышении, стражи в чёрных латах и мехах застыли по бокам, их руки на копьях напряжены, но не касались её — осанка Элары оставалась грациозной, как у весенней лани, кожа сияла внутренней силой двенадцати месяцев, глаза горели тихим огнём под густотой распущенных волос.

Королева восседала на троне из резного дуба, обитого бархатом, в тяжёлом платье из белого шелка с меховой оторочкой, что обтягивало её полные формы, подчёркивая королевскую мощь — румянец от яблок всё ещё пылал на высоких скулах, волосы цвета воронова крыла заплетены в косу, украшенную рубинами, глаза стальные, как клинки, впивались в гостью с жадным любопытством и властным гневом. Пальцы её, унизанные перстнями, сжимали подлокотники, ногти впиваясь в дерево.

"Элара, падчерица Греты, — произнесла она низко, голос хриплый от вчерашнего пира, где магия яблок разожгла фаворитов больше обычного, стоны эхом разносились до рассвета. — Ты — ключ к зимней силе, моя головная боль и спасение трона. Подснежники в январе оживили двор мой, фавориты в агонии, жар весны в их жилах. Яблоки вчера — пир стал балом безумств, сок плодов лился рекой. Откуда дары, девка? Лесные духи? Колдовство ведьмы? Или боги зимние берут плату плотью твоей? Говори правду — иначе темница с плетьми ждёт лгунью!"

Стражи напряглись, капитан — бородатый гигант со шрамом через глаз — хмыкнул, сжимая рукоять меча, но королева махнула рукой властно: "Оставьте нас. У дверей ждите приказа!" Гвардейцы лязгнули доспехами, двери тронного зала захлопнулись с гулким эхом, оставив их наедине — только отдалённые стоны фаворитов за ширмами напоминали о мощи даров Элары. Королева встала плавно, платье зашуршало, подошла ближе, обходя гостью медленным шагом, разглядывая сияющую кожу, грациозные бёдра. Дыхание её пахнуло яблочным вином и властным гневом: "Кожа твоя цветет, как в мае. Глаза — зелень леса. Покажи метки богов!"

Элара выдержала взгляд, сила Января закалила волю, Апрель дарил спокойствие — она не дрогнула, когда королева сорвала блузку резким движением, обнажив грудь: соски твёрдые, гиперчувствительные, вены золотистые проступили под кожей, следы от хваток Августа и щипков Сентября алели свежими пятнами. "Видите, милостивая, — произнесла Элара твёрдо, голос как шелест весеннего ветра, выпрямляясь. — Метки братьев-месяцев. Я — мост их силы в лесной поляне. Ритуал тела сплёл баланс времён. Январь закалил льдом в венах, Февраль раздавил мощью мускулов, Март дразнил вихрями пальцев, Апрель расцвёл нежностью, Май укоренил пышностью корней, Июнь утопил солёными волнами, Июль спалил грозой молний, Август жнал урожаем тяжести, Сентябрь осыпал мудростью вибраций, Октябрь смыл штормом, Ноябрь убаюкал тишиной, Декабрь замкнул круг вечности. Семя их во мне — плоды расцветают зимой, хаос Рейна отогнан".

Королева замерла, глаза расширились, она провела пальцем по следу на плече Элары — мурашки пробежали по её руке от магии: "Семя двенадцати? Стоны твои в лесу эхом до дворца доходили — круг богов пользовал тебя за дары? Великолепно... но слов мало. Докажи! Веди меня на поляну к братьям-месяцам — сама увижу круг, сама спрошу плату. Стража поедет с нами — сани, копья, факелы. Ночь впереди, метель утихнет. Если ложь — в темницу с Гретой и Мартой, их жадность уже сломана цепями. Но если правда — ты станешь моей советницей, хранительницей зимних даров, силой трона!"

Она хлопнула в ладоши резко — двери распахнулись, стражи ворвались: "Сани готовь! В лес — к поляне богов!"

Элара кивнула молча, чуя Рейн в тенях дворца — хаос Марты сплетался ближе, круг месяцев шептал: "Королева в круге — ее испытание". Сани ждали во дворе, метель стихала, ночь звала к поляне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 41

Зима сдавила лес стальным кольцом метели, но поляна братьев-месяцев сияла в ночи, словно прожиленный лунным светом алтарь: снег на поляне растаял в идеальный круг диаметром в двадцать шагов, земля дышала теплом, трава пробивалась зелёными ростками, подснежники качались в такт ветру, а в центре пылал костёр без дыма — языки пламени вились синим и золотым, отбрасывая блики на двенадцать фигур, выстроившихся кольцом.

Каждая фигура была гораздо выше роста обычного человека, тела их мерцали полупрозрачной силой времён: мускулистые торсы, лица суровые, глаза как самоцветы сезонов, одежды из листьев, льда, колосьев и волн переливались в унисон дыхания поляны. Они ждали — Январь с ледяной бородой, Февраль с кулаками-молотами, Март с вихрем волос, Апрель с венком цветов, Май с корнями в земле, Июнь с сетью волн, Июль с молниями в глазах, Август с серпом за спиной, Сентябрь с золотыми листьями, Октябрь с плащом дождя, Ноябрь с мантией тумана, Декабрь с посохом звёзд.

Сани королевы с лязгом тормознули у края поляны — шесть пар коней фыркали паром, стражи в мехах и латах спрыгнули с копьями, факелы их полыхнули, осветив круг.

Королева выскочила первой, тяжёлое платье с меховой оторочкой зашуршало по снегу, рубины в косе вспыхнули, глаза стальные впились в фигуры: "Боги времён... наяву!"

Элара спрыгнула следом, тело её всё ещё гудело эхом осеннего семени, сила круга охраняла — она указала на центр: "Братья-месяцы, милостивая. Они знают о вашем приезде — круг видит всё". Стражи замерли кольцом снаружи, капитан пробормотал молитву, не смея ступить на траву.

Месяцы повернули головы разом, глаза их загорелись — костёр взвился вихрем.

Январь шагнул первым, голос его хрустнул морозом: "Королева Аделаида, дочь бурь. Ты пришла с избранницей нашей, Эларой — сосудом баланса. Мы ждали с того мига, как сани тронулись от дворца. Зачем ступила в круг зимы?"

Королева выпрямилась, подбородок вздёрнут, голос твёрд: "Я — Аделаида, владычица земель от моря до гор. Дары ваши — подснежники оживили венки мои, яблоки разожгли силы. Элара говорит: ритуал тела её сплёл вас с землёй. Докажите правду слов её! Почему плоды зимой? Что за хаос Рейн, о котором шепчут тени? И плата — что требует круг за силу трона моего?"

Февраль прогремел басом, кулаки сжаты: "Правда Элары — клинок. Она выдержала нас: мою мощь, Марта вихрь, Августа жатву. Семя наше — не прихоть, а нить времён в плоти её. Подснежники — дыхание Апреля через январский лёд, яблоки — урожай Августа в снегах. Баланс восстановлен несмотря на жадность Греты и Марты".

Март усмехнулся, вихрь волос взвился: "Хаос Рейн — паразит зимы, тварь, что крадёт сезоны. Грета звала его жаждой, Марта вихрем своим питала. Элара отогнала — круг замкнут. Ты, королева, жаждешь даров? Плата — верность балансу, не пирам и оргиям, а земле и народу".

Королева шагнула ближе к костру, жар лизнул подол платья: "Верность? Мой трон трещит от войн соседей, урожаи сгнили в полях. Дары ваши — оружие! Дайте плоды круглый год, цветы в снегах, силу фаворитам — и я возведу алтари вам по городам. Элара будет служить мне и проводить ритуалы для двора!"

Апрель улыбнулся мягко, венок расцвёл ярче: "Трон твой — не центр мира. Дары — для баланса, не войн. Элара — мост наш, не рабыня. Ритуалы её — цена сохранения, не милость. Жадность твоя эхом Греты и Марты — берегись Рейна".

Август поднял серп, лезвие блеснуло: "Яблоки вчера — жатва моя через неё. Хочешь больше? Пусть земля твоя пашется честно, не копьями".

Сентябрь заговорил мудро, листья зашуршали: "Мы знаем твой пир — стоны фаворитов дошли эхом. Но сила — не для похоти. Октябрь смыл штормом твои грехи, Ноябрь убаюкал зимой. Декабрь кивком своим готовит весну".

Октябрь прогремел дождём в голосе: "Рейн чует жадность — он в тенях твоего дворца, Марта ему шепчет из темницы. Элара держит круг, а ты держи слово".

Королева стиснула кулаки, глаза полыхнули: "Я не Грета! Дайте клятву — дары для трона, алтари в обмен. Элара подтвердит!"

Элара молчала.

Декабрь поднял посох, звёзды вспыхнули: "Клятва — в деле. Вернись во дворец, пашни вспашите, темницу очисти от жадных. Дары придут — весна в марте, урожай в сентябре. Элара — страж наш, круг вечен".

Костёр взвился столбом, фигуры замерцали, поляна вздохнула теплом.

Королева кивнула резко: "Стража — сани!"

Месяцы молчали, глаза их следили — Рейн затаился в тенях леса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 42

На поляне братьев-месяцев костёр без дыма вихрился синим и золотым пламенем, подснежники качались в такт невидимому ветру, зелёная трава пробивалась сквозь снег, а двенадцать фигур месяцев стояли кольцом, их полупрозрачные тела мерцали силой времён.

Королевские сани рванули в метель, оставляя глубокие борозды в снегу — эхо колёс и крик королевы затихли в лесной тьме.

Элара осталась у костра, она повернулась к братьям, голос тихий, но ясный: "Милостивая уехала в ярости, Рейн почует слабину. Что дальше для меня, братья? Поляна — вечный круг или простая жизнь?"

Январь шагнул первым, ледяная борода хрустнула морозом, голос полоснул холодом: "Ты выдержала нас всех, Элара, мост баланса времён. Королева вернётся с дарами или мечами — мы видим нити судьбы. Но дом твой не здесь, в сиянии костра, а в деревне, среди людей. Возвращайся в избу Греты, живи дальше и жди знака".

Февраль прогремел басом, кулаки-молоты сжаты, земля дрогнула: "Дворец — паутина жадности, поляна — алтарь силы, но твоя роль — в мире смертных. Живи как прежде и селян лечи травами. Рейн крадётся в тенях — твоя обыденность скроет тебя лучше стен. Мы будем шептать в ветре, в снеге на пороге".

Март усмехнулся, вихрь волос взвился снежинками: "Королева злится — алтари встанут через неделю, пашни вспашет гневом, но жадность её эхом Марты. Ты в деревне: слушай сплетни у колодца, чуй хаос в глазах прохожих. Круг не отпускает — мы в твоих венах".

Апрель улыбнулся мягко, венок на голове расцвёл свежими бутонами: "Жизнь дальше — весна в сердце, даже в январе. Баланс в простоте, не в богатстве".

Май укоренил ступни в землю, корни проступили в снегу: "Изба Греты пуста — Грета в темнице, но печь её тёплая, крыша целая. Живи одна, или селяне примут: ты — знахарка теперь, лечи их зимние хвори настоями. Мы дадим урожай".

Июнь плеснул волнами в воздухе, брызги росы повисли: "У колодца сплетни: королевские гонцы рыщут? Улыбайся, молчи. Жизнь — ручей: течёт просто, но смывает бури".

Июль сверкнул молниями в глазах: "Грозы близко — Рейн в дворцовом тумане. Твоя деревня — щит: коровы мычат, петухи поют, никто не заподозрит мост времён".

Август поднял серп, лезвие блеснуло лунно: "Жатва твоя — будни. Коси траву у избы, суши с травами, корми скот. Яблоки королевы — мои, но твои плоды скромны: груши в погребе, грибы в лукошке. Жди сигнала".

Сентябрь зашуршал золотыми листьями мудро: "Дальше — терпение. Королева клянётся, но сломается ли? Слушай сову ночью — весть наша. Живи, люби простоту, чти баланс".

Октябрь прогремел дождём в голосе: "Шторма смоют гнев — твоя тропа в деревню чиста. Дождь шепнёт: прячься или иди".

Ноябрь окутал мантией тумана: "Тишина ночи укроет. Перед сном молись".

Декабрь поднял посох, звёзды вспыхнули на небе: "Весна близко. Возвращайся, Элара — жизнь дальше, круг вечен".

Костёр взвился столбом света, месяцы замерцали и растаяли в ночи, поляна вздохнула снегом. Элара шагнула в лес на тропу к деревне, метель стихла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 43

Апрель вступил в свои права мягко, как дыхание ветра над полями, смывая зимние снега ручьями, пробуждая почки на ивах у реки и наполняя воздух ароматом первой травы и талого мха.

Элара послушалась братьев-месяцев, вернулась в опустевшую избу Греты под покровом метели той же ночи: дверь скрипнула на ржавых петлях, печь ещё тлела углями, соседи подбросили дров из жалости, внутри пахло сушёными грибами и старым льном.

Прошли месяцы — январские вьюги утихли, февральские морозы сломались капелью, март разогнал тучи вихрями, и вот Апрель расцвёл: птицы свили гнёзда под крышей, река за околицей зажурчала, огород у избы зазеленел всходами.

Элара жила просто, в ритме деревни, скрывая силу круга под бытом — Рейн затаился, но шепот братьев в ветре напоминал: баланс хрупок.

Элара просыпалась с первыми петухами, когда солнце золотило щели в ставнях, а роса искрилась на крыльце. Она разводила печь: дрова из поленницы у забора — берёзовые чурки, что сама наколола топором, загорались быстро, искры взлетали к потолку, коптилому затянутому паутиной. Каша из овса, смоченного молоком от коровы соседки — густая, с добавкой сушёных груш, что не пропали за зиму, варилась на медленном огне, пока Элара мыла лицо в тазу с талой водой, холодной и свежей, как дыхание Януара.

Завтрак за грубым столом: деревянная ложка стучала о миску, чай из трав — ромашка с мятой — парил в глиняной кружке, согревая ладони.

Затем она чистила корову в загоне у избы — солома шуршала под ногами, животное мычало лениво, вымя наполняло тёплым молоком ведро, брызги пачкали подол юбки.

Днём Элара трудилась в огороде — Апрель дарил ростки. Она копала вилами мягкую почву, разрыхлённую дождями Марта, убирала сорняки руками — корни тянулись упруго, земля липла к пальцам, солнце грело спину сквозь льняную блузку. Полив из колодца: ведро скрипело на цепи, вода плескалась, поливая грядки ровными струями, капли сверкали радугой.

Иногда по утрам она ходила на общее поле за околицей — серп. Селяне здоровались кивком: "Элара, здоровья тебе!" Она делилась молоком или травами.

В избе Элара как обычно наводила порядок: пол терла щёткой с золой из печи — доски светлели, вода из ведра вычерпывалась тряпкой, воздух свежел. Сушёные грибы толкла в ступке для похлёбки, лён ткала на старом станке — нити шуршали, челнок летал ритмично, холст белел рулоном для рубах. Прядь шерсти от собаки кардила вальками, веретено крутилось у окна, пряжа наматывалась мягко, для чулок зимних.

К вечеру пекла хлеб, аромат разносился по улице, приманивая кур.

Ужин скромный: похлёбка с картошкой и грибами, хлеб с мёдом, квас из бочки в сенях — кисло-сладкий, бурлил пузырями.

С заходом солнца Элара сидела у окна, плетя венок из апрельских цветов — подснежники сменились первоцветами, Апрель шептал в лепестках.

Она лечила селян: мазь из трав от кашля, отвар от лихорадки — ступка толкла корни, пар от варева туманил воздух.

Ночью ложилась на соломенный матрас с шкурой медведя, свечка догорала в глиняном подсвечнике, тени плясали на стенах. Сон приходил тихий, сны о братьях — круг пульсировал в венах, Рейн затаился, но весна обещала испытания.

Деревня жила: петухи, мычание, смех детей у колодца — Элара впитывала простоту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 44

Апрель расцвёл пышно над деревней: ивы у реки запушило зеленью, огород Элары зазеленел всходами, птицы свили гнёзда под крышей избы, а воздух наполнился ароматом первого цветочного мёда.

Элара жила в ритме быта. Но на исходе второй недели апреля, в полдень, когда солнце золотило крыльцо, а Элара поливала грядки из ведра колодезной воды, раздался топот копыт и лязг доспехов: по улице ехал королевский гонец на вороном жеребце, за ним телеги с письмоводцами, знамёна Аделаиды реяли алым.

Гонец — молодой рыцарь в чешуе с рубинами, плащ в пыли полей — спешился у избы, глаза его горели тревогой: "Элара, падчерица Греты? Королева Аделаида зовёт! Алтари месяцев возведены по городам — гранитные круги с венками, как на поляне, — но клятва сломана: пашни вспаханы, а посевы не всходят. Чёрный туман Рейна ползёт из болот, пожирает ростки, поля гниют, скот дохнет — голод на носу!"

Элара замерла, вода из ведра плеснула на землю, сила Апреля шепнула в венах: братья предупреждали.

Селяне сбежались — Марфа с коровой, кузнец с молотом: "Волшебница, помоги! Кормилица наша!"

Гонец сунул свиток с печатью: "Сани ждут у околицы. Королева требует ритуал новый — с богами твоими, для спасения трона. Откажешься — стража заберёт насильно".

Элара кивнула твёрдо, собрала узелок — травы, хлеб, — попрощалась с соседками кивком: "Баланс вернётся, держитесь".

Сани рванули в дорогу, колёса скрипели по ухабам, лес расступился перед дворцом — дым метался над полями, чёрный туман клубился у горизонта, Рейн пробудился.

Дворец Аделаиды встретил Элару гулом тревоги: стража в латах сновала по коридорам, фавориты прятались в покоях, тронный зал пах гнилью полей — мешки с гнилыми плодами громоздились у стен.

Королева восседала на троне, платье её — зелёное с серебром, как апрельская листва, — лицо осунулось, глаза стальные впились в гостью: "Элара! Алтари встали — каменные круги по землям моим, жрецы поют гимны твоим месяцам, пашни вспаханы кровью крестьян. Но Рейн восстал! Туман чёрный жрёт посевы, реки мутнеют, народ голодает. Боги твои обманули — или ты? Новый ритуал! Зови братьев на поляну дворцовую, сплети баланс заново — или Грета с Мартой из темницы выйдут, а ты вместо них в цепях сгниёшь!"

Элара стояла грациозно, сила месяцев текла в венах: "Милостивая, жадность клятву сломала — алтари пусты без веры, пашни паханы для налогов, не баланса. Рейн чует трещину. Я позову братьев — но плата тела моего вновь, круг у дворца".

Королева стукнула кулаком по подлокотнику: "Зови! Стража очистит поляну у стен — факелы, копья. Ночью нынче проведи ритуал под луной!"

В это же время в темнице под дворцом, в сырых камерах с плесенью, Грета и Марта шептались в цепях: Грета — сгорбленная, глаза злобой: "Рейн твой! Жадность моя позвала его — туман ползёт, королева слаба".

Марта хохотнула: "А устроим саботаж! Пока стража на поляне — мы сбежим в хаосе ритуала, туман укроет".

Рейн шепнул в тенях — цепи проржавели магией хаоса, двери треснули, сторожевой с ключами упал в обморок. Две тени выскользнули в ночь, к поляне у дворца — саботаж зрел.

Элара вышла на поляну, костёр уже пылал в ночи — ритуал ждал, Рейн подкрался ближе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 45

Ночь сгустилась над дворцовыми стенами в бархатный полумрак, луна серебрила башни, ветер шептал тревогу полей — чёрный туман Рейна клубился у горизонта, пожирая всходы, реки мутнели ядом хаоса, а во дворе лязгали копья стражи, факелы полыхали рядами, освещая поляну у стен, что расчистили для ритуала.

Элара стояла в тени башни, узелок с травами лежал у ног, тело её отзывалось зовом круга — вены пульсировали силой месяцев, чрево затихло, готовое к новому балансу, осанка грациозная, глаза горели весенним огнём.

Королева Аделаида распоряжалась с возвышения: "Поляну в круг тридцать шагов! Факелы по краю, жрецы с гимнами — алтари гранитные сюда, венки из подснежников! Элара, ритуал под луной — зови богов, спаси посевы или трон падёт!"

Слуги тащили каменные плиты и вбивали колья для границ, воздух пах смолой факелов и гнилью далёких полей.

Элара кивнула, ступая на поляну босиком — трава под ногами уже зазеленела магией, центр помечен белым камнем, где костёр разожгли из дубовых дров. Она рассыпала травы кольцом: ромашку для спокойствия, мяту для ясности — пар взвился сладко.

Жрецы в белых рубахах — десяток бородатых, с венками на головах — запели гимн месяцев низко, голоса сливались в гул: "Январь лёд, Февраль молот, круг времён — баланс вечен!" Стража — полсотни латников с копьями и щитами — сомкнула внешнее кольцо, капитан со шрамом рычал: "Никто не прорвётся!"

Королева спустилась ближе, зелёное платье с серебром шуршало, рубины в косе вспыхивали: "Элара, плата твоя — тело сосудом, как в лесу? Боги требуют веры моей — алтари готовы, пашни отданы крестьянам. Зови!"

Под дворцом, в недрах темницы, где стены сочились плесенью и крысы шныряли в соломе, Грета и Марта ждали часа.

Камеру их — сырую яму с цепями на стенах — стерег стражник у решётки, факелы чадили копотью.

Туман Рейна просочился через трещины — чёрная дымка, пахнущая гнилью болот, опутала ноги стражника и он упал в обморок. Цепи Греты треснули с хрустом — ржавчина осыпалась магической пылью, Марта рванула свои вихрем ветра, что взвился в камере.

Они выскользнули бесшумно: Грета — тенью у стен, Марта — порывом сквозняка.

"К поляне!" — прошептала Грета, крадясь по лестнице вверх.

Стража у выхода дворца сменилась — половина ушла на поляну, оставшиеся зевали у ворот. Туман Рейна окутал и их, как плащ, стражники замерли статуями, глаза остеклели.

Две фигуры в лохмотьях выскользнули в ночь, по саду к поляне — лунный свет серебрил их тени, Рейн ревел вдали бурей. Марта усмехнулась: "Костёр сбить, венки сжечь — хаос взорвёт ритуал!"

Элара воздела руки к луне, голос зазвенел над поляной: "Братья-месяцы, круг времён, явитесь! Рейн восстал от трещины клятвы, баланс рушится — спасите посевы!"

Костёр взвился столбом света, земля дрогнула — двенадцать фигур проступили кольцом, мерцая силой: Январь с ледяной бородой, Февраль с молотами, все до Декабря с посохом звёзд.

Королева ахнула: "О! Боги!"

Жрецы пали ниц, стража стиснула копья.

Но в тенях края поляны чёрный туман сгустился — Грета швырнула в круг камень, Марта горсть земли, Рейн хлынул на круг. Саботаж начался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 46

Ночь сгустила чёрный туман Рейна над дворцовой поляной, костёр братьев-месяцев пылал синим столбом света, двенадцать фигур мерцали кольцом силы, Элара стояла в центре, руки воздеты к луне.

Грета вырвалась первой — сгорбленная старуха в лохмотьях, глаза сверкают, руки скрюченные, как корни болот: "Рейн сломает ваш баланс!" Она швырнула горсть чёрной грязи — комья, пропитанные ядом хаоса, полетели в костёр, шипя и дымясь, пламя мигнуло зелёным, искры взвились вихрем, подожгли венки жрецов.

Один жрец вскрикнул, огонь лизнул его рубаху, стражник ринулся тушить — копьё его звякнуло о камень.

Грета расхохоталась хрипло, из ее пальцев как будто выпустили паутину тумана: нити чёрные опутали ноги трёх латников у края, те споткнулись, копья выпали, щиты загремели по земле.

"Пашни мои! Урожая не будет!" — шипела она, шагая ближе, земля под ней чёрнела гнилью, трава на поляне пожелтела, апрельские ростки скрутились в прах.

Стража отреагировала: капитан со шрамом взревел "Ведьма!", меч сверкнул дугой — но Грета нырнула в туман, паутина её хлестнула по лицу рыцаря, кожа его вспухла волдырями, он закашлялся, хватаясь за горло.

Ещё двое латников ринулись — копья метнули в тень, но ударили в воздух, Грета вынырнула сбоку, швырнув ком грязи в ноги Элары: грязь зашипела у белого камня центра, земля покрылась паутиной трещин, сила круга дрогнула, Элара пошатнулась, вены её вспыхнули болью. "Жадность сильнее!" — выла Грета, туман Рейна густел, пожирая факелы — пламя гасло одно за другим, тьма ползла на поляну.

Марта ударила следом — вихрь ее волос взвился бурей, тело её кружило, как метель Марта: "Хаос мой! Круг разорву!"

Она взмахнула руками — ветер взревел, снежинки и пыль хлестнули стражу, щиты задребезжали, латники пригнулись, цепи копий запутались. Вихрь подхватил камни с края поляны — булыжники размером с кулак полетели в костёр: первый ударил по пламени, искры взорвались фейерверком, второй треснул по серпу Августа в руках бога, лезвие зазвенело, фигура Августа мигнула.

"Боги падут!" — хохотала Марта, вихрь её подхватил венки жрецов, швырнул в братьев-месяцев: цветы вспыхнули в воздухе, листья осыпались пеплом.

Капитан стражи палил приказы: "Щиты стеной!" Пятеро латников сомкнули фалангу, щиты сомкнулись тараном — но вихрь Марты разметал их, один рыцарь отлетел к стенам, доспехи его смялись, копьё сломалось. Марта кружила ближе к центру, ветер её хлестнул по Эларе — волосы ее взвились, блузка порвалась, сила месяцев защищала, но баланс трещал.

Жрецы в панике: гимны сбились, один упал, хватаясь за грудь от порыва.

Королева взревела с возвышения: "Стража, бейте ведьм! Элара, держи круг!"

Братья-месяцы сомкнули кольцо: Январь взмахнул рукой — ледяная стена выросла у края, туман Рейна шипел, тая на льду.

Февраль шагнул, кулаки-молоты ударили по земле — волна мощи снесла паутину Греты, латники оклемались, копья метнули в старуху. Март усмехнулся: "Вихрь мой сильнее!" — его собственный ветер встретил Марту, бури столкнулись вихрем искр, поляна тряслась. Апрель расцвёл венком света — ростки на земле выпрямились, гниль отступила.

Элара стиснула травы в ладонях, шагнула вперёд: "Рейн, твой хаос падёт!" — сила круга хлынула в руки, она швырнула травы в туман, пар взвился ядом для тьмы.

Грета и Марта отступили на миг — но Рейн взревел громче, туман хлынул стеной на костер, пламя мигнуло.

Ночь ревела битвой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 47

Ночь взревела над дворцовой поляной бурей сил, где чёрный туман Рейна хлестал стеной по костру братьев-месяцев, пламя сияло на грани угасания, двенадцать фигур богов мерцали кольцом,

Элара качалась в центре, стража лязгала копьями в полумраке, а Грета с Мартой кружили в тенях, жадность и вихрь их рвали баланс.

Королева Аделаида с возвышения взревела: "Стража, сомкните сталь! Боги, сокрушите хаос!"

Факелы мигали, жрецы хором гудели гимны, земля тряслась — саботаж достиг пика, но круг времён ответил ударом.

Январь шагнул первым, ледяная борода хрустнула, посох его ударил по земле — стена морозного ветра взвилась пологом над поляной, туман Рейна зашипел, кристаллизуясь в чёрный иней, что осыпался градом.

"Лёд вечен!" — прогремел он, волна холода хлынула на Грету: старуха взвыла, паутина жадности её застыла сосульками, руки скрюченные онемели, она пошатнулась, отступая к краю.

Февраль ринулся следом, кулаки-молоты размером с наковальню обрушились на вихрь Марты — удар по земле породил ударную волну, бури столкнулись, снежинки Марты растаяли в пару, камни её осыпались гравием.

"Мощь сломает хаос!" — басом рыкнул Февраль, хватая Марту за вихрь волос — пальцы его сжали воздух, ведьма отлетела к латникам, вихрь её затих хлопком грома.

Стража ожила: капитан со шрамом взревел "К оружию!", полтора десятка копий метнули в Грету — острия пробили паутину тумана, одно чиркнуло по плечу старухи, кровь брызнула чёрной струёй, она зашипела, нырнув в тень. Латники сомкнули щиты фалангой, мечи сверкнули — трое рубанули по ногам Марты, что пыталась встать, вихрь её развеялся, она упала, цепи из льда Януара опутали запястья.

Март усмехнулся, своим ветером встретил остатки бури Марты. Его порывы закрутили камни обратно в ведьму, один ударил её по колену, хруст кости эхом разнёсся.

Апрель расцвёл венком света — ростки на поляне выпрямились, гниль Греты отступила зелёным приливом, трава оплела ноги старухи корнями Мая, что вырвались из земли.

Элара шагнула вперёд: "Рейн, жадность падёт!" — она швырнула пучок трав в центр тумана, пар взвился ядом для хаоса, чёрная дымка завыла, сжимаясь в ком.

Август взмахнул серпом — лезвие разрубило ком тумана надвое, Рейн взвизгнул, как раненый зверь, отступая к болотам.

Сентябрь зашуршал листьями, золотая пыль осыпала ведьм — жадность Греты увяла, вихрь Марты осыпался пеплом.

Октябрь хлынул дождём — ливень смыл грязь хаоса, поляна очистилась, костёр вспыхнул ярче. Ноябрь окутал мантией тумана стражу, Декабрь поднял посох — звёзды луны ударили лучом, прижав Грету и Марту к земле.

Стража ринулась: копья упёрлись в спины ведьм, цепи лязгнули.

Грета захрипела "Рейн вернётся!", но пасть её заткнули кляпом из листьев Сентября.

Марта дёргалась, вихрь угас: "Круг сломаю!" — но корни держали крепко.

Капитан связал их верёвками, стражники потащили в темницу: "Королеве доложить!"

Королева спустилась, глаза полыхнули триумфом: "Саботаж сломлен! Ритуал — продолжай, Элара!" Братья сомкнули кольцо, костёр взвился столбом,

Рейн заныл вдали — баланс восстанавливался, поляна дышала магией.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 48

Ночь очистила дворцовую поляну от тумана Рейна, костёр братьев-месяцев пылал синим и золотым пламенем, восстанавливая круг: трава зазеленела пышно, апрельские ростки выпрямились, венки подснежников расцвели заново, воздух наполнился ароматом свежести и нектара, а двенадцать фигур богов сомкнули кольцо силы, мерцая полупрозрачно.

Грету и Марту, связали и уволокли стражники в темницу — их стоны затихли в коридорах дворца, Рейн отступил к болотам с воем раненого зверя. Элара стояла в центре у белого камня, тело её пульсировало зовом круга — вены золотились, чрево отзывалось теплом баланса, осанка грациозная, глаза горели весенним огнём. Королева Аделаида спустилась на поляну, зелёное платье шуршало, рубины вспыхивали: "Саботаж сломлен! Заверши ритуал, Элара — верни и очисти поля, спаси трон!"

Элара воздела руки к луне, голос зазвенел чисто, как ручей: "Братья-месяцы, круг времён, Рейн повержен — сплетите нити урожая! Январь закали корни льдом, Февраль укрепи мощью, Март разгони вихри, Апрель расцвети зеленью!"

Костёр взвился столбом света, фигуры богов шагнули ближе, их ауры слились в вихрь: Январь коснулся земли посохом — лёд пробежал по краям поляны, укрепляя границы, корни Мая укоренились глубже, дрожь земли затихла. Февраль ударил кулаком в воздух — волна мощи разнесла остатки тумана, стража на миг пригнулась, но поляна устояла. Март взвил свой вихрь — чистый ветер смел пепел саботажа, листья Сентября закружились золотом.

Жрецы встали кольцом, гимны их взлетели хором: "Круг вечен, баланс жив!"

Апрель шагнул к Эларе, венок расцвёл на её голове — нежные бутоны коснулись висков, сила весны хлынула в тело: кожа засияла, вены наполнились соком трав, чрево спазмовало теплом плодородия.

"Сестра баланса, прими нить мою!" — улыбнулся он мягко.

Элара кивнула, она провела руками в воздухе, нити света потянулись от каждого месяца: волны Июня плеснули свежестью, молнии Июля прогнали тьму, серп Августа собрал колосья видений — золотые всходы закружились в вихре.

Май положил свою ладонь на плечо Элары — корни силы вошли в тело, ноги её стали твёрдыми, как дуб: "Урожай взойдёт в пашнях королевы".

Июнь плеснул росой — брызги оросили кожу, чрево наполнилось солёным теплом волн, спазмы затихли гармонией.

Июль сверкнул глазами — гроза молний прошла через вены, очистив яд Рейна, жар закалил волю. Август прижал серп к груди Элары — тяжесть жатвы легла на рёбра, плодовый сок проступил на губах, сила урожая пульсировала.

Сентябрь осыпал золотыми листьями — мудрость вибраций прошла по нервам, разум прояснился видениями полей: колосья тяжелели, реки блестели чистотой.

Октябрь хлынул дождём — ливень мягкий омыл тело, смывая пот саботажа, шторм его шепнул: "Баланс омыт".

Ноябрь окутал мантией тумана — тишина убаюкала сердце, покой воцарился.

Декабрь поднял посох — звёзды луны сошлись в купол над поляной, вечный круг замкнулся: "Весна вечна, Рейн падёт!"

Элара выгнулась в центре, тело стало мостом — нити месяцев сплелись в ней, свет хлынул из груди столбом, ударив в небо. Костёр взорвался фейерверком искр — зелёных, золотых, синих, — они разлетелись над королевством, сея магию урожая.

Туман Рейна развеялся, Грета и Марта в темнице взвыли в цепях.

Королева упала ниц: "Боги, Элара — спасение! Пашни оживут, алтари полны веры!"

Братья-месяцев замерцали, растворяясь в костре: Январь кивнул: "Клятва крепка — дары вечны". Фигуры растаяли, поляна затихла миром.

Костёр братьев-месяцев догорал мягким зеленоватым светом, колосья взошли по пояс, яблони у стен отяжелели плодами, реки вдали заблистали чистотой, а воздух наполнился ароматом свежей земли и нектара.

Стража ликовала, жрецы пели славу кругу, королева Аделаида встала с колен, зелёное платье шуршало, рубины в косе вспыхивали, глаза её сияли стальным облегчением: "Элара, хранительница! Трон спасён, земли оживут — оставайся во дворце, будешь советницей, дарами круг будет править!"

Элара опустила руки, тело гудело полнотой ритуала — вены золотились, чрево пульсировало теплом нового семени времён, сила месяцев текла рекой, но душа жаждала покоя простой жизни.

Элара шагнула ближе к королеве, осанка грациозная, голос тихий, но твёрдый: "Милостивая Аделаида, баланс сплетён — Рейн повержен, урожай взойдёт, алтари полны веры. Благодарю за доверие, но отпустите меня домой. Деревенский быт — мой круг: огород копать, корову доить, венки плести для соседок. Дворец — паутина интриг, сила месяцев зовёт в простоту, не в тронные залы".

Королева замерла, кулаки сжаты, румянец гнева проступил на щеках: "Домой? После ритуала, что спас королевство? Ты — ключ даров, фаворитка пиров, советница! Грета в цепях, деревня — нищета, здесь — шёлк и честь!"

Элара покачала головой, глаза весенним огнём: "Сила моя — не для трона, а для баланса земли. Гонцы ваши принесут вести полей, жрецы споют гимны — круг вечен без меня во дворце. Отпустите с миром".

Королева стиснула зубы, стража замерла, жрецы шептались — но Аделаида кивнула резко: "Иди, упрямая! Сани до деревни, мешок золота в придачу. Но знай: зов твой — и вернёшься".

Элара поклонилась, узелок с травами у ног, сердце вздохнуло свободой.

Костёр вспыхнул в последний раз, братья-месяцы проступили кольцом на миг, прежде чем совсем растаять: фигуры мерцали слабее, глаза самоцветами сезонов.

Элара опустилась на колени у белого камня: "Братья, круг завершён — Рейн затаился, королевство в балансе. Но сила ваша жжёт в венах: чрево полно семени времён, кожа сияет не по-людски, сны о ритуалах тревожат. Заберите дар, сделайте меня обычной женщиной — простой женой селянина, матерью детей. Хочу быт без магии: печь топить, суп варить, смех у колодца". Январь шагнул первым, ледяная борода хрустнула: "Элара, мост наш, ты выдержала двенадцать — плата тела спасла сезоны. Сила — не проклятье, а нить баланса. Забрать? Земля ослабнет".

Февраль прогремел басом: "Мощь моя в твоих костях — без неё Рейн вернётся вихрем. Обычная? Жизнь смертных хрупка, голод, болезни сломают". Март усмехнулся вихрем волос: "Хаос зовёт сильных — деревня падёт без твоих трав. Обычность — маска, сила — щит".

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Апрель улыбнулся мягко, венок коснулся её лба: "Весна моя в тебе — цветы зимой, урожай в бурях. Отказаться? Баланс треснет".

Май укоренил корни: "Ты — дуб наш, корни в земле. Семя времён — плод жизни твоей, дети с даром родятся".

Август молча поднял серп.

Сентябрь зашуршал листьями мудро: "Просьба твоя — эхо усталости. Сила утихнет, но не уйдёт: шепот в ветре, ростки в огороде. Живи просто — мы спрячем жар".

Октябрь хлынул дождём: "Шторм смоет блеск — станешь тенью силы".

Декабрь кивнул посохом, звёзды мигнули: "Круг вечен — сила твоя уймётся, но позовёт в час нужды. Иди домой, Элара".

Нити света потянулись из тела Элары — золотые вены поблекли, чрево затихло теплом, кожа потеплела обычной плотью. Братья растаяли в костре, поляна вздохнула.

Сани ждали, Элара шагнула в ночь — обычная женщина, но круг шептал в сердце.

Глава 49

Прошло время. На дворе июль. Он опалил деревню жарким дыханием: поля наливались золотом, река у околицы искрилась под солнцем, как расплавленное серебро, ивы склоняли зелёные кроны к воде, а воздух гудел пчёлами и ароматом спелой малины.

После ритуала в апреле Элара вернулась в избу Греты на санях королевы той же ночью — мешок золота спрятала под половицами, сила месяцев утихла до шёпота в венах, кожа потеплела обычной плотью, чрево затихло, сны стали тихими о полях и венках.

Посое этого дня прошло два месяца: май укоренил огород всходами, июнь плеснул дождями, наполнив колодец, — она жила просто, в ритме селян, баланс круга охранял издалека, Рейн молчал в болотах.

Сегодня Элара проснулась с первыми лучами, печь тлела углями под кашей из овсянки с малиной — ложка стучала о миску, чай с мятой парил в кружке, обжигая ладони. Она подоила корову — тёплое молоко лилось в ведро, брызги пачкали подол юбки, животное мычало лениво, солома шуршала под ногами.

Огород полила из колодца: ведро скрипело на цепи, вода плескалась холодно по грядкам с капустой и морковью, ростки тянулись к солнцу, укроп пахнул резко.

Бельё собрала в корзину — рубахи, простыни, юбки, пропитанные потом жарких дней, — тяжёлый тюк намотала на спину, шагнула к реке тропой через луг, где бабочки вились над клевером, пот стекал по спине, волосы распущены, блузка льняная прилипла к телу.

Река журчала мелко у песчаной отмели, камыши качались, вода прозрачная по колено, солнце искрило бликами. Элара сбросила корзину, вошла по щиколотку, юбку задрала до бёдер, мыло из золы и трав толкла в ладонях — пена вспухла густо, рубаху макнула, тёрла щёткой ритмично, вода плескалась, брызги холодили кожу, пот с висков капал в реку. Волосы намокли локонами, щёки раскраснелись от жара, тело грациозно двигалось в такт стирке — сила месяцев спала, но осанка лани осталась, глаза зелёные искрились миром. Она напевала тихо мотив простой песни, ткань хлопала на ветру, пена стекала по рукам.

На противоположном берегу, у ивовой рощи, появился молодой мужчина — 27 лет, крепкий кузнец из верхней деревни, Итан, сын старого мастера: плечи широкие от молота, руки в мозолях, рубаха закатана, волосы русые короткие, глаза серые, как июльская гроза, борода недельная аккуратная. Он шёл с топором за спиной — дрова рубить для кузни, — замер у воды, взгляд упал на Элару: грация движений, волосы мокрые в лучах, румянец на щеках, тихая песня над пеной. Сердце его стукнуло — влюбился мгновенно, как молния Июля, жар разлился в груди, руки ослабли, топор чуть не выпал. "Красавица... как весна в полдень", — пробормотал он, не отрывая глаз, ноги сами понесли к бродному месту.

Итан перешёл реку вброд, вода хлюпала по голеням, подошёл ближе, голос низкий, но теплый: "Добрый день, хозяйка. Бельё стираешь? Помочь топором по камням разбить?"

Элара подняла глаза, улыбнулась просто: "Спасибо, добрый человек. Сама управлюсь — пена ещё свежая".

Он кивнул, не уходя, присел на камень у отмели: "Итан я, кузнец. Избы твоей свет не видел — новенькая? Ты в Гретиной избе?"

Она кивнула, рубаху полоскала: "Я - Элара. Живу скромно. А ты по дрова?"

Сердце Итана колотилось — влюблённость жгла, как кузнечный горн, он улыбнулся: "Да, для мехов. Но река с тобой краше".

Элара засмеялась тихо, пена стекала, солнце клонилось — искра зажглась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 50

Элара стояла по колено в реке у песчаной отмели, юбка задрана до бёдер, пена от мыла из золы и трав вспухала густо под руками — рубахи и простыни хлопали на ветру, вода плескалась холодно, капли стекали по коже, волосы мокрые локонами липли к плечам, щёки горели румянцем.

Итан продолжал сидеть на камне у отмели и смотреть на Элару.

Она подняла на него зелёные глаза, улыбнулась просто, полоща рубаху: "Ну что молчишь, расскажи о себе что ли?"

Итан кивнул на рощу, потёр мозолистые ладони: "Итан я, кузнец из верхней деревни. Отец мой, старый Томас, кузню держал — молотом правил, подковы бил для всех от околицы до дворцовых коней. Умер два года назад от лихорадки, я принял дело: меха раздуваю, железо кую — серпы точу, плуги правлю, подковы для ярмарки в городе. Живу один в избе у кузни, сестра замуж вышла в соседнюю волость".

Он замолчал на миг, взгляд скользнул по её румянцу, сердце стукнуло сильнее: "Земля наша тяжёлая — камни в полях, дожди смывают. Но кузня греет: огонь в горне поёт, искры летят, как звёзды. Летом ярмарки — серпы продаю, зимой ножи для охоты. Селяне зовут: ‘Итан, подкову!’ — и я кую. А ты, красавица!"

Элара скромно улыбнулась, простыню выжимая, вода капала ручьями.

Итан улыбнулся шире, влюблённость разгорелась — глаза серые потеплели: "Элара... имя как весна. Часто у реки бываешь? Дрова рубить помогу, или серп заточу".

Она засмеялась тихо, пена стекала по рукам, солнце клонилось — искра любви вспыхнула над водой.

Элара закончила стирку, бельё разложила на кустах ив — простыни белели на ветру, рубахи сохли.

Итан встал, топор в руках: "Не уходи далеко — дрова принесу к избе".

Он ушёл в рощу рубить, топор звенел ритмично, пот стекал по спине, мысли о ней жгли.

Элара вернулась в избу, печь растопила углями под похлёбкой, круг месяцев шепнул в ветре: все хорошо, любовь простая зреет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 51

Июль дышал зноем над деревней: солнце палило немилосердно, колосья наливались тяжестью на полях, воздух дрожал от жарких испарений. Элара вернулась с реки — руки ее пахли мылом из золы, волосы ещё влажные спускались локонами. Она топила печь: дрова чадящим огнём лизали котёл с похлёбкой — картошка, морковь из огорода, грибы, укроп для аромата, пар валил густо, пропитывая избу уютом.

Стол накрыла: хлеб пышный из печи, сметана от коровы, огурцы хрустящие с укропом.

К полудню услышала шум у забора — Итан тащил вязанку дров, широкие плечи напряжены, рубаха мокрая от пота прилипла к мускулам, волосы взмокли, борода блестела.

Вязанка — берёзовые чурки, толстые, сухие — загремела у поленницы, он вытер лоб рукавом, глаза серые вспыхнули при виде Элары в дверях: "Дрова принёс, как обещал. Рубил в роще — топор сам пел в руках. Хватит до осени".

Элара улыбнулась тепло, румянец от жара печи на щеках: "Спасибо, Итан. Без дров печь чадит. Заходи, обед готов — похлёбка дымится, хлеб свежий".

Он замер, сердце стукнуло влюблённо, кивнул, скинув рубаху у порога: "С радостью. Запах до реки дошёл".

Она подала ему полотенце и показала, где умыться. Затем вошли в дом.

Элара поставила миски на стол: похлёбка густая, с укропом, ложки застучали ритмично, хлеб просто руками рвали, сметана таяла на огурцах. Итан ел с аппетитом, глаза не отрывались от Элары: "Жизнь моя — кузня. С рассвета меха раздуваю, железо грею до красна — искры летят, как звёзды. Серпы для жатвы, подковы для коней ярмарочных, ножи для охоты. Отец учил: ‘Молот — брат, огонь — отец’. Сестра замужем, племянник бегает — шалит. А мечты? Избу побольше, семью — жену ласковую, детей учить молоту. Земля наша бедна, но кузня греет душу. В городе был на ярмарке — дворцы видел, но деревня — корни мои".

Элара кивнула, ложка в похлёбке: "Простая жизнь — мой выбор. Изба, огород, река. Мечты мои скромны — сад малиновый, дети по избе, смех у печи. Во дворец звали, но простота — баланс сердца".

Итан потеплел взглядом, влюблённость разгорелась: "Твои глаза — как река в солнце. Мечтаю о такой жене. Осенью свадьбы гудят, а я все один."

Она засмеялась тихо, румянец углубился: "Время покажет, Итан. Ещё похлёбки?"

Солнце клонилось, искры любви потрескивали, как дрова в печи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 52

Август накалил деревню золотым зноем жатвы: колосья полей лежали копнами, воздух дрожал от серпов и вил, река у околицы мелела от испарений, а малиновый сад Элары отяжелел ягодами, ивы роняли листья в воду.

Прошёл месяц с обеда в избе: Итан стал частым гостем — дрова рубил для поленницы, серп точил для огорода, у реки помогал с бельём, вечерами сидел у печи с похлёбкой или выпечкой, разговоры текли о жизни, мечтах, смех заполнял избу. Влюблённость его разгорелась костром: глаза серые теплели при виде Элары, руки мозолистые тянулись помочь, сердце стучало молотом кузни.

Элара таяла в простоте — сила месяцев шептала в венах тихо, быт с Итаном обещал семью, баланс сердца.

Однажды в один из вечеров августа, когда изба была укрыта мягким сумраком: печь тлела углями, на столе пирог с малиной, кувшин кваса пузырился кисло, свечка в глиняном подсвечнике бросала тёплые блики на стены, Итан пришёл с работы — рубаха в саже кузни, борода недельная аккуратная, руки чистые, отмытые в реке, — сел напротив, ложка замерла в похлёбке, глаза серые горели решимостью.

"Элара, месяц прошёл, как на реке увидел — сердце моё твое. Кузня греет железо, но ты греешь душу. Будь моей женой — избу расширим, сад малиновый вырастим, детей родим. Осенью свадьбу сыграем, по деревне гуд: кузнец с красавицей. Соглашайся, родная".

Он взял её руку мозолистой ладонью, теплом сжал, влюблённость полыхнула в голосе хрипловатом от дыма.

Элара замерла, румянец проступил на щеках, сердце стукнуло — простая жизнь манила, но тени месяцев шепнули: правда прежде клятвы.

Она кивнула мягко, ладонь в его руке: "Итан, сердце моё тоже к тебе тянется — женой твоей стану, дети, дом, все вместе. Но сначала выслушай историю мою полную: не простая я, мостом месяцев была, ритуалы тела сплетала. Грета мачеха, дочь ее Марта, королева Аделаида звала — Рейн хаосом полз, сила двенадцати во мне пылала. Забрали дар, но шёпот остался. Не забоишься ли?"

Итан не отнял руку, глаза серые потеплели мудростью кузнеца: "Говори, родная. Кузня учит: огонь жжёт, если дотла не спалит, то согреет".

Элара вздохнула, свечка мигнула, голос потёк тихо, как река. Рассказала обо всем, что было зимой этого года..., про лесную поляну, где братья-месяцы: Январь лёд, Февраль молот, все по очереди брали ее до Декабря. Ритуал тела — семя их внутри, про подснежники зимой, яблоки в снегах. Про Грету и Марту с их жадностью, Рейна и королевские пиры с теми дарами. Про саботаж, круг у стен дворца. Про победу, про то как устала и домой просилась, отпустили, но силу не отняли. Что теперь слышит шепот в ветре, что она вроде бы обычная, но мост.

Слёзы блеснули в глазах зелёных: "Боишься ли богов во мне, Итан? Дети могут тоже родиться с даром?"

Он встал, обнял крепко, борода коснулась волос: "Не боюсь, Элара. Огонь кузни — бог мой, а ты — весна в моем сердце. Раз Месяцы такой дар дали — дети сильны будут. Ты станешь женой моей, свадьба осенью!"

Поцелуй лёгкий коснулся лба, печь треснула дровами, любовь запечатлела клятву.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 53

Наступила осень. Сентябрь — окутал деревню золотым сиянием: листья ив у реки пожелтели, колосья убраны в овины, воздух пах дымами костров и свежим хлебом, малиновый сад Элары уже отдал все свои ягоды, а свадьбы уже гудели по волостям — музыка играла, ноги сами шли в пляс. Прошло время после предложения: Итан кузню прикрыл на несколько дней, к избе пристройку сделал, печь расширил для двоих, селяне помогли.

Элара ткала ткань на платье на станке — лён белый, вышивка венками, венок на голову из осенних полевых цветов и трав сплела.

Рассвет сентября окрасил небо алым: в избе гудели соседки — Марфа месила тесто для пирогов, старуха Агния варила кашу в котле, девки хором пели "горько" заранее, свечки еще мигали в подсвечниках.

Элара мылась в бане у реки: пар от веника из берёзы хлестал кожу, вода из ведра лилась холодно, волосы расчесала, заплела в косы с лентами, платье льняное село ладно — корсаж обнял грудь, подол шуршал по полу.

Итан в кузне надел кафтан новый, борода подстрижена аккуратно, рубаха белая, сапоги начищены — сердце стучало молотом, влюблённость грела сильнее горна.

Селяне собрались у околицы: телеги с дарами — лукошко ягод, мешок муки, серп заточенный.

Полдень созвал всех к старой иве у реки — алтарь простой: стол с иконами, свечи в банках, поп в ризе бородатый, венки на головах. Элара шла под руку с Марфой, платье белело в лучах, глаза зелёные сияли.

Итан ждал у ивы, кафтан распахнут, глаза серые светятся теплом: "Красавица моя".

Поп гудел молитву: "Крестимся в любовь вечную, как круг времён", кольца медные надели — простые, кузнечные, Итан сам выковал, — поцелуй лёгкий, хор "горько!" взревел, селяне топали, музыка заиграла. Круг месяцев шепнул в ветре: баланс сердец сплетён.

Изба и двор ломились от угощений: столы под навесом — пироги с малиной и грибами, каша пышная, окорок копчёный, квас в бочках бурлил, мёд лился в кружки. Соседи гудели: Марфа обнимала, дети бегали с лепёшками, старухи гадали на воде "двенадцать внуков".

Итан и Элара сидели во главе, руки сплетены, тосты лились: "За кузнеца и знахарку!"

Песни и пляски закрутились — Итан Элару в хороводе кружил, смех звенел.

Ночь палала факелами: костёр у реки пел, песни о любви гудели, поцелуи в тени ив — свадьба венчала простую жизнь.

Элара шепнула Итану: "Счастье наше — как круг". Он обнял крепко: "Вечное, жена моя".

Сентябрь кивнул легким шорохом листьев.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 54

Ночь сентября окутала деревню бархатным сумраком: свадьба утихла эхом песен, топот плясок закончился, костёр у реки догорал углями, селяне разошлись по избам с лукошками пирогов, а изба Итана и Элары — теперь с их общим очагом — светилась свечками в окнах, дымок из трубы таял в звёздном небе. Соседка Марфа, уходя, шепнула напутствие: "Любви вашей — круг вечный!", дверь скрипнула, тишина легла уютом.

Элара и Итан вошли вдвоём, руки сплетены, сердца стучали в унисон — влюблённость ухаживаний разгорелась пламенем.

Изба пахла малиной и свежим хлебом: стол убран, остатки пирогов под салфеткой, печь тлела розовыми углями, отбрасывая тёплые блики на бревенчатые стены.

Итан запер засов, повернулся к Эларе — кафтан сбросил у порога, рубаха белая расстегнута у ворота, борода аккуратная блестела в свете свечки, глаза серые горели нежностью.

"Жена моя, наша первая ночь", — прошептал он низко, взял её за талию, притянул к себе — тело Элары, в платье льняном с вышивкой венков, прижалось грациозно, румянец жара проступил на щеках, волосы распущеные упали волной.

Она улыбнулась, пальцы скользнули по его груди: "Муж мой!".

Поцелуй первый — лёгкий, как осенний лист, губы сомкнулись мягко, дыхание смешалось яблоком и дымом кузни, руки Итана гладили спину, юбка зашуршала.

Он подхватил её на руки — крепкие, от молота, — шагнул к ложу у стены: матрас из соломы и пуха с шкурами животных, одеяло лоскутное, подушки вышитые Эларой.

Свеча в подсвечнике мигнула, тени заплясали на потолке. Итан опустил Элару нежно, встал на колени у края: "Красавица, позволь служить". Пальцы его расстегнули корсаж — крючки щелкнули тихо, ткань распахнулась, обнажив сияющую кожу, груди полные вздохнули свободно, соски затвердели от прохлады.

Элара выгнулась, руки в его волосах: "Итан..."

Он поцеловал шею — горячие губы спустились к ключицам, язык лизнул солоноватый пот свадьбы, борода коснулась нежно, мурашки побежали по телу.

Рубаха Итана слетела — торс мускулистый, в шрамах от искр кузни, мышцы напряжены, как струны.

Элара потянула его вниз, губы их слились жарче — языки сплелись танцем, стоны тихие вырвались, руки её гладили плечи, ногти впились слегка в спину.

Он задрал подол платья — бёдра Элары раскрылись приглашающе, кожа теплилась, ткань соскользнула к ногам, тело обнажённое легло на шкуры, лунный свет из окна серебрил изгибы. Итан склонился, губы сомкнулись на соске — сосал нежно, язык кружил, вторая грудь в ладони тёплая, пальцы мяли ласково, Элара застонала, выгнулась дугой, чрево спазмовало теплом воспоминаний месяцев, но теперь — любви простой.

Пальцы его спустились ниже — по животу гладкому, к складкам влажным: коснулся клитора мягко, кругами водил, влага хлынула, Элара ахнула, бёдра сжали руку. "Родная... сладкая", — хрипел Итан, вставляя палец — внутри горячо, тесно, стенки сжали, второй палец присоединился, ритм нарастал, большой палец на клиторе, она извивалась, стоны громче, оргазм подкатил волной — тело задрожало, соки брызнули на руку, крик вырвался: "Итан!"

Он улыбнулся, лизнул бёдра, язык проник в складки, сосал клитор жадно, нос тёрся о лобок, Элара кончила снова, пальцы в волосах его дёргали.

Итан выпрямился, штаны скинул — член твёрдый, венозный, головка набухла, длиной в ладонь, пульсировал.

Элара потянулась, взяла в рот — губы сомкнулись, язык лизал головку, слюна стекала, втянула глубже, щека втянулась, он застонал, руки на затылке.

Она сосала ритмично, рукой держала ствол, другой рукой яйца в ладони мяла нежно, Итан дрожал, но отстранился: "Вместе".

Лёг на спину, Элара оседлала — бёдра раскрылись над ним, рука направила член, вошла медленно — головка раздвинула стенки, чрево наполнилось полнотой, она опустилась до упора, застонала, груди качнулись. Движения начались — вверх-вниз, бёдра хлопали о его, клитор тёрся о лобок, Итан руками груди мял, соски щипал, стоны сливались.

Темп ускорился — Элара скакала яростно, пот стекал ручьями, волосы хлестали, её накрыл третий оргазм — тело сжало член спазмами, крик эхом по избе.

Итан перевернул — миссионерская, ноги её на плечи, входил глубоко, толчки мощные, яйца шлёпали, груди прыгали, губы их жадно целовались. Он зарычал, сперма хлынула горячими толчками, заполняя чрево, Элара еще раз кончила с ним, ногти впились в спину, тела слились дрожью.

После первой близости они лежали сплетеные, пот блестел, дыхание выравнивалось, Итан целовал плечо: "Любовь моя!".

Элара прижалась, чрево тепло пульсировало.

Свеча догорела, ночь убаюкала — брачная ночь сплела круг семьи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 55

"Медовый месяц" Элары и Итана — неделя уединения — тек рекой простых радостей.

Утро — в лесу собрать ягоды в лукошко, полдень — дела в кузне, вечер — ласки у воды.

Сила месяцев шептала в Эларе тихо, чрево теплилось семенем Итана, любовь сплетала баланс плотнее ритуалов.

В один из дней солнце еще искрило бликами на реке у песчаной отмели: камыши качались, вода прозрачная по колено, ивы склоняли кроны, давая тень, Итан и Элара пришли с узелком — хлеб, сыр, кувшин кваса — расстелили одеяло на мху, посидели, перекусили, пальцы сплетены, смех звенел.

"Жена моя, мед сладок, но ты слаще", — шепнул Итан, борода коснулась щеки, глаза серые теплели влюблённо.

Элара прижалась, платье льняное распахнуто у ворота, румянец проступил: "Муж мой, река шепчет любовь".

Поцелуй вспыхнул — губы сомкнулись жадно, языки сплелись, руки его скользнули под подол, бёдра гладил, она застонала тихо, природа укроет.

Итан подхватил Элару, шагнул в тень ив, платье соскользнуло: тело обнажённое, груди полные сияли, соски твёрдые от ветра, кожа трепещет.

Он скинул рубаху и штаны — торс мускулистый в шрамах искр, член твёрдый венозный набух, головка блестела.

Элара встала на колени в песок, взяла в рот — губы сомкнулись, язык лизал головку, слюна стекала по стволу, втянула глубже, рукой помогала у основания, яйца мяла нежно.

Итан застонал хрипло, пальцы в волосах её: "Родная...", бёдра толкали ритм, она сосала жадно, горло сжимало, слюна капала на песок.

Он отстранился, опустил на одеяло — губы его сомкнулись на соске, сосал жадно, язык кружил, зубы покусывали легко, вторая грудь в ладони мяли, пальцы щипали сосок.

Элара выгнулась, стоны эхом по реке: "Итан... глубже". Пальцы спустились — по животу к складкам влажным, клитор нашёл, влага хлынула, два пальца вошли — внутри горячо тесно, стенки сжали, ритм нарастал, большой палец тёр клитор, она извивалась, оргазм накрыл — тело задрожало, соки брызнули, крик вырвался птиц спугнув.

Итан раздвинул бёдра шире, язык лизнул складки — клитор сосал, втягивал, нос тёрся о лобок, пальцы внутри вибрацией, Элара кончила снова, бёдра сжали голову, ногти впились в плечи. Она потянула его, оседлала — рука направила член, вошла резко до упора, чрево наполнилось полнотой, застонала громко, груди качнулись. Скачка началась — вверх-вниз яростно, бёдра хлопали о его, клитор тёрся о лобок, пот ручьями, волосы хлестали, Итан груди мял, соски крутил, рычал: "Жена... милая". Оргазм её третий — спазмы сжали член, крик эхом, тело дрожало.

Он перевернул — на четвереньки, сзади вошёл мощно, яйца шлёпали, толчки глубокие, руки на бёдрах тянули, спина ее выгнута дугой, груди болтались. Похлопал по ягодице легко, вошёл пальцем в попку — тесно горячо, ритм с членом, Элара выла от удовольствия, оргазм четвёртый накатил. Итан ускорился, рык животный, сперма хлынула толчками, заполняя чрево, она сжала, кончила с ним, тела рухнули, сплетённые.

Пока лежали, дыхание выравнилось, река журчала колыбельно. Итан поцеловал плечо: "Любовь наша — река вечная".

Элара прижалась, чрево пульсировало семенем: "Скоро плод будет".

Солнце клонилось, их медовый месяц продолжался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 56

Сентябрь углубил осень золотыми красками над деревней: листья ив у реки опадали ковром, воздух пропитался дымом костров и ароматом рябины, у избы Итана и Элары появилась баня — новая пристройка из бревен с печищем и полком — грела паром.

Неделя уединения пары текла рекой ласк: утро в огороде, полдень у кузни, вечер — тела сплетены в любви простой, сила месяцев шептала в Эларе плодородием, чрево теплилось семенем Итана, баланс сердца цвёл.

Вечер пал мягким сумраком, Итан наколол дрова у поленницы — берёзовые чурки трещали в печище, пар валил густо из дверцы, камни шипели от ковша воды, воздух наполнился запахом берёзового листа и трав.

Элара принесла веник — свежий, вязаный из молодых веток, — вошла в предбанник, сбросила платье: тело обнажённое, груди полные колыхнулись, бёдра грациозные.

Итан вошел за ней, рубаха слетела — торс мускулистый в шрамах искр, член полуготовый покачивался, глаза серые горели влюблённо: "Жена моя, пар для нас". Они вошли в парилку — полок горячий, свечка мигает, пот проступил мгновенно.

Элара села на полок, ноги раздвинула слегка, Итан встал перед ней — веник хлестнул по спине легко, листья шуршали, жар пробирал до костей, она застонала тихо. Он усилил — веник полосовал бёдра, ягодицы, груди, соски затвердели от ударов, кожа покраснела полосами, пот ручьями стекал. Поцелуй в пар — губы слились солоновато, языки сплелись, руки его мяли груди, пальцы крутили соски, Элара ахнула, потянулась вниз. Она встала на колени на полок — член Итана у лица, твёрдый венозный, головка набухла, взяла в рот: губы сомкнулись, язык лизал уздечку, слюна смешалась с потом, втянула глубоко, горло сжало. Итан рычал хрипло: "Родная... давай", бёдра толкали ритм, пар душил стоны.

Он отстранился, опустил ее на полок — губы сомкнулись на соске, сосал жадно, зубы покусывали, вторую грудь пальцы щипали, язык спустился по животу к складкам. Раздвинул бёдра шире — клитор нашёл языком, лизал кругами, сосал втягивая, два пальца вошли внутрь — тесно горячо, стенки пульсировали, ритм вибрацией, большой палец тёр клитор. Элара извивалась, пот капал, оргазм накрыл — тело задрожало, соки хлынули в рот Итана, крик эхом по бревнам: "Итан!" Он лизал дальше, не давая спуска, второй оргазм — бёдра сжали голову, ногти впились в плечи.

Элара потянула его вверх, оседлала на полке — рука направила член, вошла резко, чрево наполнилось полнотой, застонала громко, пар душил. Скачка яростная — вверх-вниз, бёдра хлопали о его, груди прыгали, клитор тёрся о лобок, пот ручьями, волосы мокрые хлестали. Итан руки на ягодицах тянул вниз, палец вошёл в попку — тесно скользко от пота, ритм с членом, она выла от двойного. Оргазм третий — спазмы сжали, крик вырвался, тело обмякло. Итан перевернул — раком у стенки, сзади вошёл мощно, яйца шлёпали, толчки глубокие, руки груди мяли, соски крутил, похлопал по ягодице.

Темп зверский — пар валил слепнем, пот слепил глаза, Элара выгибалась, оргазм четвёртый накатил волной. Итан зарычал и сперма хлынула горячими толчками, заполняя чрево, она сжала, кончила с ним, крик слился с шипением камней. Тела рухнули на полок, сплетённые, пар окутал, дыхание рваное.

Итан вынес ковш на улицу — звёзды мигнули, вода из колодца холодная лилась на тела, мурашки побежали, поцелуи нежные в темноте. Когда вернулись в избу, улеглись на печи — чрево Элары пульсировало семенем, Итан обнял: "Любовь моя — ты огонь!".

Сон убаюкал — медовый месяц продолжался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 57

Октябрь набросил на деревню плащ дождей и туманов: листья ив у реки осыпались в воду, поля после жатвы чернели вспаханной землёй, воздух пах прелой травой и дымом печей, малиновый сад оголился ветками, а медовый месяц утих в уюте избы после ласк у реки, пара бани, все ночи на печи.

Элара жила просто как обычно: огород убирала к зиме, хлеб пекла, кузню Итана проведывала время от времени, но чрево её теплилось иначе — утренние тошноты подкатывали волнами, груди налились тяжестью, месячные не пришли после свадьбы, сила месяцев шепнула в снах: плод зреет, баланс новой жизни.

Рассвет октября окрасил избу серым светом: Элара проснулась от спазма в животе, встала тихо, пока Итан спал — борода аккуратная на подушке, торс мускулистый в шрамах искр. Печь тлела углями, она разожгла огонь, каша из овса с рябиной варилась на медленном, но ложка замерла у губ — тошнота хлынула, она выбежала во двор, склонилась, рвота вырвалась горьким, пот проступил на лбу. Груди ныли под блузкой, соски чувствительны к трению, чрево пульсировало теплом — не ритуал месяцев, а семя Итана пустило корни.

"Ребёнок", — прошептала она, рука легла на живот: жизнь новая.

Итан вышел, обнял сзади: "Жена, ты бледна? Лихорадка?"

Она улыбнулась, скрывая: "Простуда осенняя. В лес за травами схожу".

Он кивнул, поцеловал в висок: "Береги себя, родная".

Элара собрала узелок — хлеб, кувшин воды, — накинула плащ с капюшоном от дождя, шагнула тропой через луг: мокрые травы липли к подолу, туман клубился у ног, вороны каркали в кронах. Лес встретил шёпотом ветра — дубы роняли жёлуди, грибы прятались под мхом, Октябрь смывал листву штормами. Чрево отзывалось лёгкими спазмами, груди тёрлись о ткань, но шаг твёрдый. Поляна братьев открылась в полдень: круг диаметром двадцать шагов дышал теплом, трава еще немного зеленела осенне, в центре пепелище костра без дыма, венки подснежников сменились рябиной. Воздух замер, сила времён шепнула: "Сестра".

Элара опустилась на колени у пепелища, рука на чреве: "Братья-месяцы, круг вечный, явитесь! Плод во мне — семя мужа Итана, но сила ваша шепчет. Беременна я, жизнь новая зреет. Что делать? Обычная жена, мать или зов ваш вернётся?"

Костёр вспыхнул синим пламенем без дров, двенадцать фигур проступили кольцом, мерцая слабо: Январь с ледяной бородой, Февраль, все до Декабря с посохом звёзд.

Январь заговорил морозом: "Элара, плод мужа — благословение. Сила утихла, но нить в ребёнке: дар будет скромный".

Февраль прогремел: "Мощь моя в твоих костях — ребёнок крепок будет, как кузнец".

Апрель улыбнулся: "Весна в чреве — роды лёгкие, молоко сладкое".

Май добавил: "Корни семьи — баланс крепче ритуалов".

Декабрь кивнул: "Круг вечен — живи просто. Рейн затаился, зов наш редок".

Нити света коснулись живота — тепло разлилось, тошнота ушла. Братья растаяли в костре, поляна вздохнула.

Элара встала, пошла оьратно к деревне — тайна в сердце, Итану скажет в избе вечером.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 58

Октябрь сгустил над деревней дожди и туманы. Элара вернулась с поляны братьев к вечеру, чрево затихло миром благословения месяцев, тошнота ушла, груди ныли мягко — семя Итана пустило корни, жизнь новая шептала балансом. Итан в кузне пел молотом — подковы искрили на наковальне, — она ждала вечера у печи, сердце стучало нежностью.

Сумрак октября пал на избу мягко: Итан вошёл с работы, рубаха в саже, борода аккуратная блестела от пота, глаза серые вспыхнули при виде Элары — она сидела в льняном платье у огня, волосы распущены волной, румянец от жара печи на щеках.

"Жена моя, травы принесла? Похлёбка уже дымит — картошка, укроп?", — улыбнулся он, обнял сзади крепко, мозолистые руки на талии, поцелуй в шею горячий.

Элара повернулась, ладонь легла на его грудь мускулистую: "Муж мой, садись. Есть весть — важная".

Стол накрыт скромно: миски с похлёбкой парной, хлеб пышный, квас в кружках бурлил, свечка в подсвечнике бросала блики на бревна.

Они ели молча сначала — ложки стучали, пар валил, Итан жевал с аппетитом: "Что в лесу было? Травы целебные собирала?"

Элара кивнула, ложка замерла, глаза зелёные встретили его серые: "Итан, любовь моя, беременна я. Плод наш зреет — утренние тошноты, груди налились. С поляны братьев вернулась — благословили месяцы: роды лёгкие, ребёнок крепок". Она взяла его руку, положила на чрево — тепло пульсировало под платьем, спазм лёгкий прошёл, как шепот жизни.

Итан замер, ложка выпала, глаза серые расширились, лицо вытянулось — рука дрогнула на животе, борода задрожала, слёзы блеснули в уголках. "Ребёнок... наш? Отцом стану?" — голос хрипый от дыма кузни сорвался, он встал резко, подхватил Элару на руки, закружил по избе: "Жена, ты - чудо! Семя моё пустило корни — сын или дочь!" Смех его грянул басом, прижал к груди крепко, поцелуй жадный — губы слились, языки сплелись, слёзы смешались. "Беременна... семья станет полной. Избу расширю".

Элара засмеялась тихо, пальцы в его волосах: "Братья шепнули: дар скромный в ребёнке будет. Не бойся магии".

Итан покачал головой, опустил на колени у печи: "Магия твоя — весна в сердце. Буду отцом хорошим: дрова запасу, зиму переждём в тепле". Руки его гладили чрево нежно, кругами, ухо прижато — пытался услышать биение.

Похлёбка остыла, свечка догорала, ночь укутала избу — радость семьи сплелась с кругом месяцев.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 59

Июль накалил деревню зноем разгара лета: колосья на полях налились тяжёлым золотом, река у околицы искрилась под солнцем, как расплавленное серебро, ивы склоняли свои зелёные кроны к воде, создавая тенистые шатры для пастухов, а воздух дрожал от жужжания пчёл и далёкого звона серпов на лугах.

В избе Итана и Элары — царил уютный гул предчувствия: медовый месяц сентября сменился октябрьскими вестями о беременности, зимними месяцами ожидания, весенним ростом живота и летними схватками.

Элара, чьё чрево округлилось под платьем из домотканого льна, чувствовала двойное тепло внутри — семя Итана пустило корни вдвое, сила месяцев шептала в снах.

Итан, крепкий кузнец с аккуратной седеющей бородой, запасал дрова поленницу под крышу, договаривался с соседкой Марфой о молоке, а по вечерам гладил живот жены мозолистыми руками, шепча: "Дети наши будут здоровы и прекрасны".

В одну июльскую полночь луна серебрила оконце избы, когда первая схватка скрутила Элару стальным обручем. Она проснулась от боли, вспотевшая, волосы прилипли к вискам, платье задралось от жара. "Итан... время пришло", — прошептала она, стиснув руку мужа.

Итан вскочил мгновенно, глаза серые вспыхнули тревогой и радостью, борода взмокла от пота за секунды: "Жена моя, держись! Двойня наша идёт!" Он выбежал во двор в рубахе нараспашку, крикнул в ночь: "Агния! Повитуха, к нам!" Соседка Марфа, чья изба виднелась через забор, уже зажигала свечку — деревня ждала, слухи о беременности знахарки гудели у колодца месяцами.

Повитуха Агния — старуха с седыми косами и руками, огрубевшими от глиняных мисок и травяных отваров, — пришла в избу с узлом за спиной: чистые простыни из льна, пучки ромашки для успокоения, ножницы на нитке и котёл для кипятку. "Скоро, детки мои! Печь разожги, Итан, паром дышать будем", — скомандовала она, закатывая рукава. Элара легла на ложе у стены — соломенный матрас с шкурами, подушки под спину, ноги раздвинуты на низком стульчике для родов. Печь пыхтела жаром, отбрасывая оранжевые блики на бревенчатые стены, воздух наполнился запахом трав и пота. Схватки хлестали волнами — чрево сокращалось камнем, Элара стонала сквозь зубы, пот ручьями стекал по лицу, руки цеплялись за ладонь Итана: "Больно..."

Итан сидел на коленях у ложа, мозолистая рука сжимала пальцы жены, голос басовитый от волнения: "Держись, родная моя!"

Агния ощупала живот, пальцы ловкие нырнули под платье: "Первая головка уже низко! Дыши паром, пей отвар!" Ковш с ромашкой зашипел у губ Элары — травы успокаивали спазмы, сила круга пульсировала в венах, помогая. Воды хлынули тёплой струёй, пропитав простыню, схватка финальная скрутила — Элара выгнулась дугой, крик вырвался звериным: "Аааа!" Агния поймала первую — головка темноволосая проступила, плечики выскользнули розовым тельцем, пуповина пульсировала синей жилкой. "Девочка! Плачет звонко, здорова!" — шлёпнула повитуха по крохотной попке, крик наполнил избу чистым колокольчиком. Пуповину перетянули ниткой, отрезали — малышка завернута в пелёнку, прижата к груди Элары. Сосок нашла ртом мгновенно, девочка зачмокала жадно, глазки приоткрылись зелёные, как у матери.

Схватки не утихли — вторая волна через пять минут, сильнее: "Мальчик идёт! Тужься!" Элара, обессиленная, но закалённая месяцами, стиснула зубы, пот заливал глаза, Итан шептал молитвы: "Силы небесные, помогите!" Головка второго проступила шире, плечики широкие, — крик басовитый вырвался, мальчик выскользнул мощным толчком. "Сынок! Крепыш!" — Агния перетянула пуповину, шлёпнула — плач грянул, как гром. Элара прижала обоих к груди, слёзы счастья текли по щекам, чрево опало, кровь вытерта мокрой тряпкой, швы не понадобились — дар круга исцелил. "Ян и Янина... наши", — прошептала она, целуя крох.

Рассвет ворвался петухами, селяне сбежались к избе: Марфа с бидоном молока, кузнец старый с подковами на счастье, девки с пирогами малиновыми.

"Двойня! Кузнец-отец, знахарка-мать!" — деревня ликовала.

Итан держал сына на руках — кроха сжал кулачок у рта, глазки серые приоткрыл, как у отца, — "Ян!"

Янина у груди матери сосала, ручеёк молока капал по подбородку. Первая неделя затихла уютом: Элара кормила по очереди, молоко лилось рекой.

Ночи у печи — колыбельные Элара шептала: "Январь лёд закалял, Апрель расцветал..."

Дети спали в люльке-качалке, выструганной Итаном из дуба.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 60

Прошло два года с той памятной ночи, когда крики новорожденных Яна и Янины впервые огласили избу кузнеца.

Деревня жила своим неспешным чередом: мужики косили сено на дальних лугах, бабы собирали чернику в лесных оврагах, а над кузней Итана по-прежнему вился сизый дым, разнося по округе ритмичный звон молота. Но в самой избе Итана и Элары покой был лишь видимым. Сила двенадцати месяцев, которую Элара когда-то просила забрать, не исчезла бесследно — она дремала в крови, чтобы теперь, словно весенние соки в корнях дуба, проснуться в новом поколении.

Двойняшки росли не по дням, а по часам. Ян был крепким, широкоплечим малышом с серыми, как грозовая сталь, глазами отца и волевым подбородком. Янина же росла грациозной и тоненькой, с волосами цвета лесного мха и взглядом, в котором таилась изумрудная глубина материнских глаз. Они еще нетвердо стояли на ногах, но мир вокруг них уже начал меняться, повинуясь их неосознанным желаниям.

Все началось ясным июльским утром. Элара возилась у печи, замешивая тесто для хлеба, когда услышала странный треск из угла, где играли дети. Ян, раскрасневшийся от усердия, тянулся ручкой к кувшину с ключевой водой, стоявшему на лавке. Мальчик хотел пить, но кувшин был слишком высоко. Элара уже собиралась подойти, как вдруг увидела невероятное: вода в кувшине не просто заколыхалась — она начала стремительно замерзать. Прозрачный лед, искрящийся и острый, словно дыхание самого Января в разгар вьюги, выплеснулся из горлышка, образуя ледяную лестницу прямо к рукам ребенка. Воздух в избе мгновенно стал колючим и холодным, иней покрыл ближайшие бревна. Ян довольно схватил ледяной осколок и потащил его в рот, довольно гукая.

— Ян! Нет! — вскрикнула Элара, подбегая к сыну. Она коснулась его рук и отпрянула: кожа малыша была ледяной, но он не дрожал. Холод не причинял ему вреда — он был его частью.

В это же время Янина, сидевшая рядом на полу, обиженно надула губы, глядя на брата. Ей не нравился холод. Она хлопнула крошечными ладошками по некрашеным доскам пола, и чудо повторилось, но иначе. Прямо из сухих щелей древесины, сквозь пыль и сор, пробились ярко-зеленые ростки. За считанные секунды они превратились в нежные стебли подснежников. Белые головки цветов распустились в тени ледяной лестницы брата, наполняя избу ароматом свежести и талой земли посреди знойного лета. Янина радостно засмеялась, срывая цветок, который тут же завял.

Элара замерла, потом прижала детей к себе. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Она знала, что этот день придет, но не думала, что так скоро и так ярко.

— Обычная жизнь, — прошептала она, глядя на лед и цветы. — Братья, вы обещали мне тишину. Но ваша кровь кричит в них.

Вечером, когда Итан вернулся из кузни, пропахший дымом, окалиной и тяжелым мужским потом, Элара не стала скрывать правду. Она усадила его за стол, поставила миску дымящейся похлебки, но сама не прикоснулась к еде.

— Итан, они начали проявлять дар. Сегодня Ян заморозил воду, а Янина вырастила цветы на полу.

Итан замер с ложкой в руке. Его лицо, обычно открытое и веселое, стало серьезным. Он взглянул на детей, которые мирно сопели в люльке, прижавшись друг к другу.

— Селяне не должны видеть этого, Элара, — тихо произнес он. — Если они увидят лед в июле... нас объявят ведьмаками. Грета и Марта еще свежи в их памяти.

Элара кивнула. Она понимала страх мужа. Деревня любила ее за помощь, но боялась всего, что не могла объяснить.

— Завтра я отведу их на поляну, — решила она. — Нужно спросить братьев, как обуздать этот огонь внутри них, пока он не сжег наш дом.

Но прежде чем ночь окончательно вступила в свои права, Итан подошел к жене. Его руки, огрубевшие от молота, нежно легли на ее плечи. Влюбленность и страсть пары, скрепленной общим домом и детьми, вспыхнули с новой силой. Он развернул ее к себе, впиваясь в губы жадным, глубоким поцелуем. Одежда полетела на пол. В полумраке избы, согретой затухающей печью, их тела сплелись на медвежьей шкуре. Итан ласкал ее груди, соски которых все еще были чувствительны после кормления, а Элара выгибалась под ним, чувствуя, как его сила наполняет ее, даря уверенность и покой. Это была их общая магия — простая, человеческая, способная противостоять любым бурям.

На рассвете, когда туман еще укутывал низины, Элара посадила детей в корзины и отправилась в лес. Дорога к поляне братьев-месяцев за два года заросла, но ноги Элары сами находили тропу. Лес приветствовал ее шелестом листвы и криком сойки.

Когда она ступила в магический круг, воздух мгновенно изменился. Здесь не было июльского зноя — здесь царило вечное равновесие. Элара опустила детей на траву в центре поляны. Ян тут же потянулся к кустам, которые покрылись инеем под его пальцами, а Янина села, и трава вокруг нее зацвела ковром незабудок.

— Братья! — воззвала Элара. — Я привела к вам наследников! Помогите им!

Костер в центре вспыхнул синим и золотым. Двенадцать теней проступили из воздуха. Январь, величественный и холодный, склонился над маленьким Яном.

— Наследник льда, — прохрипел он. — В нем моя воля и крепость металла его отца. Пусть учится держать холод внутри, пока не придет время великой стужи.

Апрель, окутанный ароматом цветов, коснулась лба маленькой Янины.

— Наследница жизни. В ней — нежность весны и сила земли. Она будет лечить и созидать.

Месяцы подтвердили: дети — истинные продолжатели моста между мирами. Они дали Эларе наставление: не гасить дар, но учить детей управлять им через труд и любовь.

— Наследники моста не должны прятаться вечно, — сказал Декабрь, поднимая звездный посох. — Но пока они малы, пусть их силой будет тишина.

Элара вернулась с детьми домой к вечеру. Итан уже ждал ее на пороге. Она посмотрела на мужа, затем на спящих детей. Ян и Янина. Холод и Жизнь. Магия братьев текла в их жилах, но воспитывать их предстояло простым людям. Дар пробудился, и теперь их жизнь превратилась в сложный танец между тайной и служением, между человеческим счастьем и божественным долгом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 61

Прошло еще два года. Весна вступила в свои права робко, с промозглой сыростью марта, но уже к апрелю над деревней повисла тяжелая угроза. Река у околицы помутнела, словно кто-то вылил в нее чернила, поля, только-только зазеленевшие ростками, начали желтеть и сохнуть, а по избам поползли кашель и жар. Сначала заболела корова соседки Марфы — животное хрипело, вымя опало, молоко стало с кровью. За ней слег кузнец старый, чьи легкие, привыкшие к дыму горна, теперь судорожно ловили воздух. К началу мая чума охватила всю деревню: дети плакали от жара, старухи шептались о "проклятье Гретиных духов", мужики с серпами кашляли кровью, а над болотами, откуда веяло холодным сквозняком даже в зной, клубился подозрительный туман — эхо далекого Рейна, разбуженное чьей-то неосторожной жадностью.

Изба Итана и Элары превратилась в лечебницу. Элара, уже отошедшая от материнства, но все еще полногрудая и крепкая, сутками толкла в ступке корни и травы. Ян и Янина, которым уже было почти по четыре года, помогали по силам: Ян морозил воду в глиняных кувшинах, чтобы охлаждать лихорадочников, а Янина пыталась вырастить ромашку и мяту прямо на подоконнике избы. Итан рубил дрова для лихорадочных семей, таскал воду из колодца и держал молот наготове — на случай, если туман с болот придет ближе.

Однажды к ним постучалась Марфа, неся на руках своего пятилетнего Ванюшку, чьи губы синели от жара.

— Элара, спаси! Корова издохла, молоко пропало, а теперь сын... — голос соседки дрожал.

Элара уложила мальчика на ложе, намочила тряпку в ледяной воде из рук Яна — малыш коснулся кувшина, и поверхность тут же покрылась коркой.

— Ян, хорошо, — шепнула мать. — Янина, ромашку!

Девочка надула губы, хлопнула ладошками по глиняной плошке с землей — тонкие зеленые ростки пробились сквозь сухой песок, распускаясь белыми звездочками ромашки. Элара заварила их в кипятке, добавила мяту из своих запасов и поила отваром стекающего ребенка ложка за ложкой. К вечеру жар спал, губы порозовели, Марфа рыдала от облегчения, крестясь:

— Ведьма ты, добрая или святая — не знаю, но бог тебя послал!

Но чума не отступала. К ночи селяне стали стучать в дверь чаще: кузнец молодой с гноящимися глазами, вдова с двумя кашляющими девчонками, старик с хрипами в груди. Элара работала без сна, ее руки, пропитанные даром месяцев, светились слабым зеленоватым сиянием, когда она накладывала ладони на больные места. Ян морозил припарки, Янина пыталась вырастить целебные травы, но силы их были малы — дети уставали, плакали, а туман с болот подползал ближе, отравляя воздух запахом гнили.

Итан, видя изнеможение жены, однажды вечером взял ее за руку:

— Элара, ты не одна. Деревня — наш круг. Я селян соберу, пусть помогают.

Наутро мужики вырыли огромный костер на лугу, женщины принесли муку и травы, дети таскали воду. Элара стала центром — она учила повитуху Агнию готовить отвары, показывала Марфе, как прикладывать ледяные компрессы, а вечером, когда все засыпали, сама гладила ладонями воздух над больными, шепча имена месяцев.

На седьмой день эпидемии, когда казалось, что половина деревни лежит в горячке, на околице заржали кони. Королевский гонец в алом плаще с рубиновой застежкой спешился у избы Элары. За ним — телега с бочками чистой воды из дворцовых источников и мешками муки.

— От Аделаиды, владычицы земель! — провозгласил он, развернув свиток с печатью. — "Элара, мост месяцев, чума ползет к городам. Дары твои спасли деревню — шлю припасы и зову во дворец. Алтари наши пустеют без твоего участия".

Элара вышла на крыльцо, бледная от усталости, платье в пятнах отваров, волосы растрепаны. Ян и Янина держались за подол.

— Благодарю. Но передай королеве... — ответила она твердо. — Круг мой здесь, с семьей и селянами. Дары придут через них — научите жрецов варить ромашку и мять корни.

Гонец поклонился, глаза его вспыхнули уважением:

— Королева предупреждала про упрямство твое. Но если туман с болот — не Рейн ли вернулся?

Он уехал, оставив деревню в изумлении. Селяне шептались у колодца: "Кузнецова жена — с дворцом говорит!"

Кризис начал спадать на десятый день. Последние больные отхаркивали мокроту, поля зазеленели вновь, туман от болот отступил. Элара рухнула от усталости, но Итан подхватил ее на руки, отнес к печи. Дети спали в люльке, селяне разошлись по домам с отварами и надеждой.

В полумраке избы, освещенной лишь углями, Итан раздел жену медленно, с трепетной нежностью человека, знающего цену ее силы. Платье соскользнуло, обнажив тело, все еще хранящее следы материнства — полные груди, мягкий живот, бедра, ставшие шире и соблазнительнее. Он целовал каждый дюйм кожи, смывая усталость губами — шею, ключицы, соски, которые мгновенно отвердели под языком. Элара выгнулась, пальцы в его седеющих волосах:

— Итан...

Его руки, огрубевшие от молота, стали неожиданно нежными — гладили внутреннюю сторону бедер, раздвинули складки, где влага уже блестела от желания. Два пальца вошли плавно, ритмично, большой палец нашел клитор, кружа медленно. Элара застонала, выгибаясь, груди качнулись. Итан опустился ниже, язык сменил пальцы — лизал жадно, сосал клитор, нос терся о лобок. Она кончила быстро, резко, соки брызнули ему на бороду, крик эхом по бревнам.

Он выпрямился, член твердый, венозный — вошел одним мощным толчком. Элара обхватила его ногами. Толчки глубокие, медленные сначала, затем быстрее — яйца шлепали по ягодицам, пот стекал ручьями. Она кончила второй раз, сжимая его внутри спазмами. Итан рычал: "Любовь моя!", — и излился горячими толчками, заполняя чрево. Они лежали сплетенные, дыша в унисон.

— Деревня спасена, жена моя, — шепнул он. — Твой дар — наш щит.

Элара улыбнулась в темноте: круг месяцев жил в ней и детях, но сила настоящая — в любви кузнеца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 62

Лето разлилось над деревней густым, ароматным теплом. Прошло два года с той весны, когда чума отступила от изб, оставив в сердцах селян благоговейный трепет перед семьей кузнеца. На полях колосья наливались золотом, река журчала у ивовых шатров, воздух пропитался запахом сена, меда и свежескошенной травы.

Изба Итана и Элары превратилась в настоящий дом: к старой пристройке добавили хлев для двух коров, куриный двор огородили плетнем, а огород Элары плодоносил так щедро, что соседки приходили за саженцами укропа и моркови, шепотом благодаря "дар знахарки".

Ян и Янина, шести лет от роду, уже помогали по хозяйству: Ян таскал воду из колодца, Янина поливала грядки, их магия проявлялась скромно — колодезная вода не портилась, ростки тянулись к рукам девочки быстрее обычного.

Итан в кузне бил подковы для ярмарки, борода его аккуратно седела, плечи оставались крепкими. Элара ткала лён на станке, плела венки для невест, но последние месяцы чрево её округлилось вновь — семя мужа снова пустило корни, сила месяцев шептала в снах: "Вихрь роднится с кругом".

Беременность протекала легче прежней: тошнота не мучила, аппетит разыгрался, груди налились, живот рос плавно, как полная луна. Итан баловал жену — вечерами у печи гладил живот мозолистыми руками, прислушиваясь к толчкам: "Кто там, вихрь или корень?" Элара смеялась.

Селяне гадали у колодца: "Третий у кузнеца — сын крепкий или дочь травница?"

Июньский зной пал на избу душным пологом, когда первая схватка кольнула Элару под ложечкой. Она месила тесто для пирогов, Ян с Яниной играли во дворе, Итан точил серпы в кузне. Боль прошла эхом, но через час вернулась сильнее — чрево сократилось тугим узлом, Элара опустилась на лавку, дыхание сбилось. "Время близко", — прошептала она, рука легла на живот. Дети вбежали, почуяв: Янина прижалась: "Мамочка, цветы для сил?" Ян кивнул серьезно: "Лёд для воды". Элара улыбнулась сквозь спазм: "Хорошо, малые мои. Зовите отца и Агнию".

Итан ворвался в избу: "Жена! Уже?" Он подхватил ее на руки, отнес на ложе — шкуры медведя взбили под спину, подушки под ноги. Дверь распахнулась — повитуха Агния, постаревшая, но рука все еще ловкая, зашла как всегда с узлом: простыни белые, ножницы стерильные, ромашка. Печь разожгли жарче, пар валил с запахом трав, изба наполнилась запахом успокоения. Схватки накатывали чаще — Элара стонала тихо, пот стекал по лицу, волосы прилипли локонами. Итан держал ладонь, шептал: "Дыши, родная!"

Агния ощупала: "Головка низко, тужься скоро! Дети, помогите — Ян, воду морозь для компрессов, Янина, ромашку еще вырасти!" Ян хлопнул по кувшину — ледяная корка покрыла поверхность, Янина ладошкой по плошке — ромашковые ростки пробились зеленым ковром. Отвар заварили мгновенно, Элара пила ложками, жар спазмов смягчился. Воды хлынули теплой волной, пропитав простыню, схватка финальная скрутила — Элара выгнулась, крик вырвался вихрем: "Аааа!" Агния поймала: головка темноволосая с вихрем, плечики узкие, но крепкие, тельце розовое выскользнуло ловко. "Девочка!" — шлепнула повитуха, плач звонкий, заполнил избу. Пуповина перетянута, отрезана — девочка завернута в пеленку, прижата к груди матери. Сосок нашелся ртом, кроха зачмокала жадно.

Роды закончились легче двойни. Элара прижала дочь, слёзы счастья: "Майя наша..." Итан взял кроху на руки — волосики вихрем, кулачок сжал его палец: "Крепкая, как мать!" Ян и Янина заглядывали, Янина венок из ромашки сплела: "Сестренка!"

Деревня гудела — селяне сбежались к утру: Марфа молоко свежее принесла, Агния пироги раздавала.

Через неделю изба ломилась гостями: стол под навесом во дворе — окорока от соседей, каша пышная, малина в мисках, квас бочками.

Селяне пели "славу" родителям, дети бегали с лепешками. Итан в кафтане праздничном поднял кружку: "За Майю-дочку, за Элару-мать, за семью нашу!"

Элара сияла, Майя у груди, Ян с Яниной рядом.

Ночь пылала факелами — танцы у костра, колыбельные, поцелуи в тени ив.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 63

Прошло два года с рождения Майи, и изба Итана и Элары превратилась в настоящий оазис семейного благополучия.

К старой пристройке добавили просторный сеновал, хлев расширили, а огород Элары теперь занимал целое поле — грядки картошки, моркови и укропа плодоносили так щедро, что соседки Марфа и Агния приходили за саженцами, кланяясь "за дар земли". Малиновый сад разросся в рощу, ягоды собирали корзинами для ярмарки. Кузня Итана гудела с рассвета до заката — подковы, серпы и плуги звенели под молотом.

Дети росли не по дням, а по часам. Яну исполнилось восемь лет — плечи широкие, как у отца, серые глаза грозовые, волосы русые короткие. Он уже помогал в кузне, держал меха и бил первые подковы, но дар Января проявлялся ярко: вода в колодце не портилась под его руками, а зимой он случайно замораживал лужи во дворе, вызывая восторженные крики брата и сестер. Янина, ровесница Яна, росла грациозной красавицей с волосами цвета лесного мха и зелеными глазами как у матери — она ткала с Эларой тонкий лён, плела венки, которые лечили головную боль соседок, а ее ромашка росла на подоконнике круглый год. Майя, четырех лет, была вихрем энергии — она кружила листья ладошкой и бегала по лесу за травами быстрее зайца.

Но в июньском зное Элара почувствовала зов — шёпот ветра в венах, как раньше на поляне. Дети тоже засуетились: Ян чихнул — кувшин с водой покрылся инеем, Янина хлопнула в ладоши — ромашка на подоконнике расцвела пышно, Майя закружила пыль вихрем во дворе.

"Пора", — решила Элара.

"Итан, муж мой, завтра в лес — братья зовут детей на урок".

Рассвет июня окрасил небо нежно-розовым, когда семья вышла в путь. Элара с узелком хлеба, воды и трав, дети в праздничных одеждах — Ян нес серп миниатюрный, Янина венок из ромашки, Майя корзинку. Тропа через луг была знакомой: мокрые травы липли к подолам, туман клубился у ног, птицы пели в кронах дубов. Дети болтали: Ян хвастался "я молотом ударю, как Февраль!", Янина шептала "цветы братьям покажу", Майя вихрем бегала впереди, листья кружились следом.

Лес встретил прохладой. Поляна братьев открылась в полдень: круг диаметром двадцать шагов дышал теплом, трава зеленела, в центре пепелище костра без дыма. Воздух замер, сила времён шепнула: "Наследники пришли". Дети ахнули.

Элара опустилась на колени: "Братья-месяцы, круг вечный, явитесь! Дети наши — мост новый. Учите их силе". Костёр вспыхнул синим пламенем без дров, двенадцать фигур проступили кольцом, мерцая полупрозрачно: Январь с ледяной бородой хрустальной, Февраль с кулаками-молотами, Март с вихрем волос, Апрель с венком цветов, Май с корнями в земле, Июнь с волнами, Июль с молниями в глазах, Август с серпом золотым, Сентябрь с листьями мудрыми, Октябрь с плащом дождя, Ноябрь с мантией тумана, Декабрь с посохом звёздным.

Январь шагнул к Яну первым, ледяная рука коснулась плеча мальчика — воздух похолодел, иней покрыл траву: "Наследник льда, держи холод в сердце, но не в руках. Смотри!" Он ударил посохом по земле — лужа замерзла мостом хрустальным, Ян повторил, серп в руке покрылся инеем острым. "Для кузни твоей — металл не треснет в стуже", — прогремел Январь.

Февраль приблизился, кулаки-молоты сжаты: "Мощь моя в тебе, крепыш". Он ударил по пню — щепки взлетели, Ян махнул серпом — пень треснул ровно. "Бей точно, но с любовью — молот отца твой брат".

Март усмехнулся вихрю волос, подошел к Майе: "Вихрь мой — в крови твоей. Кружи, но не ломай!" Он взвил листья бурей мягкой, девочка хлопнула ладошками — пыль закружилась радугой, не сломав цветок Апреля. "Травы собирай — лес подарит".

Апрель улыбнулся мягко, венок расцвёл ярче, коснулся Янины: "Жизнь моя в тебе, дочь весны. Созидай нежно!" Он коснулся ладошки девочки — ромашка выросла по колено, Янина повторила: венок в руках её запел ароматом, исцеляя царапину Яна. "Лечи селян — баланс в заботе".

Май укоренил ступни в землю, корни проступили: "Земля моя — ваша опора". Он вызвал росток дуба, Янина с Майей потрогали — корни в их пальчиках шевельнулись, огород в видении взошёл пышно.

Июнь плеснул волнами росы: "Свежесть моя — для питья". Дети попробовали — вода сладкой стала. Июль сверкнул молниями: "Гроза очистит — в бурях не бойся". Август поднял серп: "Жатва — колосья золотом". Сентябрь осыпал листьями: "Мудрость в терпении". Октябрь хлынул дождём мягким: "Смывает беды". Ноябрь окутал туманом: "Тишина укроет". Декабрь звёздами мигнул: "Вечность ваша".

Дети встали кольцом, сила сплелась — мини-костёр вспыхнул в ладошках, поляна вздохнула теплом. Братья кивнули: "Урок первый — баланс в труде. Домой — и служите тихо".

Семья шагнула обратно — глаза детей сияли.

Итан ждал дома: "Как поляна?"

Элара рассказала как все прошло, дети показали, чему научились. Итан улыбнулся, взял Яна за руку: "Сила в балансе, сын. Молот мой бьет точно — твоя магия тоже. Завтра в кузню — серп заточить научу". Ян кивнул серьезно: "Да, отец". Янина с Майей плели венки, Элара пекла хлеб — вечер укутал уютом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 64

Лето

снова окутало деревню жарким, пыльным маревом. Прошло два года с тех пор, как дети Итана и Элары получили первый урок на поляне братьев-месяцев, и магия в их крови расцвела скромным, но заметным цветком.

Ян, десяти лет, уже уверенно держал молот в кузне отца — его прикосновения закаляли металл холодом Января, делая серпы острее и прочнее, подковы не трескались в морозы. Янина, его ровесница, ткала с матерью тончайший лён — нити под ее пальцами становились мягче шелка, венки из ромашки и мяты лечили головную боль и бессонницу соседей, за что селяне приносили яйца и сметану. Майя, шести лет, вихрем носилась по лесу, собирая травы быстрее всех — ее ладошки кружили листья в аккуратные букеты, не ломая стебли, а воздух вокруг нее пах свежестью, как после мартовского дождя.

Все заметили, что в последние месяцы чрево Элары округлилось в третий раз — семя мужа пустило корни глубоко, сила месяцев шептала в снах.

Все текло размеренно, своим чередом.

Июньский зной сгустился в душный полог, когда первая схватка кольнула Элару в поле — она поливала грядки из колодезного ведра, скрип цепи эхом отозвался в чреве. Боль прошла тенью, но через час вернулась туже — живот сократился упругим узлом, Элара опустилась на колени у моркови, дыхание сбилось. Повитуха Агния, как почувствовала, зашла проведать, ощупала профессионально: "Головка низко, тужься, скоро!"

Она крикнула детей: "Дети, помогите — Ян, компрессы морозь, Янина, ромашку для отвара!" Элара выгнулась дугой, крик вырвался мощный: "Аааа!"

Агния поймала ловко: головка русая проступила, плечики крепкие, тельце выскользнуло розовое. "Мальчик! Крепыш!" — шлепнула повитуха по попке, плач басовитый, заполнил избу. Пуповина перетянута, отрезана — малыш завернут в пеленку, прижат к груди матери.

Роды закончились легче прежних. Элара прижала сына, слезы счастья: "Сынок наш... корень круга". Итан взял малыша: "Крепкий, как земля!" Дети заглядывали, улыбались брату.

Деревня проснулась к утру — селяне сбежались с подарками и поздравлениями.

Через неделю по обычаю крестины отпраздновали. Гуляла вся деревня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 65

Осень набросила на деревню тяжелый плащ из дождей и туманов. Листья ив у реки осыпались в мутную воду, поля опустели после жатвы и чернели вспаханной землей, воздух пропитался запахом прелой травы, дыма печей и тревожного ожидания.

Изба Итана и Элары процветала: дети подросли — Ян (12 лет) уверенно бил молотом в кузне отца, его прикосновения закаляли металл холодом Января; Янина (12 лет) ткала лён мастерски, венки её все так же лечили хвори соседей; Майя (6 лет) вихрем собирала травы в лесу; Корней (2 года) пальчиками трогал грядки — ростки всходили мгновенно.

Элара плела венки осенним невестам, семья жила балансом — но октябрьские шторма принесли шепот беды.

Все началось незаметно. Над болотами клубился туман странный — черный, густой, пахнущий болотной гнилью и чем-то древним, как дыхание Рейна из легенд Элары. Селяне шептались у колодца: "Проклятье вернулось! Грета с Мартой из могил шепчут?" Ветер доносил вой — не волчий, а призрачный, эхом ритуалов прошлого.

Элара почуяла первой — сила месяцев в венах вспыхнула тревогой, сны принесли видения: черный туман ползет к деревне, Рейн снова чует жадность королевы Аделаиды, алтари пустеют без новой платы. Утром она собрала детей у печи: "Дети — дар ваш нужен. Туман с болот — эхо хаоса". Ян кивнул серьезно, Итан вошел со словами: "Селян соберу. Круг защитный поставим".

Вечером луг у реки заполнился народом: мужики с вилами, бабы с травами, дети с корзинами. Итан встал на бревно: "Туман Рейна — старый враг. Элара и дети — наш щит. Круг у избы: факелы, соль, травы!" Селяне закивали.

Элара вышла с детьми. Круг выложили: соль белой линией, факелы полыхнули, травы задымили. Туман подполз к ночи — черная стена, шепчущая жадой: "Дары... плоть... хаос!"

Ян шагнул первым — ладони к туману, холод Января хлынул: иней покрыл край, туман зашипел, кристаллизуясь в черный град. "Держу!" — крикнул мальчик, серый глаз грозой.

Янина хлопнула — ромашка выросла стеной внутри круга, аромат очистил воздух, гниль отступила перед цветами.

Майя вихрем взмахнула: листья закружились бурей, туман разметало порывами, вой утих.

Корней пальчиками землю тронул — корни оплели факелы, держа круг крепко.

Селяне ахнули: "Дети богов!" Туман отхлынул к болотам, но Элара знала — эхо Рейна чует жадность, королеву снова алчность погубила.

Полночь принесла шторм — Октябрь хлынул дождем, круг держался. Элара встала центром, дети кольцом: "Братья-месяцы, круг вечный, защитите!" Костер во дворе вспыхнул синим без дров — видение братьев. Дети сплели руки — сила хлынула: лёд, цветы, вихрь, корни слились куполом над избой. Туман ударил волной — шипел, растворяясь, вой Рейна затих воем раненым.

Селяне пали ниц: "Щит семьи!"

Итан обнял Элару: "Ты — мост наш". Детей отвели в дом, они от усталости сразу уснули, но круг держался до рассвета. Утро очистило. Но Элара шепнула мужу: "Рейн чует жадность королевы. Алтари пусты — зов двора близко".

Селяне за помощь как всегда понесли дары — яйца, молоко, хлеб. Круг семьи держал деревню — но тень Рейна ждала часа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 66

Осень расцвела над деревней золотым триумфом после жатвы испытаний. Туман Рейна отступил к болотам, поля задышали, река у околицы заблистала чистотой, воздух наполнился дымом костров, ароматом свежеиспеченного хлеба и радостью спасенных душ.

Селяне, неделю назад дрожавшие от страха перед черной гнилью, теперь гудели подготовкой к пиру на лугу у реки: мужики таскали окорока копченые из погребов, бабы месили тесто для пирогов с малиной, капустой, грибами, дети бегали, музыканты настраивали на плясовую.

Закат октября окрасил луг алым, когда селяне собрались: Марфа котлы расставила — каша пышная из овса с медом варилась на кострах, окорока жарились вертелами, пироги пеклись в золе. Агния отвары травные, да меды разливала. Мужики столы навесами крыли, скатерти льняные, что Янина сама ткала, кружки глиняные квасом бочковым наполняли.

Итан с Эларой во главе — он в кафтане праздничном, рубаха белая, борода подстрижена, глаза серые сияли гордостью; она в платье льняном с вышивкой венков, волосы распущены волной, румянец на щеках. Дети вокруг: Ян, Янина с веноком на голове, Майя вихрем носится, Корней с лошадкой играет. Селяне кланялись: "Кузнец-отец, знахарка-мать, дети-боги — спасли нас!" Марфа обнимала: "Без вашего круга — могила всем!"

Вечер взорвался пиром: столы ломились — окорока сочные, пироги хрустящие каша медовая, мёд кружками золотыми, квас ледяной пузырился.

Итан встал, кувшин поднял: "За Элару — мост месяцев, жену-щит, мать-волшебницу! За Яна — лёд победы, Янину — жизнь, Марту — вихрь очищения, Корнея — корни вечные! За нашу деревню!"

Гул "Ура!" взревел, "Слава!" кричали, Итан Элару целовал жарко — губы слились перед всеми, язык сплелся на миг, румянец её вспыхнул.

Музыканты заиграли плясовую — хоровод закрутился: мужики топали сапогами, бабы юбками вихрили, дети прыгали. Марфа пироги таскала: "Ешьте, спасители!"

Костры полыхали, факелы кругом, песни гудели: "За кузнеца с знахаркой!"

Итан Элару в танце кружил — смех звенел. Дети всем венки раздавали — хвори исцеляющик, селяне кланялись: "Благословите!"

Полночь пылала луной серебряной, пир утих эхом песен, селяне разошлись.

Итан и Элара детей домой отвели, спать уложили, а сами вернулись на луг. Шкуру медвежью расстелили у костра звёзды мигали. Итан Элару притянул к себе: "Жена моя, праздник наш — страстью завершим". Губы слились жадно под луной — язык вихрем сплелся, руки его платье задрали, груди полные вырвались, соски твёрдые от прохлады. Сосал жадно один, пальцы второй мяли, Элара застонала, выгнулась дугой: "Итан... вдруг кто увидит!"

Пальцы спустились — по животу мягкому к складкам влажным, клитор нашёл, стал водить кругами нежными, влага хлынула росой ночной. Два пальца вошли плавно — внутри горячо, тесно, стенки сжали ритмично, большой палец тёр клитор вихрем. Элара извивалась в траве, оргазм первый накрыл волной — тело задрожало, соки брызнули на руку, крик луну вспугнул. Итан опустился языком — лизал складки жадно, клитор сосал втягивая, нос о лобок тёрся, пальцы внутри вибрировали. Второй оргазм — бёдра сжали голову крепко, ногти в плечи впились, стоны эхом поля.

Она потянула штаны — член твёрдый венозный вырвался, головка набухла лунным светом. Взяла в рот — губы сомкнулись мягко, язык уздечку лизал солоновато, слюна стекала стволом, втянула глубоко, горло сжало ритмично, рукой ласкала основание, яйца мяла нежно. Итан рычал хрипло: "Родная... ", бёдра толкали, пальцы в волосах её. Отстранился: "Вместе". На шкуре оседлала — рука направила, вошла резко до упора, чрево наполнилось полнотой, застонала громко, груди качнулись луной. Скачка началась — вверх-вниз яростно, бёдра хлопали о его, клитор тёрся жарко. Итан руками груди мял, соски крутил. рычал. Оргазм третий её — спазмы сжали член мощно, крик звёзды мигнул.

Перевернул раком — сзади вошёл глубоко, яйца шлёпали по клитору, толчки мощные, руки ягодицы тянули, палец попку коснулся — тесно скользко. Элара выла удовольствием, оргазм четвёртый вот вот волной. Итан ускорился зверски, сперма хлынула толчками горячими, заполняя чрево семенем плодородным, она сжала финально, кончила с ним, тела рухнули сплетённые на землю.

Дыхание выравнивалось, пот блестел лунно, звёзды мигали. Итан плечо целовал, Элара прижалась, чрево пульсировало.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 67

Пока деревня Элары праздновала триумфальную победу над черным туманом, в столице королевства — величественной и холодной — сгущались сумерки иного рода.

Королевский дворец, чьи шпили из белого камня когда-то сияли чистотой, теперь казался окутанным липкой, серой хворью. Хаос Рейна, разбуженный жадностью королевы Аделаиды, не просто отравил болота — он проник в само сердце власти, разъедая души вельмож и волю стражи. Алтари двенадцати месяцев, лишенные искреннего почтения и заваленные лишь золотом, а не плодами труда, остыли. Каменные изваяния братьев-месяцев в дворцовом саду покрылись трещинами и черным мхом, словно природа отвергла тех, кто пытался купить её расположение.

Королева Аделаида, чья красота когда-то сравнивалась с сиянием, теперь выглядела как призрак. Её кожа стала бледной, почти прозрачной, глаза горели лихорадочным, безумным блеском, а руки, увешанные тяжелыми кольцами, постоянно дрожали. Она требовала больше золота, больше ритуалов, больше крови, веря, что только новые жертвы алтарям вернут ей ускользающую мощь.

Дворцовые интриги, подогреваемые голодом и страхом, достигли своего пика. Бароны и графы, чьи земли пострадали от черной гнили, больше не склоняли головы перед троном. Они видели, как королева запирается в своих покоях, окруженная сомнительными магами и гадалками, пока туман Рейна душил посевы.

— Она сошла с ума, — шептались в кулуарах. — Её жадность навлекла на нас проклятье, которое смогла остановить лишь простая знахарка из лесов. Корона должна смениться, пока гниль не сожрала нас всех.

Возглавил заговор герцог Валериан, старый военачальник, чей род веками служил короне, но не мог более терпеть безумия. В ту роковую ночь, когда Октябрь обрушил на столицу ледяной ливень, Валериан открыл ворота дворца для гвардии, верной не королеве, а королевству.

Аделаида сидела во дворе, перед огромным алтарем, где вместо костра тлели вонючие благовония. Она шептала заклинания, пытаясь вызвать тень братьев-месяцев, но ответом ей был лишь вой ветра.

— Придите! — визжала она, разбивая кубок с вином. — Я дала вам золото! Я дала вам страх моих подданных! Почему вы молчите?!

Тяжелые сапоги гвардейцев зазвучали рядом. Валериан подошел первым, его меч обнажен и холоден, как лед Января.

— Ваше Величество, — его голос гремел, перекрывая шум ветра. — Ваше время вышло. Вы призвали силы, которые не смогли обуздать. Вы отравили землю, и земля требует ответа.

Аделаида вскочила, её венец сполз набок.

— Изменник! Пусть Рейн сожрет тебя!

Но вместо черного тумана Рейна из теней за её спиной вырвался лишь жалкий клочок серого дыма. Сила месяцев окончательно покинула это место, почуяв предательство самой сути баланса. Гвардейцы окружили королеву.

Переворот произошел стремительно и кроваво. Те немногие маги, что остались верны королеве, пытались сопротивляться, вызывая искры неестественного пламени, но гвардейцы, подстегиваемые отчаянием и праведным гневом, смели их.

Дворец наполнился лязгом стали, криками и звоном разбитого стекла. Аделаида, видя, что её власть рушится, схватила факел и швырнула его в тяжелые бархатные занавеси.

— Если я не буду править этим миром, то он сгорит! — безумно засмеялась она.

Огонь вспыхнул мгновенно, питаемый старой пылью и сухой роскошью дворца. Красное пламя лизнуло потолок, пожирая гобелены и картины. Вельможи в панике бежали, толкая друг друга, стража пыталась тушить пожар, но Рейн словно издевался — вода из дворцовых фонтанов внезапно иссякла.

Валериан схватил королеву за плечи, пытаясь вывести её из пылающего зала.

— Пойдемте, Аделаида! Суд решит вашу участь!

Но она вырвалась, её смех стал похож на лай гиены. Она бросилась прямо в пламя, туда, где открылся проход в старые подземелья, веря, что там, в темноте, Рейн всё еще ждет её. Больше её никто не видел. Дворец горел три дня и три ночи, освещая столицу зловещим заревом. Октябрь смывал пепел ледяными слезами, и когда огонь наконец утих, от былого величия остались лишь обугленные стены.

К утру четвертого дня Валериан был провозглашен регентом до совершеннолетия юного принца, который все эти годы томился в дальнем замке под присмотром мудрых наставников. Первым указом нового правителя стало разрушение золотых алтарей.

— Мы будем чтить месяцы трудом и урожаем, а не кровью и золотом, — объявил он перед народом.

Слухи о падении королевы и пожаре во дворце долетели до деревни Элары с первыми гонцами Валериана. Итан и Элара слушали вестника на пороге своей избы.

— Тень ушла, — тихо сказала Элара, глядя на спокойное небо Октября. — Жадность сожгла саму себя. Теперь круг действительно замкнут.

Итан обнял жену, чувствуя, как она дрожит от облегчения.

— Мы свободны, Элара. Никто больше не придет за нашими детьми, требуя даров для безумной женщины.

Той ночью их близость была наполнена особым чувством триумфа и свободы. Они любили друг друга в тишине избы, пока дети спали. Руки Итана исследовали тело жены, теперь уже навсегда защищенное от посягательств власти. Он целовал её груди, чувствуя, как сердце бьется ровно и спокойно. Элара отвечала со страстью, которая рождается из осознания полной безопасности. Член Итана входил в неё мощно, утверждая жизнь и продолжение рода на земле, очищенной от скверны дворцовых интриг.

Падение Аделаиды стало финальным аккордом в истории хаоса. Королевство начало восстанавливаться, а в далекой деревне продолжал жить истинный мост месяцев — не в золоте, а в любви, труде и детском смехе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 68

Лето опалило деревню зноем триумфа и плодородия. Прошло три года с праздника победы над туманом Рейна, и баланс круга месяцев утвердился навек в семье Итана и Элары. Поля налились золотом колосьев, река искрилась бликами под ивами-шатрами, воздух гудел пчёлами и смехом, малиновый сад превратился в рощу — кусты гнулись от ягод, их собирали корзинами для ярмарки.

Дети Элары и Итана выросли наследниками: Ян (16 лет) кузнец с льдом в молоте, Янина (16 лет) знахарка, Майя (10 лет) травница, Корней (6 лет) земледелец.

Семья жила балансом простым: утро — труд, полдень — трапеза у печи, вечер — сказки о братьях-месяцах. Селяне звали их "семья круга" — поля их вдвое родили, скот не болел, хвори венками лечились. Рейн затаился в болотах навек, королева Аделаида пропала без вести.

Ян в кузне пел молотом — плечи широкие, как у отца, глаза серые грозой, волосы короткие. Прикосновение его металл закаляло льдом Января: серпы были острее бритвы не тупились, подковы в морозы не трескались. Селяне придут с просьбами, он рубаху сбросит, торс мускулистый блестит, молот гудит: "Баланс в стали!" Девки косились — румянец на щеках.

Янина ткала лён тонкий — грациозная, косы длинные, глаза зелёные глубины материнской. Венки её лечили: ромашка головную боль смывала, мята бессонницу уносила, укроп бодрил. Она станок крутила, нити шелком пели, венок надевала: "Баланс в жизни!" Парни проходу не давали.

Майя часто вихрем по лесу носилась. Ладошки листья кружила букеты аккуратные, травы собирала быстрее зайца: ромашка, мята, укроп — корзины полные. Старухи хвалили: "Майя умница!" Она бурей мягкой мела: "Баланс в ветре!"

Корней - самый младший - пальчиками грядки трогал — ростки всходили за ночь, картошка клубнями тяжёлыми, морковь сладкая. Селяне саженцы брали. Он им повторял: "Баланс в земле!"

Итан с Эларой гордились детьми: "Наследие наше — круг вечный". Вечера сказками грелись: "Январь лёд закалял, Апрель расцветал..." Дети слушали, глаза сияли: "Мы — мост новый!"

Июньский зной принёс Эларе зов — шёпот месяцев в венах, как в юности. "Дети, на поляну — братья ждут". Семья пошла знакомой тропой. Лес шептал приветно — дубы жёлуди роняли, грибы мхом прятались. Поляна открылась неизменной: круг теплом дышал, трава зеленела, костёр пепелищем ждал.

Элара опустилась на колени: "Братья-месяцы, круг вечный, явитесь!" Костёр вспыхнул синим и золотым, двенадцать фигур кольцом проступили мерцая: Январь ледяной бородой, Февраль молотами, все до Декабря звёздным посохом. "Элара, сестра-мост, семья — ваш круг замкнут", — прогремел Январь.

Январь коснулся Яна: "Лёд твой — кузня и металл". Февраль добавил: "Мощь в ударе точном". Апрель улыбнулся Янине: "Жизнь твоя — венками исцелять". Март Майе наказывал: "Ветер пусть тебе помогает". Май Корнею объяснял: "Земля твоя — плодородие всему". Июнь, Июль, Август кивнули: "Баланс в труде скромном". Декабрь звёздами: "Круг в роду вашем навек — живите просто".

Дети встали кольцом, сила сплелась — нити света купол накинули, поляна расцвела колосьями, покрылась льдом, закружилась вихрем, проросла корнями. Братья растаяли костром, поляна вздохнула миром: "Завершено".

Семья вернулась домой к вечеру — корзинки с грибами, дети сияли.

Итан ждал их, ужин готовил.

"Наследие наше — вечное", - дети обо всем отцу рассказали.

Шли годы... Семья росла: Ян невесту нашёл, хорошую девушку, Янина - жениха-кузнеца, среди помощниклв отца. Майя и Корней росли дружно. Элара с Итаном у печи шептали о внуках: "Наследие будущего — чтобы баланс полный". Река журчала, солнце садилось золотом — круг жил в их роду навек.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

От автора

Дорогие читатели!

Эта история родилась из любви к сказкам, природе и той магии, что скрыта в простых сердцах.

Элара — не королева и не ведьма, а мост между мирами месяцев и земной жизнью. Ее путь от ритуалов силы к семейному уюту, страстных ночей с мужем и детскому смеху — напоминание: истинный баланс не в золоте, а в руках, что трудятся, и любви, что плодит поколения.

Спасибо, что прошли весь этот путь со мной — от поляны братьев до финальной сцены.

Ваши лайки, комментарии и репосты помогут этой истории найти новых читателей.

Если это небольшое произведение Вас тронуло — оцените, обсудите любимые моменты.

Подписывайтесь — впереди будут новые истории.

С признательностью за Ваше внимание,

Ailana Smart ????????

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец