Гендерное просвещение. Часть 2

Следующая пятница началась с сообщения, от которого кровь ударила в виски. «Аяка Такаока». Её имя горело на экране как запретный иероглиф. Я стоял y ворот школы, сжимая ремень сумки, и чувствовал, как под строгим пиджаком по спине бегут мурашки. Мы встретились на перемене в назначенное время, и казалось, что с её появлением воздух стал гуще и слаще.

— Ито-кун,  — её голос был как тёплый мёд, текучий и немного насмешливый. Она поправила свой галстук, и её пальцы, длинные и ухоженные, задержались на красном шёлке:  — Спасибо, что пришёл. У меня... небольшая проблема с теорией к сегодняшнему занятию.

Она подошла ближе. Так близко, что я учуял её запах — не яблочный, как y Маоко, а что-то глубокое, цветочное, с горьковатой нотой, как тёмный шоколад. Её глаза, подведённые едва заметно, изучали меня.

— Проблема?  — выдавил я, чувствуя, как горит лицо.

— Да. В учебнике, на странице 22, схема эрогенных зон. Некоторые описания... неоднозначны. Мне нужен был взгляд со стороны. Мужской взгляд.

Она говорила это так спокойно, как будто обсуждала погоду, но её слова висели между нами, густые и дразнящие. Она знала, что я видел её нагой. 3нала, что мой друг Кенджи был её партнёром. И всё равно стояла здесь, в двух шагах, и её грудь под белой блузкой почти касалась моего пиджака.

— Я... не уверен, что смогу помочь лучше Кенджи... Он же был с тобой на занятиях ГП?  — пробормотал я.

Она засмеялась — звонко и беззастенчиво.

— Кенджи?  — в её голосе прозвучала лёгкая снисходительность:  — Он милый. Очень... старательный. Но иногда нужна более тонкая интерпретация. Ты же в прошлую пятницу на ГП с Маоко, да? Я заметила, что y неё хороший партнёр по уроку.

Меня будто ударило током. Она всё видела. Или догадывалась. И ей было интересно. Это не было просто учебным вопросом. Это был вызов. Искра возбуждения, острая и опасная, кольнула меня ниже живота.

— Ладно,  — сказала она, внезапно отступая на шаг. Её взгляд скользнул куда-то за мою спину, и на её губах появилась хитрая улыбка:  — Кажется, твоя партнёрша идёт. Не буду мешать. Спасибо за консультацию, Ито-кун. Увидимся на ГП, подсматривай за мной.

Она повернулась и ушла, её плиссированная юбка плавно колыхалась в такт шагам. Я обернулся и увидел Маоко. Она стояла в нескольких метрах, держа учебник y груди. Её лицо было непроницаемым, но я увидел, как её пальцы слегка сжали переплёт. Она всё видела.

— Доброе утро,  — сказала она, подходя. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась лёгкая прохлада.

— Маоко, это не то, что ты подумала...

— Ничего страшного,  — она перебила меня, и её взгляд смягчился:  — Аяка Такаока известна своей... бойкостью. Ты выполнил упражнение на дыхание? Я перечитала теорию по поцелуям. Кажется, в пятницу будет сложно.

Она говорила о теории, но её глаза спрашивали о другом. «Ты выбрал её или меня? » Я не знал, что ответить. Mоё тело всё ещё горело от краткого, токсичного контакта с Аякой, но взгляд 

Маоко, честный и прямой, охлаждал этот жар, заменяя его другим чувством — тёплой, знакомой близостью.

— Выполнил,  — кивнул я:  — И про поцелуи тоже читал.

На её губах дрогнула тень улыбки.

— Тогда пойдём. Опоздать на такой урок было бы стыдно.

Третий гимнастический зал снова встретил нас теплом и тишиной, но сегодня атмосфера была иной. Не было страха первого раза. Было томительное, сладкое ожидание. Мы быстро разделись, и теперь, видя обнажённые тела одноклассниц, я не просто смотрел, я видел. Я знал изгиб спины Маоко, помнил, как дрожала её кожа под моими пальцами. Видел, как Аяка, не спеша, сбрасывая трусики, бросила быстрый, оценивающий взгляд в мою сторону. Её тело было настоящим чудом — пышные бёдра, тонкая талия, грудь, от которой невозможно было отвести глаз. Кенджи рядом с ней выглядел одновременно гордым и потерянным.

Сакура, наша инструктор, сегодня была в лёгком шёлковом халате, который она сбросила, оставшись в бикини, как только мы построились.

— Добрый день,  — начала она, и её голос звучал как музыка:  — Сегодня мы переходим к одному из самых важных элементов невербальной коммуникации — поцелую. Поцелуй — это не просто прикосновение губами. Это диалог. Это первый, самый интимный шаг к слиянию. Сегодня вы научитесь его вести.

Мамору включил проектор. На экране появились не схемы, а художественные, медленные кадры поцелуев в высоком разрешении. Крупным планом. Видно было, как двигаются губы, как касаются языки, как дрожат ресницы. В зале стало тихо-тихо. Слышалось только прерывистое дыхание.

— Мы начнём с самого простого — поцелуя без языка,  — сказала Сакура:  — Контакт губ. Ощущение температуры, мягкости, влажности. Ваша задача — не возбудить партнёра, а узнать его. Парни, вы инициаторы. Девушки, вы — отвечающие. Через пять минут поменяемся. Начинайте.

Я повернулся к Маоко. Она стояла передо мной, её губы были слегка приоткрыты, глаза большие и тёмные. Mоё сердце колотилось где-то в горле. Мой член уже прилип к моему лобку. Я прикоснулся к её щеке, почувствовал под пальцами горячую кожу. Наклонился.

Первый контакт был электрическим. Её губы оказались невероятно мягкими, чуть прохладными. Я просто держал свои губы на её губах, чувствуя, как они постепенно нагреваются от моего дыхания. Потом она ответила — лёгкое движение, едва заметный нажим. Это было похоже на шепот. Мы дышали друг в друга, и её дыхание пахло мятной жвачкой. Я отстранился на миллиметр, посмотрел ей в глаза, увидел в них ошеломлённое любопытство, и снова прикоснулся. На этот раз увереннее. Она ответила так же. Её руки поднялись и легли мне на плечи, пальцы слегка впились в кожу.

Это был не страстный поцелуй из фильмов. Это было нечто более интимное. Медленное, трепетное исследование. Я чувствовал каждую микроскопическую неровность её губ, вкус её помады (сладковатый, ягодный), ощущал, как её тело постепенно расслабляется и прижимается ко мне. Возбуждение нарастало медленной, тёплой волной, разливаясь по всему телу. Мой член yпёрся в её живот. Она почувствовала это и прошептала мне в губы:  — Тише... всё хорошо...  — и это «тише» прозвучало так 

нежно, что волна удовольствия от него затопила меня сильнее, чем любое прикосновение.

— Меняемся,  — раздался голос Сакуры, мягкий, но неумолимый:  — Девушки, теперь ваша инициатива.

Маоко не стала ждать. Eё руки переместились мне на затылок, пальцы вцепились в волосы, и она сама притянула мои губы к своим. Eё поцелуй был другим — более смелым, любопытным. Она покусывала мою нижнюю губу, проводила по ней кончиком языка. Я застонал прямо ей в рот, и она в ответ тихо засмеялась, вибрация смеха прошла сквозь наши губы прямо в меня. Это был восторг. Чистый, молодой, пьянящий восторг от того, что эта тихая, умная девочка превращается в такого смелого, чувственного исследователя. И вcё это — co мной.

— Переходим к следующему этапу. Французский поцелуй. Язык — ваш главный инструмент,  — инструкция Сакуры прозвучала как начало новой, eщё более захватыващей игры:  — He торопитесь. Это танец. Начните.

И мы начали. Первое прикосновение языка к языку было шоком — влажным, тёплым, невероятно интимным. Потом это стало игрой. Догонялки, объятия, нежные схватки. Я исследовал eё рот, чувствуя вкус каждого миллиметра. Она отвечала тем же, eё язык был удивительно сильным и ловким. Мы дышали вcё чаще, наши тела прижимались друг к другу так плотно, что, казалось, вот-вот сольются. Мои руки скользили по eё спине, впивались в eё бёдpa, прижимая eё eщё сильнее. Она отвечала, цепляясь за меня, eё ноги обвились вокруг моей ноги. Мы потеряли cчёт времени, пространству, забыли, что мы не одни в зале.

3вoнкий, томный стон, донесшийся справа, заставил нас на секунду оторваться друг от друга. Это стонала Аяка. Я бросил взгляд в их сторону. Она была прижата к Кенджи, eё тело выгибалось дугой, a его руки сжимали eё груди. Eё глаза были закрыты, на лице — гримаса невероятного наслаждения. И в этот момент она открыла глаза. И посмотрела прямо на меня. Eё взгляд был мутным от удовольствия, но в нём читался вызов. «Смотри! Смотри, что твой друг делает co мной! Смотри, что ты упускаешь!!! »

Маоко, следуя моему взгляду, тоже увидела это. Она не отпрянула. Наоборот, eё руки снова вцепились в мои волосы, и она притянула мoё лицо к своему, закрыв обзор.

— He на нeё,  — прошептала она влажно, прямо мне в yxo. Eё голос дрожал от ревности и желания:  — Ha меня. Целуй меня. Сейчас.

И eё поцелуй стал агрессивным, требовательным, почти яростным. Она вцепилась в мой язык зубами, засосала его. И я ответил ей тем же. Наша игра перестала быть учебной. Она стала настоящей. Грубой, влажной, отчаянной. Мы целовались, как будто хотели поглотить друг друга. Мои руки сжали eё ягодицы, eё ноги обвились вокруг моей талии. Мы едва удерживали равновесие.

— И... завершаем!  — голос Мамору прозвучал как удар гонга:  — Отлично! Вижу, многие полностью погрузились в процесс. Это замечательно.

Мы c Маоко разъединились, тяжело дыша. Eё губы были распухшими, ярко-красными. Мои, наверное, выглядели так же. Мы стояли, лоб в лоб, не в силах оторваться друг 

от друга.

— Домашнее задание,  — Сакура говорила, но её слова доносились до меня как сквозь воду:  — Практиковать все изучённые виды. Акцент на чувствительность партнёра. И... небольшое предупреждение. Не практикуйте поцелуи в не предназначенных для этого местах школы. Библиотека, как я понимаю, уже не считается безопасной зоной.

Несколько человек нервно засмеялись. Я покраснел. Маоко опустила голову, но её плечи дрожали от смеха.

Когда мы вышли из зала, тело моё горело, губы пульсировали, а в голове стоял сладкий, густой туман, в паху дико ломило. Маоко шла рядом, её мизинец случайно касался моего.

— Такуми,  — сказала она, когда мы вышли в пустой коридор.

— Да?

— Я... я не хочу делиться тобой с её вопросами по теории,  — выпалила она, и тут же закусила губу, смущённая своей прямотой.

Я остановился, взял её за подбородок и заставил посмотреть на себя. Я понял, что она об однокласснице Аяко.

— И не будешь,  — сказал я просто и поцеловал её снова. Коротко, но властно. На это раз безо всяких инструкций. Просто потому, что не мог иначе.

Она ответила на поцелуй, и в нём была вся её тихая, но стальная решимость. Потом она выскользнула из моих объятий.

— До завтра. И... готовься. В учебнике на следующей неделе — тема «Эрогенные зоны: практическое картографирование» — И она ушла, оставив меня, с распирающим брюки членом и с бешено колотящимся сердцем и с мыслью, что следующий урок ГП станет для меня либо раем, либо адом. Но определённо — самым жарким часом в моей школьной жизни.

•  •  •

Губы горели весь оставшийся день. Каждый раз, когда язык непроизвольно касался внутренней стороны нижней губы, я снова чувствовал вкус Маоко — мятный, с металлическим привкусом моего же возбуждения. Вкус, который смешивался со сладковатым послевкусием её помады. Я ловил себя на том, что во время урока химии прикусываю губу, просто чтобы вызвать эту слабую, электрическую боль-наслаждение, и утыкался лицом в учебник, скрывая непроизвольную ухмылку.

Возбуждение после урока ГП не уходило всю неделю. Оно было фоновым гулом, как шум моря за окном нашей школы на утесе. Оно жило под кожей — тёплым, настойчивым пульсированием в низу живота, которое разгонялось от любого напоминания. От того, как Юки Онодэра на физре наклонялась, чтобы поднять мяч, и её тёмные кудри падали на плечи, а спортивные шорты натягивались на круглых, упругих ягодицах. От того, как Аяка, проходя мимо моей парты, «случайно» задела моё плечо локтем, и её взгляд, тягучий и тёплый, скользнул по мне сверху вниз. От одного только взгляда на Маоко, которая, решая уравнение у доски, на секунду задумалась и приложила кончик карандаша к своим чуть опухшим, розовым губам.

Моё тело стало предателем. Оно реагировало на всё. Каждый гормональный всплеск был ярче и острее, чем когда-либо. Я ловил себя на том, что в туалете, запершись в кабинке, просто стою, упираясь лбом в прохладную металлическую дверцу, и дышу, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца и подавить тупую, тягучую тяжесть между ног. Мысль 

о том, чтобы прикоснуться к себе здесь, в школьном туалете, казалась дикой, грязной... и невероятно возбуждающей. Я сжал кулаки и вышел, умывшись ледяной водой.

После школы, дома, в своей комнате, я не выдерживал. Дверь была заперта, шторы полуприкрыты, создавая мягкий, дремотный полумрак. Я падал на кровать, и моя рука сама тянулась вниз, под материал школьных брюк, которые я ещё не успел снять. Ладонь натыкалась на твёрдый, горячий бугор, уже полностью сформировавшийся и пульсирующий от нетерпения. Я застонав, закидывал голову на подушку.

До уроков по ГП мастурбация была быстрым, почти механическим актом для сброса напряжения. Теперь это было не так. Сейчас каждый образ, каждое воспоминание были топливом.

Я видел спину Маока — ту самую, которую ощущал на уроке. Гладкую, с тонкой, едва заметной линией позвоночника, уходящей под резинку трусиков. Я представил, как целую каждый позвонок, как она вздрагивает под моими губами.

Потом образ сменился. Это были руки Аяки. Её длинные пальцы, которыми она поправляла галстук утром. Я представил, как эти пальцы, сильные и уверенные, обхватывают не галстук, а меня. Как её ногти, блестящие бесцветным лаком, слегка впиваются в кожу.

Дыхание участилось. Моя рука двигалась быстрее, ритмичнее, подстраиваясь под бешеный пульс в висках. Я вспомнил язык Маоко. Его влажную, шершавую текстуру, как он играл с моим, как она покусывала. Я представил, что это не её язык, а её... там. Влажное, тёплое, невероятно тугое место, о котором мы пока только читали в учебнике. Моё тело выгибалось дугой.

Затем, предательски, в голову ворвался образ груди Юки. Не той, что была в спортзале, а крупнее, обнажённой, с большими, тёмно-розовыми сосками. Я представил, как беру один в рот, а другой сжимаю в ладони, и она стонет, запрокидывая голову, и её рыжие кудри рассыпаются по подушке.

Это было слишком. Волна накатывала с такой сокрушительной силой, что я едва успел схватить со стола случайно валявшуюся тряпку для очков. Горячие, густые толчки вырывались из меня, пропитав ткань. Я лежал, тяжело дыша, в поту, глядя в потолок. Стыд и блаженство смешались в один коктейль. Это была не разрядка. Это была буря. И я понимал, что она повторится. Снова и снова.

В течение недели школа превратилась в поле для моих тайных, грязных игр. Каждая девочка стала объектом для мысленного изучения.

Теперь я обращал внимание на то, что раньше пролетало мельком. Например, ноги. На лестнице, когда все шли на обед, я смотрел снизу вверх. Ноги в белых гольфах и туфлях-лодочках. У Маоко — тонкие, изящные лодыжки. У Аяки — сильные, скульптурные икры, которые играли под кожей при каждом шаге. У Юки — бледные и тонкие. Я представлял, как эти ноги обвиваются вокруг меня, как их ступни упираются мне в спину.

Обращал внимание на шеи и ключицы. Особенно на истории, когда в классе было душно, и некоторые расстёгивали верхние пуговицы блузок. Изгиб шеи Маоко, такой хрупкий, что хотелось прикрыть его ладонью. Глубокая, тёмная впадина между ключицами Аяки,  

в которой, мне казалось, могла уместиться капля воды (или поцелуй). Ровная, длинная линия шеи Юки, уходящая в вырез блузки. Я мастурбировал вечером, представляя, как целую каждую из этих впадин, как чувствую под губами пульсацию крови.

Ещё звуки. Смех Аяки — звонкий, властный, заставляющий оборачиваться. Тихий, сдавленный вздох Маоко, когда она ошибалась в расчётах. Хриплый, кургузый смешок Юки над чьей-то шуткой. Я ловил эти звуки и коллекционировал. Потом, в тишине своей комнаты, они звучали в голове, и моя рука двигалась в такт им.

Я стал замечать нюансы. То, как натягивается ткань юбки на бёдрах, когда девушка наклоняется. Тень между грудями, видимая в расстёгнутой на одну пуговицу блузке. Как темнеет ткань лифчика на спине от пота после физры. Это сводило с ума. Это было лучше любой порнографии, потому что это было реально, осязаемо, и происходило в сантиметрах от меня.

И среди всего этого была Маоко. Наши учебные поцелуи. Она стала моей отдушиной и одновременно источником нового, ещё более мощного напряжения. Потому что теперь, когда я смотрел на неё, я не просто видел одноклассницу. Я видел её кожу под одеждой. Чувствовал её вкус. Знал звук её стона, когда она приходила вчера вечером, после нашего «домашнего задания» по телефону, когда мы, разговаривая, одновременно ласкали себя, и её прерывистое дыхание в трубке свело меня с ума за считанные секунды.

•  •  •

Новый урок ГП был как всегда в пятницу. Тема — «Эрогенные зоны: практическое картографирование». К этому дню моё состояние было пограничным. Я был как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я принял душ утром, но это почти не помогло. Мысль о том, что сегодня мы будем не просто целоваться, а трогать всё, что я так подробно изучал в своих фантазиях, доводила до безумия.

В зале пахло озоном от кондиционера и чем-то новым — лёгкими, возбуждающими духами, которые распылили в воздухе. Сакура и Мамору были почти обнажены, как и в первый раз. Но сегодня их нагота не смущала, а настраивала на нужный лад.

Мы стояли в ожидании, уже привычно обнажённые. Я искал глазами Маоко, нашёл её в толпе. Она поймала мой взгляд и тихо улыбнулась, чуть покраснев. Я уже мысленно представлял, как буду исследовать каждый сантиметр её кожи, следуя за её реакциями.

— Добрый день,  — голос Сакуры прозвучал как удар гонга:  — Мы рады видеть, как вы продвинулись. Вы научились доверять, изучать, читать язык тела. Сегодня мы делаем следующий шаг. Для расширения опыта и понимания, что удовольствие многогранно... мы меняем пары.

Тишина повисла тяжёлой, влажной тканью. Потом взрыв шёпота. Моё сердце упало куда-то в ботинки, которые я снял пять минут назад.

— Сегодня мы меняем пары, составленные нами на основе наших наблюдений и психологических тестов, которые вы проходили на медосмотре,  — невозмутимо продолжал Мамору:  — Новые сочетания должны раскрыть новые границы чувствительности. Сейчас я объявлю списки.

Он начал зачитывать. Каждое имя — как щелчок затвора. Я не дышал.

— Такуми Ито...

Я напрягся.

— ... и Аяка Такаока.

Воздух 

вырвался из моих лёгких со свистом. Со мной что-то случилось. Кровь отхлынула от лица, чтобы одним массивным, горячим ударом прилить ниже, заставив мой член, уже возбуждённый, резко и полно набухнуть, встав почти вертикально. Это было болезненно и постыдно. Я инстинктивно прикрылся рукой, но было поздно. Все видели. Видела Маоко.

Я повернул голову. Она стояла, будто окаменевшая. Её лицо было белым. А потом на него медленно, как чернильная клякса, наползла краска стыда, гнева и боли. Рядом с ней уже стоял Кенджи, мой друг, который теперь, по списку, был её партнёром. Он смотрел на меня с немым, тупым удивлением, а потом на Аяку, и в его глазах вспыхнула обида.

Аяка уже шла ко мне. Её походка была плавной, хищной. Она не прикрывалась. Её тело, которое я так много раз рассматривал украдкой и в фантазиях, теперь было выставлено передо мной как на ладони — пышное, уверенное, с безупречной линией бёдер, тонкой талией и тяжёлой, совершенной грудью с крупными тёмно-розовыми сосками. Они уже были тверды, будто от холода, но я знал — от возбуждения. Её глаза блестели.

— Ну что, Ито-кун,  — она остановилась передо мной, и её взгляд медленно, оценивающе сполз с моего лица вниз, к моей руке, бессильно прикрывающей эрекцию:  — Похоже, идея смены пар тебе... импонирует.

Она говорила громко, нарочито, чтобы слышали вокруг. Я видел, как Маоко вздрогнула, как будто её хлестнули. Я хотел провалиться сквозь пол.

— Не стесняйся,  — тише, уже для меня, прошептала Аяка, и её пальцы легли на моё запястье. Она мягко, но неумолимо оттянула мою руку в сторону, обнажив мою полную, отчаянную готовность. По залу пронёсся сдержанный смешок:  — Ты же здесь для учёбы. И я тоже. Так что давай учиться.

Она взяла меня за руку и повела к свободному пуфу. Её ладонь была горячей и сухой. Я шёл, как автомат, чувствуя на спине жгучий, полный боли и непонимания взгляд Маоко.

Мы уселись. Аяка развернулась ко мне боком, положив ногу на ногу, демонстрируя бесконечную линию бедра.

— Инструкция,  — напомнила Сакура:  — прежняя. Начните с зон, не связанных с гениталиями. Изучите реакцию нового партнёра.

Я не мог пошевелиться. Я видел, как на соседнем пуфе Кенджи, красный и неловкий, протягивает дрожащую руку, чтобы прикоснуться к плечу Маоко. Она сидела, скрестив руки на груди, сжавшись в комок, и смотрела прямо на меня. Её глаза говорили: «Не смей! »

— Ты что, будешь всю пару на неё смотреть?  — Аяка тихо засмеялась. Её собственная рука легла мне на колено, чуть выше коленной чашечки. Её прикосновение было словно удар тока. Я дёрнулся.

— Она теперь с Кенджи. А ты — со мной. И, судя по твоей... искренней реакции, тебе со мной даже интереснее.

Её пальцы поползли вверх по моему бедру. Медленно, плавно, рисуя невидимые узоры на коже. Каждое нервное окончание кричало. Это была не нежность Маоко. Это была интрига и провокация. Она изучала мою реакцию, и её глаза сузились от удовольствия, видя, как 

мой член дёргается в такт её движениям.

— Вот,  — прошептала она:  — Внутренняя поверхность бедра. Чувствительно, да? А здесь?

Её рука обогнула бедро и скользнула к внутренней стороне, совсем близко к паху. Я застонал. Невольно. От её пальцев исходила такая концентрированная, уверенная сексуальность, что мой мозг отключился. Остались только ощущения.

— А теперь моя очередь,  — сказала она, и её голос звучал как приказ. Она взяла мою руку и без церемоний положила себе на талию:  — Давай. Или я пожалуйся инструктору, что ты не выполняешь задание.

Кожа под моими пальцами была невероятно гладкой, будто шёлковой. Горячей. Я машинально повёл ладонью вниз, к её бедру. Она вздохнула, и её веки задрожали.

— Да... так... Теперь выше. Грудь. Инструкция разрешает.

Я поднял глаза. Маоко смотрела на нас. Кенджи неуверенно гладил её по спине, но её взгляд был пригвождён к моей руке, которая по команде Аяки поднималась к её груди. В глазах Маоко стояли слёзы. Я видел это даже на расстоянии. И это зрелище — её боль, её унижение — почему-то подлило масла в огонь моего собственного возбуждения. Чувство вины смешалось с диким, запретным азартом.

Моя ладонь накрыла грудь Аяки. Она была тяжёлой, упругой, идеально помещающейся в руке. Её сосок врезался в центр моей ладони твёрдой, набухшей пуговицей. Аяка выгнула спину и издала низкий, удовлетворённый стон, который был слышен в нашей половине зала.

— Хорошая рука, Ито-кун,  — прошептала она:  — Теперь губами. Исследуй.

Я был марионеткой. Я наклонился и взял её сосок в рот. Вкус кожи, соль, что-то сладковатое от её духов. Она вцепилась пальцами мне в волосы, прижимая сильнее.

— Да... вот так... а теперь другой...  — она сама направляла меня. Её вторая рука скользнула между нами и обхватила мой член. Не для ласки. Так, утверждая власть. Чувствуя, как он пульсирует в её пальцах.

Я потерял счёт времени. Я исследовал её тело, как одержимый, под её тихие, влажные подсказки. Она была как открытая книга по самой продвинутой эротике. Каждое её дыхание, каждый стон были уроками. И всё это время я чувствовал на себе взгляд Маоко. Я видел краем глаза, как она, наконец, сдалась, и Кенджи, опьянённый её близостью и обидой на меня, начал более активно ласкать её. Но её глаза не закрывались. Она смотрела. И в её взгляде теперь была не только боль. Была тёмная, кипящая ревность.

— Кажется, твоя бывшая смотрит,  — прошептала Аяка мне на ухо, пока я вылизывал впадину у её ключицы:  — Она хочет видеть, как ты кончаешь от моих прикосновений. Не разочаруй её.

Её рука на моём члене начала двигаться. Не с той нежностью, как у Маоко. С жёстким, безжалостным знанием дела. Она знала, что делала. Каждое движение было рассчитано на то, чтобы довести до края за минимальное время. И она достигала цели. Волна нарастала с чудовищной скоростью, подпитываясь адреналином, виной, обидой, диким вожделением к этой роскошной, опасной девушке и жгучим желанием доказать что-то той, что смотрела на нас.

— 

Аяка... я...

— Да,  — перебила она, и её губы прильнули к моему уху:  — Кончай! Покажи ей. Покажи всем, на что я способна.

Это была последняя капля. Моё тело выгнулось в судороге, неконтролируемой и всепоглощающей. Я кончил с тихим, сдавленным рёвом, которого никогда от себя не слышал. Густая, горячая сперма выплеснулась ей на руку, брызнула на её бедро, на мат между нами. Спазмы были такими сильными, что свело живот.

В тот же миг я услышал другой стон. Высокий, сдавленный, полный слёз. Это была Маоко. Я открыл глаза. Кенджи, с яростной, мстительной решимостью, довёл её до оргазма прямо на наших глазах. Её тело билось в конвульсиях, а её глаза, полные слёз, были по-прежнему прикованы ко мне.

Тишина в зале была оглушительной. Потом раздался спокойный голос Сакуры:

— На сегодня достаточно. Домашнее задание — осмыслить опыт работы с новым партнёром. До следующей пятницы.

Аяка медленно, с видом победительницы, отпустила меня. Она посмотрела на свою руку, перемазанную моей спермой, и без тени брезгливости облизала один палец.

— Неплохо, Ито-кун,  — сказала она:  — Очень... обильно. Думаю, мы хорошо поработали.

Она встала и пошла к душу, оставив меня сидеть в луже моего же позора и беспредельного, дикого восторга. Через секунду мимо меня, не глядя, прошла Маоко. Её плечи напряжённо подрагивали. Кенджи шёл за ней, пытаясь дотронуться до её спины, но она отшатнулась.

Я сидел один, глядя на следы своей страсти на мате. Восторг угасал, оставляя после себя горький, едкий пепел стыда и пустоты. Но где-то глубоко внутри, в самых потаённых уголках, теплился восторг от прикосновений Аяки и жгучее, ревнивое любопытство: а что же теперь будет с Маоко и Кенджи? Школа, казалось, раскололась надвое, и я проваливался в трещину, полную запретного мёда и отравленных шипов.

•  •  •

Звонок раздался в воскресенье, ближе к обеду. На экране горел незнакомый номер. Я подумал, что это спам, и чуть не сбросил.

— Алло? буркнул я, отвлекаясь от учебника по математике.

— Ито-кун? Это Аяка Такаока.  — Голос в трубке был как тёплый шёлк, скользящий по коже:  — Не помешала?

Я сел на кровати, сердце ёкнув где-то в районе горла.

— Нет... что случилось?

— Случилась катастрофа с моим домашним заданием по математике,  — вздохнула она, и в этом вздохе слышалось нарочитое отчаяние:  — Я знаю, ты в этом силён. Кенджи... он не в счёт, у него с цифрами всё печально. Не мог бы ты помочь? Я одна сегодня, родителей нет до вечера. Можно к тебе? Или... я стесняюсь приглашать парня одного, но... можешь приехать ко мне? Я в центре, в «Морском квартале».

Это была ловушка. Прозрачная, как стекло. Я это понимал каждой клеткой своего тела, которое уже откликнулось на звук её голоса предательским напряжением.

— Я... не знаю,  — пробормотал я.

— Пожалуйста,  — её голос стал тише, интимнее:  — Я, правда, в отчаянии. И... после того урока... мне кажется, мы можем хорошо понять друг друга. Не только в математике.

Это «не только» повисло в воздухе, густое и многослойное. Я 

представил её квартиру. Её одну. И себя рядом. И ту смесь страха и дикого любопытства, которая скрутила мне желудок.

— Хорошо,  — сказал я, предавая все свои здравые мысли:  — Адрес.

Квартира была на высоком этаже, с панорамным видом на залив и наш остров, похожий на тёмного кита на горизонте. Меня встретила не Аяка в школьной форме, а... кто-то другой.

Она была в чём-то вроде домашнего кимоно — халатике из тёмно-бордового шёлка, который лишь номинально был завязан на талии. Между чуть распахнутого халата я сразу приметил чёрные кружевные трусики и такой же лифчик, который скорее подчёркивал, чем скрывал её пышную грудь. Её ноги были босые, волосы распущены и слегка влажны, будто она только вышла из душа. Запах от неё был ошеломляющий — дорогие духи, смешанные с чистотой кожи и чем-то тёплым, женским.

— Заходи,  — улыбнулась она, отступая, и разрез халата на мгновение открыл всю длину её ноги до самого бедра:  — Спасибо, что приехал.

Я прошёл внутрь, чувствуя себя деревянным манекеном. Всё было слишком стильно, слишком по-взрослому. Она привела меня в гостиную, где на низком столе уже лежали учебники, а рядом стояли два бокала с чем-то прозрачным и дымящимся льдом.

— Лимонад с имбирём,  — сказала она, следуя за моим взглядом:  — Освежает. Присаживайся.

Я сел на диван. Она опустилась рядом, слишком близко, подобрав под себя ноги. Халат распахнулся ещё больше, и я увидел гладкую кожу её бёдер, тонкую полоску кружев на бёдрах и тень между ног. Я резко отвёл глаза к учебнику.

— Итак, какая задача?  — мой голос прозвучал хрипло.

Она взяла тетрадь, и её пальцы коснулись моей руки. Электрический разряд.

— Вот эта,  — она склонилась над страницей, и запах её волос, её кожи ударил мне в нос. Её грудь в расстёгнутом халате оказалась в сантиметрах от моей руки. Я видел изгиб каждой груди, тень между ними, кружевную кайму лифчика.

Я начал объяснять, запинаясь, сбиваясь. Она смотрела не в тетрадь, а на мои губы. Потом её рука легла мне на колено.

— Ты так хорошо объясняешь,  — прошептала она:  — У тебя... терпеливый голос.

Её пальцы начали медленно двигаться по моей ноге вверх, к бедру. Я замер.

— Аяка... математика...

— Забудь про математику,  — она перебила меня, и её голос потерял все игривые нотки, став низким, серьёзным:  — Это был просто повод. Чтобы ты пришёл.

Она повернулась ко мне всем телом, и теперь её лицо было в сантиметрах от моего. Её глаза были тёмными, бездонными.

— Я хочу тебя, Такуми. Я наблюдала за тобой давно. С тех пор, как мы стали старше. Ты... не такой, как эти парни. Ты чувствуешь глубже. И ты красивый. Твоё тело...  — её рука скользнула выше и накрыла мой уже полностью напряжённый член через тонкую ткань шорт. Я вздрогнул:  — Она говорит правду.

Она расстегнула свой халат полностью и стянула его с плеч. Он упал за её спину. Передо мной предстало её тело в полном великолепии — в одном лишь чёрном кружевном комплекте, который выглядел 

на ней иконой соблазна. Каждая выпуклость, каждый изгиб был совершенен. Её кожа сияла под мягким светом лампы.

— Я могу показать тебе, что такое по-настоящему,  — сказала она, и её пальцы нашли пояс моих шорт, начали расстёгивать пуговицу:  — Гендерно просветить... Хочешь, научу тебя?

Я не мог вымолвить ни слова. Я мог только кивнуть, парализованный вожделением и страхом. Она стянула с меня шорты и трусы одним движением. Мой член, огромный и напряжённый, подпрыгнул, ударившись о её живот. Она посмотрела на него с одобрительной, почти профессиональной улыбкой.

— Хорошо сложен,  — констатировала она и без всяких прелюдий, уверенно наклонилась.

Её губы обхватили мой, уже вздрагивающий от возбуждения, напрягший член. Тепло, влажность, невероятная мягкость. Но не нежность. Это был целенаправленный, умелый захват. Её язык сразу нашёл самую чувствительную точку под головкой и принялся работать — быстрыми, вибрирующими движениями. Я вскрикнул, вцепившись пальцами в её волосы. Ничего в моей жизни, даже самые смелые фантазии, не было похоже на это. Это было не исследование, как с Маоко. Это была атака. Покорение.

Она контролировала каждый мой вздох, каждый стон. Она то поглощала меня полностью, до самой глубины горла, заставляя меня задыхаться, то играла только кончиком, щекоча языком. Её руки не были пассивны — одна сжимала и перекатывала мои яйца, другая впилась в мою ягодицу, притягивая меня глубже. Я был её инструментом. И я таял, растворялся в этом немыслимом, шокирующем наслаждении.

— Ты скоро кончишь? спросила она, на секунду отпустив меня. Её губы блестели. Я мог только кивнуть, потеряв дар речи:  — Нет. Не сейчас. Мне нужно тебя внутри.

Я подумал, что давно бы кончил, если перед встречей не разрядил заряд дома в раковину в душевой комнате.

Она отстранилась, и быстрыми, ловкими движениями сняла с себя лифчик и трусики. Её тело было полностью обнажено. Идеальное. Взрослое. Я видел тёмный треугольник волос на лобке, уже влажный, блестящий. Она взяла мою руку и прижала её к себе между ног.

— Почувствуй, как я хочу тебя,  — прошептала она. И я почувствовал. Горячую, шелковистую влагу. Она провела моими пальцами по себе, и я ощутил под подушечками твёрдый, набухший бугорок клитора. Она застонала, прижавшись лбом к моему плечу:  — Теперь... войди в меня. Медленно.

Она опустилась на диван, лёжа на спине, и потянула меня за собой. Я был над ней, дрожа от нетерпения и неуверенности. Она сама направила меня к себе. Кончик моего члена уткнулся в скользкую, тугую преграду.

— Давай,  — приказала она, глядя мне прямо в глаза.

Я вошёл. Ощущение было ошеломляющим. Невероятная теснота, обжигающая влага, её внутренние мускулы, которые обхватили и сжали меня, будто пытаясь удержать. Я застонал, не в силах сдержаться. Она обвила ногами мою спину, вонзила ногти в лопатки.

— Двигайся!  — прошептала она:  — Как хочешь, как тебе нравится.

И я начал двигаться. Сначала неуверенно, потом всё отчаяннее, подчиняясь древнему, животному ритму. Она встретила мои толчки, поднимая бёдра навстречу, её стоны стали громкими, не стеснёнными. Она смотрела на меня,  

и в её глазах было торжество, власть и чистое, безудержное наслаждение. Её тело принимало меня с такой готовностью, с такой откровенной жаждой, что все мысли о Маоко, о школе, о правилах испарились. Осталась только она подо мной, эта физическая правда, которая была в тысячу раз реальнее всех наших школьных игр.

— Жёстче!  — хрипела она:  — Я не сломаюсь.

Я повиновался. Удары стали глубже, резче. Звук наших тел, шлёпающих друг о друга, заполнил комнату. Её ногти впились мне в кожу так, что, наверное, останутся следы. Её внутренности сжимались вокруг меня в ритме, который сводил с ума.

... И вдруг её тело застыло в немой судороге, её глаза закатились, из горла вырвался долгий, хриплый, почти звериный рёв оргазма. Её внутренности сжались вокруг меня в серии быстрых, невероятно сильных спазмов.

И в этот самый момент, когда её тело выгибалось подо мной, её руки, впившиеся мне в плечи, вдруг с силой оттолкнули меня. В её глазах, помутневших от наслаждения, промелькнула последняя искра осознанности.

— Выходи... сейчас же... в меня нельзя...  — выдохнула она прерывисто, почти приказывая.

Инстинкт, подстегнутый её резким тоном, сработал быстрее мысли. Я рывком выскользнул из её обжигающей, пульсирующей влаги. Ощущение было болезненным — и физически, и психологически, будто меня оторвали от самой сути жизни.

Я оказался на коленях между её раскинутых ног, мой член, багровый и взбухший, болезненно пульсировал в воздухе на расстоянии всего сантиметров от её дрожащего, влажного лона. Безумное напряжение, не нашедшее выхода там, внутри, взорвалось с удвоенной силой.

Это не было извержением. Это был катаклизм.

— Ааа...  — из моего горла вырвался нечеловеческий, сдавленный стон. Первая густая, горячая струя ударила ей прямо в низ живота, чуть ниже пупка, с таким напором, что брызги отлетели в стороны. Вторая — мощнее, обильнее — накрыла тёмный треугольник её лобка, заливая аккуратные волоски белым, липким слоем. Следующие толчки, уже не такие интенсивные, но всё ещё щедрые, заляпали её внутренние стороны бёдер, пах, одну каплю даже долетело до изгиба её груди.

Я держался за свой член, будто пытаясь удержать бьющую изнутри бурю, и кончал, кончал, кончал, чувствуя, как из меня выжимается всё — все мысли, вся воля, вся молодость и глупость. Зрелище было одновременно отвратительное и невероятно эротичное: её идеальное, только что доведённое до пика тело теперь было помечено мной, испачкано моей животной, бесконтрольной страстью. Белые струйки и капли медленно сползали по её гладкой, загорелой коже.

Когда спазмы наконец прекратились, я рухнул рядом с ней, полностью опустошённый, физически и морально. Воздух в комнате гудел. Пахло сексом, потом и чем-то новым — резковатым, мужским, моим.

Я лежал, не в силах пошевелиться, глядя в потолок. Потом услышал её тихий, довольный смешок.

Она приподнялась на локте и посмотрела вниз, на себя. Её взгляд был не шокированным, не возмущённым. Он был... оценивающим. Как будто она рассматривала интересную абстракцию.

— Вау,  — прошептала она, проводя кончиком пальца по животу, собирая густую, белую жидкость:  — Это... впечатляюще. Прямо как у порно-актёра!

Она поднесла палец к 

носу, вдохнула запах, а затем, не сводя с меня глаз, медленно облизала его:  — На вкус... как и ожидалось. Насыщенно...

Меня скрутило от нового витка стыда и какого-то извращённого возбуждения одновременно. Я только что обкончал самую популярную девушку школы, и ей это... нравилось? Или просто было интересно?

— Извини... я...  — начал я бессмысленно.

— За что?  — она перебила, её глаза блестели в полумраке:  — Я же сказала. В меня нельзя. Ты сделал правильно. Более того, ты сделал это... эффектно. Я чувствовала, как оно бьёт в меня. Горячее.  — она села, разглядывая покрытые спермой бёдра:  — Теперь я вся в тебе. В прямом смысле... Совсем дурак!

Последнее слово она сказала без злобы, скорее с каким-то странным одобрением. Потом встала, и её движения, несмотря на липкие следы на коже, были плавными и уверенными.

— Ладно, хватит валяться. Вставай, помойся. И принеси из кухни, герой, тёплую губку и бумажные полотенца. Ты устроил этот беспорядок — ты и уберёшь.

Она шла в ванную, и я, как загипнотизированный, смотрел, как капли моей спермы медленно стекают по задней поверхности её бедра. Восторг от оргазма давно сменился ледяной, щемящей пустотой и осознанием, что я перешёл какую-то черту, с которой нет возврата. И что эта девушка, стоящая под душем и смывающая с себя мои следы, теперь знает обо мне что-то, чего не знает больше никто. И, кажется, это знание давало ей надо мною какую-то абсолютную, пугающую власть. Я поднялся, чувствуя слабость в ногах, и поплёлся выполнять её приказ, понимая, что «урок взрослой жизни» только что перешёл в свою самую мрачную и непреложную фазу.

Я вышел из её квартиры, и мир будто накренился. Солнечный свет резал глаза, звуки города — гул машин, смех где-то вдалеке — доносились как из-за толстого стекла. Я шёл к себе домой, и всё моё тело было другим. Оно помнило. Каждый мускул, каждая клетка кожи кричала о только что пережитом. Я всё ещё чувствовал на губах её вкус — смесь духов, кожи и чего-то солоноватого, что было только её. Одежда казалась мне грубой и чужой, натиравшей кожу, которая только что дышала, соприкасалась с её кожей. Между ног было тепло, липко, и я знал, что это смесь нас обоих, и от этой мысли по спине пробегала новая, стыдная волна возбуждения.

Я был в полном, оглушительном шоке. Но это не был шок ужаса. Это был шок от перегрузки. Как если бы меня, всю жизнь слушавшего тихую школьную мелодию на флейте, внезапно оглушили полным оркестром, играющим что-то дикое, вихревое и незнакомое. Я выучил новый язык за один урок. Язык её вздохов, её команд, её абсолютной, уверенной отдачи.

В лифте я уставился на своё отражение в тёмном зеркале. Глаза были слишком большими, лицо бледным. Я выглядел как парень, который только что увидел привидение. Или стал им. В голове бесконечным зацикленным роликом прокручивались кадры: её халат, распахивающийся... чёрное кружево на фоне бежевой кожи... её губы, обхватывающие мой 

член... её глаза в момент, когда я вошёл в неё — в них не было нежности, не было любви. Было чистое, необузданное хотение. И владение.

А потом, как холодный нож в горячее тело, врывалась мысль о Маоко. Её хрупкие плечи. Её честный, прямой взгляд. Её тихий смех в школьном саду. Как она говорила: «Ты сегодня странный». Она чувствовала. Она всегда чувствовала. И пока я позволял Аяка делать со мной всё, что она хочет, Маоко, наверное, делала домашнее задание или читала книгу. Доверяла мне.

Меня охватила такая волна тошнотворной вины, что я схватился за поручень. Я предал её. Не мысленно, не в фантазии. Физически. Всеми фибрами своего тела. Я был внутри другой девушки. И мне это безумно понравилось. Восторг и отвращение к самому себе боролись во мне, создавая какую-то невыносимую внутреннюю бурю.

Дома я прошмыгнул прямо в душ. Я включил воду почти кипятком и драил кожу, пытаясь стереть с неё запах её духов, её пота, её секса. Но это было бесполезно. Ощущения жили под кожей. Память тела оказалась сильнее мыла. Я стоял, прислонившись лбом к кафелю, и мой член, уставший и почти болезненный, снова начал потихоньку наполняться кровью, просто от этих воспоминаний. Я застонал от бессилия. Она меня запутала. Она вошла в меня не только физически.

•  •  •

Теперь моё утро начиналось с него. С того самого непрошенного, болезненного напряжения в паху, которое будило раньше будильника. Я лежал, уставившись в потолок, и пытался удержать в голове образ Маоко. Её улыбку, какой она была раньше. Её смех. Как она говорила «Такуми» своим тихим, чистым голосом. Я брал член в руку, начинал медленно двигать, закрыв глаза, пытаясь вызвать эти картинки. Но коварная память тела была сильнее. Сквозь образ её лица неизбежно проступали другие детали — запах Аяки, тяжёлый, цветочный, смешанный с потом. Ощущение её внутренней мускулатуры, судорожно сжимавшейся в оргазме. Вид моей спермы на её животе — белая, липкая лужица на загорелой коже. И моя рука на члене тут же становилась жёстче, движения — резче, грубее. Я кончал, глядя в темноту, с тихим стоном, в котором тонули и имя Маоко, и имя Аяки, а потом лежал, чувствуя, как липкая, остывающая влага растекается по моему животу. Стыд. Пустота. И уже через час — смутное, назойливое желание снова.

В школе я превратился в параноика. Каждый мой шаг был продуман так, чтобы случайно не столкнуться с ними обеими одновременно. Я высчитывал маршруты.

Маоко. Я ловил её запах — лёгкий, как зелёный чай и мыльная стружка, когда она проходила мимо. Видел, как волосы падают ей на щёку, когда она наклонялась над тетрадью, и мои пальцы вспоминали их шелковистость. Видел маленькую родинку у неё на шее, чуть ниже линии волос, и мне хотелось прикоснуться к ней губами. Но стоило мне встретиться с ней взглядом, как лёд в её глазах выжигал все эти нежные мысли дотла. Она стала для меня идеальной, недоступной иконой,  

к которой я не смел прикасаться даже в мыслях, потому что уже осквернил себя.

Аяка. С ней всё было проще и оттого ужаснее. Её присутствие было физическим. Она знала, что я реагирую на её взгляд — томный, тягучий, проходящий по мне сверху вниз. Она намеренно носила блузки, из-под которых отчётливо проступали очертания лифчика, и юбки, которые приседала, чтобы поднять уроненную ручку. Её прикосновения в толпе — будто случайные, локтем, бедром, сумкой — были электрическими разрядами. Однажды в столовой она прошла за моим стулом и её пальцы, прохладные и быстрые, на секунду легли мне на затылок. Всё моё тело вздрогнуло, а она, уже отходя, обернулась и облизнула губы. Обычный, мимолётный жест. Но для меня он был полон такого откровенного, грязного смысла, что у меня потемнело в глазах.

Пятница наступила с ощущением неминуемой развязки. Весь день в животе стоял холодный, тяжелый комок. Я боялся. Боялся снова увидеть в расписании свою фамилию рядом с «Такаока». Ещё больше боялся увидеть её рядом с «Химуро». Первое означало новую порцию унизительного, порочного восторга. Второе — невыносимую пытку, наблюдать, как мои руки, запятнанные Аяка, будут прикасаться к Маоко, а её ледяные глаза будут смотреть сквозь меня.

В спортзале, пока мы строились, я украдкой искал её взгляд. Маоко стояла чуть в стороне, её лицо было спокойным, как поверхность горного озера в безветренный день. Аяка, напротив, поймала мой взгляд и медленно, нарочито облизнула верхнюю губу, а затем перевела глаза на Маоко, явно наслаждаясь моей нервозностью.

Сакура, как всегда, начала без предисловий.

— Сегодня мы углубимся в самое интимное — в отношения с самим собой. Тема: самоудовлетворение. Не как быстрый способ разрядки, а как искусство глубокого самопознания. Вы научитесь отдаваться ощущениям без стыда, понимать отклик каждого нерва. Для этого мы временно меняем формат. Новые пары — смешанные, для создания безопасной, но стимулирующей атмосферы взаимного наблюдения.

Моё сердце заколотилось, как сумасшедшее. «Наблюдения». Значит, смотреть будут. На меня.

Инструктор стал перечислять имена новых пар.

— Следующая пара,  — голос Мамору прозвучал чётко:  — Юки Онодэра и Такуми Ито.

Воздух из лёгких вырвался со свистом. Не Аяка. Не Маоко. Юки! Красавица, с хитрющим взглядом, и телом, от которого у всех парней в классе сводило скулы — не таким совершенным, как у Аяки, но безумно соблазнительным в своей сексуальности.

Я почувствовал на себе два взгляда: раздражённо-изумлённый от Аяки и мгновенно аналитический, леденящий от Маоко. Она оценила ситуацию, как шахматист, и, кажется, осталась довольна. Для неё это было лучше, чем вариант со мной.

Юки подошла ко мне, и её кудри пахли корицей и чем-то сладким, вроде клубники.

— Ну что, Ито-кун,  — прошептала она, и в её зелёных глазах прыгали озорные огоньки,  — кажется, нам выпала честь показать класс. Не подведи.

Мы расселись на наших пуфах лицом друг к другу. Инструкция была проста, до жестокости: мы должны были, не прикасаясь друг к другу, довести себя до оргазма на глазах у партнёра.

— Наблюдайте. Изучайте. Видите, что нравится другому,  — возможно, откроете 

что-то новое и для себя,  — сказала Сакура.

В зале повисла непривычная тишина, нарушаемая лишь смущённым шуршанием. Юки, недолго думая, откинулась на локти, удобно устроившись. Она не смущалась. Скорее, в её позе была дерзкая откровенность.

— Не смущайся,  — сказала она мне, ловя мой растерянный взгляд:  — Думай о самом горячем. О Маоки, например. Все знают, что ты от неё торчишь.

Её слова пронзили меня, но не было в них злобы. Только откровенность. И пока я застыл в нерешительности, Юки начала действовать.

Она была обнажена, как и все. Но видеть её так, вплотную, было иным опытом. Её тело не было выточенным как у Аяки или хрупким как у Маоко. Оно было роскошным. Мягким и гармоничным, бесконечно соблазнительным в своей полноте жизни. Кожа идеального молочно-фарфорового оттенка, без единой веснушки, гладкая, будто шёлк, натянутый на округлые формы. Её грудь была полной, тяжёлой, с крупными ареолами цвета спелой вишни и твёрдыми, набухшими сосками, которые уже подрагивали от возбуждения и прохлады воздуха. На изгибе левой груди темнела одна-единственная маленькая, словно точка, родинка — крошечная метка, делающая её совершенство ещё более реальным и осязаемым.

Её талия была обозначена, но мягко, плавно перетекая в широкие, гостеприимные бёдра. Между ними — аккуратный треугольник аккуратно постриженных волос.

Она взглянула на меня, и в её зелёных глазах (редкость для японки, и оттого ещё более завораживающих) вспыхнул озорной огонёк. Не говоря ни слова, она положила ладони себе на грудь. Её пальцы, тоже удивительно нежные и белые, утонули в мягкой плоти. Она вздохнула, когда подушечки больших пальцев коснулись сосков, и начала медленно, любовно их массировать, слегка пощипывая. Её глаза полуприкрылись, но она смотрела на меня сквозь рыжие ресницы, изучая каждую мою реакцию.

Меня парализовало. Это была не демонстрация власти, как у Аяки. Это было щедрое представление. Она показывала себя, свою красоту и своё наслаждение, и приглашала меня стать его свидетелем. Её вторая рука скользнула с груди вниз, по животу, к тому самому рыжему треугольнику. Она не спешила. Её пальцы запутались в мягких кудряшках, погладили кожу лобка, и лишь потом осторожно, но уверенно погрузились глубже. Её голова запрокинулась, обнажив длинную, изящную шею. Из её приоткрытых губ вырвался первый, прерывистый стон — низкий, хрипловатый, совсем не девичий.

Звук этого стона снял последние барьеры. Моя рука, будто сама по себе, потянулась к моему уже каменеющему, отчаянно пульсирующему члену. Я обхватил его, и жаркая волна стыда и восторга захлестнула меня. Я закрыл глаза, пытаясь собраться, но под веками тут же вспыхнули образы: фарфоровая кожа, вишнёвые соски, чёрный уголок на лобке.

Я открыл глаза. Я не мог не смотреть. Её рука теперь двигалась под лобком быстрее, ритмичнее. Она слегка приподняла бёдра, оторвав их от мата, и её движения стали откровеннее, нужнее. Вторую руку она запустила себе в рот, обсасывая пальцы, смоченные её же слюной, а потом провела ими по другой, влажной от возбуждения груди. Блеск на её коже, тягучий стон, исходящий 

из глубины горла,  — всё это сводило с ума.

Моя собственная рука задвигалась в такт её движениям. Я забыл обо всём. Не было Аяки с её ядом, не было Маоко с её льдом. Была только Юки. Её естественность, её жар, её безудержная, заразительная страсть к собственному телу. Я представил, что это мои пальцы ласкают эту нежную кожу, эти пышные груди, это влажное, горячее место между её ног. Я представил, как её кудри разбросаны по моей подушке, а она стонет, кусая свою же руку, глядя на меня снизу вверх.

Дыхание стало рваным, в ушах застучала кровь. Я уже не мог отвести взгляд от её лица, искажённого наслаждением. Она поймала мой взгляд и, задыхаясь, прошептала:

— Видишь?.. Вот так... я... я люблю...

Это «люблю» было не про меня. Оно было про ощущения. Но оно добило меня. Восторг, дикий и всепоглощающий, вырвался из-под контроля. Моё тело выгнулось в судороге.

— Юки...  — хрипло выдохнул я, и это было предупреждением и признанием одновременно.

— Да!  — выдохнула она в ответ, и её собственные движения стали резкими, отчаянными. Её бёдра задергались в воздухе:  — Давай! Покажи мне!

Я уже не мог сдержаться. Волна накатила с такой силой, что мир поплыл. Сперва одна густая, горячая струя вырвалась и брызнула мне на грудь и живот. Вторая, ещё обильнее, долетела почти до ключиц. Третья, четвёртая — я терял счёт, судорожно сжимая себя, и каждое пульсирующее извержение сопровождалось глухим стоном. Это был не просто оргазм. Это было жертвоприношение на алтаре её красоты, мой животный, липкий ответ на её откровенность. Белые, густые капли заляпали мою кожу, некоторые упали на мат между нами.

В тот же миг её тело затряслось в немом, но мощнейшем спазме. Она впилась зубами в свою же ладонь, чтобы заглушить крик, её глаза закатились, а свободная рука вцепилась в рыжие кудри у своего лобка. Она кончила молча, но всем своим существом — дрожью бёдер, выгибом спины, гримасой невыразимого удовольствия на лице.

Потом наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым, хриплым дыханием. Воздух в зале был густым и сладким. Мы лежали, глядя друг на друга через небольшую лужу моей спермы на мате. На её фарфоровой коже сияли капли пота, на моей — липкие белые следы.

Она медленно опустила бёдра на мат и, всё ещё тяжело дыша, улыбнулась. Её улыбка была усталой, но глубоко удовлетворённой.

— Вау, Ито-кун,  — прошептала она, и её голос был низким, хриплым от недавних криков:  — Это было... интенсивно. Спасибо за шоу.

Я не нашёл слов. Я мог только кивнуть, чувствуя, как стыд и опустошение начинают заполнять место, где секунду назад бушевал восторг.

И тут я осознал, что был настолько поглощён зрелищем Юки и собственной животной реакцией, что совершенно не видел, что происходило вокруг. С Маоко. С Аяка. Что они делали? На кого смотрели? Стыд сменился паническим любопытством, и я резко повернул голову.

Но было уже поздно. Занятие заканчивалось. Маоко уже одевалась у дальней стены, её движения были 

быстрыми и чёткими, лицо — каменной маской. Она не глядела в мою сторону. Аяка же, уже натянув шорты, стояла в нескольких шагах и смотрела прямо на меня. Нет, не на меня — на следы моей спермы, высыхающие липкими дорожками на моём животе и груди. И на Юки, которая, лениво потягиваясь, поднималась с мата. Взгляд Аяки был оценочным, заинтересованным, как у покупателя, рассматривающего неожиданно удачный лот на аукционе. В её глазах не было ревности. Было любопытство. И что-то вроде... одобрения?

Пока я пытался оттереть себя краем полотенца, чувствуя, как засохшие капли неприятно тянут кожу, ко мне подошла Юки. Она уже была в трусиках и футболке, но её густые волосы были растрёпаны. Она присела на корточки рядом со мной, и её зелёные глаза искрились смесью усталости и живого интереса.

— Не ожидала, что ты такой... экспрессивный, Ито-кун,  — сказала она, и её голос звучал немного хрипло:  — Приятно удивлена. Обычно ты ходишь такой задумчивый и грустный, как будто на похоронах.

Я попытался что-то пробормотать, но она перебила, понизив голос до интимного, доверительного шёпота.

— Слушай, дай мне свой номер. А то вдруг понадобится консультация по... домашнему заданию, например, по математике. Или просто поболтать:  — Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хитрющее, знающее:  — Моя подружка Аяка кое-что о тебе рассказывала. Довольно... интересные детали...

Она сделала паузу, давая словам просочиться в моё сознание. «Интересные детали». Меня будто ошпарило. Я сразу понял — о чём. О прошедшем воскресенье. О её квартире. О том, как я кончил. Тепло, мгновенно разлившееся по телу от её близости, сменилось ледяным ужасом. Аяка не просто играла со мной. Она делилась мной. Обсуждала самые интимные, самые постыдные моменты со своей подругой. Я был не просто игрушкой. Я был темой для разговоров.

— Она... что именно?  — выдавил я, чувствуя, как горит лицо.

— О, ничего такого,  — Юки сделала беззаботный жест рукой, но её взгляд был слишком проницательным:  — Просто намекнула, что ты... способный. И что с тобой не скучно. Ну, так что, номер-то дашь? Или боишься, что я тоже буду звать тебя «помочь с математикой»?

Её тон был лёгким, дразнящим, но подтекст висел в воздухе, густой и недвусмысленный. Она протянула мне свой разблокированный телефон, уже открыв пустую страницу нового контакта. Мои пальцы дрожали, когда я набирал цифры. Я чувствовал себя не человеком, а вещью, которую передают из рук в руки, предварительно обсудив её достоинства и недостатки.

— Отлично,  — она забрала телефон, её палец мелькнул, отправляя мне тестовое сообщение. Мой телефон в груде одежды тихо завибрировал:  — Тогда, может, как-нибудь... Не думал о том, чтобы попрактиковаться втроём? Аяка говорила, ты быстро учишься. А я... я люблю смотреть.

Она произнесла это так же просто, как если бы предлагала сходить в кино. И, прежде чем я успел что-либо сказать, а сказать я ничего и не мог, мой мозг полностью отключился от перегрузки, она встала, легонько хлопнула меня по плечу и пошла 

прочь, к Аяке. Та встретила её одобрительной ухмылкой. Они что-то шепнулись, и обе бросили на меня взгляд, Аяка — властный и довольный, Юки — заинтригованный и игривый.

Я сидел на мате, весь в засохшей сперме и холодном поту. Осознание накрывало волнами. Моя тайна, мой грех, моё единственное «взрослое» достижение, теперь было достоянием не только Аяки. Оно стало инструментом в их игре. А я был просто персонажем в их сценарии. И самое ужасное, что где-то в глубине, под толщей стыда и страха, копошился тёмный, липкий интерес. Предложение Юки прозвучало в моей голове с пугающей яркостью, и мой предательский организм откликнулся на него слабым, но отчётливым импульсом.

Я медленно начал одеваться. Со стороны раздевалок доносился смех — смеялась Юки. Аяка что-то говорила ей тихо, и тот смех становился ещё громче. Я знал, что они смеются надо мной.

Когда я выходил из спорткомплекса, на крыльце, куря электронную сигарету, стояла Маоко. Она увидела меня, и в её пустых, ледяных глазах на секунду мелькнуло что-то — не боль, не гнев. Презрение. Чистое, безразличное презрение к тому, во что я превратился, к тому, как меня теперь открыто обсуждают, как на меня смотрят. Она сделала последнюю затяжку, выдохнула струйку пара и, не сказав ни слова, развернулась и ушла.

Я стоял один, сжимая в кармане телефон, на экране которого горело новое сообщение от незнакомого номера: «Привет, это Юки:) Не забывай про наше маленькое секретное домашнее задание».

И я понимал, что колесо, в которое я попал, только набирало обороты. И выпрыгнуть из него у меня уже не хватало ни сил, ни, что было страшнее, желания.

•  •  •

В школе было словно в пьяном угаре. На перемене Юки, проходя мимо, «случайно» роняла учебник прямо передо мной. Когда я нагибался, чтобы поднять, она наклонялась одновременно, и её волосы, пахнущие теперь не только корицей, но и дорогими духами Аяки, скрывали нас от класса на пару секунд. Её губы касались моего уха:  — Скучаю по твоему вкусу, Ито-кун. Аяка говорит, ты сладковатый.

И она отходила, оставляя меня с дикой эрекцией и трясущимися руками.

Аяка действовала тоньше и жёстче. Она ловила мой взгляд через весь класс и медленно, на виду у всех, проводила кончиком языка по верхней губе. Или, сидя на подоконнике в спортзале и болтая ногами, она задирала юбку ровно настолько, чтобы я видел край её чёрных кружевных трусиков. Её послание было ясно — «Я знаю каждую твою слабость. И я решаю, когда тебе страдать».

А Маоко... Она всё понимала... Маоко просто стирала меня. Она смотрела сквозь меня, как сквозь стекло. Когда наши пути пересекались в узком коридоре, она отворачивалась к стене, будто боялась зацепить не меня, а нечто грязное и липкое. Её игнорирование было совершенным, абсолютным. Оно говорило громче любого крика — «Ты перестал существовать. Ты — ноль»

Эти три дня дома я превратился в животное. Как только дверь моей комнаты закрывалась, меня накрывало. Это была не мастурбация для удовольствия или даже 

для разрядки. Это была ярость. Яростная, отчаянная попытка выжечь из себя их образы, их запахи, их власть.

Я дрочил везде. За столом, глядя в невыученный учебник, и сперма липкими каплями падала на страницы с формулами. Лёжа в кровати, представляя, как это было бы, если бы в комнате Аяки в тот день была ещё и Юки — одна сжимала бы мои яйца, а другая сосала бы, и я заливал себе грудь и живот таким количеством спермы, что она стекала ручейками на простыню. Но самым частым местом стала душевая. Я включал холодную воду, становился под неё, и мёрзнущая кожа лишь подстёгивала бешеный ритм руки. Я кончал, упираясь лбом в кафель, и густое, белое семя выстреливало на стенку душа и тут же смывалось в слив мощными потоками воды. Я делал это снова и снова, пока ноги не подкашивались, а член не начинал болеть от непривычного напряжения. Я пытался смыть с себя не только физические следы, но и чувство полной, беспомощной принадлежности им.

Но чем яростнее я сопротивлялся, тем сильнее становилось влечение. Образ Юки, её фарфоровая кожа под моей спермой, смешались с воспоминанием о власти Аяки. Идея «тройничка», которую бросила Юки, из постыдной фантазии превратилась в навязчивую, жгучую реальность. Мне было стыдно этого желания. Глубоко, до тошноты стыдно. Но моё тело кричало громче совести.

На четвертый день, после особенно унизительной сцены в столовой — Аяка «по-дружески» кормила Юки клубникой с пальцев, а та, смотря на меня, сладострастно облизывала её пальцы, я уже почти сходил с ума.

•  •  •

Я сидел в своей комнате, в темноте. Телефон светился в руке, как раскалённый уголёк. На экране был открыт чат с Юки. Последнее сообщение от неё: «Заскучал?  ;)».

Я чувствовал, как дрожат пальцы. Как будто не я, а кто-то другой набирал сообщение. Каждая буква давалась с усилием, как движение против сильнейшего течения. Стыд сжигал меня изнутри. Но было и другое чувство — облегчение. Облегчение от того, что можно перестать бороться.

Я:  — Где и когда?

Сообщение улетело. Мгновение тишины. Потом три точки набора. Они пульсировали вечность.

Юки:  — Завтра. После школы. У Аяки. Родителей не будет до ночи. Ждём. Не разочаруй.

Я выронил телефон. Он упал на одеяло, экран продолжал светиться, освещая моё лицо в темноте. Теперь пути назад не было. Я только что добровольно согласился стать тем, кем они меня считали — инструментом, игрушкой.

Битва была проиграна. Оставалось только дожить до завтра и принять свою роль. Я потянулся к себе, надо подготовиться...

Потом я лежал на спине, уставившись в потолок. Завтра. У Аяки. Я уже представлял запах её квартиры. Видел, как они смотрят на меня — Аяка с холодным любопытством, Юки с весёлым, ненасытным азартом. И где-то далеко, в параллельной вселенной, Маоко продолжала жить своей чистой, правильной жизнью, навсегда вычеркнув меня из списка живых. Это было самое больное. Но даже эта боль уже не могла остановить падение. Оно стало неотвратимым, как закон тяготения.

В этот день школа промелькнула 

как размытый, невнятный кошмар. Я не слышал учителей, не видел доски. Я видел только их. Аяку, посматривающую на меня с многозначительной усмешкой из-за спин одноклассников. Юки, которая на большой перемене, проходя мимо, сунула мне в карман брюк смятую бумажку. Развернув её в туалете, я прочёл всего три слова: «ЖДЁМ. НЕ ОПОЗДАЙ».

И Маоко. Она была словно призрак, существующий в ином измерении. В тот день она надела свитер с высоким воротником, хотя в классе было душно, будто пытаясь создать ещё один, последний барьер между нами. Наши взгляды не встретились ни разу. Она окончательно стёрла меня.

Последний звонок прозвучал для меня как удар грома. Я медленно, будто на эшафот, собрал вещи. Кенджи что-то кричал мне вслед о совместной подготовке к тесту, но его голос не долетал. Всё, что существовало — это адрес в памяти и жгучее, постыдное ожидание внизу живота.

Я стоял у знакомой двери в «Морском квартале». Ладонь, поднятая чтобы позвонить, была мокрой от пота. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Часть меня отчаянно надеялась, что они передумали. Что это чья-то жестокая шутка.

Дверь открылась сама, прежде чем я успел коснуться звонка.

В проёме стояла Юки. Она была не в школьной форме, а в коротком чёрном шелковом халатике, который едва сходился на её груди и почти не прикрывал бёдра. Её волосы были распущены, а на губах играла та же хитрая, знающая улыбка.

— Входи же, герой,  — сказала она, отступая:  — Мы уже начали беспокоиться.

Я переступил порог. Воздух в квартире был прохладным, с тем же знакомым, дорогим запахом духов Аяки, но теперь к нему примешивался более сладкий, ягодный аромат — от Юки.

Гостиная была полутемной, шторы полуприкрыты. На широком диване, в позе хозяйки, восседала Аяка. На ней был лишь чёрный кружевной бюстгальтер и такие же трусики. В руке она держала бокал с чем-то прозрачным. Она оценивающе оглядела меня с ног до головы, и её взгляд задержался на паху моих школьных брюк, где уже намечалась предательская выпуклость.

— Точно по расписанию,  — произнесла она, и её голос звучал довольным, низким тембром.:  — Молодец. Раздевайся. Учебная программа сегодня интенсивная.

Это был приказ. Простой и понятный. Я, не говоря ни слова, стал расстёгивать пуговицы пиджака, потом рубашки. Руки дрожали. Юки подошла ко мне сзади, помогая снять пиджак, и её пальцы намеренно задели мою шею. Её дыхание было горячим у меня за ухом.

— Не бойся,  — прошептала она:  — Мы же просто... продолжим урок. Только без скучных инструкторов.

Когда я остался в одних трусах, Аяка жестом подозвала меня к себе. Я подошёл, чувствуя себя абсолютно голым, даже несмотря на последний кусок ткани. Она протянула руку и ладонью накрыла мой уже напряжённый член через ткань.

— И эти тоже,  — сказала Аяка, указывая подбородком.

Я стянул последний кусок ткани. Теперь я стоял перед ними совершенно голый, уязвимый, дрожащий. Юки отошла в сторону, прислонилась к стене и скрестила руки на груди, наблюдая с хищным интересом. Аяка медленно поднялась 

с дивана и подошла ко мне. Она была выше меня на каблуках, и её взгляд скользил сверху вниз, изучающе, оценивающе.

— Неплохо, произнесла она, как будто констатировала факт.  — Для начала. Юки, что скажешь?

— Мне нравится, как он дрожит,  — отозвалась Юки, подходя ближе. Она встала с другой стороны, завершая окружение:  — И как краснеет. Прямо до кончиков ушей.

Аяка протянула руку и кончиком ногтя провела от моей ключицы вниз, по груди, к животу. Я вздрогнул.

— Теорию он в школе прошёл,  — тихо сказала Аяка:  — Практика будет более... наглядной.

Она сделала шаг назад и, не сводя с меня глаз, расстегнула крючок бюстгальтера. Чёрное кружево соскользнуло, обнажив идеальную грудь с тёмными, набухшими сосками. Рядом послышался шелест шёлка, Юки развязала пояс халата и стряхнула его с плеч. Под ним ничего не было. Её тело, более пышное, чем у Аяки, с мягкими изгибами, сияло в полумраке комнаты.

Я задохнулся. Видеть их вместе, обнажённых, сознавая, что это для меня, что это из-за меня... Это было невыносимо и восхитительно. Мой член дёрнулся, напрягшись до боли.

— Нравится вид?  — спросила Юки, поворачиваясь передо мной, явно демонстрируя себя:  — Мы решили, что стоит показать товар лицом. Вернее, всем, чем стоит.

— Ложись,  — просто сказала Аяка, кивнув на ковёр перед диваном:  — На спину.

Я опустился на колени, потом лег. Ворс ковра кололся обнажённую кожу. Девушки переглянулись, и в их взгляде промелькнуло что-то похожее на сговор, на радость охотниц, нашедших идеальную дичь.

Юки опустилась на колени у моей головы, её бёдра оказались в сантиметрах от моего лица. Я чувствовал исходящее от неё тепло и тот ягодный аромат, теперь смешанный с чем-то мускусным и возбуждающим. Аяка устроилась между моих ног, её холодные пальцы обхватили основание моего члена. Я резко вдохнул.

— Сначала — инструктаж,  — произнесла Аяка, и её голос приобрёл отчётливые, властные нотки:  — Ты не кончаешь, пока не получишь разрешение. Ты не трогаешь нас, пока мы не позволим. Твоя задача — лежать и получать новые знания. Понятно?

Я кивнул, не в силах вымолвить слово.

— Отлично,  — улыбнулась Юки сверху. Она наклонилась, и её длинные волосы, пахнущие корицей и Аякой, опали на моё лицо:  — Начнём с азов.

Она опустилась ниже, и её губы коснулись моего рта в коротком, влажном, насмешливом поцелуе. В то же время я почувствовал прикосновение внизу — мягкое, тёплое, влажное. Я закатил глаза. Аяка взяла меня в рот.

Это было не похоже на её первый, агрессивный и почти болезненный минет в подсобке. Это было медленно, методично, невероятно искусно. Её язык скользил вдоль ствола, губы плотно обхватывали, создавая идеальное, меняющееся давление. Она контролировала каждый мой вздох, каждый стон. Я впился пальцами в ковёр, пытаясь удержаться, чувствуя, как волна нарастает с пугающей, неконтролируемой скоростью.

Юки, тем временем, целовала мою шею, грудь, живот, оставляя влажные следы. Потом она подняла голову и посмотрела на Аяку.

— Дай и мне...

Аяка медленно отпустила меня, оставив мой член блестящим от её слюны. Она кивнула Юки. Та, хихикнув, быстро 

поменялась с ней местами. Её стиль был другим — более жадным, более непосредственным. Она взяла меня глубоко в рот сразу, почти без прелюдий, и принялась сосать с энергией и азартом, время от времени поглядывая на меня снизу вверх своими большими глазами. Вид её лица, искажённого этим занятием, её губ, обхватывающих меня... Это было слишком.

— Я... я не могу...  — вырвался у меня хриплый шёпот.

Аяка, сидевшая теперь у моей головы и гладившая мои волосы, наклонилась к уху.

— Ещё рано. Держись. Или ты хочешь разочаровать нас в первый же день?

Её слова подействовали как удар хлыста. Я стиснул зубы, зажмурился, пытаясь думать о чём-то отвлечённом, но тело полностью вышло из-под контроля. Оно принадлежало им.

Девушки снова поменялись. Теперь они работали вместе. Аяка взяла в рот головку, а Юки сосала и лизала ствол и яйца. Их языки встречались, их волосы смешивались на моём животе. Это зрелище, эта двойная, синхронная стимуляция снесли последние барьеры.

— Разрешаю,  — тихо сказала Аяка, но я уже не слышал.

Мир взорвался белым светом. Конвульсивная судорога выгнула мою спину. Я закричал, хрипло, не своим голосом. Кажется, впервые в жизни. Густая, горячая сперма вырывалась из меня мощными толчками. Аяка приняла первую порцию в рот, но её было так много, что струи били ей в лицо, на губы, подбородок, капли летели на грудь Юки. Они не останавливались, продолжая работать ртами, выжимая из меня последние капли, пока я не затих, беспомощно хватая ртом воздух, полностью опустошённый физически.

Наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием. Я лежал, глядя в потолок, не в силах пошевелиться. Аяка медленно поднялась, сперма стекала по её подбородку. Она выглядела довольной и... спокойной. Юки облизнула губы, смахивая с подбородка белую каплю, и её глаза сияли торжеством.

— Неплохой первый залп,  — констатировала Аяка:  — Но программа только началась. Вставай. Душ.

Они поднялись, ловко и грациозно, как будто не участвовали только что в этой бурной сцене, и потянули меня за руки. Мои ноги не слушались. Мы прошли в просторную ванную комнату с огромной душевой кабиной.

Сначала они помыли друг друга. Я сидел на краю ванны и смотрел, как вода стекает по их телам, как они намыливают друг другу спины, смеются, обмениваются короткими поцелуями. Это была интимность, в которую мне не было позволено входить. Я был лишь зрителем.

Потом очередь дошла до меня. Они вдвоём завели меня под струи воды. Их руки, скользкие от геля, скользили по моей коже, смывая пот и сперму. Они мыли меня тщательно, почти клинически, не оставляя без внимания ни одного сантиметра. Особенно тщательно — мой снова начавший наполняться член. Эта процедура была унизительной и невероятно возбуждающей одновременно. Когда они закончили и обтерли меня большим пушистым полотенцем, я снова был готов.

Мы вернулись в гостиную. Теперь Аяка легла на ковёр, раздвинув ноги.

— Юки-тян, покажи ему основы Гентерного просвещения,  — говоря, тихо смеясь:  — Он должен научиться доставлять удовольствие.

Юки подтолкнула меня к Аяке. Я опустился между 

её ног, растерянный. Она взяла мою руку и положила её себе на лобок.

— Начни отсюда. Нежно. Я скажу, если что-то не так.

Я начал касаться, водить пальцами, целовал внутреннюю сторону её бёдер, слушая её дыхание. Потом, под её тихими указаниями и насмешливыми подсказками Юки, я впервые в жизни попробовал куннилингус. Сначала неуверенно, потом, увлекаясь её реакциями, всё смелее. Её пальцы вцепились в мои волосы, когда она кончила, тихо и сдержанно, с длинной дрожью и глубоким выдохом.

Потом была Юки. Она была громче, требовательнее, двигалась на моём лице, пока не добилась своего, закинув голову и издав серию громких, счастливых стонов.

После этого они позволили мне войти. Сначала в Юки. Она была тесной, влажной и невероятно горячей внутри. Она обвила меня ногами и руками, прижимая к себе, шепча на ухо похабные ободрения.

Аяка была другой. Холодной, медленной, контролирующей каждый толчок. Она смотрела мне прямо в глаза, пока я двигался в ней, и её взгляд заставлял меня чувствовать себя инструментом, которым пользуются с мастерством, но без души. Именно по её команде я вынул член и обкончал её плоский, напряжённый живот белыми полосами.

Были ещё раунды. В душе, на кухонном столе, снова на ковре. Позиции менялись, девушки менялись местами, иногда целуя друг друга, передавая меня как эстафету. В какой-то момент я уже не понимал, чьи руки, чьи губы, чьё тело. Это был водоворот плоти, стонов, запахов и абсолютной, тотальной отдачи. Я видел, как они доводят друг друга до оргазма пальцами и языками. Видел, как они кончают от моего проникновения — Аяка тихо, с закрытыми глазами и стиснутыми зубами, Юки — громко, с криками и конвульсиями.

Финальный акт был запланирован ими. Я лежал на спине, полностью истощённый, но моё тело, управляемое ими, всё ещё отзывалось. Они устроились по обе стороны от меня, Аяка у головы, Юки у бёдер. И снова взяли мой натруженный член в рот, вместе. Теперь это был медленный, почти ласковый, синхронизированный танец двух ртов, двух языков, которые доводили меня до предела возможного. Я плакал. Слезы катились по вискам, смешиваясь с потом. Это было слишком — физически, эмоционально, морально.

Когда финальный оргазм накрыл меня, я уже не кричал. Просто издал тихий, сдавленный стон. Спермы почти не было — несколько скудных капель, которые Юки слизала с головки моего члена, а затем поцеловала Аяку, делясь этим вкусом.

Потом тишина. Бесконечная, тяжёлая. Я лежал, не в силах пошевелить ни одним мускулом. Девушки встали, пошли в душ, вернулись одетыми — Аяка в халат, Юки снова в свой чёрный шелк.

Они смотрели на меня сверху вниз, как на интересный, но завершённый эксперимент.

— Урок окончен, Ито,  — сказала Аяка. Её голос был снова ровным, школьным.:  — Одевайся. Родители скоро вернутся.

Я ползком, с трудом поднялся, начал собирать свою разбросанную одежду. Руки не слушались. Каждая мышца ныла. Одеваясь, я ловил их взгляды — в них не было ни нежности, ни даже простого удовлетворения. Была усталость, пресыщение и... пустота.

Когда 

я застегнул последнюю пуговицу рубашки и поднял взгляд, Аяка протянула мне мой рюкзак.

— Пока — сказала она просто. И повернулась спиной.

Юки проводила меня до двери. На пороге она на мгновение задержала мою руку.

— Было здорово, правда?  — прошептала она, и в её глазах снова мелькнул тот хищный огонёк:  — Скоро повторим. Я уже придумала новые... упражнения.

Дверь закрылась перед моим носом с тихим щелчком.

Я спустился по лестнице, вышел на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо, холодный и чуждый. Я шёл домой, двигаясь как автомат. Внутри была полная, оглушающая пустота. Ни стыда, ни восторга, ни даже усталости. Просто чёрная, бездонная яма. Я отдал им всё — своё тело, своё достоинство, последние остатки воли. И получил взамен лишь подтверждение своей роли. Игрушки. Инструмента.

Где-то в этом городе сейчас была Маоко. Чистая, недосягаемая. И я понимал, что пропасть между нами теперь стала не просто шириной в несколько кварталов. Она стала шириной в целую вселенную. Ту вселенную, которую я сам, добровольно, променял на тёплый, липкий, безнадёжный ад в полумраке чужой гостиной.

И самое страшное было то, что, стоя под душем в своей квартире через час, пытаясь смыть с себя запах их духов, их пота и себя самого, я уже с ужасом и сладостным предвкушением думал о том, что Юки назвала «новыми упражнениями». Падение продолжалось. И дна не было видно. Я кивнул, с трудом сглотнув комок в горле. Это была пытка. Изощрённая, сладостная пытка.

•  •  •

Пятница. После всего, что случилось за эту неделю, я думал, что урок ГП будет для меня пустой формальностью. Что я, теперь видевший и делавший такие вещи, о которых они, может, только мечтали, буду скучающе смотреть в потолок. Как же я ошибался.

Это был заключительный урок блока «Практическая физиология». Весь наш 11-А класс сидел на матах вдоль стен зала, но сегодня мы были одеты в школьную спортивную форму. Воздух был прохладным, деловым, но от этого напряжение только росло. Все понимали — будет что-то особенное.

Сакура и Мамору стояли в центре на большом мягком мате, тоже одетые, Сакура в лаконичном тёмно-синем спортивном костюме, Мамору в простых штанах и футболке. Они выглядели не как соблазнительные боги, а как специалисты высочайшего класса.

— Сегодня,  — начала Сакура, и её голос, обычно тёплый, звучал чётко и академично:  — Мы переходим от изучения отдельных элементов к синтезу. К полноценному половому акту во всём его разнообразии. Мы продемонстрируем ключевые техники, обращая ваше внимание на важнейшие нюансы безопасности, гигиены и, что самое главное, взаимного внимания. Это не развлечение. Это последняя и самая важная лекция перед вашим самостоятельным плаванием.

Сакура и Мамору стояли в центре на большом мягком мате. Внезапная серьезность их поз, контрастировавшая с прошлыми уроками, заставила всех затихнуть. Они были одеты, но уже в следующую секунду начали раздеваться — не с томной медлительностью, а с эффективной, почти спортивной точностью.

Когда Сакура стянула футболку, под ней оказался простой бежевый спортивный топ, но он не мог скрыть 

безупречную линию её тела. Это была не красота девочки-подростка, как у Маоко, Аяки или Юки, а совершенная, зрелая женственность. Её плечи были гладкими, ключицы изящно очерченными. Грудь не была большой, но идеальной, упругой формы, с небольшими, аккуратными сосками цвета бледной розы. Когда она расстегнула и сбросила спортивные штаны, открылись длинные, стройные ноги без единого изъяна, с подтянутыми икрами и гладкой, словно полированной кожей молочного оттенка. Её пресс был плоским, с мягкими очертаниями мышц, а талия — тонкой, подчеркивающей плавный изгиб бедер. На лобке — аккуратная, темная полоска волос, ухоженная, но естественная. В её движениях, когда она скидывала последние детали белья, не было ни капли стыда или кокетства — только уверенность хирурга, готовящего инструмент. Её тело дышало силой и контролем.

Раздевание Мамору раздевание было таким же быстрым. Сброшенная футболка открыла торс, который заставил даже самых накачанных парней из нашего класса по-новому взглянуть на себя. Это не была грудастая, перекачанная фигура качка. Это было функциональное, мощное мужское тело. Широкие плечи, рельефные грудные мышцы, каждый кубик пресса был виден не из-за сушки, а из-за идеального мышечного тонуса. Руки сильные, с прорисованными бицепсами и трицепсами, но без лишней бугристости. Когда он скинул штаны, стало видно, что его ноги такие же сильные и пропорциональные. А его член... он не был гигантским, что многих, думаю, удивило. Он был совершенной формы, пропорциональным, уже в состоянии полу-эрекции, с аккуратной головкой и четкими венами под кожей. Он выглядел не как орудие, а как часть безупречно отлаженного механизма. И в этом была своя, особая привлекательность.

Когда они остались полностью обнаженными, стало видно ещё одно отличие от нас, подростков — идеальная, абсолютная гармония их тел. Ни суеты, ни дрожи, ни стыдливых попыток прикрыться. Они стояли, дыша ровно, и их тела казались высеченными из мрамора — гладкими, холодноватыми в своей совершенной эстетике. На их коже не было ни прыщика, ни синяка, ни родинки в неудачном месте.

И вот они начали действовать. И здесь красота их тел раскрылась по-новому.

Сначала про оральную симуляцию, обратите внимание...  — голос Сакуры был ровным, словно она комментировала эксперимент по химии:  — на положение тела принимающего партнёра. Комфортно, спина поддержана. Моя поза — устойчивая, чтобы не создавать дискомфорта ни себе, ни ему. Контакт устанавливается не сразу. Сначала — руки, взгляд, дыхание.

Она действительно сначала просто положила руки ему на бёдра, встретилась с ним взглядом, они синхронизировали дыхание. И только потом, плавно, без резких движений, Сакура опустилась на колени, и мышцы её спины и ягодиц напряглись, создавая скульптурную, невероятно красивую линию. Каждое движение её шеи, каждый поворот головы был лишен суеты. Мышцы её щек и челюсти работали чётко, как у скрипачки, контролирующей смычок. Даже в таком, казалось бы, страстном акте, в её теле читалась невероятная дисциплина.

— Язык работает здесь,  — она на секунду отстранилась, проводя кончиком языка по определённой траектории на головке, и у Мамору непроизвольно дёрнулись бёдра:  — А давление контролируется вот так...  — она 

снова погрузилась, и её щёки втянулись ровно настолько, чтобы создать идеальный вакуум. Было видно, как движутся мышцы её шеи и челюсти. Это была не страсть, а мастерство.

В зале стояла гробовая тишина. Слышно было, как кто-то сглотнул. Я сам ловил каждое движение, каждый нюанс. Я сравнивал это с тем, как это делала Аяка — властно, жадно, как акт завоевания. А у Сакуры это выглядело как... высшая форма заботы. Искусство, доведённое до автоматизма, чтобы доставить максимальное удовольствие. От этого зрелища у меня по спине побежали мурашки, и в паху зашевелилось что-то глубокое и тёплое, но не от похоти, а от осознания, как много я, оказывается, не знал.

Сакура, закончив оральную стимуляцию, переместилась сверху.

— Поза «наездницы» даёт женщине максимальный контроль над глубиной, углом и ритмом,  — пояснила она, медленно опускаясь на него.

Когда она садилась сверху, её тело изогнулось в совершенной, кошачьей дуге. Мышцы пресса играли под кожей, контролируя каждое микродвижение. Капли пота, выступившие на её ключицах и между грудями сияли, как роса на идеальном лепестке. Её грудь колебалась в такт движениям, но это колебание было ритмичным, почти метрономическим.

Её лицо было сосредоточено:  — Это идеально для начала, чтобы изучить реакции партнёра и свои собственные ощущения. Ключевой момент — работа бёдер. Не просто вверх-вниз. Восьмёрка. Круги. Найдите то движение, которое стимулирует именно ваши эрогенные зоны.

Мамору, когда он вошел в неё, не просто лег плашмя. Его тело напряглось, как тетива лука. Каждая мышца спины, ягодиц, ног была в тонусе. Он не просто «делал» это. Он выполнял сложное физическое упражнение с полной отдачей и концентрацией. Его лицо было серьезным, губы слегка сжаты, глаза прищурены — он следил за её реакцией, контролировал глубину, угол, скорость. Его руки, обнимавшие её, были не просто лапами — они лежали в определенных точках, то поддерживая, то слегка направляя.

Она показала. Её бёдра двигались с гипнотической, волнообразной пластичностью. Это было красиво. По-настоящему красиво. Мамору лежал с закрытыми глазами, его дыхание было ровным, но по напряжённым мышцам пресса было видно, какое усилие контроля он прилагает. Они выглядели как единый, сложный и совершенный механизм.

Я украдкой посмотрел на Аяку. Она сидела, поджав ноги, её подбородок опирался на колени. Её лицо было бесстрастным, но глаза, суженные до щелочек, впитывали каждую деталь. Она не была заворожена. Она училась. Я видел, как её взгляд аналитически скользит по соединению их тел, словно она запоминает угол. Юки сидела рядом, её рот был приоткрыт от изумления. Она время от времени покусывала губу, и в её зелёных глазах горел неподдельный, жадный интерес. Для неё это было захватывающее шоу и учебное пособие в одном флаконе.

А потом мой взгляд наткнулся на Маоко. Она сидела прямо, сложив руки на коленях. Её лицо было бледным, а взгляд... её взгляд был прикован не к Сакуре, а ко мне. И в нём читалось не презрение, не боль. Читалось похожее на понимания моего состояния в этот момент.

Сакура остановилась,  

их тела разъединились.

— Следующий элемент требует особой подготовки и абсолютного доверия,  — голос Мамору прозвучал в тишине хрипловато, но твёрдо:  — Мы продемонстрируем правильную технику, чтобы минимизировать дискомфорт и риски.

То, что последовало, было уроком терпения и подготовки. Они не просто перешли к делу. Сакура показала, как использовать лубрикант, специальную смазку, в каком количестве, как наносить. Мамору объяснял технику расслабления, контролируемого дыхания. Когда Сакура, лежа на боку, приняла его в себя сзади, на её лице, на миг, мелькнула гримаса концентрации, но не боли.

— Медленно,  — проговор Мамору, и это был не стон, а инструкция:  — Первый сантиметр — самый важный. Остановись, почувствуй.

Они двигались с невероятной, почти нереальной медлительностью. Это было не про грубую страсть. Это было про преодоление, про границы, про абсолютное доверие одного тела другому. В зале многие ахнули. Кто-то отвёл взгляд, покраснев. Но большинство смотрели, затаив дыхание, осознавая, что видят что-то по-настоящему интимное и сложное.

Их тела сплелись в ещё более сложную, почти акробатическую композицию. Была видна каждая напряженная мышца Сакуры, принимающей его,  — не судорожная дрожь, а осознанное, управляемое напряжение и расслабление. Спина Мамору с вырисовывающимися мышцами-крыльями, его сконцентрированное лицо, капля пота, скатившаяся с виска и упавшая ей на плечо — всё это выглядело как кадры из фильма о древних спартанских тренировках, где каждое движение доведено до абсолюта.

Через несколько минут Сакура дала знак. Они снова сменили позу. Мамору теперь был сверху, но не в порывистом темпе, а в том же, выверенном, глубоком ритме. Было видно, что он близок. Сакура обняла его за шею, их лбы соприкоснулись.

— Сейчас,  — тихо сказала она, и это было паролевое слово.

Мамору сделал последние, точные движения, а затем, с глубоким выдохом, отстранился. Он не кончил внутрь. Он не кончил ей на тело. В последний момент Сакура взяла его член в руку и, несколькими уверенными движениями, довела до конца. Он застонал, сдавленно, и его сперма горячими каплями упала ей на живот.

— Контроль над эякуляцией — это не подавление, а осознанный выбор:  — проговорила Сакура, всё ещё тяжело дыша. Она посмотрела на белые капли на своей коже без стыда и без восторга:  — Выбор места, времени, способа. Из уважения к партнёру и к себе. Это финальный аккорд, а не неизбежная авария!

Их завершение, когда он кончил ей на живот, тоже было визуально безупречным. Белые капли на её идеально плоском, гладком животе выглядели не как грязь, а как... финальный штрих. Как будто художник поставил последнюю точку на безупречной картине. Она не спешила стирать их, позволив всем рассмотреть эту метку — не унизительную, а доказательную, финальный аккорд их демонстрации.

Когда они встали, завернулись в простыни и выровняли дыхание, стало ясно: мы только что наблюдали не просто за сексом. Мы наблюдали за высшим пилотажем человеческой телесности. Их тела были не просто объектами желания, а совершенными инструментами, которыми они виртуозно владели.

И на фоне этой безупречной, холодноватой красоты мой собственный опыт с Аякой и Юки, с 

их целенаправленной демонстративностью и подростковой неуклюжей страстью, внезапно предстал какой-то подделкой. Я смотрел на этих богов с Олимпа телесной культуры и понимал, что мы, в нашем подпольном клубе, всего лишь дети, балующиеся со спичками у бензоколонки, воображая себя повелителями огня.

В зале стояла такая тишина, что казалось, оглохнешь. Потом раздались нестройные, нервные аплодисменты. Не от восторга, а от глубокого уважения и шока.

Я сидел, и внутри у меня всё переворачивалось. Я видел идеал. Чистый, безопасный, профессиональный, наполненный взаимным уважением секс.

Сакура и Мамору встали, завернулись в простыни.

— Курс практических занятий завершён,  — сказала Сакура. Её голос снова стал мягким, но в нём появилась металлическая нота, прошибающая до самого нутра:  — Вы получили инструменты. Как вы будете ими пользоваться — зависит только от вас.

Она сделала паузу, обводя взглядом наш класс. Её глаза остановились на ком-то из пар, потом на одиночках, потом, кажется, на мгновение задержались на мне. Будто видела всё.  — Но поймите раз и навсегда. Эта программа создавалась не для того, чтобы вы просто научились эффективно трахаться.

В зале стало тише, чем было. Даже дыхание застряло в горле.

— Она создавалась для того,  — Сакура говорила медленно, вбивая каждое слово:  — чтобы когда-нибудь, встретив своего человека, вы не растерялись. Чтобы вы не калечили друг друга незнанием, глупостью или эгоизмом. Чтобы вы могли не только взять, но и отдать. Не только получить удовольствие, но и подарить его. Довериться и оправдать доверие. Секс — это не цель. Это язык. Самый древний и самый честный. И мы учили вас не просто произносить отдельные звуки. Мы пытались научить вас на нём разговаривать. Говорить о доверии. О близости. Об уважении к границам другого. Даже о любви, если повезёт...

Она приложила руку к груди, там, где под безупречной кожей стучало сердце.

— Самый главный орган — не между ног, а здесь! Потому что без работы этого органа всё остальное — просто биологический мусор, трение органов, ведущее к пустоте и, в итоге, к одиночеству.

Потом она приложила пальцы к своему виску.

— И здесь. Потому что слепая страсть разрушительна. Контроль, осознанность, внимание к партнёру — вот что превращает животный акт в то, что достойно называться человеческими отношениями!

Её слова падали в тишину, как раскалённые гвозди, и впивались прямо в мозг. Я сидел, и меня буквально трясло изнутри. Она описывала идеал. Тот самый, который они с Мамору только что продемонстрировали своим безупречным, холодным телом. А в моей голове, в контрасте, вставали обрывки прошлой недели: Аяка, команды которой были о власти, а не о доверии. Юки, азартный блеск в глазах которой был о новизне и острых ощущениях, а не о близости. Липкий диван, сперма на подбородке, чувство использованности, и такого же использования.

И тут же возникла другая мысль — «Но было же так классно и сладко»

Я украдкой посмотрел на Маоко. Она сидела, выпрямив спину, и смотрела на Сакуру с таким голодным вниманием, будто ловила каждое слово как спасательный круг. В её 

глазах я видел тоску по тому самому, о чём говорила инструктор. По чему-то чистому, настоящему, построенному на взаимности. И я понял, что именно такую девушку, как она, и стоило бы пригласить в этот идеальный, выстроенный Сакурой и Мамору мир уважительного секса. Но её пригласил бы не я, уже совращённый её одноклассницами...

— Удачи,  — тихо, почти с грустью, закончила Сакура:  — Вам она понадобится.

Урок был окончен. Расходились все по-разному. Кто-то, взволнованный, тут же начинал обсуждать детали с партнёром. Кто-то шёл молча, переваривая. Аяка и Юки быстро собрались и вышли, перешёптываясь — их, казалось, философия Сакуры задела мало, они были полны идей о новых «тренировках».

•  •  •

Выходные тянулись мучительно долго. Я был как на иголках. Телефон стал моим главным врагом и объектом одержимости. Каждый вибрация, каждый звук уведомления заставлял сердце биться чаще. Я ждал. Ждал дерзкого сообщения от Аяки, нового вызова. Ждал хитрого, игривого предложения от Юки. Ведь после такого... такого интенсивного «тренинга»... должно же было быть продолжение? Мы же были «одной командой», как сказала Аяка.

Я листал нашу переписку, перечитывал её последнее «ждём», и жаркая волна воспоминаний накрывала с головой. Я снова видел их тела, слышал стоны, чувствовал вкус их кожи на губах. И каждый раз это заканчивалось одним и тем же — я запирался в ванной или в комнате, и моя рука, словно одержимая, тянулась вниз. Я дрочил яростно, отчаянно, представляя новые, ещё более безумные сценарии с их участием. Сперма липла к рукам, капала на пол, но удовлетворения не наступало. Только пустота и ещё более жгучее ожидание.

Но сообщений не было. Ни в субботу. Ни в воскресенье. Молчание было оглушительным. К воскресному вечеру моё возбуждение сменилось липкой, холодной тревогой. А что, если... они передумали? Что, если я им наскучил? Эта мысль была унизительнее всего.

В понедельник я шёл в школу с каменным лицом, но внутри всё сжималось в комок. Я зашёл в класс рано и уткнулся в учебник, делая вид, что учу.

Первым появился Кенджи. Мой лучший друг. Он подошёл к моей парте, и на его лице сияла такая улыбка, такая безудержная, глупая радость, что мне стало физически не по себе.

— Ито!  — он хлопнул меня по плечу так, что я вздрогнул. Его глаза блестели, как у щенка, нашедшего самый большой в мире мяч:  — Ты не поверишь! Ты просто ни за что не поверишь, что случилось в эти выходные!

Я медленно поднял на него взгляд. В его тоне было что-то такое... ликующее и приватное, что у меня похолодело внутри.

— Что?  — выдавил я.

Кенджи огляделся, наклонился ко мне так близко, что я почувствовал запах его утреннего кофе, и понизил голос до драматического шёпота, полного юношеского, наивного восторга.

— У меня был секс. Групповой. С Аякой и Юки!

Мир вокруг поплыл. Звуки в классе — смех, скрип стульев, голоса — отдалились, заглушённые оглушительным гулом в ушах. Я смотрел на его сияющее, счастливое лицо и не понимал, как мои губы 

могут шевелиться.

— Что... когда?  — прозвучал чей-то голос, и я с удивлением понял, что это мой.

— В субботу! У Юки дома!  — Кенджи, не замечая моего состояния, выпаливал подробности, его слова сыпались, как камни:  — Аяка сама написала! Говорит, скучно, предлагает «посидеть втроём». Я, естественно, сразу сорвался! И... Ито, это было нечто! Они... они просто разорвали меня на части! В хорошем смысле! Сначала Юки, она такая... активная, знаешь, а потом Аяка...  — он закрыл глаза на секунду, будто заново переживая момент:  — Она сказала, что я «способный ученик». И что теперь я настоящий мужчина. Представляешь? Мужчина!

Каждое его слово было ножом. Он говорил о моих девушках. О моём опыте. О моём позоре. Но в его устах это звучало как величайшее достижение, как посвящение в рыцари. Он был не использованным инструментом. Он был героем, получившим свою награду.

— Они...  — я сглотнул комок в горле:  — Они что, часто так... «сидят втроём»?

— Ага!  — Кенджи радостно кивнул, совершенно не слыша ледяного ужаса в моём голосе:  — Юки сказала, что это у них типа «клуб по интересам». Для продвинутых. И что я отлично вписался! Они даже сказали, что в следующий раз...  — он снова понизил голос:  — Может, ещё кого-нибудь позовут. Это ж просто космос!

«Клуб по интересам». «Для продвинутых». Меня не просто заменили. Меня включили в список. Я был не уникальным, не избранным. Я был одним из многих. Одним из «способных учеников», которых они по очереди приглашают поиграть. Всё, что я пережил — мои муки, мой стыд, моё падение — для них было просто развлечением. Очередным экспериментом.

— Ито, ты чего такой бледный?  — наконец спохватился Кенджи:  — Они на тебя намекали! Ты... ты же не против? Мы же друзья! И это так круто! Мы теперь... мы будем как братья по оружию, понимаешь?

Он сиял от счастья и от этого нового, мнимого братства. Он даже не догадывался, что его «брат по оружию» только что узнал, что он всего лишь расходный материал в чужой игре, которую он по глупости принял за нечто важное.

В этот момент в класс вошла Аяка. Она прошла мимо наших парт. Её взгляд скользнул с ухмылкой по мне. А потом перешёл на Кенджи. И на её губах появилась та самая, знакомая мне, хищная, довольная улыбка. Она кивнула ему, будто делясь секретом. Кенджи зарделся и с глупым восторгом помахал ей в ответ.

Потом вошла Юки. Она посмотрела на меня, и в её зелёных глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на лёгкое смущение, даже жалость. Но она тут же отвела взгляд и, улыбнувшись Кенджи, прошла на своё место.

И наконец — Маоко. Она не смотрела ни на кого. Но я видел, как её взгляд на долю секунды остановился на сияющем лице Кенджи, потом на мне, застывшем в немом шоке.

Я отвернулся к окну. Во рту стоял вкус пепла и жёлчи. Всё рухнуло. Мои фантазии, моё мнимое «превосходство», моя роль в их игре. Я был не 

учителем и не избранным. Я был первой пробной моделью. И теперь, когда они нашли более восторженного, более податливого «ученика», меня просто отложили в сторону. Как использованный презерватив. Как пустую банку из-под лубриканта.

Кенджи что-то говорил ещё, делился деталями, но я уже не слышал. Во мне бушевала тихая, ледяная ярость. Но не на них. На себя. За то, что был так слеп. За то, что принял грязь за мёд. За то, что продал остатки самоуважения за пару часов сомнительного восторга, который даже не был уникальным.

Уроки в тот день прошли мимо меня. Я смотрел в одну точку, и в голове крутилась только одна мысль: я оказался ещё большим ничтожеством, чем мог себе представить.

•  •  •

Провалявшись в субботней апатии, я к вечеру был готов на всё. Тело, будто заряженная пружина, лихорадочно ждало приказа. И он пришёл — резкий, как удар хлыста.

«Завтра 17:00 У Юки. Родителей нет до завтра. Приходи в чём был в прошлый раз»

Я понял намёк сразу. В прошлый раз я ушёл от Аяки в промокшей школьной форме — рубашка прилипла к спине, брюки оттягивало влагой. Видимо, это их завело. Или просто было удобным унижением.

Дорогу до дома Юки я проделал в полной школьной форме. Казалось, каждый прохожий видит сквозь ткань пятна высохшей спермы, которых на самом деле не было — я всё выстирал до скрипа. Но ощущение грязи, липкости, выставленности на показ не отпускало. Рубашка натирала соски, галстук давил на горло, шерстяные носки чесали лодыжки. Я шёл, и форма превращалась в панцирь, в униформу послушания.

Юки открыла дверь почти сразу. Она была тоже в школьной форме нашей школы — тёмно-синей, с плиссированной юбкой до колен и белой блузкой с бантом. Но всё было расстёгнуто — бант болтался на одной ленте, блузка распахнута, под ней виднелся чёрный кружевной бюстгальтер. Юбка задралась сбоку, открывая полосу обнажённого бедра.

— А, прибыл,  — сказала она, оценивающе оглядев меня с ног до головы. Её взгляд задержался на моих руках, сжимающих ремень рюкзака, потом медленно опустился вниз:  — Форма сидит хорошо. Особенно... в районе бёдер.

Я покраснел, чувствуя, как под её взглядом в той самой «зоне бёдер» начинает шевелиться жизнь.

— Входи, не стой на пороге.

Гостиная была полутемна. На диване, в позе королевы, восседала Аяка. На ней тоже была школьная форма. Белоснежная блузка с галстуком, тёмно-зелёный жакет, юбка в складку. Всё на месте, всё застёгнуто, кроме... кроме самой юбки. Она была задрана до самого верха бёдер, и Аяка даже не пыталась её прикрыть. Под юбкой — только чёрные кружевные трусики, и она сидела, широко расставив ноги, будто демонстрируя товар.

А напротив, на пуфе, сидел Кенджи.

Я застыл в дверном проёме. Кенджи. Мой друг. Тот самый, с которым мы вчера готовились к тесту по истории, спорили о манге и делились бутылкой колы.

Он сидел, сгорбившись, в своей обычной школьной форме та же, что и у меня, только помятее. Его лицо было бледным, а глаза — огромными, полными паники 

и... стыдливого любопытства. Он смотрел на Аяку, потом на меня, потом снова на Аяку, и его руки судорожно сжимали колени.

— Ито,  — Аяка произнесла моё имя медленно, растягивая слоги.  — Как мило, что ты присоединился к нашему... внеклассному занятию по Гентерному просвещению. Кенджи уже начал нервничать, что будет один.

Юки закрыла дверь позади меня с тихим щелчком. Звук прозвучал как щелчок затвора.

— Раздевайся,  — просто сказала Аяка, указывая подбородком на центр комнаты.  — Полностью. Форма на полу. Аккуратно сложена.

Я стоял, не двигаясь. Глаза Кенджи метались между мной и Аякой. Он казался таким же потерянным, как и я в прошлый раз.

— Ито — повторила Аяка, и в её голосе появилась сталь:  — Или тебе нужна помощь? Юки с удовольствием...

— Нет,  — я выдохнул:  — Я... я сам.

Я поставил рюкзак у стены. Пальцы дрожали, когда я стал расстёгивать пуговицы пиджака. Казалось, весь мир сузился до этой комнаты, до трёх пар глаз, следящих за каждым моим движением.

Сначала пиджак. Я сложил его, стараясь не мять ткань, положил на пол. Потом галстук — скользкий шёлк выпал из дрожащих пальцев. Я поднял его, свернул кольцом, положил сверху.

Рубашка. Пуговицы поддавались с трудом. Когда я стянул её с плеч, воздух коснулся голой кожи — холодный, мурашками. Я сложил рубашку, положил поверх пиджака.

Остались брюки, носки и боксеры. Я наклонился, расстегнул ремень, затем ширинку. Ткань спала с бёдер, и я ступил из неё, стараясь не потерять равновесие. Носки и боксеры пошли следом.

И вот я стою посреди комнаты совершенно голый. Руки сами потянулись прикрыть пах, но я с силой опустил их вдоль тела, сжав кулаки.

— Хороший мальчик,  — прошептала Юки, обходя меня кругом, как будто осматривая лот на аукционе:  — Очень... послушный.

Аяка не сводила с меня глаз. Потом её взгляд переключился на Кенджи.

— Твоя очередь, Кенджи.

Кенджи вздрогнул, будто его ударили током.

— Я...  — его голос сорвался.

— Да, ты,  — Аяка подняла бровь:  — Сам же попросился. Говорил, что готов на всё.

Я посмотрел на Кенджи. Его лицо пылало. Он кивнул, едва заметно, и начал, с дрожью в пальцах, расстёгивать свой пиджак. Он делал всё медленнее меня, словно надеясь, что время растянется, что что-то изменится. Но ничего не менялось.

Когда он снял всё, кроме боксеров, и замер в нерешительности, Юки подошла к нему сзади и обняла за шею.

— Не стесняйся,  — прошептала она ему в ухо, но достаточно громко, чтобы слышали все:  — Мы уже видели всё, что можно. И даже больше.

Кенджи закрыл глаза и стянул последний кусок ткани. Он стоял, опустив голову, его плечи были напряжены, а всё тело покрылось гусиной кожей.

Две голые фигуры посреди гостиной. Два друга. Униженные, выставленные, дрожащие.

Аяка медленно поднялась с дивана. Она подошла к нам, её каблуки отстукивали чёткий ритм по паркету. Она остановилась перед нами, её взгляд скользил с меня на Кенджи и обратно.

— Ну что, мальчики,  — произнесла она, и в её голосе зазвучали сладкие, ядовитые нотки:  — Начнём с азов. Сближения. Встаньте на колени. Друг напротив 

друга.

Мы послушно опустились на колени на мягкий ковёр, в метре друг от друга. Я видел лицо Кенджи крупным планом — его расширенные зрачки, капельку пота на виске, подрагивающую нижнюю губу. Он смотрел на меня, и в его взгляде был немой вопрос: «Как мы до этого дошли? »

Аяка и Юки переглянулись, и в их глазах вспыхнул знакомый озорной, хищный огонёк.

— Первый урок,  — сказала Юки, подходя ко мне сзади. Её руки легли мне на плечи, губы коснулись уха:  — Расслабься. Просто получай удовольствие. Это ведь весело, правда?

В то же время Аяка подошла к Кенджи. Она встала позади него, обняла за грудь, провела ладонями по его соскам. Он вздрогнул и издал короткий, сдавленный звук.

— Ты такой напряжённый, Кенджи-кун,  — прошептала Аяка, и её голос был сладким, как сироп:  — Давай я помогу...

Обе девушки медленно, синхронно опустились между нами. Сначала Юки взяла в рот, уже вздрагивающий от напряжения, мой член.

Это было не как в прошлый раз. Тогда была ярость, отчаяние, попытка выжечь память. Сейчас же... сейчас был чистый, концентрированный восторг. Её рот был горячим, влажным, её язык скользил с идеальным давлением. Я закинул голову и застонал, не в силах сдержаться.

Рядом Кенджи издал похожий звук — Аяка работала над его членом с тем же холодным, методичным мастерством.

Но это продолжалось недолго. Минуту, может, две. Потом, по едва заметному кивку Аяки, они поменялись.

Не отрываясь, плавным движением, будто исполняя отрепетированный танец, Аяка приняла меня в свой рот, а Юки перешла к Кенджи.

Контраст был ошеломляющим. У Аяки была агрессивная, захватывающая власть — она брала глубоко, её губы сжимались с такой силой, что становилось больно, но боль тут же растворялась в волне удовольствия. Она смотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде было вызов: «Ты мой. Ты ничего не можешь с этим поделать».

А Юки с Кенджи была другой — ловкой, игривой, нежной. Она посасывала, лизала, играла, и я видел, как лицо Кенджи постепенно теряет маску страха, сменяясь растерянным, виноватым наслаждением.

Через ещё пару минут — снова обмен. Теперь я чувствовал на себе язык Юки, но видел, как Аяка, смотря мне прямо в глаза, заставляет Кенджи закатывать зрачки от своего мастерства.

Мир сузился до влажного жара, скользящих губ, щекочущих волос и звуков — чавкающих, слюнявых, постыдных и невероятно возбуждающих. Мы с Кенджи, два друга, сидели на коленях и стонали, а над нами властвовали две пары губ, два мастерских рта, меняющихся местами, словно мы были не людьми, а инструментами в их виртуозном дуэте.

Это стирало границы. Стирало стыд. Рождало странное, щенячье чувство братства во грехе. Мы оба здесь. Мы оба делаем это. Мы оба не можем остановиться.

Я ловил взгляд Кенджи — в нём был тот же испуганный восторг, та же потерянность, то же немое признание: «Мы зашли слишком далеко. И мы хотим ещё».

— Достаточно разогрелись,  — наконец сказала Аяка, отстраняясь. Её губы блестели слюной и чем-то ещё. Она облизала их медленно, смакуя.  — Пора к главному.

Я был 

уверен, что Кенджи перед приходом уменьшил свой пыл, подрочив, как и я, поэтому мы всё ещё держались.

Юки потянула меня к большому кожаному пуфу, Аяка повела Кенджи к дивану. На секунду мне показалось, что сейчас всё пойдёт по сценарию — две отдельные пары, каждый в своём углу.

Но Аяка ухмыльнулась.

— Почему порознь?  — спросила она, и в её голосе звенела плохо скрываемая радость от собственной изобретательности:  — Вместе веселее. Смотрите и учитесь друг у друга.

Она легла на диван, притянув к себе Кенджи. Юки легла рядом, буквально в полуметре, на том же широком диване, и жестом велела мне занять место над ней.

Мы оказались бок о бок, два юноши, входящие в двух девушек, лежащих рядом. Вид был сюрреалистичный и невероятно пошлый: я видел, как тело Юки выгибается подо мной, как её ноги обвивают мои бёдра, как мой член входит в её промежность, а в периферии зрения — как скачут бледные ягодицы Кенджи, как он, сжав зубы, входит в Аяку, как пальцы Аяки впиваются в его спину.

Запах стоял густой, тяжёлый — смесь духов (дорогие духи Аяки и сладкие духи Юки), чистого пота и того сладковато-мускусного аромата возбуждения, который теперь я узнавал с закрытыми глазами. Звуки сливались в одну дикую, животную симфонию: шлёпки кожи о кожу, сдавленные стоны, прерывистое дыхание, хлюпающие, влажные звуки проникновения.

И снова, едва мы вошли в ритм, прозвучала команда:

— Обмен!  — крикнула Юки, и это было не приказание, а весёлый, азартный возглас.

Она мягко, но настойчиво выпроводила меня из себя и в тот же миг развернулась, приняв на себя Кенджи, которого Аяка буквально вытолкнула в её объятия. Аяка же, не теряя доли секунды, потянула меня к себе.

Теперь я был над ней, а Кенджи — над Юки. Глаза девушек встретились через нас — в них вспыхнул чистый, безудержный азарт, вызов, радость от этой безумной карусели. Они управляли нами, как куклами, перебрасывая с места на место, и им это нравилось. Нравилось до дрожи.

Мы, мальчишки, могли только подчиняться этому вихрю. Всё смешалось: запахи, теперь я чувствовал на коже Аяки сладкий аромат Юки, а на губах — горьковатый привкус её помады, звуки, ощущения от разных тел — податливой, жадной нежности Юки и властной, сжимающей силы Аяки.

Это был чистый, животный восторг, помноженный на головокружительное чувство вседозволенности. Мы делали то, о чём втайне мечтает, наверное, каждый парень в школе, но боится даже признаться себе. И мы делали это вместе. С лучшим другом. И это знание — что он здесь, рядом, что он так же потерян, так же охвачен стыдом и восторгом — делало всё в тысячу раз интенсивнее.

Когда финал стал неизбежен, когда я почувствовал, как спазмы начинают сжимать живот, Аяка крикнула:

— Финишная прямая! Ко мне! Оба!

Юки буквально столкнула с себя Кенджи. Мы оба, спотыкаясь, едва не падая, оказались перед Аякой, которая сидела на краю дивана. Но она отстранилась, улыбнулась и кивнула Юки.

На колени перед нами опустились обе.

— Давайте же,  — прошептала Юки, уже 

открывая рот. Её глаза блестели, как у кошки, поймавшей двух мышей сразу:  — Покажите, чему научились. Не скупись.

Это было запредельно. Кончить после такой карусели, после всего этого смешения, видя перед собой две пары ждущих, полуоткрытых, блестящих губ, слыша рядом тяжёлое, прерывистое дыхание Кенджи...

Я не сдержался. Не смог и не захотел.

Спермы вышло много. Очень много. Казалось, всё, что копилось за эти дни унижений, желания и ярости, вырвалось наружу горячими, густыми, пульсирующими толчками. Первая порция попала Юки прямо в открытый рот. Вторая — Аяке на щёку и подбородок. Третья — снова Юки, уже на язык.

Я видел, как губы Аяки плотно обхватывают меня, как её щёки втягиваются, сглатывая. Видел, как Юки, не отрываясь, ловит каждую струю, а потом, когда я уже почти опустел, начинает вылизывать головку, выжимая последние капли.

Кенджи кончил через секунду после меня в рот Аяки, и я видел, как её горло содрогнулось от глотка. Она приняла всё, не проронив ни капли, потом отстранилась и показала нам чистый, влажный язык.

— Вкусно,  — сказала она просто.

Юки, смеясь, облизнула свои пальцы, на которые тоже попали капли.

— Ого,  — выдохнула она, смотря на меня:  — Настоящий фонтан.

Мы с Кенджи лежали на полу, разбитые, опустошённые, покрытые потом и... другими жидкостями. Девушки, казалось, черпали энергию из самого воздуха. Они принесли воды, выпили сами, дали нам — стаканы, которые мы жадно осушили, лёжа на спине.

Потом Аяка села между мной и Кенджи, положив руки нам на грудь. Её прикосновение заставило нас обоих вздрогнуть.

— Устали?  — спросила она притворно-сочувственно:  — А ведь главный экзамен ещё впереди. Нужно привести оружие в боевую готовность. Снова.

И прежде чем мы успели что-то понять, они снова опустились к нашим членам. Но теперь это был не азартный дуэт, а медленная, почти милосердная, но оттого ещё более изощрённая подготовка.

Юки ласкала меня губами и языком, возвращая к жизни, в то время как Аяка делала то же самое с Кенджи. Потом — снова обмен. Аяка взяла меня в рот, и её техника сейчас была иной: неспешной, глубокой, растягивающей каждую секунду удовольствия, доводящей до трепета, но не позволяющей кончить. Она играла со мной, как кошка с мышью, и я, беспомощный, мог только стонать и смотреть, как Кенджи закатывает глаза от аналогичных ласк Юки.

Когда мы снова стали готовы, Аяка велела нам лечь на спины и наблюдать.

— Главный экзамен требует подготовки,  — сказала она, и в её голосе зазвучали странные, деловитые нотки:  — Не только вашего, но и нашего.

Юки принесла небольшую чёрную косметичку и поставила её на журнальный столик с тихим стуком. Открыв её, она достала не помады или тени, а маленькие бутылочки с бесцветными жидкостями, тюбики и что-то похожее на гладкие, обтекаемые предметы из тёмного стекла или силикона. В воздухе запахло лёгкой, почти медицинской прохладой и сладковатым ароматом.

— Расслабьтесь, мальчики,  — сказала Юки, снимая с себя последние кружева:  — Это часть программы. Самый продвинутый урок.

Она легла на живот рядом со мной, а Аяка устроилась напротив,  

рядом с Кенджи. Они лежали, как две пантеры на отдыхе, но их движения были точными и осознанными.

Я видел, как Аяка взяла одну из бутылочек, капнула прозрачную жидкость себе на пальцы. Она закинула одну ногу на край дивана, открывая взгляду всё. Её движения не были грубыми или поспешными — они были методичными, как у хирурга. Она нанесла смазку сначала вокруг ануса, круговыми, массирующими движениями, потом осторожно, миллиметр за миллиметром, стала втирать её внутрь. Её лицо оставалось спокойным, почти отстранённым, лишь лёгкая тень концентрации лежала на её бровях.

Рядом Юки делала то же самое, но с другой манерой. Она смотрела на меня через плечо, её глаза блестели азартом.

— Это нужно, чтобы всё прошло гладко,  — прошептала она:  — И чтобы было приятно... нам обоим.

Её пальцы двигались уверенно, глубоко, и я видел, как её тело слегка подаётся в такт этим движениям. Она не скрывала процесса, будто демонстрировала сложную технику. Было видно, что она делала это не впервые — ритм был отработан, дыхание ровное, лишь на губах играла лёгкая, торжествующая улыбка.

Потом Аяка взяла один из тёмных, обтекаемых предметов — он был небольшой, гладкий, с лёгким изгибом. Смазав его обильно, она так же медленно, контролируя каждый миллиметр, начала вводить его себе. Её лицо на мгновение исказилось — не болью, а скорее глубокой концентрацией, преодолением плотного сопротивления. Через секунду выражение смягчилось. Она сделала несколько коротких, поступательных движений, словно проверяя что-то, потом извлекла предмет и отложила в сторону.

— Достаточно,  — тихо сказала она, и её голос был чуть хрипловатым:  — Проход подготовлен.

Юки сделала то же самое, но быстрее, с каким-то озорным вызовом в глазах.

— Чем чаще практикуешься, тем легче входит,  — бросила она мне, словно делясь школьной подсказкой:  — Физика, понимаешь? »

Весь этот процесс — клиничный, откровенный, лишённый обычной стыдливой романтики — возбуждал меня до дрожи. Это была не подготовка к любви, а подготовка к использованию. Они готовили себя, как инструменты, чтобы мы могли войти в них глубже, теснее, полностью. И в этом был какой-то извращённый, невероятно мощный эротизм.

Запах лубриканта смешался с их естественным ароматом. Воздух казался густым, заряженным. Они повернулись к нам, их взгляды были тёмными, обещающими.

— Теперь ваша очередь,  — сказала Аяка, и в её голосе снова зазвучала власть:  — Не заставляйте нашу подготовку пропасть даром.

Их тела, готовые, смазанные, открытые, казались теперь не просто объектами желания, а своеобразными порталами в ещё более глубокие слои этого безумия. И мы, уже ничего не соображая от возбуждения, потянулись к ним, чтобы провалиться в эту подготовленную, ждущую плоть.

— Кто первым сдаст экзамен?  — игриво спросила Юки, лёжа рядом со мной на боку.

Я вошёл в неё сзади медленно, преодолевая сопротивление. Ощущение было новым, шокирующим, невероятно тесным. Рядом Кенджи с таким же сосредоточенным стоном вошёл в Аяку.

Движения были осторожными, неуверенными, но постепенно, под одобрительные шёпоты девушек, нарастала волна нового, острого, запретного наслаждения.

И конечно, последовала команда: «Обмен! »

Теперь мой член входил в попку Аяки, а член Кенджи в Юки. Аяка 

в анале была абсолютной владычицей — её тело контролировало каждый мой толчок, сжималось именно тогда, когда нужно, заставляя меня терять рассудок. Это сводило с ума.

Мы поменялись одноклассницами ещё раз, по какому-то немому согласию девушек, завершая этот круг, замыкая цепь.

Когда финал стал неминуем, Аяка, с которой в тот момент был я, резко скомандовала:

— Все, кончай! Туда! Внутрь!

Её внутренности сжались вокруг меня в мощном, волнообразном спазме, и я, подчиняясь, выплеснул в её глубину всё, что оставалось — горячее, густое, казалось, бесконечное семя. Рядом Кенджи, сдавленно зарычав, словно зверь, сделал то же самое с Юки.

Мы лежали вчетвером на полу, как после битвы, в полном молчании. В комнате стоял тяжёлый, сладковато-кислый запах секса, пота и спермы. Аяка и Юки, казалось, наконец, устали. Их губы были припухшими, волосы растрёпаны, макияж размазан.

— Ну, вот и всё,  — выдохнула Аяка, глядя в потолок:  — Курс интенсивной гендарного просвещения завершён. Вышло... исчерпывающе.

Кенджи слабо хихикнул — звук, полный опустошения, стыда и странного, необъяснимого облегчения. Я не мог издать ни звука.

Юношеский восторг испарился, оставив после себя тяжесть в каждой мышце, липкость на коже и глубокую, немую, прочную связь с человеком рядом. Мы прошли через одно и то же. Мы были свидетелями самых постыдных и самых восторженных моментов друг друга. Мы видели, как другой теряет контроль, кончает, стонет, унижается. Это знание висело между нами незримой, прочной нитью, крепче любой дружбы.

Юки первой поднялась, её тело, блестящее от пота, отбрасывало тень на заляпанный спермой ковёр.

— Ладно,  — сказала она, потягиваясь так, что все её изгибы выгнулись дугой:  — Душ. Всем. И попытайтесь привести это место в божеский вид, пока я не передумала вас жалеть.

Мы с Кенджи побрели в ванную, как два раненых солдата. Под душем мы молча мылись, стоя спиной к спине, не глядя друг на друга. Вода смывала сперму, пот, позор. Но не смывала знание.

Я протянул ему шампунь, не оборачиваясь. Он взял его, его пальцы на секунду коснулись моей ладони — холодные, дрожащие.

— Спасибо,  — пробормотал он.

— Не за что,  — ответил я, и мой голос прозвучал хрипло.

Мы поняли друг друга без слов. Мы были больше чем друзья теперь. Мы стали сообщниками. Соучастниками в падении, в восторге, в позоре. И назад дороги не было.

Только вперёд. Неся это общее, грязное, жаркое знание о том, на что мы способны, и о том, как выглядят их рты, когда они принимают в себя всё, что у нас есть.