Должок Амадея

Пролог

Вокруг теплейшая майская ночь, а меня всю трясёт и колотит. Это нервное. Я стою на безлюдной остановке, на глухой окраине города и жду неизвестно чего. И совершенно не понимаю, чем всё это может закончиться?

Никогда раньше мне не было так страшно, как сейчас. Но приходится подавлять в себе липкий ледяной страх, потому что только я в ответе за всё, что случилось. И что может случиться дальше. На фоне этой беды все мои сердечные метания и терзания сейчас кажутся такой смешной ерундой. Сейчас от меня зависит жизнь и здоровье ни в чём не повинного шестилетнего мальчика.

Воображение рисует мрачные картины какого-то подвала, наручников, прикованных к ржавой батарее, зловещих бурых пятен на детской маечке… Нет! Лучше о таком не думать!

Лучше думать о том, что может мне помочь, о тонких ниточках, которые удерживают меня от падения в пропасть отчаяния и ужаса. Этих ниточек всего две. Первая — gps-трекер, вшитый в уголок моей джинсовки. Он либо спасёт меня, если останется незамеченным, либо погубит, если его найдут. Я бессознательно прикасаюсь к тому месту, где он вшит, и отдёргиваю руку. Хрупкий приборчик лучше не трогать лишний раз.

Вторая ниточка, дающая мне шанс, спрятана в левом кроссовке, под стелькой. Если чуть-чуть пошевелить пальцами ноги, можно почувствовать этот плоский металлический кругляш. Уникальная вещь, единственная в мире, бесценная историческая реликвия. Но она словно проклята, с её нахождения началась вся череда событий, которая привела меня сюда, на эту пустынную остановку…

Зловещий шелест шин прерывает мои размышления.

Из плохо освещённого переулка выезжает машина с выключенными фарами и останавливается рядом со мной. Я успеваю заметить, что передние номера заклеены какой-то чёрной плёнкой. На водителе кепка с низко надвинутым козырьком.

Опускается стекло, раздаётся хрипловатый мужской голос:

— Марина?

Это не тот голос, который я ожидала услышать. Сердце начинает колотиться, словно зверь, попавший в капкан и пытающийся вырваться.

— Да.

Из окна высовывается рука, которая держит что-то чёрное.

— Возьмите. Завяжите себе глаза. Плотно.

Это какая-то длинная чёрная тряпка вроде шёлкового шарфа. Я быстро беру её, зажмуриваюсь, накладываю на глаза и плотно затягиваю узел на затылке. Я не пытаюсь мухлевать и подсматривать: слишком опасно дать повод для подозрений.

Слышится звук хлопнувшей двери, быстрые приближающиеся шаги.

— Извините, должен вас обыскать.

Чужие пальцы обследуют меня спереди и сзади, охлопывают мои руки, поднимают их и обшаривают подмышки. Забирают из кармана выключенный телефон без симки. Быстро проезжают снизу вверх по одной ноге, по другой, не стесняются проверить промежность. Очень хочется сказать в ответ на это какую-нибудь гадость, но слишком страшно.

Щёлкает открываемая дверь.

— Садитесь в машину. Осторожно голову.

Заботливая пятерня ложится мне на макушку, другая рука поддерживает, пока я на ощупь залезаю на сиденье рядом с водителем. Села. На голову мне нахлобучивают кепку.

— Чтобы не было видно повязку, — объясняет хриплый голос.

Слышу щелчок пристёгиваемого ремня, хлопок закрываемой двери.

Пока неведомый водитель обходит машину, чтобы сесть за руль, я успеваю подумать с облегчением: меня не убьют! По крайней мере, не собираются. Поэтому кепка, завязанные глаза. Почему он так долго? А! Наверное, убирает плёнку с номеров. Боится, что менты остановят.

Но вот незнакомец садится рядом. От него пахнет костром и давно нестираной одеждой. Слышу звук включившегося мотора. Машина трогается с места.

Меня одолевает приступ паники, от страха я сжимаю кулаки и поджимаю пальцы на ногах. И опять чувствую то самое, спрятанное под стелькой. Когда я случайно нашла это, всё и завертелось.

Хотя, если задуматься, то началось всё ещё раньше. С чего же? Где исходная точка? Вечеринка с пуншем, клювастой маской и галлюцинациями? Экскурсия на остров Канта? Ругань на пороге у бабы Лизы?

Нет! Ещё раньше.

Всё началось с того, что семидесятипятилетняя старушка украла мой оргазм.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1. Ненужный подарок

Пятничным утром я вышла из ванной — в тюрбане из полотенца, в халате на голое тело — и пошла завтракать. Меню стандартное: чашка крепкого кофе и пачка творога со сметаной, солью и укропом. Конечно, было бы вкуснее с мёдом или вареньем, но такие вольности — только зимой. А сейчас у нас на дворе май, на носу пляжный сезон, и я совсем не хочу, чтобы попа не влезла в любимый купальник.

Я сидела на кухне, потягивая обжигающий кофе и заедая его творогом. Вдруг из приоткрытого окна донёсся гулкий мелодичный перезвон. Я подняла глаза и — как частенько бывало — подвисла. Уже год снимаю эту квартиру, а до сих пор не привыкну к такой красотище. Видимо, я очень везучая, раз завтракаю на кухне с самым лучшим видом из окна в городе. В квадрате рамы возвышалась над зелёными кронами рябин оранжевая готическая башня — со шпилем, башенками по углам и огромным циферблатом. Областная филармония сообщила, что уже восемь.

Несколько секунд я любовалась этим никогда не надоедающим видом, а потом опять нырнула в ленту Нельзяграма. И когда мне попалась фоточка с каким-то знойным красавчиком, демонстрировавшим свой идеальный мускулистый торс, я — вспомнила! Я пропустила свой ежеутренний ритуал: не поласкала себя в душе.

Каждое утро, принимая душ, я откручиваю лейку, чтобы напор был посильнее, и направляю струю между ног. Можно даже не прикасаться пальцами к клитору, но уже через две-три минуты накрывает оргазм. Это гарантирует мне хорошее настроение и спокойствие на целый день. И на мужиков я тогда не пялюсь дольше, чем надо. Но как раз сегодня, моясь, я обдумывала, как за один день успеть доделать всё по работе. И совершенно забыла о своём маленьком удовольствии.

Это нужно срочно исправить! Доев творог и залпом допив остатки кофе, я секунду поколебалась: помыть ли сначала посуду или… Конечно, соблазн победил. Рука сама скользнула под стол, пальчики привычно нащупали чувствительные складочки и нырнули в них.

Включить какую-нибудь порнушку на телефоне? Нет, мне хватало моего воображения и памяти. Как-то сам собой встал перед глазами Олег — мой последний парень. Целых шесть месяцев вместе — по моим меркам, почти юбилей. Потом, правда, выяснилось, что он подлец и кобель, но об этом я предпочитала не вспоминать. Зато мы с ним очень хорошо трахались. Когда он оставался ночевать у меня, мы кувыркались в постели полночи, пока не выбивались из сил. Утром я голая шла на кухню готовить завтрак, а он тихо подкрадывался сзади, обхватывал мускулистыми руками, заставлял нагнуться и лечь грудью на вот этот самый стол, где сейчас стоит моя чашка с кофейной гущей на дне. Олег звонко шлёпал меня сначала по одной булочке, потом по другой.

Не все мужчины умеют делать это правильно. Не бить больно, так что аж в кости отдаётся, не робко похлопывать, не лупить сверху вниз, будто гвозди заколачиваешь. Нет. Олег шлёпал как надо: снизу вверх, с громким возбуждающим хлопком и огненной волной, которая проходит сквозь ягодичные мышцы и растекается по телу. Каждый шлепок сладким эхом отдаётся в той глубине, где зарождается и стремительно распаляется желание. Мои груди помнили холодную твёрдость столешницы, об которую они расплющивались, когда Олег, чуть-чуть поласкав пальцами клитор (но этого хватало, чтобы я увлажнилась), властно входил в меня сзади и начинал вколачивать в меня своего богатыря. Мои ягодицы звонко шлёпали по его бёдрам, соски тёрлись об стол…

Если бы я вдруг случайно столкнулась с Олегом где-нибудь на улице, я бы развернулась и ушла без раздумий. Но, чёрт побери, по его члену я скучала. Вспоминая, сколько сладкого удовольствия он мне подарил, я сидела, широко раздвинув бёдра, и ласкала себя. Мой средний палец, ритмично скользя, входил и выходил из меня, распаляя влажный пожар внизу живота, возбуждение нарастало с каждой секундой… И тут…

ФАК!

Именно в этот момент мерзко заверещал телефон.

Бабочки-ебабочки!

Елизавета Робертовна, моя квартирная хозяйка решила позвонить мне именно сейчас! Я почувствовала себя поездом, который уже почти набрал полную скорость, и вдруг какой-то идиот дёрнул стоп-кран.

— Да чтоб у тебя телевизор так ломался во время сериалов, ведьма старая! — прорычала я, но, нажав «Ответить», сказала любезным тоном:

— Доброе утро, Елизавета Робертовна.

— Доброе утро, Мариночка, — послышался в трубке скрипучий, словно заржавевший, старушечий голос. — Надеюсь, я тебя не разбудила?

— Нет, что вы, Елизавета Робертовна. Я уже давно встала, позавтракала, сейчас на работу убегаю.

— На работу? Как на работу? Нынче суббота же! Ты что теперь и по субботам работаешь? — удивилась старушка.

— Нет, Елизавета Робертовна. Сегодня только пятница, суббота завтра.

— Да ты что? Вот же я дура старая! Всё перепутала.

— Ничего, Елизавета Робертовна, бывает. У меня вот в неделе постоянно четверги пропадают куда-то. А что вы хотели?

— Хотела? Я-то… И правда! Я же что-то хотела, раз тебя набрала…

Да что же это такое! Эта старая перечница украла мой оргазм и даже неизвестно ради чего!

— А! Вспомнила! Мариночка, если ты не очень торопишься, зайди, пожалуйста, ко мне. У меня для тебя кое-что есть.

«Кое-что»! Прекрасная сделка: сладкий утренний оргазм в обмен на «кое-что» от семидесятипятилетней старушенции.

— Хорошо, я тогда после работы к вам…

— Нет! Ты лучше сейчас зайди. Я тебя сильно не задержу. Буквально на минутку!

— Ладно, Елизавета Робертовна, — я не стала спорить. — Сейчас оденусь, накрашусь и заскочу к вам минут через… несколько.

— Спасибо, Мариночка. Жду тебя.

Вообще-то, она не такая уж и плохая бабулька. С причудами, конечно, но посмотрим, что у меня будет в голове, если я доживу до такого возраста. К тому же, квартиру она мне сдаёт поразительно дёшево, чуть ли не в два раза дешевле рыночной цены. Даже не знаю почему. Чем-то, наверное, я ей понравилась. Так что можно и потерпеть эти её закидоны. И заскочить к ней большого труда не составит, благо живёт она в одном подъезде со мной: я на пятом этаже, она на первом.

Возвращаться к прерванному занятию уже не имело смысла. Время поджимало, да и внезапный звонок совершенно сбил настрой. Теперь весь день пойдёт наперекосяк. Вздохнув, я пошла одеваться и краситься. Натянула трусы и лифчик. Просунула голову в мягкую, собранную окружность сарафана, мимо глаз, сверху вниз, пролетела красная тень, и я вынырнула, чувствуя себя одетой, защищённой, готовой встретить все вызовы начинающегося дня. Десять внимательных кропотливых минут перед зеркалом — и я в полной боевой раскраске направилась навстречу приключениям.

Очень скоро я жала на кнопку звонка возле двери с номером «1». Медный дверной номерок был такой старый, что что успел покрыться зелёной патиной. Я бы подумала, что он ещё немецкий, если бы мы жили не в хрущёвке. Ответом на мой звонок был крик из глубины квартиры: «Заходи, Мариночка, заходи! Не заперто!». Я открыла дверь и шагнула в прихожую. Первым, кого я увидела, был жирный чёрный котяра, который сидел на старом пуфике под вешалкой и смотрел внимательными зелёными глазами, кого это с утра пораньше принесло в его дом.

— Привет, Мурзик, — сказала я.

Кот сделал вид, что не понимает по-русски, отвернулся, спрыгнул и, гордо подняв пушистый хвост, ушёл вглубь квартиры.

— Проходи, Мариночка, не стесняйся! — послышался дребезжащий старческий голос.

Стесняться я и не думала. Быстро сбросив кроссовки, я прошла внутрь. Елизавета Робертовна сидела в гостиной в глубоком мягком кресле. Высокая, тощая, седая — она очень напоминала мне мою учительницу истории в школе, особенно добавляли сходство золотые очки и большое родимое пятно на левой щеке, а у исторички было точно такое же пятно, но на правой. Каждый раз, заходя сюда, я удивлялась такому чудесному сходству.

Другая вещь, которая меня всегда поражала в этой квартире, это какая-то нечеловеческая чистота. Тут всё было заставлено старой мебелью, ковры и на стенах, и на полу, но никакой затхлости, никакого кошачьего амбре, и даже фарфоровые фигурки на полке над телевизором (филин, пара белок, три буддийские обезьянки, трубящий слон, пионер, обнимающий собаку, ещё что-то) были идеально чисты, ни пылинки. То ли это какая-то магия, то ли бабулька не выпускала из рук пипидастр.

Мурзик по-хозяйски прошёлся по комнате, тиранулся боком об ноги хозяйки, но, когда она попыталась его погладить, увернулся, и вспрыгнул в соседнее парное кресло.

— Доброе утро, Мариночка!

— Здравствуйте, Елизавета Робертовна. Что-то вы хотели?

— Да. Подарок тебе хотела сделать небольшой.

Старушка взяла с журнального столика какую-то старую толстую книжку и протянула мне. На матерчатой обложке цвета горохового супа был нарисован носатый мужик и готическими буквами написано: «Сказки».

— Это Гофман, — сказала старушка таким тоном, будто это должно было мне что-то объяснить.

— Э-э-э… это который… «Щелкунчика» написал? — спросила я и сама удивилась, из каких глубин памяти это вдруг всплыло. Зато Елизавета Робертовна расцвела, словно майская роза.

— Да, Мариночка. Он самый. Наш великий земляк. Я знаю, что ты девушка читающая, видела у тебя книжки…

Вот же глазастая ведьма! Всего один раз она ко мне на пятый этаж поднялась (проблемы с сердцем, по лестнице ходить тяжело), а полку с книгами у меня над столом углядела.

— …очень мне это приятно. А то ваше поколение, кроме телефонов, ничего и не читает почти. Возьми, почитай. Надеюсь, тебе понравится. У Гофмана много интересных произведений.

О. Хре. Неть!

Это она меня так обломала, чтобы подарить нафиг не нужные мне сказки! Ну, спасибо, баба Лиза!

— Эээ… Спасибо, конечно… — вежливо проблеяла я. — Только…

— Бери-бери! Пусть будет у тебя. На память обо мне, — стала убеждать меня бабулька. — Вот помру, так хотя бы эта книжка тебе про меня напоминать будет. Не сразу позабудешь старушку.

Ох, любят же пожилые люди про свою смерть поболтать!

— Ну что вы такое говорите, — вяло возразила я. — Вы ещё правнуков нянчить будете.

— Ой, нет! Боюсь, не дотяну я до правнуков, — отмахнулась Елизавета Робертовна. — Ну да ладно… Не хочу тебя, Мариночка, задерживать. Тебе же на работу надо.

— Да, надо, — покивала я. — Спасибо за подарок. Неожиданный.

— Не за что, не за что! — махнула рукой старушка, и жест получился величественный, как у королевы, которая только что подарила, как минимум, перстень с бриллиантом, а не старую никчёмную книжку.

— Елизавета Робертовна, — я поёрзала, подбирая слова, — насчёт оплаты за май хотела сказать, что вот-вот должны придти отпускные, и я тогда…

— Ой, не переживай, Мариночка! Когда будет удобно, тогда и занесёшь.

— Спасибо. Я побежала тогда?

— Беги, детка, беги.

— До свидания!

Оказавшись за дверью, я пару секунд думала, что мне делать с этой макулатурой? Не тащить же с собой на работу! Если я приду в наш офис с томиком этого занюханного Гофмана под мышкой, то все решат, что у меня кукушечка упорхнула, либо, как минимум, на всю оставшуюся жизнь я стану для всех Щелкунчиком. Пришлось топать к себе на пятый этаж, чтобы оставить книгу дома, а затем, бегом бежать на остановку, потому что время поджимало. Однако, уже спустившись до второго этажа, я сообразила, что возвращалась и не посмотрела в зеркало. Я никогда не пренебрегаю этой приметой, поэтому пришлось ещё раз подняться, зайти домой, посмотреться в зеркальную дверь шкафа-купе в прихожей и потом уже мчаться на работу.

Хотя бы с транспортом мне сегодня повезло. Автобус подъехал почти сразу, как я дошла до остановки, пассажиров в салоне было мало. Я села у окна, там, где две пары кресел расположены друг напротив друга. Все соседние места были пустые. Но на следующей остановке напротив меня сел худой паренёк лет восемнадцати, оплатил билет полной одышливой кондукторше и, естественно, сразу уткнулся в телефон. Огромные беспроводные наушники на голове делали паренька похожим на Чебурашку. Одет он был в застиранный худи бывшего чёрного цвета и мятые джинсы. Из сбитых чёрных кроссовок торчали тощие голые щиколотки. На впалой груди белела надпись «Pornhub», последние три буквы, как положено, в рыжем прямоугольнике. Я глубоко убеждена, что такие худи, а также футболки и кепки с надписью «Секс-инструктор» носят только клинические идиоты и хронические девственники. Поэтому я наморщила нос и отвернулась от временного соседа по автобусу.

Я подумывала тоже достать телефон и погонять шарики, как я обычно делаю по пути на работу, но почему-то не захотелось. Какой-то неприятный червячок грыз меня изнутри. Что-то было не так. Чего-то не хватало, как будто я о чём-то забыла, что-то оставила, чего-то не сделала дома. Что это могло быть? Утюг я не выключила что ли? Нет. Я ничего не гладила сегодня… А! Воспоминание вспыхнуло, всё объясняя: звонок бабы Лизы и не случившийся оргазм. Вот что меня изводит. И теперь будет изводить до конца рабочего дня — уж я себя знаю.

Взгляд случайно скользнул по парню напротив. Сидит, пырится в телефон, ничего и никого вокруг не замечает. И меня в том числе. А я, между прочим, молодая и красивая девушка! По крайней мере, привлекательная. Ну, как минимум — не самая страшная в автобусе. Но ему фиолетово.

Словно какой-то бес нашептал мне на ухо. Я сидела, закинув ногу на ногу, но сняла ногу, которая была сверху и поставила параллельно. И потом ме-е-едленно стала разводить коленки. Кстати, какие на мне сегодня трусы? Блин, не помню. Так сложно бывает вспомнить какую-нибудь рутинную мелочь: что ела вчера на обед, в какой одежде позавчера ходила на работу, как звали предпоследнего любовника. Про любовника — шутка, разумеется. Хотя действительно… Как его звали? Вот тебе раз! А! Конечно! Паша. Павлик. Тот ещё мудила…

Про что я думала? Да, трусы! Вспомнила какие! Вполне подходящие: чёрные, кружевные, с ластовицей, прикрывающей мою щёлочку только наполовину. Есть на что посмотреть. Держись, Чебурашка!

Автобус заехал на Эстакадный мост и встал в ежеутренней пробке. Я слегка распахнула ноги и отвернулась к окну, делая вид, что любуюсь зданием Музея изобразительных искусств, похожим на трёхъярусный бисквитный торт. Колени разъезжаются всё шире, и я периферийным зрением наблюдаю за сидящим напротив парнишкой. Реакции, понятное дело, ноль. Телефон намного увлекательнее, чем промежность живой девушки.

Но я начинала заводиться. С одной стороны, меня бесил его игнор, а с другой — распаляло собственное бесстыдство. Лёгкие искорки возбуждения начинали покалывать где-то в животе. Между ног разрасталось приятное тепло. Я принялась тихонько качать туда-сюда коленкой, постепенно увеличивая скорость и размах. Наконец, рептильный мозг парня среагировал на движущийся объект и заставил оторвать глаза от телефона. Сначала он посмотрел на мою мотающуюся коленку, а потом — я внимательно следила за ним краем глаза — уставился мне между ног. Как только я засекла это, накатила волна возбуждения. Я ощутила, как расширяется какой-то огненный сгусток в районе солнечного сплетения. Сердце забилось чаще, даже в ладонях началось нервное покалывание. Сладко заныло ниже живота. Мне казалось, что на мне вообще нет трусов, и я физически ощущаю жадный мужской взгляд на своих нижних губках.

Я осторожно стрельнула глазами в сторону парня. Но он, к сожалению, это заметил и сразу опять уставился в телефон. Пришлось опять демонстративно смотреть в окно, разглядывая мутно-серую воду Преголи, торчащий из-за деревьев шпиль с русалкой-флюгером над Кафедральным собором… Колено продолжало периодически покачиваться, не позволяя пареньку окончательно спрятаться в телефоне. Оно отвлекало, манило его, и он, кажется, был совсем не против поотвлекаться. Эта игра нравилась и мне. Я возбуждалась всё больше и всё шире раздвигала бёдра, пока не вышла за рамки всякого приличия. У меня уже просто свербело между ног, и каждый косой взгляд парнишки, который я ловила, подстёгивал моё возбуждение.

Когда я почувствовала, что он совсем уже забыл про телефон и просто приклеился глазами к моей промежности, я резко повернулась и прямо посмотрела на него. Парень моментально сделал вид, что он тут вообще не при делах, и, кроме телефона, для него ничего не существует. Я сначала резко схлопнула бёдра, потом закинула ногу на ногу, одёрнула подол сарафана, безуспешно пытаясь натянуть его до колен. Парень робко приподнял глаза, но наткнувшись на мой прямой «возмущённый» взгляд, сразу же опустил их. Я увидела, как у него краснеют уши и еле сдержалась, чтобы не захихикать. Ещё раз дёрнув подол, я отвернулась к окну, подпёрла рукой щёку. Поиграли хорошо, но на этом всё. Дальше дразнить Чебурашку уже неинтересно.

На удачу, к этому моменту пробка как раз рассосалась, мы съехали с моста, повернули на проспект и подъехали к остановке. Мне пора было выходить. Пока автобус подруливал, я опять переменила позу, вставая, ещё разок распахнула бёдра перед Чебурашкой, светанув трусиками, но это уже был практически жест милостыни.

Я вышла и направилась к светофору, спеша на работу. Там сегодня меня поджидало много интересностей: нестойкие в постели черепашата, чудом спасённый торт и долгожданный оргазм.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2. Последний день

Наш офис расположен в самом центре района между Московским и Ленинским проспектами. До него можно дойти минимум шестью разными маршрутами, и я, чтобы не скучать, каждый день выбираю не такой, каким ходила вчера. Но сегодня, в последний день перед отпуском, мне некогда было думать о разнообразии, я выбрала кратчайший путь и уже через пять минут входила в офис.

Наша банда, разумеется, уже кучковалась у кофе-машины. Я поздоровалась, быстренько включила компьютер и, прихватив с рабочего стола любимую кружку со Спанч Бобом, присоединилась к коллегам.

— Ты как раз вовремя, Марина, — сказал Жора Жихарев, он же Жахарев, он же Жахарь в те нередкие моменты, когда женская часть нашего коллектива пользуется его услугами как мужчины. — Леська рассказывает, как она вчера с «черепашонком» замутила.

Боюсь, что тут не обойтись без некоторых объяснений. Например, почему с Жихаревым переспали в разное время все девки в нашем коллективе (все три, если быть точной и если исключить нашу Грымзу из представительниц женского пола, что, кстати, вполне заслуженно). Просто Жахарь — из породы прирождённых бабников, и для него заболтать девушку и уложить в постель, это так же естественно, как солнцу светить, одуванчику цвести, а мне — влюбляться во всяких мудаков. Но при этом Жора совсем не красавец и совершенно несерьёзный мужчина, поэтому у нас он нечто вроде дворового кота, которого время от времени все подкармливают, но домой к себе никто не забирает.

Также нужно рассказать, почему наша Леська мутит с «черепашатами». Леся Дудкина внешностью напоминает рыжую конопатую вечно взъерошенную школьницу. И только глаза — серые, внимательные, опытные выдают, что она старше меня, через год ей тридцатник. Характер у Леськи — помесь сороки и мартовской кошки. Я лично никогда не была ни ханжой, ни «монашкой», но до Леськиного сексуального опыта мне ещё расти и расти. И вот, судя по Жориному анонсу, Леська положила свой шлюшечий глаз на одного из «черепашат».

Так мы между собой называем своих соседей по зданию, где наша контора снимает офис. Половина второго этажа наша, а другую половину арендует ЧОП «Панцирь», который мы за такое дурацкое название окрестили «чопрепахами». И у нас в коридоре периодически пасутся рослые молодые парни в форме, сотрудники «Панциря», приходящие за нарядами или чем-то ещё. Их мы и называем «черепашатами». Иногда они пытаются заигрывать с нами, но лично я старалась с ними близко не знакомиться. Уж слишком сильно от них воняет потом, казармой и носками недельной давности.

А Леська, значит, не побрезговала. Интересно, интересно…

— Так, Леся, стоп! Давай всё с самого начала и в мельчайших подробностях, — сказала я, ставя свою кружку под кран и нажимая кнопку, над которой были нарисованы две чашки-близняшки.

— Да я как раз только начала, — пискнула Леська своим полудетским голоском. Поговорка «маленькая собачка до старости щенок» — это точно про неё.

— До самой мякотки ещё не добрались, — пояснил Жихарев.

— Не-не-не! — запротестовала я. — Давай с самого начала! Как вы с ним познакомились?

— Да как-как? Никак! — ответила Леська. — Я вчера вечером из туалета выхожу, а он — из соседнего, из мужского выходит. Он такой мне «Здрасьте», я ему тоже «Здрасьте». А потом смотрю – ширинка у него не застёгнута.

— Ну, конечно! Куда ж ещё Дудкина будет смотреть незнакомому мужику? Не в глаза же! — это включилась в разговор четвёртая участница нашего кофепития Наташка Горобец. Высокая крупная девка, с плечами, как у пловчихи, с некрасивым слегка лошадиным лицом. Тридцатидвухлетняя разведёнка с прицепом, крайне острая на язык. Мы её ласково называем «Наша язва».

— Ой, да было бы там на что смотреть! — отмахнулась Леська. — Ну, я ему намекнула, что у него непорядок в одежде. Сообразительный попался: всего с третьей попытки понял намёк. Ну, поржали, познакомились, то-сё. Он попросился меня после работы проводить. Дошли до дома, я его на пару палок чая пригласила, ну и там уже всё завертелось.

— Ну и как? — с профессиональным любопытством поинтересовался Жахарь.

— Как-как? Каком к верху! — саркастически ответила Леська и выставила кулак с оттопыренными большим и указательным пальцами. — Стоял солдат, стояла пушка. Упал солдат, упала пушка.

Пальцы по ходу этой фразы сложились в фигуру, известную нам всем как «дуля».

— Да ты что! — удивилась Наташка. — Неужели оловянный солдатик оказался совсем не стойкий?

Леська безнадёжно махнула рукой.

— Оказался даже не оловянный, а деревянный, — она выразительно постучала костяшками пальцев по столу, — и совершенно не стойкий. Минут тридцать поднимала, чтобы полторы попыхтел — и готов. А потом ещё такой спрашивает: «Тебе понравилось?».

Мы дружно заржали, я аж чуть не ошпарилась кофе.

— Охранник он охранник и есть, — назидательно сказала я.

— У меня муж бывший работает охранником, — мрачно сказала Наташка. Я замерла с чашкой в руке, уже готовясь каяться.

— Я с тобой полностью согласна, — добавила она.

Общий хохот продолжился. Дальше мы по очереди выражали своё сочувствие Леське, уточняли разные детали. Она отвечала, не стесняясь делиться самыми интимными подробностями. Но это никого не смущало. Все мы были взрослыми женщинами без постоянных отношений, близкими по возрасту да ещё и в некоем виртуальном «родстве» через Жихарева.

Я быстренько допила кофе и побежала за комп. Остальные, конечно, и не почешутся, пока не придёт Грымза, также известная как Гертруда Андреевна, наша начальница. А мне она накануне сказала со свойственной ей змеиной задушевностью: «Грешных, если в пятницу не закроешь все «хвосты» и не сдашь отчёт, то отпуск у тебя будет не две недели, а два дня — суббота и воскресенье. А в понедельник придёшь доделывать то, что не доделала». И пришлось мне в последний день перед отпуском разгребать всё накопившееся дерьмо и пахать, как савраска, не отрывая глаз от монитора. Я так ушла в работу с головой, что даже не заметила прихода «любимой» начальницы. Коллеги, разумеется, делали всё, чтобы меня отвлечь и сбить с мысли. Леська пять раз поинтересовалась, буду ли я проставляться за отпуск, я, соответственно, пять раз послала её в жопу. Так же она спрашивала, пойду ли я сегодня на день рождения к Златке Королёвой, и была послана в шестой раз. На это Леська что-то буркнула про мою «анальную фиксацию», а потом, наконец, отстала.

К часам четырём я поняла две вещи. Я таки успею сегодня сделать всё, что ждёт начальство. И я проголодалась. Грымза, хотя и имеет очень тяжёлый характер, но при этом руководительница умная. Это значит, она не конопатит мозги на тему опозданий или чтобы обедали строго по расписанию, как собачки Павлова. Приходи во сколько хочешь, хавай когда хочешь, но задачи должны быть закрыты строго в срок. Поэтому я спокойно встала из-за компа и отправилась в ближайший магазин за салатиком для себя и за тортиком для коллег. Не стоит отрываться от коллектива и зарабатывать репутацию скряги, зажавшей проставу. Боком выйдет!

Тортику все очень обрадовались и с удовольствием накинулись на халявное угощение. Я из вежливости постучалась в кабинет к Грымзе, предложила кусочек и ей. Та, не отрываясь от своего «макбука», отказалась и поинтересовалась моим отчётом. Я клятвенно заверила, что к концу рабочего дня всё будет готово. Вот тогда она подняла на меня глаза, и под этим взглядом я почувствовала себя как под прицелом двустволки. Сразу внутри врубилась сирена тревоги, а уверенность в том, что я успеваю, испарилась, как плевок на раскалённой сковородке. И я опять нырнула с головой в работу.

Когда я вынырнула, было уже начало седьмого. Почти все свалили, в офисе остались только я и Жихарев. Я сладко потянулась и встала из-за компа. Ныла перенапряжённая поясница. Только сейчас я почувствовала, что дико хочу в туалет. Я быстро направилась к двери, но по дороге Жихарев неожиданно перехватил меня, весьма фамильярно положив руку мне на бедро.

— Мариночка, постой, не уходи! — нарочито жалобным голосом сказал он.

— Чего это вдруг? — удивилась я.

— Не оставляй меня! Я боюсь один в офисе. Мне всё время кажется, что Грымза беззвучно подойдёт сзади, вопьётся мне в шею и будет пить кровь.

Рука Жахаря сползла чуть вниз по ноге, но это был лишь тактический манёвр. Ладонь нырнула под подол сарафана и сразу устремилась вверх к трусам.

— Лапы!

— Да я ж так, по-дружески, — извиняющимся тоном сказал Жахарь, но руку убрал. — Не уходи!

— Я не ухожу ещё. Я только пописать. Не плачь!

Мне аж живот свело, и опасаясь не добежать, я на всех парах устремилась в туалет. Успела. Сделала все свои дела и, вытираясь, вдруг вспомнила недавний жест Жахаря, крепкие мужские пальцы, скользящие по внутренней поверхности бедра. «По-дружески»! Вот же нахал! Но нахал свой, привычный. Можно сказать, родной…

Вернувшись, я сама подошла к Жахарю и села половинкой попы на край его стола.

— А ты чего так допоздна засиделся?

— Я-то? — Жахарь оторвался от монитора и на автомате положил руку мне на коленку; убирать её я не стала. — Да мне Грымза сказала, что уволит к херам собачьим, если я сводку по конкурентам не доделаю к понедельнику. А я к ним не хочу.

— К кому? К конкурентам?

— Нет. К собачьим херам.

Я рассмеялась, откинулась, опершись руками сзади о край стола. Коленки слегка разъехались, и только ткань сарафана сдерживала их окончательный побег в сторону греха.

— Долго тебе ещё?

— Минут десять, — сказал Жахарь. — Потерпишь?

Рука его так же автоматически опять поползла под подол.

— Ладно. Там торта не осталось случайно?

На круглой физиономии Жахаря расплылась хитрющая улыбка, и он стал необыкновенно похож на Чеширского кота из старого мультика про Алису в Стране Чудес.

— Я специально для тебя сховал кусочек, — сказал он. — В холодильнике, на верхней полке, в дальнем углу.

— Жора! Ты настоящий друг! — искренне восхитилась я.

— И отличный любовник! — моментально добавил Жахарь.

— Это… мы скоро проверим.

— Да? — он удивлённо приподнял бровь.

— Да, — уверенно сказала я и пошла за тортом.

Ещё возвращаясь из туалета, я всё решила. Раз уж меня так обломали утром, грех упускать свой шанс на оргазм вечером, если мы остались с Жихаревым вдвоём в офисе. Почему бы не порадовать себя перед отпуском? Вспомнила утренний рассказ Леськи и сказала себе, что лучше уж Жахарь в руках, чем «черепашонок»… М-м-м… Где? Не в небе, конечно. Ну, скажем, в коридоре. Да! Чем не афоризм? Лучше Жахарь в руках, чем «черепашонок» в коридоре. Надо будет потом Леське сказать, поржать.

Поглощая заначенный тортик, я наблюдала, как Жихарев, явно замотивированный скорым сексом, добивает свою сводку. Смотрела на него и думала, что Жахарь — типичный гамма-самец. Это когда альфа дерётся с бетами, выясняя кому достанется самочка, а самочка в это время трахается в ближайших кустах с гамма-самцом. И рост у Жихарева небольшой, и лицо самое заурядное, залысины уже проявляются надо лбом, одевается, как… Даже не знаю, как кто. Никак, в общем. Денег у него нет, карьера не светит. Но при этом у женщин имеет постоянный успех, не знает отказа. Потому что у него есть врождённое обаяние.

И крепкий неутомимый член. Вспоминая этот член, подаривший мне немало оргазмов, я смотрела на ширинку Жахаря и в своём воображении видела его сквозь ткань джинсов. Я так залипла, что не заметила, как Жахарь закончил работу, и даже вздрогнула от неожиданности, когда услышала:

— Ты сейчас дыру у меня прожжёшь на штанах своим взглядом!

Но я не растерялась и ответила:

— Это потому, что я заманалась ждать, когда ты эти штаны наконец снимешь!

Жахарь не заставил себя уговаривать и через минуту он уже стоял около меня, одетый в трусы, носки и мятую голубую рубашку с коротким рукавом. Джинсы остались валяться бесформенным комком под его рабочим столом. Я положила руку на член и сжала его сквозь трусы. Пальцы почувствовали приятную упругость. Ощущение теплоты побежало от пальцев по руке, отозвалось в груди и ещё в одном месте — пониже.

— Соскучилась по мне, Маринка? — понимающе усмехнулся Жахарь.

— Не по тебе. По сексу.

— Давно мужика не было, — с интонацией не вопроса, а утверждения сказал Жахарь. — Я сразу сегодня понял.

— Да ладно! Как вы догадались, Холмс? — с издёвкой спросила я этого самоуверенного нахала, продолжая массировать член через трусы и чувствуя, что мои движения находят живейший отклик.

— Элементарно, Ватсон! — парировал Жахарь, и я хихикнула, потому что мы сейчас являли собой очень необычную трактовку этих персонажей. — Это видно по твоему платью. Женщина в красном платье практически кричит: «Трахните меня! Прямо здесь и сейчас!».

О. Хре. Неть!

Какие же эти мужики идиоты!

— Во-первых, — сказала я, отпустив член, который уже не нуждался в моей стимуляции, — это не платье, а сарафан. Стыдно не различать.

Я поднялась со стула, взялась за подол, одним рывком стянула сарафан и бросила на рабочий стол.

— А во-вторых… — сказала я, выдержав большую, практически мхатовскую паузу… — Трахните меня прямо здесь и сейчас!

С этими словами я потянула вниз «боксёры» Жахаря, и освобождённый член радостно выпрыгнул на свободу уже в полной боевой готовности. Я нежно обхватила его пальцами и пару раз вздрочнула вверх-вниз, как бы здороваясь со старым знакомым.

— И ещё неизвестно, у кого из нас дольше секса не было, — сказала я. — Вон у тебя стояк как быстро вскочил.

— Это потому, — Жахарь жарко шепнул мне на ухо, решительно прижимая к себе и ещё умудряясь той же рукой профессионально расстёгивать лифчик, — потому что ты очень сексапильная. У меня от одной мысли о тебе встаёт!

Вот понимаю мозгами, что он это всем подряд говорит! Но предательское бабье нутро верит этому шёпоту безоговорочно, и между ног начинает влажнеть. А тут ещё и вторая рука Жахаря ныряет ко мне в трусы, чуткие ловкие пальцы скользят по лобку — хорошо, что утром побрила! — и нежно нажимают кнопку клитора. В организме моментально включается режим «Возбуждение». Одновременно другая рука помогает освободиться от лифчика и сжимает мне грудь, теребит сосок. И эти ощущения в чувствительных местах накладываются друг на друга, подстёгивают, заводят, распаляют.

— Ж-ж-ж-орочка… — всё, что я могу выговорить, потому что голова кружится и все слова куда-то разбегаются.

— Да? — спрашивает громким шёпотом Жахарь и проводит языком по свободному соску, одновременно раздвигая средним пальцем мои женские складочки.

— Жорочка, трахни меня, пожалуйста, — жалобно пищу я, закрыв глаза, чтобы сосредоточиться на ощущениях тела.

— Ну, если ты настаиваешь… — отвечает Жахарь, и его рука с груди перепрыгивает мне на попу, сжимает булочку.

— Не-не-не! Верни! — шепчу я, отрываю его руку от попы и возвращаю на грудь. — Сосочки… ещё…

Жахарь всё понимает и вновь уделяет внимание моим соскам, теребя их, сжимая, пощипывая, облизывая и нежно покусывая. А я кайфую и теку, тем более, что рука внизу не простаивает без дела. Пальцы ласкают мою щёлочку, почти так же точно стимулируя все нужные местечки, как когда я ласкаю себя сама. Ещё одно достоинство Жахаря — чуткость к реакциям женщины и хорошая память. Когда мы трахались первый раз, он действовал очень осторожно, внимательно, будто доктор ощупывает: «А здесь больно?». Я даже была слегка разочарована. Зато уже во второй раз он точно попал во все мишени: нашёл все мои эрогенные зоны, точно знал, что мне нравится, а что нет. Уникум, самородок.

Я тоже не стою истуканом. Одной рукой я ласкаю член, другая гладит его по плечам, по спине, по крепкой упругой заднице. Возбуждение разгорается, пустота внутри сладко ноет и требует, чтобы её заполнили.

— Презик есть? — шепчу я Жахарю.

— Обижаешь! — отвечает он, и непонятно откуда каким-то загадочным волшебным образом у него в руке появляется серебристый прямоугольничек. Я забираю презерватив, зубами вскрываю и быстренько экипирую его бойца. За секунду мы оба избавляемся от трусов. Я поворачиваюсь к нему спиной и становлюсь раком. Одна из моих любимых поз: проникновение глубже, внутренняя стимуляция сильнее.

Но Жахарь (умничка мой) не торопится сразу нашампурить меня на член и начать вколачивать его внутрь. Он ещё некоторое время дразнит мою киску пальцами, а другой рукой одновременно поглаживает попу. И я млею от его прикосновений, от его внимательных ласк, но мне уже хочется большего. И я издаю нетерпеливый стон:

— Жора! Ну давай уже!

И Жахарь входит в меня, медленно, плавно, давая в полной мере насладиться этим ощущением проникающего в меня члена, по-хозяйски раздвигающего стенки влагалища, погружающегося вглубь, до тех пор, пока я не ощущаю, как бёдра Жахаря упираются в мою попу. Всё. Он внутри целиком. Ка-а-йф! А дальше начинается медленное обратное движение, и желанный гость выходит из меня почти полностью, но не совсем. И вновь вдвигается внутрь, сладким трением разжигая мой потаённый огонь.

Жахарь не спешит. Сначала он задаёт ритм, позволяя мне в полной мере насладиться ощущением члена, движущегося в моём влагалище. Этот ритм и это ощущение завораживают меня, словно бы вводят в какое-то подобие транса. А потом, очень постепенно, ритм ускоряется, нарастает, и вместе с ним растёт наслаждение. Толчки становятся всё быстрее, резче, грубее. И мне это нравится.

Жахарь хватает меня за волосы и тянет. Болезненное ощущение в затылке создаёт контраст с той сладостью, которая разливается у меня между ног. И от этого ещё слаще! Я задираю подбородок и издаю какой-то совершенно животный стон.

Какой кайф! Сейчас я не занималась любовью, даже не трахалась — сейчас меня жёстко драли, и я наслаждалась этим. Жахарь смачно, с оттяжечкой шлёпнул меня по попе, и я опять застонала и сама сжала себе пальцами соски.

— Да-а-а! Жорочка, давай, давай, дери меня, дери как сучку!

— Нравится, когда тебя дерут?

— О-о-очень…

Шлепок.

— Ах ты шлюшка!

Ещё шлепок.

— Сучка ебливая!

— Да-а-а… Я такая…

Удовольствие растёт, ширится, уже буквально распирает меня изнутри. Оно уже готово вот-вот взорваться сокрушительным оргазмом.

Но вдруг в эту гармонию сладких ощущений проникает что-то постороннее. Какой-то лишний элемент. Который мешает, отвлекает, ломает кайф.

Телефон!

Это звонит мой мобильный. Ну уж нет! Второй раз за день я себя обломать не позволю.

— Марин, у тебя мобильный…

— ТРАХАЙ! — рычу я. — Насрать на него! Я хочу кончить!

И Жахарь послушно продолжает меня драть. И у меня получается исторгнуть проклятый звонок из зоны моего внимания, сосредоточиться только на ощущениях тела. И они не подводят. Очень скоро у меня начинают дрожать ноги, потом на несколько секунд все мышцы становятся как каменные и между ног взрывается феерия счастья, удовольствия и безумного восторга! Я кончаю! Кончаю!

Жора не снижает темпа, пока волны оргазма, одна за другой, накрывают меня, но приостанавливается, почувствовав, что я уже всё. Он даёт мне небольшую паузу, чтобы я могла выровнять дыхание и чтобы влагалище, болезненно-чувствительное после оргазма, чуть-чуть успокоилось. Только потом он возобновляет свои толчки и довольно скоро кончает сам, под конец уже практически наваливаясь на меня всем своим, хоть и небольшим, но ощутимым весом.

В ушах немножко звенело, голова чуть-чуть кружилась, ноги слегка подрагивали.

— Нормально было? — вежливо поинтересовался Жахарь, выйдя из меня и аккуратно стягивая скользкий презик.

— Жора, всё супер! — честно ответила я и увидела его самодовольную улыбку. Ладно, пусть лыбится, заслужил.

Интересно, кто это звонил так вовремя? Одной рукой натягивая трусы, другой я взяла мобильник. Пропущенный звонок от Леськи. Сообщение в телеге от неё же: «Ты на ДР к Королёвой придёшь? Всё уже началось».

Бабочки-ебабочки! Совершенно забыла про этот день рожденья!

С трусами, натянутыми до колен, я поворачиваюсь к застёгивающемуся Жихареву.

— Жора, умоляю, скажи, что ты сегодня на машине!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3. Шайка-лейка

Злата, как всегда, выглядела сногсшибательно и, как всегда, даже не догадывалась об этом. На ней было нежно-палевое вечернее платье с подгрудным корсетом и с умопомрачительным разрезом сбоку. Оно очень подходило её голубым глазам, кукольно-правильному личику и длинным светлым косам. Ну просто диснеевская Рапунцель! Увидев меня, она совершенно искренне обрадовалась и пошла мне навстречу.

— Привет, именинница! — громко сказала я. — С днём варенья!

— Привет, Марина! Спасибо, что приехала.

Мы обнялись и соприкоснулись щеками.

— Поздравляю! — сказала я и протянула ей картонный пакет со своим подарком. Как же непросто было его придумать! Потому что крайне сложно решить что подарить человеку, у которого всё есть. С самого рождения.

Но я слегка забежала вперёд.

Прежде всего, нужно сказать, что мне сегодня таки улыбнулась удача. Оказалось, что Жихарев действительно приехал в офис на машине, а отказаться меня подвести у него не было ни одного шанса. Впрочем, он и не пытался. Жора всегда вёл себя по-джентльменски и никогда не отказывал женщинам в помощи. По крайней мере, мне.

На своей старенькой аудюхе он добросил меня сначала до моего дома. Там я молниеносно переоделась, подкрасилась и прихватила подарок. В прихожей на обувнице я увидела книжку Гофмана, счастливой обладательницей которой стала сегодня утром. Мелькнула шальная мысль: а не добавить ли её к подарку Злате? Эдакий экстравагантный бонус. Нет? Нет. Будет перебор по экстравагантности, пожалуй.

Потом бедный Жора попёрся через половину Кёнига, чтобы отвезти меня к роскошному особняку Златиных родителей на улице Чернышевского. Когда его драндулет выехал на брусчатку, она задребезжала так, что я испугалась, как бы машина не рассыпалась на ходу. Когда мы остановились, я чмокнула Жахаря в щёку, провела рукой по ширинке и промурлыкала:

— Спасибо за всё! Пока! Через две недели увидимся!

— Можешь и раньше меня набрать, если соскучишься.

— Я подумаю.

Но, разумеется, я и не собиралась созваниваться с Жихаревым в ближайшие четырнадцать дней. Потому что в отпуске нужно отдыхать от работы.

Я уже несколько раз была в гостях у Златы и всякий раз поражалась, как она живёт. На улочке между заурядных немецких двухэтажек разной степени облезлости притаился за высокой кованой оградой невероятно изящный особняк. Во дворе — фонтанчик в виде девочки, которая поит водой оленёнка. Лев с лапой на щите охраняет крыльцо. Всякие смешные жабки сидят на ступеньках лестницы, которая ведёт к дверям с сияющими бронзовыми ручками, сделанными в форме улыбающихся носатых уродцев.

Звонок прозвенел какой-то глубокой и красивой мелодией. Двери распахнулись, и я увидела нарядную Злату с её всегдашним выражением лица: как будто она абсолютно не понимает, кто и что перед ней, но всячески пытается скрыть своё непонимание.

Мы дружим уже десять лет. Ещё со студенческих времён, когда на первом курсе сплотилась наша шайка-лейка из пяти девчонок. Наш чатик для общения так и называется «Шайка-Лейка». Кстати, Леська Дудкина, с которой мы вместе работаем, тоже в него входит.

Злата присоединилась к нам позже всех. Сначала нам было вообще непонятно, каким ветром эту жар-птицу занесло к нам на экономфак. Шмотки, в которые она одевалась, парфюм, которым она пахла, её сумочки, её новейший айфон — это было для нас абсолютно недоступно, и кроме чёрной зависти, мы не могли к ней ничего испытывать. Однако, пообщавшись со Златой совсем чуть-чуть, мы очень быстро поменяли к ней отношение. В ней всегда была какая-то необъяснимая магия.

Вот и сейчас, поприветствовав меня, Злата взяла подарок, но не достала его сразу, а сначала ввела меня в зал, где уже тусила куча народа.

— Это Марина, моя подруга! Знакомьтесь, кто не знает! — сказала она громко, и с разных сторон послышались разнокалиберные «Привет!». Злата достала подарок из пакета и стала осторожно снимать упаковочную бумагу.

— Ну-ка, ну-ка… Что там? — сунула свой нос из-за Златиного плеча Катька Дубинцева, тоже участница нашей шайки.

— Ой! Какая прелесть! — абсолютно искренне воскликнула Злата. — Колода эротического Таро!

Таро, йога, рэйки и прочая эзотерика — это была абсолютно её тема, и я не сомневалась, что подарок понравится.

— Злата, погадаешь нам на ней? — сразу же спросила Катька.

— Ну нет, — помотала головой Злата. — Это же эротическое Таро. На ней нужно только голыми гадать.

Вот в этом была вся Злата. Я читала, что написано на упаковке колоды, и ничего про то, чтобы гадать голыми, там и в помине не было. Откуда она это взяла — совершенно непонятно. И если её спросить: «Почему голыми?», она просто пожмёт плечами, посмотрит своими голубыми глазищами и скажет: «Ну а как ещё?». За это мы её и любим. И ещё за то, что она абсолютно не замечает богатства, в котором живёт (у неё отец строительный магнат), как рыба не замечает воды, в которой плавает. И в ней нет даже намёка на какие-то понты или зазнайство.

— Если голыми, то можно будет как-нибудь в сауне собраться. Погадать, — сказала Дубинцева.

А вот в этом уже — вся Катька. Потому что сказала она это без тени иронии. Между собой мы её ласково называем «Дубинка».

— Для сауны мы пока слишком трезвые! — к нам подошла ещё одна участница «Шайки-Лейки» Янка Звонарёва, маленькая, полненькая, лицом и фигурой слегка похожая на капибару. — Грешных, тебе полагается штрафная за опоздание! Пойдём накатим! Сто лет вместе не бухали!

— Надо так надо, — ответила я. — Готова понести заслуженное наказание.

— Яночка, проводишь её к бару? — уже вслед нам сказала Злата. — Там, кажется, ещё кто-то подъехал. Пойду встречу.

— Со мной она не пропадёт, не волнуйся! — ответила Янка, уже утаскивавшая меня под руку вглубь дома.

— Маринка, тут столько шикарных мужиков! — восхищённо шепнула она мне на ухо. — И очень многие без пары!

Это была ещё одна причина, по которой мы все быстро подружились со Златой. Вокруг неё, такой завидной невесты, постоянно роилось множество шикарных мужиков, просто как стая мотыльков вокруг фонаря летней ночью. Но если нас всех прикалывало, что Злата всегда на своей непонятной волне, постоянно в каком-то астрале, то мужики этого долго не выдерживали. У них от общения со Златой слишком быстро взрывался их примитивный мозг. И в этот момент на них набрасывались мы, как стая голодных гиен на отбившуюся от стада антилопу. Я, например, нашла пару парней, с которыми потом встречалась, именно среди знакомых Златы. Тем более, что она очень любила устраивать шикарные и многолюдные вечеринки.

Вот и сегодня в особняке её родителей, как я увидела, собралось человек тридцать или сорок. И весь этот шикарный фуршет обслуживала какая-то кейтеринговая компания.

— Родители Златкины здесь? — спросила я Янку, когда мы, пройдя через дом, вышли через заднюю дверь в небольшой сад.

— Не, на дачу уехали, — ответила Янка. — Вон там бар, где наливают. Пойдём быстрей!

Бывала я на той «даче». Там три этажа. Три. Грёбаных. Этажа. Это всё, что угодно, но только не «дача».

В милой светлой палатке находился бар. Бармен, симпатичный мальчик лет тридцати, с руками, зататуированными от запястий до плеч, с тоннелями в ушах, быстро и эффектно раздавал выпивку.

— Два шампанских! — тоном герцогини Мальборо сказала Янка, и через минуту мы чокались высокими фужерами на тонкой ножке, в которых весело искрились золотые пузырьки.

— За именинницу! — сказала я.

— За неё, сучку! — поддержала Янка.

Последнее слово подсказало, что Яночка уже успела неплохо накидаться. По жизни она хорошая девчонка, не злая, но стоит ей слегка захмелеть (а от алкоголя она никогда не отказывалась), как Яна становится грубой, язвительной и крайне резкой на язык. Причём она была такой всегда, сколько я её знаю. В студенческой молодости из-за этой её манеры мы несколько раз влипали в истории. Но надо отдать должное Янке: она провоцировала такие ситуации, и она же умудрялась их разруливать. Потому что, кроме острого языка, у неё были ещё и мощные мозги. В универе она была круглой отличницей и потом устроилась в очень крутую фирму, где работала по сей день.

— Наши все тут? — поинтересовалась я, когда в три жадных глотка опустошила бокал. Шампанское сразу ударило в голову.

— Кто «наши»? — уточнила Янка.

— Шайка-лейка.

— Дались тебе эти козы! И так чуть ли ни каждый месяц видимся, — проворчала она, громко чихнула и потом добавила. — Вроде, все здесь. Дубинку ты видела. Насчёт Дудки не знаю, не встречала.

— Должна быть тут. Она мне писала.

— Значит, тоже здесь. Может, уже отсасывает кому-нибудь на втором этаже.

— Звонарёва, завидуй молча. Может, и тебе обломится кому-то отсосать. Какие твои годы?

Янка явно хотела что-то мне ответить, но рот у неё был занят пережёвыванием канапе. Я тоже цапнула с большой тарелки канапешку, положила в рот и с наслаждением стала жевать. Бабочки-ебабочки! Какая же это была вкуснота! Что-то мясное, копчёное или вяленое. Какой-то фрукт — то ли груша, то ли сладкое яблоко. Сыр, кажется, камамбер. И потрясающе вкусная оливка.

— М-м-м! — я застонала от вкусового наслаждения. — Лучше, чем секс!

— Хера себе! — сказала Янка. — Это какой же у тебя секс дерьмовый!

— Нормальный у меня! — поставила я её на место.

— Точно нормальный? Может, ты забыла уже? Сколько лет назад он у тебя был, Грешных?

— У меня полчаса назад был. Так что помню я всё прекрасно. А у тебя?

Янка уставилась на меня с уважительным удивлением.

— Реально что ли?

— Да.

— Да когда ты успела? Сегодня ж рабочий день! Или ты в отпуске?

— Нет, в отпуске я с завтрашнего дня. Только работа сексу не помеха.

Янка вдруг сощурила глаза, наморщила нос, а потом громко чихнула.

— Вот видишь, Звонарёва, я правду сказала! Будь здорова.

— Спасибо. Верю, верю. Ну что сказать? Молодец, сучка.

— От сучки слышу.

— Ещё по шампусику?

— А то!

И мы замахнули ещё по бокалу шампанского. А потом пошли знакомиться и общаться. Поскольку все, как обычно, разделились по кучкам, мы выискивали кого-нибудь знакомого, подходили поздороваться и заодно познакомиться с остальными людьми в его группке. Тосты, шутки, болтовня ни о чём — всё двигалось по накатанной. Порой, правда, Янка выдавала что-нибудь чересчур резкое, и мне приходилось как-то её пригашивать и сглаживать углы. Довольно скоро мы встретили ещё одну бывшую однокурсницу — Киру Версеневу. Кира, как всегда, была вся выглаженная, аккуратная, из идеально уложенной причёски не выбивается ни один волосок. Естественно, Янка не упустила случая над ней поиздеваться.

— Кира, глянь, у тебя пятно на блузке, прямо на самом виду!

— Где?!

Ужас Киры был так велик и неподделен, что даже я улыбнулась. Казалось, ещё секунда, и Версенева рухнет в обморок.

— Кира, расслабься! — успокоила её я. — Это у Янки шуточки её всегдашние, дебильные. Забыла уже?

— А, Звонарёва! Клюкнула уже? — сообразила Кира и нервно поправила свою идеально уложенную прядь.

— Да ты что? Я ваще как стекло!

— Ага. Бутылочное.

Поболтали и выпили с Кирой. Она похвасталась, что её Игорёк сделал ей предложение. Я её поздравила, а Янка поинтересовалась, какое именно предложение: приличное или нет? И если неприличное, то насколько?

Потом я отошла попудрить носик, а когда пописала, выходя из туалета, внезапно наткнулась на Пашу, своего предпоследнего бывшего. Несколько секунд я не могла сообразить, откуда он тут взялся. Но потом вспомнила, что я познакомилась с ним больше года назад тоже на тусовке у Златы.

— Привет, Мариша, — первым поздоровался Паша.

— Привет, — ответила я и хотела пройти мимо, но он придержал меня за локоть. Пальцы оказались противно холодными.

— Давно не виделись.

— И ещё бы столько же не видеться.

— Ты на меня ещё дуешься? — удивился он.

— Нет, Паш. Я очень тебе благодарна. Ты помог мне узнать, какие бывают мудаки.

— Дуешься…

— Какой ты догадливый!

— Ты одна здесь?

— Нет, с мамой.

— Я тоже один. И здесь и сейчас. Вообще.

— Что так? Любительницы мудаков в городе закончились?

— Слушай, а давай ко мне махнём сейчас?

— Павлик!

Я отлично помнила, что он ненавидит, когда его так называют.

— Павлик, — повторила я с наслаждением, — я не очень понимаю, почему тебе кажется, что слово «мудак» это комплимент.

— Слушай, ну не сложилось у нас и не сложилось. Что теперь? Зато помнишь, как мы классно трахались? Может, тряхнём стариной? Просто ради ностальгии?

— Тряси своим «стариной» без меня.

В этот момент я почувствовала глубокую благодарность к Жоре Жихареву. Потому что трахались мы с Павликом действительно огненно. И если бы не Жора, если бы я приехала сюда неудовлетворённая, у этого самоуверенного дебила были бы очень серьёзные шансы раздуть старые угли. Я бы могла сорваться и уехать с ним. Потому что в постели с Павликом, правда, было круто. Но только в постели. А потом началось бы выяснение отношений, скандалы и склоки, пошло-поехало. Но, к моей большой удаче, я успела сегодня перепихнуться с Жахарем. Моё либидо насытилось и свернулось клубочком, поэтому у Павлика не было шанса затащить меня в койку.

Я попыталась молча уйти, но он не хотел меня отпускать.

— Паша, дай мне пройти.

— Ну чего ты ломаешься? Поехали! Будет хорошо. Гарантирую!

— Блядям своим дешёвым можешь делать хорошо. А мне просто дай пройти. Меня девочки ждут.

— Ёба! Так ты на девочек переключилась что ли?

— Прикинь! После тебя на мужиков даже смотреть не могу. Сразу блевать тянет.

Я опять попыталась пройти, но он только сильнее, до боли, сжал мне локоть.

— Паша!

— У вас всё нормально? — послышался вдруг за спиной Павлика мужской голос.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4. Интересный незнакомец

Я заглянула за плечо Павлику и увидела высокого темноволосого парня лет тридцати. Голубая рубашка с галстуком, очень густые брови, широкое и какое-то слишком серьёзное лицо.

— У нас всё прекрасно, — уверила я интересного незнакомца. — Туалет свободен, иди скорей писай, Паша. Чтобы не получилось, как в тот раз.

Павлик лишь фыркнул и помотал головой. Но руку мою отпустил. И, освободившись, я сразу пошла от него куда подальше. Брюнет зачем-то пошёл за мной, словно бы провожая. Тоже мне телохранитель! Сесуриту!

Выйдя в сад, я остановилась, резко развернулась и спросила у непрошеного сопровождающего:

— Вы что-то хотели?

— Хотел.

— Что именно?

— Убедиться, что к вам никто не пристанет.

— А если я хочу, чтобы ко мне приставали? Может, я за этим сюда и пришла?

Парень на секунду растерялся от моих вопросов, но быстро придумал ответ:

— Тогда тем более! Чур я буду первый!

Он протянул широкую ладонь.

— Я Влад.

— Марина, — пожала я руку. — Вы здесь какими судьбами?

— У меня и у Златы общие друзья. А вы?

— Я её однокурсница. Мы десять лет дружим.

— Что хотите выпить, Марина?

— Сухое белое.

Влад удалился в направлении бара. Интересный парень. На голову выше меня. Тёмно-карие глаза, стильная современная причёска. Уверенные манеры человека, знающего себе цену. Широкие прямые плечи: или в качалку ходит, или спортом каким-то занимается.

Очень скоро Влад вернулся с бокалом белого в одной руке и со стаканом виски в другой. Себе взял напиток по своему вкусу, не стал подстраиваться под меня — тоже плюсик в карму.

— За знакомство? — предложил он.

— С удовольствием.

Мы чокнулись и сделали по глотку.

— Чем занимаетесь, Влад? — поинтересовалась я.

— Я-то? Да так. Менеджер. В одной частной конторе, — как-то очень мутно ответил Влад.

— По продажам?

— Д-да по продажам, — ответил он и почему-то усмехнулся. — Строительные материалы. Шпаклёвочные смеси оптом по выгодной цене могу подогнать. А вы чем занимаетесь?

— А я в циферках разных весь день ковыряюсь. Тоже оптовая торговля, только канцтоварами, — ответила я.

— Понятно, — покивал Влад. — Хотите чем-нибудь перекусить?

— Если честно, то очень.

— Я там видел какие-то очень аппетитные булочки. Пойдёмте, попробуем.

Мы оба взяли умопомрачительно вкусные булочки с разными начинками. Разговор, который поначалу двигался трудно, рывками, скоро наладился. Влад оказался интересным собеседником, с чувством юмора. Единственное, что меня смущало, это его слишком серьёзное лицо. Возможно, такой вид ему придавали брови, почти сросшиеся на переносице. Уплетая булочки, мы довольно мило обсудили наши вкусовые предпочтения, потом разговор перескочил на кулинарные заведения города, и я ждала, что Влад с минуты на минуту предложит мне пойти с ним в какой-нибудь ресторан, а я с удовольствием соглашусь. Но тут подошёл кто-то из его друзей и позвал за собой — поприветствовать кого-то ещё, только что подъехавшего. Меня тоже наконец-то нашла Леська, взяла на абордаж и потащила в сторону бара.

Дальше всё происходило, как это обычно и происходит на многолюдных тусовках, где гости плохо знают друг друга. Было вкусно, пьяно, но довольно скучно. Я оказывалась то в одном уголке с одной группой гостей, то в другом — с другой, и, борясь со скукой, налегала на алкоголь. Но словно какая-то волшебная сила постоянно сталкивала меня с Владом. Я спускалась по лестнице, а он поднимался мне навстречу и приветливо кивал, будто хорошей знакомой. Я выходила в сад, а он, входя в дом, любезно придерживал для меня дверь. То ещё где-нибудь хаотичное броуновское движение гостей сталкивало нас, и каждый раз его очень серьёзное лицо при виде меня слегка озарялось тёплым внутренним светом. Или это я просто напридумывала себе, потому что из всех парней, которых я сегодня увидела на дне рождения Златы, только Влад показался мне интересным.

Около двух часов ночи гости стали расходиться. У меня уже сильно шумело в голове, и я решила, что пора сваливать. Я попрощалась со Златой, с участницами шайки, кого смогла найти, и уже направлялась к выходу, чтобы вызвать такси. В этот момент я в очередной раз столкнулась с Владом. Точнее я, уставившись в телефон, просто налетела на него и крепко наступила на ногу.

— Ой, прости! — испуганно воскликнула я и добавила, — …те. Простите.

— Можно на «ты», — сказал Влад и, наверное первый раз за весь вечер широко улыбнулся. — Если не возражаешь.

— Не возражаю.

— Ты уже уезжаешь?

На вопрос, который я не успела задать, он ответил, кивнув на открытое у меня приложение.

— Смотрю, такси уже заказываешь.

— Да. Поздновато уже. И… в общем, да. Уезжаю, — язык у меня немножко заплетался.

— А тебе куда ехать?

— Домой.

— А конкретнее?

— Я на Красноармейской живу.

— Это где такая?

— Возле филармонии.

Влад на секунду задумался, видимо, припоминая где это, а потом кивнул, вероятно, вспомнив.

— Слушай, я тоже сруливаю уже. И нам по пути. Мне, правда, подальше — в Балтрайон. Давай, вместе поедем? Как ты на это смотришь?

— Н-ну… давай.

— Сейчас я только со Златой попрощаюсь. И с друзьями. Я быстро!

Он действительно вернулся очень быстро. И когда за нами плавно закрылась ажурная калитка, Влад вдруг предложил:

— Слушай, у меня идея! Как ты посмотришь на то, чтобы немного пройтись пешком? Прогуляться. Проветриться слегка. А? Можем до парка дойти, там такси уже вызовем и поедем. М-м?

Мне показалось, что это отличная идея. О чём я сразу же сообщила Владу, стараясь чётко и внятно выговаривать слова. А почему бы и нет? Ночь выдалась очень тёплая, безветренная. На небе сиял тонкий молоденький месяц и не было ни одного облачка. В такую погоду гулять ночью — одно удовольствие.

С обсуждения этой светской темы мы и начали нашу беседу. Изо всех палисадников оглушительно пахло цветущей сиренью. На ветках каштанов, попадавшихся нам по дороге, белели цветущие «свечки». Я не очень твёрдо держалась на ногах и для поддержания равновесия взяла Влада под руку, даже забыв спросить его согласие.

— Мы не заблудимся тут? — вдруг забеспокоилась я. — Я в этих немецких улочках постоянно блуждаю. Вечно пропускаю нужный этот… Как его?

— Поворот?

— Да, поворот!

— Не волнуйся, я Амалиенау неплохо знаю.

— Кого знаешь?

— Да район этот. При немцах он назывался «Амалиенау». Тут были виллы богатых горожан. Вот эти все нынешние понтовые улицы — проспект Победы, Кутузова, Чапаева. Я, когда в универе учился, тут рядом комнату снимал. У нас корпус был на Чернышевского, и я по этим улочкам каждый день ходил.

— Тут дорого снимать, — заметила я, потому что, к сожалению, была очень хорошо знакома со всеми проблемами съёмного жилья.

— Ой, я в такой развалюхе снимал! У деда одного сильно пьющего. Так что цена была подъёмная. Да и давно дело было. Тогда это ещё не был такой элитный район.

— Но красиво здесь, — искренне сказала я. Меня всегда восхищала какая-то кукольная уютность этих улочек.

— Да, красиво. Особнячки аккуратненькие. Брусчатка. Дворики зелёные тихие.

Мы шагали по совершенно пустым спящим улицам. Фонари светили ярко, и идти было нестрашно. Хмель постепенно выветривался из головы. Я боковым зрением рассматривала своего спутника, и он мне был симпатичен. Не то, чтобы я прямо запала на него. Но приятный парень. Интересный. С шармом.

Мы дошли до Центрального парка, и Влад вызвал такси. Очень скоро мы мчали через ночной город, через пустые проспекты, мосты и площади, залитые неживым электрическим светом. Ночной город совсем не похож на дневной, и даже на вечерний. Глубокой ночью он меняется, становится каким-то другим, немножко странным и каким-то незнакомым. Таким кажется лицо спящего человека: вроде бы оно такое же, как всегда, но чем дольше ты всматриваешься в него, тем более чужим и странным оно тебе видится.

Мы сидели вдвоём на заднем сидении и молчали. В компании с Владом молчать было так же уютно, как и болтать на разные лёгкие темы. На лёгкие — потому что в первый день знакомства на серьёзные не разговаривают.

Когда такси остановилось у моего подъезда, Влад внимательно посмотрел мне в глаза и сказал:

— Слушай, а ты случайно не могла бы угостить меня кофе?

Несколько секунд я думала. Можно было бы и пригласить его к себе домой. Парень он симпатичный, неглупый, в постели тоже должен быть неплох. Впрочем, тут никогда не угадаешь. Но меня вдруг стала грызть совесть. Я ведь после Жихарева даже подмыться не успела. И вот так за один вечер с одного члена перепрыгивать на другой… Я не ханжа. Но почему-то в этот момент мне показалось такое поведение неправильным. И я сказала:

— Влад, извини. Но уже довольно поздно, а я…

— Ни слова больше! — сказал он и словно бы даже обрадовался моему отказу. Может, это он просто из вежливости ко мне на «кофе» напрашивался? А сам тоже умирает от желания упасть и уснуть?

— Просто… — начала я.

— Марина, я всё понимаю. Ты устала, тебе не до незваных гостей. Но, если ты не против, мы могли бы встретиться в ближайшие дни. Если ты свободна. Телефончик дашь?

Конечно, я ему дала. Телефончик в смысле. Мы попрощались. Я поплелась к себе наверх, и каждая ступенька давалась мне тяжелее, чем предыдущая. Последнее, что я запомнила в этот вечер: я пытаюсь попасть ключом в замочную скважину. Всё время промахиваюсь. И мне от этого дико смешно.

А потом вдруг ко мне пришла Грымза и стала меня отчитывать за то, что я не прислала ей отчёт. Я, конечно, сразу кинулась его искать, долго везде шарила, рылась, пока наконец не вспомнила, что отчёт лежит у меня на обувнице в прихожей и называется «Сказки Гофмана». Я схватила эту книгу и зашла с ней в кабинет Грымзы. Но там вместо неё за столом сидел Влад и что-то печатал на ноутбуке. Он увидел меня, встал и начал раздеваться. Снял свою голубую рубашку, очень аккуратно сложил и положил на мою кровать. Потом снял и так же аккуратно сложил брюки. Потом стянул трусы и остался совершенно голый с эрегированным членом. Я спохватилась и тоже поскорее разделась и сначала просто кинула одежду на пол. Но Влад, глядя на это, нахмурился, его густые брови соединились в одну. Я подняла платье и аккуратно сложила. Потом я легла на спину, Влад лёг на меня и принялся тыкаться членом мне в промежность. Но он никак не мог попасть, куда надо, тыкался, тыкался, и всё — не туда. Мне было дико смешно, я готова была расхохотаться, но понимала, что это его очень обидит. Поэтому я держалась изо всех сил, сколько могла. Но в конце концов не выдержала, захохотала и проснулась.

Голова была ещё хмельная и тяжёлая. Очень хотелось пить. Я встала и, шлёпая босыми ступнями по ламинату, дошла до кухни, налила и выпила залпом два стакана воды. Сходила в туалет и опять завалилась в постель. Некоторое время я ворочалась, пытаясь заснуть. Но сон никак не хотел приходить.

Что ж, придётся применить старое испытанное средство. Как известно, оргазм — лучшее снотворное. И я позвала на помощь Тимура Андреевича, моего старого и надёжного партнёра, который почти никогда меня не подводил. Ну, может, и было пару раз, но тут я сама виновата: забыла зарядить батарейки. Я дала вибратору имя и отчество своего школьного учителя физкультуры. О, сколько раз в подростковом возрасте я доводила себя до оргазма, вспоминая мускулистые руки Тимура Андреевича, покрытые густыми чёрными волосами! Как я мечтала, чтобы эти руки тискали мои груди, лапали меня везде, где только можно и особенно — где нельзя! К сожалению, те мечты так и остались влажными (ну очень влажными!) мечтами девочки пубертатного возраста. В память об этой первой платонической влюблённости я и назвала своё чудо техники. Я долго выбирала его в интернет-магазинах, сверяла технические характеристики разных моделей, читала отзывы, смотрела презентационные видео, в которых смазливые китаянки наглядно демонстрировали разные скоростные режимы, вызывая в ванночках волны разного размера и интенсивности. Когда пришла долгожданная посылка, я кинулась его испытывать, как только добралась до дома. Бабочки-ебабочки! Как же это оказалось круто! Я никогда столько не дрочила со времён полового созревания. Тогда-то я и назвала своего нового друга в честь физрука — героя моих девичьих грёз. Как раз у меня в тот период времени не было парня, и я так увлеклась Тимурчиком, что думала, больше и не появится. Однако потом я познакомилась с Олегом, начался наш яркий и мучительный роман. Тимур Андреевич получил небольшую передышку в своей напряжённой работе.

— Тимур Андреевич, добрый вечер! — сказала я, доставая вибратор из прикроватной тумбочки. — Извините, что беспокою так поздно. Не могли бы вы уделить мне буквально несколько минут?

Сначала я протёрла приборчик бактерицидной салфеткой. Потом сунула вибратор в рот и как следует обслюнявила. Затем включила первую, самую слабенькую скорость и немножко поласкала себя снаружи. Внешняя вибрация довольно быстро вызвала ответную дрожь где-то внутри, в моей женской глубине.

— Тимур Андреевич! Ну что же вы на пороге топчитесь, как не родной? Заходите, заходите!

Я ввела вибратор внутрь и переключила скорость на более мощную. Ощущения, вызываемые жужжащей машинкой, очень быстро нарастали, вызывая живейший отклик в самых чувствительных частях тела. Мне понадобилось очень мало времени, чтобы испытать убойно-сладкий оргазм. Кончив, я выключила вибратор, извлекла его, протёрла салфеткой и убрала обратно в тумбочку.

— Спасибо, Тимур Андреевич! Вы, как всегда, были на высоте!

Я провалилась в глубокий расслабленный сон без сновидений.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5. Огненный человек

Дверь с позеленевшей от времени единичкой распахнулась. Но на пороге вместо Елизаветы Робертовны я увидела незнакомого мужчину лет сорока. Ярко-рыжего.

— Что вам нужно? — спросил рыжий незнакомец очень резко.

Рыжина бывает разная — каштановая с медным отливом, русая с красноватым оттенком, кирпично-грязная. Но этот был удивительного огненно-рыжего окрас, такого яркого, что я застыла, поражённая его видом и неожиданной резкостью тона.

— Нужно что? — ещё грубее спросил мужчина, и в его голосе послышался едва сдерживаемый клокочущий гнев.

— Я к Елизавете Робертовне, — робко пробормотала я.

— Она занята сейчас! — рявкнул рыжий и уже собирался захлопнуть дверь у меня перед носом, но вдруг из глубины квартиры послышался дребезжащий старушечий голос:

— Лёня, пропусти! Это ко мне!

— Ч-ч-ёрт! — прошипел сквозь зубы разъярённый мужчина. — Как же вы не вовремя!

Но посторонился, давая мне пройтии, и я почти физически ощутила исходящий от него жар — словно от огня.

Ничего не понимая, я зашла внутрь квартиры. В зале в своём любимом кресле восседала бледная Елизавета Робертовна. На руках у неё сидел Мурзик, очень напряжённый. Казалось, он готовится прыгнуть на кого-то и вцепиться всеми четырьмя лапами, а хозяйка его еле удерживает. Я неуверенно зашла и обернулась. Незнакомец с огненными волосами и бородой встал рядом с дверью, скрестив руки на груди. Я заметила, что он тяжело дышит, и ноздри у него раздуваются от гнева.

— Здрасьте, Елизавета Робертовна.

— Добрый день, Мариночка. Ты что-то хотела?

— Я квартплату принесла за май. Как обещала.

Я протянула свои три пятёрочки, пятнадцать минут назад снятые в банкомате. Переводы на карту моя квартирная хозяйка не признавала.

— Спасибо, Мариночка, спасибо, — сказала старушка, убирая деньги в карман вязаной синей кофты.

Я слышала у себя за спиной недовольное сопение рыжего. Мне больше всего хотелось побыстрее уйти отсюда и ничего не спрашивать. Но я набралась храбрости и задала вопрос:

— Елизавета Робертовна, у вас всё в порядке?

Сзади раздалось громкое фырканье. Если бы сейчас мне на затылок обрушился удар тяжёлым тупым предметом, я бы, наверное, не очень удивилась.

— Всё нормально, Мариночка. Не беспокойся.

— Точно?

— Да, да.

— Я тогда пойду?

— Ага. Иди. Спасибо за денежку.

— Ладно. До свидания.

Бочком-бочком я поскорее покинула квартиру Елизаветы Робертовны. Рыжий захлопнул за мной дверь с такой силой, что я аж вздрогнула. Задержалась на минутку, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. А вдруг он её сейчас топором зарубит? С такого станется. Но звука падающего тела я не услышала. Доносился лишь разговор на повышенных тонах. Больше говорил мужчина. Баба Лиза, видимо, только защищалась. Но ни одного слова я не смогла разобрать. Это было просто удивительно. Словно они разговаривали на каком-то неизвестном языке. Можно было понять только, что мужчина чем-то разозлён, что он пытается в чём-то убедить старушку, но она упрямится и никак не поддаётся на его уговоры. Я постояла, послушала да и пошла домой. Честно говоря, дела Елизаветы Робертовны меня мало интересовали.

У меня начался долгожданный отпуск. Утром на карточку капнули отпускные. Впереди были шестнадцать дней свободы и счастья. И я собиралась предаться удовольствию обдумывания, чем эти дни наполнить. Никаких конкретных планов у меня пока не было. Я вообще не люблю планировать. Моя стихия — импровизация. Но, как известно, импровизация получается лучше всего, когда она хорошо подготовлена.

Однако от приятного выстраивания планов на ближайшие две недели меня отвлёк звонок в дверь. Никого не ожидая, я с лёгким опасением открыла и остолбенела.

— Здравствуйте, Марина! Позвольте представиться: Саламатин Леонид Георгиевич! — сказал огненноволосый мужчина, стоявший на моём пороге. Тот самый, который ругался с Елизаветой Робертовной! Но что он тут делает? Что ему от меня надо? Воображение тут же нарисовало труп убиенной старушки и убийцу, который пришёл устранить единственную свидетельницу…

— Здрасьте! — робко пробормотала я. — Я Марина.

Огненноволосый Саламатин улыбнулся и сказал:

— Я знаю. И даже знаю, что вы — квартирантка Елизаветы Робертовны.

Я лишь растерянно кивнула в ответ.

— Я уверен, что вы мучаетесь вопросом: чего этому рыжему от меня надо? Угадал?

Говорил он громко и отрывисто, но сейчас энергия от него шла другая. В квартире бабы Лизы он весь клокотал еле сдерживаемым гневом, как вулкан, готовый вот-вот извергнуться. Сейчас же он излучал лёгкую иронию и добродушие. Поэтому первый испуг, который возник у меня при виде него, начал потихоньку рассеиваться.

— Ну, я не то чтобы…

— Не буду ходить вокруг да около. Я пришёл перед вами извиниться.

Это было неожиданно. И, вероятно, моё удивление отразилось на лице, потому что Саламатин, глядя мне в глаза, опять улыбнулся. У него была странная улыбка: вроде бы и обаятельная, но при этом в ней как будто сквозило что-то хищное.

— Вы будете извиняться на лестнице или зайдёте в квартиру? — спросила я. Не очень приятно пускать незнакомого человека домой, но громкий голос Саламатина мог привлечь ненужное внимание не в меру любопытных соседей.

— Зайду, если позволите.

Саламатин излишне демонстративно вытер ноги о коврик и перешагнул порог. Мне почему-то вспомнилось поверье, что вампиры не могут зайти в дом без позволения, а я сама его пригласила. Но я сразу отогнала эту глупую мысль и закрыла дверь.

— За что же вы пришли извиниться?

— В нашу первую встречу я вам нагрубил, — виноватым голосом сказал Саламатин. — Так уж получилось. И за это я от всей души прошу у вас прощения.

Я внимательно осматривала его, стараясь сдержать улыбку. Леонид Как-его-тамович был интересным мужчиной, и не только из-за редкого оттенка волос. На вид ему было около сорока, в рыжей бороде уже кое-где серебрились седые волоски. У него было запоминающееся лицо — узкое, чуть вытянутое. Нос с небольшой горбинкой придавал ему сходство с какой-то хищной птицей, вроде ястреба или коршуна. А самое главное — у него были тёмные брови и ресницы. Беда всех рыжих — это рыжие почти невидимые ресницы, которые превращают глаза в поросячьи глазки. Но у Саламатина этой проблемы не было. Цвет глаз у него тоже был интересный — серо-зелёный, похожий на цвет Балтийского моря в пасмурный день. Ростом чуть выше меня, худой, узкоплечий. Одет в джинсы, голубую рубашку и твидовый пиджак, который явно был специально подогнан по фигуре и очень хорошо сидел.

— Я готова вас простить, но при одном условии.

— Каком же?

— Если вы расскажете, из-за чего вы мне нагрубили и о чём спорили с Елизаветой Робертовной?

— Охотно расскажу, охотно. Только, знаете, Марина… Простите мне мою наглость, но… не угостите ли чашкой кофе?

Мне нравится, когда в мужчине есть некоторая… не наглость, но — напористость. Поэтому в ответ на просьбу Саламатина я улыбнулась и направилась было на кухню. Он собрался уже последовать за мной, но вдруг заметил на обувнице книжку Гофмана, так и валявшуюся со вчерашнего утра. Саламатин порывисто схватил её, раскрыл, пролистал несколько страниц и резко захлопнул. Потом как-то странно-пристально посмотрел на меня и спросил:

— Любите Гофмана?

И протянул книгу мне. Я не задумываясь, автоматически взяла её.

— Да. Люблю.

Что-то в Саламатине переменилось. Исчезла вальяжность, он словно весь подобрался, напрягся.

— Удивительно! Я думал ваше поколение уже не читает.

Мне сделалось обидно от такого замечания.

— Я — читаю. Вчера вот в парк брала, читала, — беспардонно соврала я.

Я даже раскрыла книгу, пролистала несколько страниц.

— Какое у вас любимое произведение Гофмана?

— «Щелкунчик».

— Оригинально. А у меня — «Золотой горшок». Так как насчёт кофе?

— Да, пойдёмте.

Я никогда не стесняюсь угощать гостей кофе (впрочем, когда мужчины просятся зайти на «кофе» я тоже не стесняюсь). Потому что я его люблю, ценю и умею варить. Да-да, я с уверенностью могу это заявить: я умею варить правильный кофе. У меня всегда в запасе хорошая арабика в герметичной банке, приличная кофемолка и медная джезва. И я умею этим пользоваться.

Пока я делала нам кофе, Саламатин рассказывал, что у него приключилось с Елизаветой Робертовной.

— Мы давно с ней знакомы. И она несколько раз обращалась ко мне за профессиональной консультацией.

— Простите, а вы кто по профессии?

— Я историк. Доцент кафедры истории стран Западной Европы в КГУ.

Саламатин извлёк из бокового кармана пиджака визитку и положил на мой кухонный стол.

— Возьмите. Вдруг вам тоже понадобится консультация историка.

— Спасибо, конечно. Но я плохо могу себе представить, по какому вопросу она мне может понадобиться.

— Возьмите-возьмите. В нашем городе случаются очень интересные истории.

Сказав это, Саламатин мне подмигнул, словно бы на что-то намекая. Но я этот намёк не считала. Может, это у него такой юмор?

— Так вот. Елизавета Робертовна попросила меня помочь, и я помог. Провёл для неё… э-э-э… скажем так, некоторую экспертизу. И у нас возникла дискуссия — как поступить с результатами этой экспертизы. И в самый разгар нашей дискуссии зашли вы. Каюсь, я человек горячий, не очень сдержанный. Мне было крайне трудно прерваться. Поэтому-то я…

Я примерно догадывалась, о чём говорил Саламатин. Я неоднократно бывала в гостях у Елизаветы Робертовны, пила у неё кофе (жуткую растворимую бурду). И видела у неё в доме немало старинных предметов. Настоящий антиквариат. Вероятно, Саламатин помогает ей с оценкой таких предметов. Только я не знаю: то ли бабулька потихоньку распродаёт их, то ли наоборот — скупает. Денег-то у неё немало: кроме пенсии, ещё плата за квартиру, которую она унаследовала от старшей сестры и в который на сегодняшний день проживаю я.

Кофе сварился, и я подала его незваному гостю. Саламатин высоко оценил мои навыки, и это было очень лестно. Мы пили кофе, ели печенье из стеклянной вазочки, болтали. Гостя интересовало, где я работаю, чем увлекаюсь и есть ли у меня любимый мужчина. О себе он рассказал, что разведён, преподаёт в университете, подрабатывает проведением экскурсий.

Саламатин допил кофе, поблагодарил, стал прощаться. И вдруг в дверях он, уже почти перешагнув порог, вдруг развернулся и спросил:

— Вы слышали про Амадеус шульд?

— Про что? — не поняла я.

— А что такое эфраимит знаете?

— Нет. А должна?

Саламатин как-то странно ухмыльнулся.

— Нет-нет. Это у нас историков такой юмор. Своеобразный. Не обращайте внимания! До свидания! Жду вашего звонка!

И он стремительно спустился по лестнице. Мне стало как-то не по себе. Словно бы этот странный профессор оставил в моей квартире что-то ещё, кроме своей визитки. Но я не стала долго ломать голову. Мне и без этого чудаковатого доцента было о чём подумать. Например, о своём отпуске.

Самое удивительное, что на эти две недели я была совершенно свободна. В том смысле, что у меня не было мужчины, который мог бы разделить со мной эти дни. И даже намёка на присутствие такого мужчины не было. Если только не считать вчерашнего Влада с его неопределённым предложением встретиться на днях. Может, он уже и забыл про меня и сейчас морщит свои бровищи, пытаясь вспомнить, что за «Марина» забита у него в телефоне?

Для начала нужно подумать: чем я буду заниматься в эти дни?

Я встала перед зеркалом в коридоре. Из зазеркалья на меня смотрела симпатичная девушка двадцати шести лет от роду. Светло-русые волосы ниже плеч, с лёгким намёком на кучерявость. Чистый высокий лоб, мягкая линия скул. Большие серые глаза с озорной искоркой. Аккуратный нос, пухлые губки. Очаровательные ямочки на щеках. Мне нравилось моё лицо. И моё тело. Я всегда с удовольствием рассматривала себя в зеркале.

— Чем думаете заниматься, Марина Алексеевна? — спросила я у отражения.

Задумчиво покрутила прядь волос.

— Спасибо, что спросили. Ну, во-первых… надо, конечно… привести себя в порядок. Нельзя же ходить в таком жутком виде! Так что, первым делом у нас — парикмахерская, маникюрчик, педикюрчик, депиляция. Что дальше? Там видно будет.

Сказано — сделано. Первый пункт в списке дел у меня был намечен ещё неделю назад, а то и раньше. Я несколько дней обзванивала всех своих мастериц, помогавших поддерживать внешность в пристойном виде. Пришлось много пошахматить, поперетасовывать время, но в итоге удалось втиснуть всё в одну субботу – в первый день отпуска.

И я полетела наводить красоту! Пробегала туда-сюда весь день, устала, как савраска, но зато вернулась под вечер домой совершенно новым человеком. И тут-то вечером одно за другим произошли два события.

Во-первых, ко мне пришла Красная армия. В смысле — начались месячные. Я порадовалась, что это случилось не вчера и я хоть немного успела урвать плотских радостей.

А во-вторых, мне позвонили. На телефоне высветился незнакомый номер. Для спамеров и банковских мошенников было уже поздновато. Да и номер, кажется, был местный.

— Да? — сказала я, принимая звонок.

— Добрый вечер, Марина! Это Влад. Я не помешал своим звонком?

Пару секунд потребовалось, чтобы вспомнить кто такой Влад.

— А, Влад! Привет! Нет, не помешал. Всё окей.

— Как первый день отпуска проходит?

Откуда он знает? А, ну да! Вчера же болтали по дороге, видно, я рассказала. Надо же, запомнил. Внимательный.

— Ой, лучше не спрашивайте! Устала как собака!

— Мы же на «ты» перешли.

— Да? Ой, прости, я на автомате сказала.

— А отчего так устала за первый день отдыха?

— Красоту наводила. Волосы, ноготочки. Для женщины оставаться красивой — это постоянная тяжёлая работа.

— Ясно. Хотя, по-моему, ты и так выглядишь потрясающе.

— Спасибо.

— Абсолютно не за что. Я, собственно, зачем звоню? Как ты посмотришь на то, чтобы завтра вместе поужинать где-нибудь?

Эх, бедолага. И второй раз тебе не обломится. Придётся дней пять повременить с романтикой. Но это не значит, что я должна оставаться без ресторана.

— Н-ну, в принципе… положительно посмотрю. А где?

— Ты человек мясной или рыбный?

— В смысле?

— Что ты больше любишь: рыбу или мясо?

— М-м-м… Я человек всеядный. И то, и то ем.

— Ага, понял. Тогда как насчёт?…

И он назвал ресторан, в котором я пока ни разу не была, но подружки мне про него все уши прожужжали. Услышав это название, мой внутренний обжора подскочил и принялся отплясывать танец торжества и предвкушения.

— Я там не была, но говорят, что неплохой.

— Тогда давай я завтра за тобой заеду часов… в шесть?

— Лучше в семь.

— Окей, в семь. Договорились?

— Да.

— Тогда до завтра.

— Пока. До завтра.

Номер Влада я добавила в контакты телефона. Что ж, отпуск обещает быть интересным.

Я даже не подозревала, насколько интересным он окажется.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6. «Гузед» из Питера

На следующее утро спокойное течение дел нарушил, как всегда, телефонный звонок. Янка Звонарёва. Но если бы телефон не высветил её имя, по голосу я бы её ни за что не признала. Говорила она так, будто родилась с волчьей пастью.

— Марина, привет!

В её произношении это звучало как «Барида, бривед».

— Бабочки-ебабочки! Звонарёва, что с тобой случилось? Тебе нос сломали?

— Нет.

«Нет» в исполнении Янки превратилось в «дед».

— А что тогда?

— Аллергия у меня адская.

— На что?

— На пыльцу. Сейчас ведь цветёт всё.

— Понятно. То-то ты на днюхе у Златки всё время чихала.

— Ага. Тогда и началась.

— Сочувствую. Таблетки пьёшь какие-то?

— Не. Таблетки мне не помогут. Уколы колю. У меня каждый год так («У бедя гаждый год даг»).

— Бедолага!

— Марин, я тебя попросить хотела кое о чём.

— Ну!

Дальше прозвучала фраза, которую я расшифровать не смогла:

— Го бде гузед бриехал.

— Кто приехал?

— Гузед.

— Кто-кто?

— Блядь, брад двоюроддый!

— А! Кузен!

— Да. Он из Питера прилетел. Первый раз в Кёниге. Я ему хотела город показать. Но с моим состоянием… Сама понимаешь! Мне из дома лучше не выходить пока.

— Понимаю.

— Ты же в отпуске сейчас, да?

— Да.

— Может, поможешь мне? Покажешь Никите город. Чуть-чуть хотя бы? А? Если тебя это не сильно напряжёт?

— Ну, для начала, давай хотя бы познакомимся с твоим Никитой.

— Давай! Сможешь ко мне приехать?

— Когда?

— Да хоть прямо сейчас.

— Ладно. Оденусь, причепушусь и подъеду.

Янкина просьба оказалась для меня сюрпризом, но пока непонятно — приятным или нет? Ладно, посмотрим, что там за «гузед» из Питера свалился на мою голову.

Никита оказался совершенно очаровательным молодым человеком. Абсолютно в моём вкусе: среднего роста (но выше меня), блондин с довольно длинными волнистыми волосами, с короткой пушистой бородкой, которую сразу же хотелось погладить. Голубоглазый, белозубый, улыбчивый. Яркая футболка со смешным кроликом в солнечных очках обтягивала мускулистый, подкачанный торс. Из джинсовых шорт торчали стройные умеренно волосатые ноги. В целом, он напоминал какого-то беззаботно-солнечного сёрфингиста из Австралии. Хотя на самом деле был фотографом из пасмурно-угрюмого Санкт-Петербурга.

Мы успели познакомиться и пообщаться буквально несколько минут, когда Янка вдруг спохватилась, что у неё нет ничего к чаю.

— Никита, будь добреньким, сбегай в пекарню, купи нам чего-нибудь. Тут за углом такой, ну, типа ларька. Из подъезда выйдешь — и сразу налево. Посмотри, пожалуйста, какие-нибудь пироженки или печеньки.

Когда мы остались вдвоём с Янкой, она пристально уставилась на меня. Со слезящимися глазами, покрасневшими ноздрями — она была очень похожа на сильно простуженную капибару.

— Симпатичный твой Никита, — призналась я. — Мне понравился. Покажу ему город, так и быть.

— Грешных, — угрюмо сказала мне Янка, — ты не вздумай на него глаз свой блядский положить!

— А что? Он женатый?

— Типа тебя это остановило бы!

— Звонарёва, побойся Бога! Для меня женатый мужик — это табу. Абсолютное!

— Ладно, знаю. Ты у нас не Дудкина. У тебя хоть какие-то моральные принципы есть.

— Так что, он женатый?

— Нет. Но у него есть невеста. Эльвира. В Питере.

— А чего он сюда один припёрся, без невесты?

— Она не смогла. По работе. Но у них всё серьёзно, на осень уже свадьбу назначили. Так что ты уж как-то… Сама понимаешь!

— Да уж постараюсь как-нибудь сдержаться и не дать твоему Никите.

— Уж постарайся, ага.

Я чувствовала, что Янка ещё не всё рассказала, но сомневается — выкладывать или нет.

— Что ещё, Звонарёва? Я же вижу, что тебя прям распирает.

Янка для виду помялась, но не дольше нескольких секунд.

— Никита просил особо не афишировать, но…

— Ну что?

— Короче, смотри, — Янка достала телефон и запустила Нельзяграм. — Это его аккаунт. Рабочий, так сказать. С портфолио.

Я взглянула на аккаунт Никиты и была несколько ошарашена открывшимся контентом. У него в портфолио были одни девки с минимальным количеством одежды и в крайне вызывающих позах.

— Ого! — удивилась я. — И такие фотки можно в соцсети выкладывать?

— Это ещё самое приличное, — сказала Яна. — У него специализация такая — эротические фотосессии.

— Да уж. Представлю, как по нему бабы там сохнут.

— Да щас! Они по нему там не сохнут, а мокнут.

— И как эта его Элина…

— Эльвира.

— …Эльвира не ревнует его к клиенткам?

Янка пожала плечами.

— Наверное, ему на работе всего этого мяса по горло, и ему уже другого надо. Душевности типа. Или страпон.

— Ну вот страпон — это точно не моё! Пускай там Эльвира его и чпокает.

— Так тебя и не об этом просят. Ты город покажи человеку.

— Город — покажу.

Никита то ли почему-то решил, что мы с Янкой умираем с голоду, то ли подумал, что у нас аппетит как у бегемотов. Так или иначе, он скупил, наверное, половину пекарни: два вида чизкейков, три или четыре вида круассанов, ещё какие-то слойки, коробку печенья…

— А что, торта не было? — спросила Звонарёва.

— Торта? — лицо у Никиты сделалось совершенно растерянным и каким-то детским. — Кажется, был. Но ты про торт ничего… Я сейчас сбегаю за тортом!

— Никита, это был сарказм.

В Янином исполнении прозвучало «заргазб», и кузен её не понял.

— Что-что было?

— Сарказм, — пояснила я ему. — Ну куда же нам столько сладкого? Ты хочешь, чтобы мы в слонов превратились?

— В слоних! — поддакнула Янка.

Никита поднял руки, капитулируя перед женским натиском.

— Виноват, девочки! Не рассчитал, — сказал он с мягкой улыбкой. — Но чтобы спасти ваши прекрасные фигуры, я готов принять основной удар на себя. Сам всё съем!

Ну, у меня фигура действительно неплохая. Это он молодец, что оценил. А вот у Янки там спасать совершенно нечего.

— Всё ты не съешь, — сказала Янка, схватив круассан и разом откусив от него чуть ли не половину. — Фойфо фо офафефа.

Последнюю её фразу даже я не смогла расшифровать, и мы с Никитой одновременно спросили:

— Что?

И тут же рассмеялись от своей синхронности.

Если сначала накупленная Никитой гора вкусняшек показалась нам пугающей, то к концу чаепития от неё, как ни удивительно, мало что осталось. Я чувствовала в животе неприятную тяжесть. И ни на какие прогулки ни с кем меня уже не тянуло. Хотелось добраться до дома и завалиться на кровать с телефончиком — поскроллить ленту. Но обещание есть обещание.

— Итак, Никита, с чего бы вы хотели начать знакомство с городом?

— Марина, если можно, я бы хотел начать с общения на «ты». Не против?

— Легко. Окей, Никита, с чего бы ты, — я выделила голосом «ты», — хотел начать знакомство с городом? Исторические памятники? Учреждения культуры? Развлекательные заведения? Злачные места?

— О, злачные места — звучит очень заманчиво, — улыбнулся Никита. — Но я думаю, что ими лучше заканчивать, а не начинать. Я в Калининграде впервые. Ничего ещё не видел. Ничего не знаю. И начать я бы хотел с чего-то, что… В общем, получить какое-то общее впечатление о городе. Н-ну… у нас в Питере я бы повёл человека прогуляться по Невскому, потом на Дворцовую, потом на Васильевский…

— Короче, Маринка, покажи ему центр для начала.

— Хорошо, центр так центр.

Мы с Никитой приехали к гостинице, носящей одно имя с городом, чтобы начать знакомство из самого-самого центра.

— Вот здесь и есть исторически самое сердце города, — сказала я, как только мы вышли из автобуса.

— А где гора? — спросил Никита, вертя головой по сторонам. Я заметила, что увиденное не произвело на него большого впечатления.

— Какая гора? — не поняла я.

— Королевская. «Кёнигс берг» — это же «королевская гора» на немецком. Правильно? Ну и где она?

Вопрос поставил меня в тупик. Никогда не думала на эту тему.

— Подозреваю, что горы тут отродясь не было, — сказала я. — Вон там стоял Королевский замок.

— Где?

Я махнула рукой в сторону многоэтажного советского недостроя.

— Видишь, вон — Дом Советов.

— Вот это серое квадратное уродство?

— Ага. Вот на его месте и был Королевский замок. В войну его знатно разбомбили, а потом снесли и то немногое, что оставалось. Я предполагаю, что замок построили на холме. Как положено для уважающего себя замка. И этот холм пафосно назвали «Королевская гора».

— Понятно. Город-обманка, значит.

— Н-ну… в какой-то мере… Вот эта улица — наш вариант Невского. Только проспект поскромнее, конечно, и называется «Ленинский».

Никита тяжело вздохнул:

— Ну естественно. Как ещё может называться центральная улица в провинциальном российском городе?

Мне сделалось обидно от его слов.

— Может, город и провинциальный, зато он старше вашего Питера раза в два!

Никита задорно рассмеялся. Он и так очень обаятельный парень, а когда смеётся, то становится ещё очаровательнее. Так что хочется сразу перед ним сдёрнуть трусы.

— Зря смеёшься! Я правду говорю! Я, конечно, в истории не сильна, но город тут то ли с тринадцатого, то ли с четырнадцатого века. Точно не помню.

Никита похлопал меня по плечу, каким-то дружески-успокаивающим жестом.

— Я не над древностью Калининграда смеюсь. Просто не ожидал, что ты такая патриотка своего города. А ты здесь родилась?

— Нет. Я в области родилась. Посёлок Янтарный. Там выросла. Сейчас там курорт, лучшие пляжи, всё развивается. А в моём детстве это была жопа мира. Я так мечтала вырваться из него, переехать в большой город. И как же я была счастлива, когда сюда переехала! Ладно, чего мы на месте стоим? Пошли.

Мы зашагали по Ленинскому проспекту к площади.

— Значит, Калининград для тебя большой город? Это ты Питер и Москву не видала.

— Почему? — возразила я. — Видала. Ездила я и в Москву, и в Питер ваш.

— И как?

— Москва мне вообще не понравилась. Огромная, суетливая. А ма-а-аскивичи? Куча понтов на пустом месте! Буэ!

Я продемонстрировала, насколько тошнотной показалась мне Москва.

— Вот тут полностью с тобой согласен! — улыбнулся Никита, подтверждая стереотип о неприязни питерцев к москвичам. — Ну а Питер?

— Знаешь… Итальянцы вам, конечно, понастроили красивых дворцов. Но если заглянуть за парадную картинку, которая для туристов… Там же такой мрак! Дворы-колодцы эти ваши, каменные мешки жуткие! Ни одного деревца в центре не найти! И какой-то он… Знаешь, у меня от него впечатление странное осталось. Даже не знаю, как объяснить…

— Ну, попробуй как-нибудь, — подбодрил меня Никита. — Мне очень интересно, правда.

— Ну, вот… Был он когда-то таким, таким… Столица империи, типа. Блистающий весь такой: дворцы, аристократы. Хруст французской булки — вот это вот всё. А сейчас от этого один мёртвый скелет остался. Дух из него как бы ушёл изначальный.

— Очень интересный взгляд. Нестандартный.

Мы шли по проспекту, и Никита обратил внимание на дома, мимо которых мы проходили.

— Слушай, а это немецкие ещё дома сохранились? Да? — поинтересовался он.

— Э-э-э… Вообще-то нет. Это всё — обычные хрущёвки.

Он даже остановился в изумлении.

— Вот это? У вас тут такие хрущёвки строили? С финтифлюшками всякими, с украшениями?

Я помотала головой.

— Не. Хрущёвки были абсолютно обыкновенные. Но к чемпионату по футболу, в восемнадцатом году, их все обновили. Сделали вот такие фасады с закосом под европейскую архитектуру. Но внутри там — всё те же советские хрущёвки.

— Да-а… Точно — город-обманка.

Некоторое время мы шагали молча. Я не знала, что ему рассказывать. Краеведение (или как эта фигня называется?) никогда меня особо не интересовало. Но, подходя к площади, я вспомнила об одной достопримечательности.

— Никита, обрати внимание! Видишь на той стороне — памятник?

— Ага. Это кто?

— Монумент Родине-матери. Более известен в народе как «Женщина с пальцем».

— Как-как? Женщина с пальцем?

— Ага.

— Почему?

— А вот сейчас ещё немного пройдём вперёд, и сам всё поймёшь.

Когда мы дошли до той точки, с которой стало понятно народное название памятника, Никита расхохотался, достал телефон и стал фотографировать монумент с самого интересного ракурса.

— Какие у вас тут толерантные памятники, однако! — сказал он. — Сразу чувствуется, что Европа рядом.

— Ну, во-первых, чисто географически Европа тут не рядом, а вокруг. Потому что мы практически в самом её центре находимся, — возразила я. — А во-вторых, памятник этот поставили ещё до всяких понятий о толерантности, о гендерах, о небинарных персонах. Это советского времени статуя. Сначала на этом постаменте Сталин стоял. А потом вождя убрали и поставили Родину. Так сказать, поменяли отца на мать.

— И как же её всякие художественные комиссии пропустили? — удивился Никита. — С таким пальцем?

— Понятия не имею.

Мы наконец дошли до финальной цели нашей прогулки.

— А вот это, — сказала я, — Площадь Победы. Сегодняшний центр города. Вон там — мэрия, вон там — университет. Тут – главный храм. Вон то кирпичное здание в стиле барокко — ФСБ. Весь букет — в одной вазе.

— М-да… — хмыкнул Никита. — Эклектичненько…

— В смысле?

— Ну, как сказать… Колонна вот эта у вас, со звездой на макушке — это такой хилый закос под нашу Александровскую. Храм вот этот с куполами — это подражание московскому Хэхээсу.

— Чему?

— Храму Христа Спасителя. И торговые центры современные. Никакущие. Но фонтанчики — зачёт. Фонтанчики симпатичные.

Мне стало обидно за родной город.

— Насчёт храма я с тобой соглашусь. Он тут совсем не к месту построен. Но в целом, знаешь, мы, наверное, не с того начали. Это просто центр города, современный. Совсем не туристический. Мне кажется, в любом городе обычные жилые улицы, площади — не то, на что хотят смотреть туристы. Надо было тебя в Рыбную Деревню повести, на остров Канта. И какого-нибудь гида тебе надо получше, чем я. Того, кто хоть что-то может рассказать.

— Да ну, перестань! Ты отличный гид, мне всё нравится.

— Не-не-не! Слушай, я тут на днях познакомилась с одним историком. Он как раз водит экскурсии. Хочешь, я его попрошу?

— Если тебе не сложно…

— Нисколько!

Я откопала в телефоне фото визитки Саламатина и набрала его номер.

— Здравствуйте, Леонид! Это Марина. Квартирантка Елизаветы Робертовны.

— А-а-а! Марина! Добрый день! — голос Саламатина был такой радостный, словно ему родная дочь позвонила, с которой он год не разговаривал. — Как у вас дела?

— Спасибо, всё прекрасно. Леонид, вы говорили, что водите экскурсии…

— Да, вожу. А вы хотите индивидуальную экскурсию для себя?

— Да. То есть нет. В смысле, хочу, но не для себя. У меня есть знакомый. Ну, как знакомый… Родственник моей близкой подруги. Двоюродный брат. На днях прилетел из Питера. Я предложила его сводить в Рыбную деревню. И на Остров. Но из меня экскурсовод так себе, мягко говоря…

— Экскурсию по Ломзе и Кнайпхофу? С удовольствием для вас её проведу. Уверяю, вам не будет скучно, — уверенно сказал Леонид.

— А сколько?…

— Нисколько! — резко перебил он. — Для меня будет оплатой компания такой очаровательной девушки.

— Но всё же…

— И слышать не хочу! Считайте, что мы просто погуляем втроём, а по дороге я буду трепаться на свои любимые темы.

Дальше разговор свернул на конкретные практические вопросы. Когда? Где? Во сколько? Как долго? Какой маршрут? В итоге мы договорились на вторник, на двенадцать часов. Я рассказала об этом Никите, и он был очень смущён, что экскурсия получилась на халяву.

— Мне неудобно, что ты ради меня… Тогда с меня — вкусный обед, — сказал Никита. – Вот этот ваш «Солод», — Никита кивнул в сторону большой вывески на фасаде ТЦ, — нормальный ресторан?

В «Солоде» я была, и не раз, готовили там неплохо. Но я чувствовала, что не слишком удачно справилась с задачей показать Никите город и поэтому как бы не заслужила идти с ним в ресторан. Кроме того, я хорошо помнила предупреждение Звонарёвой про его невесту. Так что не хотелось ни искушать Никиту, ни самой подвергаться искушению, сближаясь с молодым и крайне привлекательным парнем.

— Ресторан нормальный. На твёрдую четвёрку. А ты что, уже проголодался? Я до сих пор ещё эти твои пироженки переварить не могу.

Никита снисходительно усмехнулся.

— Ну, возьмёшь себе салатик какой-нибудь лёгенький. Пойдём!

Я умею отказывать мужчинам. Сама жизнь заставляет девушку вырабатывать этот навык. Но есть мужчины, которым отказать просто невозможно. У одних это из-за врождённой харизмы, властности, внутренней уверенности в себе. Таков, например, Олег, мой бывший. У других мужчин — бронебойное обаяние, против которого невозможно устоять. Это как раз случай Никиты. И я, прекрасно понимая, что не стоит, — всё-таки пошла с ним в ресторан.

Заказала лёгкий овощной салатик и бокал сухого белого. Никита взял пива и строганину из пеламиды, чтобы, как он выразился, «познакомиться с кухней аборигенов». Мы мило болтали за едой. Никита больше расспрашивал про меня, чем рассказывал сам. На мои вопросы больше отшучивался, личной информацией делиться не спешил.

Строганина и пиво ему понравились.

— Знаешь, меня трудно удивить в плане кулинарии, — признался Никита. — У нас в Питере, я считаю, общепит на высшем мировом уровне. Намного лучше, чем в той же Москве. Наша улица Рубинштейна — это вообще кулинарная Мекка. Самое вкусное место в России. Там ресторанчики и кафе на каждом шагу. Моё любимое называется «Осколки иллюзий». Я туда как на работу хожу. Но такой строганины, как у вас, я не пробовал. Что у вас ещё есть такое же классное?

Я посоветовала ему попробовать кёнигсбергские клопсы (хоть они и на любителя), копчёного угря (хотя он и дорогущий), блюда из местной оленины. Перечислила заведения с самой вкусной кухней, в которых сама бывала. Он слушал внимательно, кивал, стараясь всё запомнить.

После ресторана мы ещё немного прогулялись по центру, а потом вернулись к нашей исходной точке по пешеходной улице Рокосовского. Никите очень понравилось, что в самом центре города так много зелени, особенно сейчас, когда везде цветёт и головокружительно пахнет сирень. Я объяснила, на каком автобусе ему следует возвращаться к Янке, и мы уже попрощались, когда он вдруг сказал:

— Очень жду, когда ты покажешь мне эту вашу Рыбью деревню.

— Рыбную, — улыбнулась я. — Покажу, покажу. Во вторник. А ещё у нас есть хомлины! — вдруг вспомнила я.

— Это кто такие?

— Долго объяснять. Загугли потом. Вон уже твой автобус подъехал.

— Гоблины?

— Хомлины. Хом-ли-ны. Всё, пока!

— Пока! Спасибо!

Он нырнул в автобус, а я… Я почувствовала что-то странное. Какую-то грусть… о несбывшемся. Сожаление о том, что могло бы случиться что-то прекрасное, например, яркий и бурный роман, но… Увы! Ничего не случилось. И вряд ли случится.

И опять я не угадала. Но об этом — в своё время.

Сегодня мне предстояло побывать ещё в одном ресторане. Перед выходом я, наверное, час промучилась, выбирая что надеть. С одной стороны, не хотелось выглядеть как пугало огородное, а с другой — нужно было одеться так, чтобы в случае протечки, это не было заметно. В конце концов, я выбрала белую блузу с запахом и плотные джинсовые шортики. Блуза хорошо демонстрировала мою грудь, а в шортах отлично смотрелись ножки. Зачем же скрывать от мужчины свои сильные стороны?

Влад заехал за мной точно в назначенное время, и мне это понравилось. Люблю пунктуальных мужчин. Он был одет в тёмно-серые джинсы и льняную голубую рубашку с коротким рукавом. Одежда, на мой взгляд, не очень ему подходила: она казалась слишком легкомысленной в сочетании с его гиперсерьёзным лицом. Я сходу хотела приветливо чмокнуть его в щёку, но в последний момент передумала и неловко протянула ладонь для рукопожатия. Он осторожно обхватил её и символически потряс, словно боясь сильно сжать и сделать мне больно.

— Ты же не была в Нойбау, правильно? — спросил Влад.

— Неа.

— Ну, тогда тебе будет на что посмотреть.

Такси быстро домчало нас до пригорода, где расположился этот развлекательный комплекс. Он представлял собой архитектурную вариацию на тему средневекового замка — со рвом, подъёмными мостами, тяжёлыми воротами, зубчатыми стенами, мощными башнями и стрельчатыми окнами. Половину комплекса занимал отель, половину — ресторан. Мне очень понравился и внешний вид Нойбау, и интерьер ресторана — тоже в средневековом стиле, с тяжёлой деревянной мебелью, со стоящими то там, то сям рыцарскими доспехами.

— У них тут ещё есть музей пыток, — сообщил мне Влад. — Хочешь посмотреть?

У меня неприятно засосало под ложечкой.

— Честно говоря… не очень, — промямлила я.

— Почему? — искренне удивился он.

— Понимаешь, у меня слишком яркое воображение. Я даже ужастики не могу смотреть. Сразу представляю, что это всё делается со мной. Поэтому про пытки — это лучше без меня…

— Понял, — спокойно принял моё признание Влад. — В музей не пойдём. Тогда давай поужинаем.

Ужин мне понравился. Именно так я бы описала свои впечатления. Ни разочарования, ни дикого восторга — просто приятное удовольствие. Салат был вкусный, хотя заправку можно было бы сделать и поинтереснее. Утиная грудка была пожарена отлично, ягодный соус к ней — классика. Хорошее тирамису на десерт. Приятное розовое вино — лёгкое, светлое, будоражащее.

Больше, чем еда, меня занимало общение с Владом. Всё шло тоже гладко, ровно, так, как это обычно бывает на хорошем свидании. Разговор шёл легко: не было ни неловких пауз, ни затянутых молчаний, ни глупых шуток не в тему. Влад был классический «милый парень». Но это только на первый взгляд. Моя женская интуиция сигнализировала, громко и отчётливо, что с ним что-то нечисто. Что-то не так. В нём точно есть какое-то второе дно! Но я никак не могла его нащупать, раскусить — в чём подвох? Может, он женат и сейчас в заднем кармане брюк у него лежит снятое кольцо? Может, он какой-нибудь извращенец и после ужина попросит поехать к нему домой и на него пописать? Может, он просто мудак, как Павлик, но пока это тщательно скрывает?

Какое-то время я ломала голову над этой загадкой, ещё немного посопротивлялась своим тревожным мыслям, а потом внутренне махнула рукой. Марина, не накручивай себя, наслаждайся едой и общением с приятным мужчиной!

Когда мы доели, Влад расплатился и оставил щедрую пятисотку на чай официантке. Я это для себя отметила. Любопытно, будет ли он настаивать на том, чтобы я расплатилась с ним за ужин? В принципе, я не против. Пока мы ехали в такси, моя фантазия забежала уже далеко вперёд.

— Может, поднимешься ко мне?

— С удовольствием.

Прямо в прихожей мы начинаем страстно целоваться, крепкие мужские пальцы лапают мою грудь, попу, пытаются нырнуть ко мне в трусы.

— Извини, я сейчас не могу. Так.

Растерянный мужской взгляд, от которого всегда весело.

— Но я могу по-другому.

Я опускаюсь перед ним на колени, расстёгиваю ширинку. Член выскакивает на свободу, но сразу же попадает в плен моих рук, а потом и моих губ. Приятный терпкий вкус. Я щекочу языком самое чувствительное место под головкой, и Влад судорожно втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Пристальный взгляд глаза в глаза. Я обожаю смотреть на лицо мужчины, когда его член у меня во рту. По выражению лица, по глазам очень многое можно понять о нём и о его отношении ко мне. Не разрывая визуального контакта, глубоко заглатываю его орган, погружаю его в горло. Чтобы освоить этот трюк, пришлось немало постараться, но сколько восхищённых мужских взглядов он мне принёс! Вот и в глазах Влада я вижу возбуждение и восторг. Подержав член глубоко, я осторожно освобождаю горло, умудрившись избежать рвотных позывов и хэканий. Минет — это работа не только ртом, но и руками, желательно обеими. Одна обхватывает член у основания и, туго сжав, движется в такт с движением губ. Вторая нежно поглаживает его яички. Влад издаёт низкий сладкий стон. Я активно демонстрирую всё, на что способна, и довольно быстро он наполняет мне рот обильной горячей спермой.

Я буквально чувствовала этот ни на что не похожий вкус, когда такси поворачивало к моему дому! Всё должно было произойти именно так, как я себе представила. Но вдруг тренькнул телефон в кармане. Я автоматически открыла пришедшее сообщение. На фотографии улыбался своей белозубой улыбкой Никита, наклонившийся к нише в кирпичной стене. Внутри ниши стояла латунная фигурка махонькой бабульки в чепчике, с листочком клевера в руках. Подпись к фотке гласила: «Привет от бабушки Марты!».

Молодец, загуглил про хомлинов. И не только загуглил. Надо полагать, что Никита отправился в Музей янтаря и там нашёл одну из семи скульптурок, расположенных в разных частях города. С этой фотографией в душе словно вспыхнул маленький огонёк радости. И моё настроенное на шалости тело вдруг стало ленивым и равнодушным.

Я подняла глаза на своего спутника. Влад смотрел в окно и ещё не знал, что сегодня со мной его снова ожидает облом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7. Дамский консилиум

На следующий день, ближе к обеду, случилось ЧП.

Я взяла телефон, увидела сообщение в группе «Шайка-лейка» и узнала, что разразилось несчастье: Дубинка (также известная некоторым как Катька Дубинцева), выбирая между Васькой и Петькой, выбрала Ваську. Чтобы понять весь масштаб трагедии, нужно знать некоторые детали. Петька до вчерашнего дня был бойфрендом Катьки. А Васька — её наглый рыжий кот. По этому чрезвычайному поводу наша шайка объявила общий сбор сегодня вечером у Дубинки дома.

Катька жила на Северной горе, и я поехала к ней пораньше, чтобы не переться через весь город по пробкам в час пик. Поэтому я оказалась первой из подружек, которая перешагнула её порог с пакетом из «Чекушки» в руках. Кроме бухлишка, я принесла «Киндер-сюрприз» для Кирюхи, Катькиного младшего брата. Он робко заглядывал в коридор, пока я здоровалась с несчастной Дубинкой и разувалась.

— Кирюха, что не здороваешься? — громким басом обратилась к нему сестра. — У нас гость в доме!

— Здрасьте, тётя Марина!

Кириллу было всего шесть, и он очаровательно картавил, поэтому я у него получилась «тётя Малина».

— Привет-привет, Кирилл! «Киндер-сюрпризы» любишь?

— Люблю, — застенчиво ответил мальчишка.

— Тогда держи!

Я протянула ему яйцо, и он, пролепетав «патиба», исчез в глубине квартиры.

— Он сам у нас киндер-сюрприз, — проворчала Катька, и я поняла, на что она намекает.

Последние два года Кирилл жил с Катькой. Они были сводные. Семь лет назад её мать вышла второй раз замуж и умудрилась родить сына, хотя ей уже было под полтинник. Пять лет мать с отчимом прожили в счастье и радости, как рассказывала Катька, а потом оба разбились насмерть на машине. В гололёд занесло и вмазало в дерево. К счастью, Кирюхи тогда с ними не было. Я помню, как Катька тяжело переживала это горе. Внешне ничего не показывала, не плакала ни на похоронах, ни на поминках. Но по глазам всё было видно. И вес после этого она набрала сильно, килограммов двадцать, наверное…

Около года Дубинка ходила в депресняке, а потом ей встретился Пётр. У них всё закрутилось быстро, они съехались и полгода жили душа в душу. Но потом отношения дали трещину. На наших бабских посиделках Катька, напиваясь, начинала на него жаловаться, рассказывать какой он козёл. И вот, долго созревавший нарыв, лопнул.

Мне первой довелось услышать в относительно трезвых подробностях душераздирающую историю, случившуюся между Катериной, Петром и Василием. Вчера вечером, когда ничего не предвещало беды, Катька уложила младшего брата спать, а потом сама улеглась в постель вместе с Петей. У них началось «это», как выразилась Дубинка, допивая первый бокальчик «Мерло». И в самый разгар «этого» Васька втихаря залез к ним в постель и решил поиграть с… э-э-э… назовём это пушистыми шариками. Петя, ощутив кошачьи когти на своих яйцах, подпрыгнул до потолка и разорался так, что слышал, наверное, весь подъезд, если не вся улица Первомайская. Он закатил Катьке дикий скандал и потребовал, чтобы она сделала выбор: или он, или Васька.

— В натуре, представляешь, хотел, чтобы я усыпила кота! — говорила Катька, пока я ей подливала. — Кота, который у меня уже пять лет! Да я с ним живу дольше, чем с Петькой!

В ответ на отказ Катьки казнить чересчур игривое животное Петя заявил, что он уходит от неё навсегда. Собрал вещи и свалил. Катька прорыдала всю ночь.

Когда мы уже почти уговорили бутылку, подоспели остальные члены шайки, и на столе выстроились ещё одно «Мерло», «Пино Гриджо», «Просеко» и литр «Мартини». Не сговариваясь, все почему-то принесли для Кирюхи именно «Киндер-сюрпризы». Он с выражением абсолютного счастья на лице распаковывал и ломал шоколадные яйца, чтобы скорее добраться до игрушки. Глядя на это я подумала, что, очевидно, весь вечер будет посвящён теме яиц.

Собравшийся дамский консилиум, в лице меня, Леськи Дудкиной, Златы Королёвой и Янки Звонарёвой обещал быть очень серьёзным. Для начала пациентка ещё раз рассказала свою печальную историю. Все выслушали её очень внимательно и серьёзно, прихлёбывая «Просеко». Никто не ржал, кроме, разумеется, язвы Звонарёвой. Она уже вычухалась от своей аллергии, но всё ещё говорила в нос.

— Это он у тебя ещё гуманно поступил, твой Пётр! — прокомментировала Янка. — А мог бы за хвост да об стену!

— Он хотел, — призналась Дубинка. — Но Васька за диван забился, и я не дала его оттуда вытащить. Вот чего он так на котика взъелся? Подумаешь — яйца! Не глаза же!

— Не скажи. Для многих мужиков яйца ценнее, чем глаза, — со знанием дела возразила ей Леська. — Некоторые до яиц даже дотрагиваться не позволяют. Ну а некоторые наоборот — любят, чтобы их гладили, пощипывали, некоторые, даже чтобы шлёпали слегка.

— Ага! А они чтобы у них позвякивали при этом, у мудозвонов, — прокомментировала Янка.

— Девочки, ну что вы со своими яйцами! — возмутилась Злата.

— Мы не со своими… — попыталась ответить ей Звонарёва, но Злата только руками на неё замахала.

— Катя, я ведь тебя предупреждала, что у вас с Петром астрологическая несовместимость! — сказала Злата.

— Почему? Мы же оба огонь: я Овен, он Лев.

— Не всё так просто! — замотала головой Злата. — Помнишь, я показывала: у вас в натальных картах Луна в противофазе.

— Слышь, Королёва, — перебила её Янка. — А для Василия ты натальную карту составляла? Как у него с совместимостью?

— Какого Василия? — захлопала глазами Злата, не поняв, что над ней прикалываются.

— Какого-какого! Для кота!

— Я бы за такое, — вмешалась Леська, — сделала бы для кота несовместимость с его собственными яйцами! Кастрировала бы!

— Вот, правильно! — поддержала я. — Надо было Петьке компромисс предложить: глаз за глаз, яйцо за яйцо!

— Нет! Калечить животное я не буду! — решительно сказала Дубинка.

— Правильно! — поддержала её Злата. — Это очень сильно портит карму!

— Девки! — жалобным басом простонала Дубинка. — Что мне дальше-то делать?

Мнения разделились. Звонарёва и Дудкина полагали, что нужно попытаться вернуть заблудшую овцу (или точнее — барана) в родное стойло. Я и Злата, считали это бесполезным: разбитую чашку склеивать — не стоит и пытаться.

— Катюх, ты ж на этого обормота целый год жизни угробила, — возмущённо гундосила Янка. — Старалась, воспитывала — и всё зря? Год жизни в помойку? Из-за несчастного кота?

— Да не стоит и держаться за такую обиженку! — возразила я. — Тоже мне, снежинка, блядь, ванильная! Яички его драгоценные поцарапали!

— Да там даже и царапины не было! — уточнила Катька. — Я же всё осмотрела.

— Тем более! Радуйся, что избавилась от такого идиота, — сказала я. — Считай, что ты теперь официально свободная женщина. И наслаждайся этой свободой!

— Точно! — внезапно поддержала меня Леська. — Давайте выпьем за нас, за свободных женщин!

— И за прочищенную Анахата-чакру, — добавила Злата и, заметив наши недоумённые взгляды, пояснила. — Чакру любви.

Дружно зазвенели сдвинутые фужеры.

— Свобода — это, конечно, хорошо, — проворчала Янка. — Но лучше всё-таки с мужиком жить, хоть с каким-нибудь, чем с котом.

— Да чем с козлом каким-нибудь мучиться, — не согласилась я, — лучше уж с вибратором жить!

— Ой, девки! — вскинулась вдруг Леська. — Кирюхи нет рядом? Насчёт вибраторов! Я на днях новую модель попробовала, с эффектом вакуумного всасывания. Это такое чудо! Он такие штуки с клитором вытворяет! Я за один вечер раз десять, наверно, кончила!

— Дудкина! — удивилась Катька. — Тебе-то на кой хер вибратор понадобился? У тебя же в мужиках никогда недостатка не было!

— По-русски это называется «прошмандовка», — вполголоса прокомментировала Янка, но Леська её язвительный комментарий проигнорировала.

— Качество намного важнее, чем количество! — назидательно сказала Леська, поднимая вновь наполненный бокал. — Поэтому, девоньки, предлагаю выпить за качественные оргазмы!

— Да уж хоть за какие-нибудь, — проворчала Янка, но бокал подняла и вместе со всеми звонко чокнулась.

В общем, так за шутками-прибаутками, мы усидели всё принесённое бухло. Консилиум завершился глубоко за полночь торжественным вердиктом: «Все мужики — козлы!». Девчонки, неуверенно держась на ногах, стали собираться домой. Я, поскольку сидела дольше всех, оказалась и пьянее всех, даже Катьки. Но это не удивительно: в ней почти центнер веса, а я легче в два раза. Видя моё состояние, Дубинка великодушно предложила мне остаться ночевать, благо в её трёшке свободного места достаточно. Я согласилась. Но перед тем как вырубиться, я успела попросить Янку Звонарёву напомнить своему кузену, что послезавтра у нас запланирован поход в Рыбную деревню с персональным экскурсоводом. Правда, слово «экскурсовод» я смогла выговорить только с третьего или четвёртого раза. На этом мои воспоминания о вечере резко обрываются.

Утро было каким угодно, но только не добрым. Голова раскалывалась, мутило, дрожали руки. Меня спасла Дубинка. Сначала она дала мне какую-то чудо-таблетку, от которой через пять минут перестала болеть голова. А потом накормила меня крепким куриным бульоном с домашней лапшой. Я полагала, что это хорошо помогает при простуде. Но, как показала практика, с похмелья бульон не менее целебный.

Пока я лечилась бульоном, на кухню пожаловал, так сказать, виновник вчерашнего сабантуя. Явился Васька. Уселся перед пустой миской, стал требовательно мявкать наглым голосом.

— На, жри, оглоед! — сказала Катька, насыпая ему сухой корм. — Без мужика меня оставил!

Кот с аппетитом захрустел.

— Не переживай, найдёшь ты ещё себе мужика! — постаралась я подбодрить подругу. — Ты у нас девка видная.

Это я, конечно, приврала малость. Дубинцева всю жизнь была и остаётся типичной «пацанкой», и внешностью, и характером. Лицо у неё простовато-грубоватое, волосы коротко подстрижены, а по бокам головы вообще выбриты. Тело и руки у неё полные, ноги короткие.

— Где я там видная? — не поверила она моим подбадриваниям. — Видного во мне — только жо…

В этот момент в кухню, где мы сидели, зашёл заспанный Кирюха, и Катька остановилась на полуслове.

— …жёлтый цвет мне совсем не идёт, — закончила она фразу, а потом обратилась к брату. — Суп на завтрак будешь?

— Суп? На завтрак? — малой посмотрел на неё как на ненормальную. — Супом обедают.

Катька тяжело вздохнула.

— Яишню могу пожарить. Будешь?

— Тока не горелую!

— «Не голелую»! — передразнила она пацанёнка. — Иди, одевайся. Приготовлю — позову.

Кирюха покинул кухню.

Катька поставила на плиту сковородку, взяла бутылку с растительным маслом.

— Кать, подожди! — остановила я её. — Хочешь, научу жарить идеально нежную яичницу?

— Ну? — посмотрела она на меня заинтересованно.

— Будет моя оплата за ночлег, — я забрала у неё растилку и отставила в сторону. — Во-первых, жарить надо на сливочном. Так будет нежнее.

Я кинула на сковородку кусок масла, зажгла конфорку.

— Во-вторых, жарить нужно на самом маленьком огне.

Масло растопилось. Я пошурудила сковороду, чтобы распределить его по всей поверхности. Потом взяла яйцо, тюкнула о край сковородки и аккуратно выпустила в масло, чтобы не растёкся желток. Взяла деревянную лопатку и помогла белку растечься равномернее.

— В третьих, когда уже начнёт шкворчать по краям, но белок ещё жидковат, особенно сверху, ты просто выключаешь огонь, и яйцо доходит само на горячей сковородке. В конце соль и перец по вкусу. Хотя Кирюхе, наверное, лучше без перца.

— Ага, он острое не любит.

Моя яичница зашла «на ура». Малой, облизывая ложку, заявил, что у тёти Марины она «супелская» намного вкуснее, чем у Катьки.

— Вот пусть тебе тётя Марина тогда жрать и готовит, — буркнула недовольная Дубинка.

— С удовольствием! — сказала я. — Кирюха, пойдёшь ко мне жить?

Мальчишка как-то сразу застеснялся и, улыбаясь очаровательно-щербатой детской улыбкой, пробормотал:

— Не. Лучше вы к нам пелеезжайте.

— Я бы с удовольствием, Кирюша, но мне домой надо, — ответила я.

Даже не подозревая, до какой степени иногда устами младенца глаголет чёртова истина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8. Экскурсия

Когда я добралась до дому, всё, что я смогла, — это рухнуть на кровать и тупо смотреть сериальчики. Больше сил у меня ни на что не оказалось.

Провалявшись часа два, я зашла на кухню, сделала себе бутер с чаем и хотела вернуться к сериалам, но… Что-то меня смущало, что-то было не на месте. Взгляд зацепился за грязно-зелёный том, лежащий на столе. Надо пристроить его куда-то. Я взяла книгу, прошла в комнату и поставила её на полку над столом. Вспомнила, что Елизавета Робертовна углядела эту мою полочку. Здесь собрались книги, которые когда-то сильно оцарапали мне душу. Другие я просто не держала у себя: «Унесённые ветром», «Гордость и предубеждение», «Джейн Эйр», «Мастер и Маргарита», «Город женщин». В этой компании «Сказки» Гофмана смотрелись, как вставной зуб в живой челюсти. Надо хотя бы полистать её, что ли. Я открыла оглавление, пробежалась глазами по названиям. Какие-то странные непонятные имена: «Кавалер Глюк» (это прикольно звучало), «Крошка Цахес по прозвищу Цинобер», «Принцесса Брам-бам-чего-то-там…». Нет, совершенно не тянуло меня такое читать. Я закрыла книгу и поставила на полку. Потом передарю кому-нибудь.

На следующий день мы втроём встретились, как и договаривались, ровно в полдень около входа в Областную филармонию. Никита фотографировал красивое здание с разных ракурсов, когда я подошла, и буквально через минуту появился Саламатин. Я представила их друг другу.

— Старинное здание, наверно? — спросил Никита, показывая на высокую кирпичную башню.

— Наверно, — сказала я. — Каждый день из окна любуюсь.

— Вот это? — с удивлением и даже с каким-то пренебрежением спросил Саламатин. — Нет, что вы! Новодел. Чуть больше ста лет. Это здание кирхи Святого Семейства. Построено в начале двадцатого века. Тогда как раз была мода на неоготику. Видите дом?

Он показал на кирпичный дом слева перед входом в филармонию.

— Это был дом пастора. Который служил в кирхе. Напротив был точно такой же, зеркальный. Но его разбомбили в сорок пятом при штурме Кёнигсберга. А этот и кирха чудом уцелели. Сначала в ней был то ли склад какой-то, то ли овощехранилище. Потом догадались восстановить орган и открыли филармонию.

Саламатин энергично потёр руки и сказал:

— Ну что? Пойдём на Ломзе? За мной!

И решительно зашагал вперёд, но вдруг остановился и добавил:

— Любопытный факт про кирху. Поскольку она была посвящена Святому Семейству, в ней служили только крестины и свадьбы, но никого не отпевали.

И устремился дальше.

— Как сказала бы одна моя подруга, — сказала я, имея в виду Злату, — у этого места позитивная энергетика.

Денёк выдался ветреный, переменчивый, солнце то пряталось за набегавшими облаками, то выглядывало и жарило прямо по-летнему.

— Интересная погода у вас в Калининграде, — на ходу заметил Никита. — Непонятно: то ли жара сегодня будет, то ли дождь. Как угадать?

— Делюсь кёнигским лайфхаком, — ухмыльнулась я. — В Кёниге, когда выходишь из дома, всегда имеет смысл брать с собой две вещи — зонтик и солнечные очки. Что-то одно из них точно пригодится.

— А возможно, что и то, и другое, — поддержал меня Саламатин. — По какому мосту пойдём? По Юбилейному или по Высокому?

— А как вам лучше? — спросила я.

— Мне-то всё равно. Но нашему гостю из северной столицы, возможно, будет интересно увидеть ещё один пример неоготики. Так что сделаем небольшой крюк. Нам ведь сегодня не к спеху, правда?

Мы пошли по улице Багратиона и, подходя к мосту, Никита обратил внимание на кирпичный домик с башенкой.

— Это тоже новодел? — спросил он Саламатина.

— Естественно, — ответил тот. — Девяносто девятый год. Тыща восемьсот. Но интересно не это. В целом, симпатичный такой домик, слегка игрушечный. Верно?

— Ну да, миленький, — согласился Никита, фоткая его на телефон.

— А знаете, для чего его построили?

— Для чего?

— Мост был разводным, на электромоторах. И в здании были аккумуляторы. То есть по сути это — трансформаторная будка. Но как красиво сделана! Сейчас тут музейчик открыток. Вход бесплатный, но смотреть там нечего, поверьте историку. Вся красота снаружи. Вот что значит люди строили, любя свой город и кое-что понимая в архитектуре. А что у нас теперь?

— Что? — поинтересовалась я.

— Апофеоз безвкусицы! Эта чудовищная Рыбная деревня!

— Почему безвкусицы? — заступилась я за одно из самых моих любимых мест. — Людям нравится. Туристы табунами ходят.

— Но это же фальшак! Чудовищный безвкусный новодел! Ничего общего с аутентичной исторической застройкой!

Саламатин вспыхнул, как порох, горячо ругая несчастную Рыбную деревню. Но так же внезапно остыл, успокоился и заговорил ровным гладким голосом:

— Впрочем, на Ломзе не так много интересного и было. По большей части – склады да технические постройки.

— Прошу прощения, — вмешался в разговор Никита. — Объясните не местному: Ломзе — это что?

— Маленькая историко-географическая справка, — заговорил Саламатин тоном профессионального гида, — Кёнигсберг состоял из нескольких исторических…

И тут он как бы перебил сам себя.

— А вы знаете, когда появился Кёнигсберг?

— В тринадцатом веке? — неуверенно сказала я.

— А вот ни черта подобного! — азартно воскликнул Саламатин. — Аж до восемнадцатого века официально не было такого города. До восемнадцатого! Представляете?

— А что было? — спросил Никита.

— Было несколько независимых городов-соседей. А Кёнигсбергом называли, собственно, замок. Дер Шлосс. Который советские варвары снесли и поставили своё угробище!

Он яростно махнул в сторону Дома Советов, похожего на конструкцию из гигантских кубиков «Лего».

— Но давайте начнём по порядку. Про все эти земли, которые сейчас называются Калининградской областью, знали и писали ещё римляне. Отсюда они получали, разумеется, янтарь. Римские монеты у нас до сих пор иногда находят при раскопках. С кем именно тут римляне торговали — вопрос тёмный. Но в итоге здесь поселились балтские племена, и, в частности, пруссы.

— Пруссы, кажется, относились к славянам? — вежливо поинтересовался Никита. Но вспыльчивый Саламатин отреагировал на это как на личное оскорбление.

— Никогда! Что за бред? Пруссы относились к западным балтам. К восточным балтам принадлежат нынешние латыши и литовцы, наши соседи, — и вновь переходя на спокойный тон, Саламатин продолжил. — Жили они в здешних лесах да болотах, были язычниками и государственности своей создать не успели. Потому что — что?

— Что? — сказали мы с Никитой одновременно.

— Потому что, — Саламатин сделал эффектную паузу и чуть наклонился вперёд, — пришли крестоносцы.

Мы уже прошли мост и неспешным шагом прогуливались по набережной. Никита с любопытством поглядывал на кафешки и магазинчики, которых тут с избытком, а Саламатин, казалось, и вовсе не замечал их — он шёл, погружённый в свой собственный, куда более древний Кёнигсберг.

— К тринадцатому веку самые умные из крестоносцев поняли, что Святую Землю им не удержать. Слишком далеко плавать, слишком серьёзные противники, тяжёлый климат. Но движуха заварилась мощная, и её надо куда-то направить. И вот магистры Тевтонского ордена придумали: в Европе ведь тоже ещё остались язычники! Поляки к тому времени уже покрестились, а вот пруссы — нет. И тевтонцы, выражаясь современным языком, замутили свой стартап.

— Как-как? — удивилась я. — Стартап?

— Да. Они, с одной стороны, получили благословение от папы римского, своего номинального начальника. С другой стороны, поляки, которые с пруссами вели постоянные пограничные войны, позвали рыцарей себе на помощь. И это, конечно, была ошибка. Волка на собак в помощь не зови! Тевтонский Орден сначала подчинил пруссов, а потом очень бодро принялся воевать с теми же поляками и литовцами. Стартап оказался весьма успешным. Они создали себе очень даже немаленькое государство. А что нужно для начала стартапа?

— Идея? — предположил Никита.

— Капитал? — спросила я.

— Инвесторы! Инвесторы и пиар! — ответил Саламатин. — И рыцари организовали и то, и другое. Они привлекли к своим походам одного из самых мощных в тогдашней Европе монархов — короля Чехии Пржемысла Второго Оттокара. Очень яркий был король, всю жизнь воевал и в битве погиб. Но до этого успел придти с крестоносцами сюда, на берег Прегеля…

— Прошу прощения, — перебила я Саламатина. — Как наша река правильно называется-то? Прегель или Преголя?

— По-русски Преголя, по-немецки Прегель, — сухо пояснил Саламатин, недовольный, что его прервали. — Пришли, значит, они сюда с Оттокаром, сожгли на холме прусское городище — Твангсте, Тувангсте, точное название мы уже не узнаем — и поставили своё укрепление. Место удобное, рядом с устьем реки, возле слияния двух рукавов, на холме. Ну и для пиара громко обозвали замок «Кёнигсберг». Королевская гора. Хотя ни горы тут нет, ни короля ещё четыреста лет не было. Но пиар есть пиар!

— Город-обманка… — пробормотал себе под нос Никита, но Саламатин его, кажется, не услышал. А я смотрела на советский недострой, видневшийся за рекой, и, глядя на тихую воду, пыталась представить себе тот самый дымящийся холм восьмисотлетней давности.

— Вокруг замка постепенно выросли несколько городов. Альтштадт, Старый город. Это между нынешними Московским и Ленинским проспектами примерно. Лёбенихт — это Московский проспект от Замковой горы и туда, на восток. И Кнайпхоф, нынешний остров Канта. Это были три совершенно независимых города, окружённые стенами, со своими бургомистрами, законами. Иногда даже воевали между собой. И только в восемнадцатом веке их все официально объединили в Кёнигсберг.

— А Ломзе? — поинтересовался Никита.

— А Ломзе — это другой остров, выше по реке, нынешний Октябрьский. Но его обживали медленнее, слишком топкие, плывучие почвы. Сейчас строительные технологии шагнули, умудрились на нём даже стадион отгрохать к чемпионату. Активно застраивают. А в старину тут были заливные луга и пасли скот. Другое дело — Кнайпхоф, — Саламатин улыбнулся впервые за прогулку. — И вот... Мы почти у его древнего порога.

— Кстати, Никита, — вспомнила я, — мы сейчас туда по мосту пойдём, и на нём тоже есть хомлин, на перилах.

— О, прикольно! Надо сфоткать!

— Хомлины! — презрительно скривился Саламатин.

— Вам не нравятся? — удивился Никита. — По-моему, симпатичные. Ещё одна достопримечательность для туристов.

— Туристы — как дети! — сказал Саламатин, и в этот момент мне почудилось, что он будто бы намного старше, чем кажется. — Покажи им новенькую блестящую штучку — и они за ней побегут, как котёнок за фантиком на ниточке. А настоящие культурные сокровища, мирового масштаба… Эх!

Саламатин огорчённо махнул рукой.

— А какие тут были сокровища мирового масштаба? — с любопытством спросил Никита. — Ну, кроме Канта, конечно…

— Какие? — глаза Саламатина загорелись, как это бывает у человека, который заговорил на любимую тему. — О! Многие! У меня есть целая теория про наш край. Так получается, что его история состоит из взлётов, прорывов, когда мы оказываемся буквально на острие мировых новаторских каких-то поисков, а потом медленно погружаемся в болото, превращаемся в глухую периферию.

Мы как раз подошли к фигурке хомлина на мосту. Никита явно хотел его сфотографировать, но из вежливости ждал, пока Саламатин закончит свою тираду.

— Снимайте своего дурацкого хомлина, — сказала заметивший это Саламатин, — и пойдём на Кнайпхоф. Кстати, мост, на котором мы стоим, сохранился с довоенных времён и назывался Медовым. Потому что горожане Кнайпхофа получили разрешение на его строительство за взятку в виде бочки мёда.

Никита снял с нескольких ракурсов дедушку-хомлина, и мы пошли по серым доскам Медового моста и, казалось, сами становились частью бесконечной вереницы прошедших здесь за века.

— Так вот, про взлёты и падения, — продолжил свою речь Саламатин. — Начнём с тех же крестоносцев. Они смогли создать совершенно новую форму государства, какой до них никогда не было. Уникальную.

— А Мальтийский орден? — возразил Никита.

— Ну да, — нехотя согласился с ним Саламатин. — И ещё госпитальеры на Родосе. Но это можно не считать. Это всего два скалистых острова-крепости в Средиземном море. А тут — целая большая страна. С уникальной формой правления. Региональная держава, с претензиями на лидерство.

— А что случилось с пруссами? — поинтересовалась я, поскольку раньше никогда не задумывалась, куда подевался здешний коренной народ.

— Так ассимилировались они, — ответил Саламатин. — Растворились среди немецких переселенцев. Последних говоривших на прусском языке людей упоминали в хрониках семнадцатого века. Так что регион стал немецкоязычным. Тевтонцы успешно воевали с соседями, с Литвой, с Польшей. Но в Грюнвальдской битве надорвались, и дальше всё покатилось под горку. Стагнация, деградация, упадок. Поляки непременно добили бы остатки Тевтонского ордена, если бы не две вещи. Во-первых, началась Реформация. И во-вторых, рыцари выбрали великим магистром Альбрехта. Пойдёмте, посмотрим на его памятник.

Я не знала, кто такой этот Альбрехт, но судя по тому, как Саламатин прямо-таки светился энтузиазмом, история обещала быть захватывающей. Мы прошли мимо торца собора и подошли к бронзовой статуе, представлявшей бородатого мужчину в средневековых пышных одеждах. В одной руке мужчина сжимал меч, в другой — какой-то свиток. На красноватом гранитном постаменте — надпись золотыми буквами: «Герцог Альбрехт, основатель Кенигсбергского университета». Ниже тот же текст, но на немецком.

— Перед вами скульптурный портрет, — заговорил Саламатин, — Альбрехта Гогенцоллерна Бранденбург-Ансбахского. С которым связан второй взлёт этого края. Он создал первое в истории протестантское государство. Когда его выбрали великим магистром, Орден был в глубоком упадке. И тогда Альбрехт придумал гениальное решение: распустил Орден и объявил страну светским государством, герцогством Пруссией. Сам принял лютеранство и провозгласил его государственной религией. Впервые в истории! Позвал сюда всех единоверцев, на кого были гонения в их странах. Основал университет — интеллектуальную жемчужину в прусских болотах. Лично общался с Лютером, с Коперником. Сам писал стихи и музыку. Истинный человек Возрождения.

— Берегите психов, чужаков, еретиков… — пробормотал себе под нос Никита, кажется, строчку из какой-то песни. Мы с Никитой с уважением посмотрели на бронзового бородача, глядевшего на нас сверху вниз, как на ничтожных букашек.

— Но, как и у всех великих людей, была у него и тёмная сторона, — после небольшой паузы продолжил Саламатин. — По легенде, Господь его наказал как клятвопреступника.

— Почему клятвопреступника? — заинтересовался Никита.

— Ну, он ведь давал клятву защищать Орден, когда стал магистром. Принимал на себя рыцарские обеты: нестяжательства, безбрачия и прочие. А сам как бы предал Орден, женился, стал светским государем. Поэтому в семейной жизни он счастлив не был, единственный сын его был сумасшедший, и на нём род Альбрехта пресёкся. Пруссия перешла к его родственникам, стала придатком Бранденбурга и опять начала погружаться в болото, превращаться в глухую скучную провинцию.

Лицо Саламатина сделалось грустным, словно он рассказывал не о древнем герцоге, а о родном человеке. И вдруг — опять озарилось воодушевлением.

— А потом опять — взлёт! Да ещё какой! Сразу два гения мирового масштаба. Один, на мой взгляд, переоценённый, а другой — недооценённый.

— Это вы кого имеете ввиду? — полюбопытствовала я.

— Два самых знаменитых кёнигсбержца, — ответил Саламатин. — Кант и Гофман. Более известен в мире, конечно, Кант. Вот, собственно, место его последнего упокоения.

Мы подошли к могиле великого философа, примыкающей к собору. Колонны из красного полированного гранита, такое же надгробие, надпись на стене собора «Immanuel Kant», годы жизни. Ажурные металлические ворота, ведущие к ней, были закрыты на навесной замок.

— Это для него прямо такую отдельную усыпальницу отгрохали? — спросил Никита.

— Нет, конечно, — ответил Саламатин. — Здесь у северо-восточного угла собора был профессорский склеп. А всю эту гранитную пафосную отделку прилепили в девятьсот двадцать четвёртом, на двухсотлетний юбилей. Но зато она спасла собор от сноса. После войны от него остался лишь остов. Софья Власьевна хотела и его снести, как Королевский замок…

— Кто хотел? — не поняла я.

— Софья Власьевна. Советская власть. Но могила Канта не дала это сделать. Потому что в их квазирелигии, в так называемом научном коммунизме, Кант был одним из предтеч Карла Маркса. Поэтому могилу его сносить не стали. А в девяностые собор даже восстановили на немецкие деньги. Сейчас там музей и концертный зал. Самый большой в России действующий орган.

— Спасибо беспокойному старику Иммануилу, — сказал Никита, и Саламатин посмотрел на него с уважением.

— Это да, — сказал он. — Но в одном Михаил Афанасьевич ошибся: не мог Воланд побывать на завтраке у Канта. Потому что Кант никогда не завтракал. У него ведь был строжайший распорядок дня. Горожане сверяли по Канту часы. Я лично, разумеется, признаю величие Канта. Но вот сердцем как-то его не люблю.

— Почему? — спросила я.

— А вы представьте, Марина, какой это был нудный человек! Всю жизнь он ходил одним и тем же маршрутом, по одним и тем же улицам, в одно и то же время. Думал-думал, и самое известное, что он придумал, его категорический императив — это наибанальнейшая банальность. По факту это золотое правило: поступай так, как хочешь, чтобы поступали другие. Но ведь сам Кант своей жизнью это правило не воплотил. Потому что он умер неженатым, не оставив детей. И вообще, скорее всего, всю жизнь оставался девственником.

— Великий девственник из Кёнигсберга! — иронически произнёс Никита. — Звучит.

— Да, звучит, — согласился Саламатин. — А вот второй наш гений девственником точно не был. По темпераменту он был полная противоположность Канту!

— Второй — это Гофман? — уточнила я.

— Совершенно верно! Эрнст Теодор Амадей Гофман. Родился он возле Королевского пруда, нынешнего Нижнего озера. Там есть памятный знак. И в шестнадцать лет стал любовником замужней дамы, матери пятерых детей. Она была старше его на одиннадцать лет.

— Ого! — восхитилась я. — Вот это женщина!

— Ещё какая! — подтвердил Саламатин. — При этом Гофман не был её единственным любовником. Он страшно её ревновал. Устроил публичный скандал, дело чуть не дошло до дуэли. Из-за неё Гофман вынужден был покинуть родной Кёнигсберг.

— Какой темпераментный мужчина! — уважительно сказала я.

— Я прошу прощения за своё невежество, — сказал Никита, — но Гофман жил в восемнадцатом или уже в девятнадцатом веке?

Саламатин широко улыбнулся.

— И в том, и в том. Семьсот семьдесят шестой — восемьсот двадцать второй.

— Сорок шесть лет всего? — огорчённо спросила я, сделав небольшое вычисление в уме.

— Увы, да. Между прочим, умер от сифилиса мозга.

— Фу! — сморщилась я.

— Зря вы так реагируете, Марина! Это была судьба многих гениев: Мопассан, наш Врубель. Его просто не умели лечить.

— Леонид Георгиевич, — обратился к Саламатину Никита, — так вы считаете, что Гофман недооценён?

— Колоссально! Колоссально недооценён! — Саламатин опять вспыхнул. — Гофман был одновременно и вершиной, и сломом немецкого романтизма. Он был предтечей множества авторов. Без Гофмана в нашей литературе точно не было бы Гоголя, не было бы Булгакова. Очень многие идеи Фрейда он предвосхитил.

Темой Фрейда и фрейдизма я когда-то увлекалась в студенческие годы, и меня эти слова заинтересовали.

— И как он предвосхитил Фрейда? — спросила я.

— Очень просто! Идея подсознания!

Ох, зря я это спросила. Потому что Саламатин прочитал нам целую лекцию о биографии Гофмана и о его книгах. Интересно нам с Никитой его слушать или нет — Саламатина совершенно не волновало. Он был просто одержим Гофманом. Он сыпал и сыпал разными увлекательными фактами, говорил ярко и образно. К концу лекции у меня в воображении Гофман рисовался совершенно живым человеком: безумный мечтатель, писатель и музыкант, фанат Моцарта, взявший себе от него третье имя «Амадей», чудак и алкоголик.

Мы раза два обошли по кругу остров Канта, медленно прогуливаясь под каштанами, усеянными «свечками» цветов. Мы шли, кивая, как китайские болванчики на приборной панели автомобиля. У меня уже начинало гудеть в голове от количества дат, имён и концепций. Когда, наконец, Саламатин закончил, мы с Никитой облегчённо выдохнули.

— Простите, что я вас так загрузил! — сказал Саламатин, виновато разводя руками. — Знаю, что я душнила, как сейчас говорят. Но вы наступили на мою любимую мозоль.

— Было очень интересно, — вежливо сказал Никита.

Саламатин взглянул на часы и, сказав, что ему пора бежать, попрощался и наконец-то оставил нас с Никитой. Как только его обтянутая твидом спина, удаляясь, исчезла в толпе гуляющих туристов, мы переглянулись и одновременно расхохотались.

— Где ты нашла этого безумного профессора? — спросил Никита.

— Он не профессор, он всего лишь доцент. Случайно познакомилась у своей квартирной хозяйки. Он сначала наорал на меня, а потом сам пришёл извиняться. И предложил экскурсию на халяву.

Никита покачал головой.

— Я, конечно, люблю историю, но не до такой же степени!

— Ты хотел от меня экскурсию — ты её получил.

— Не-не-не! Я не этого от тебя хотел!

— А чего же тогда ты от меня хотел? — спросила я и невольно расправила плечи, выставляя вперёд грудь. Со стороны Никиты это не осталось незамеченным. Я прекрасно помнила про его невесту, но чуть-чуть пофлиртовать всегда можно. Просто чтобы держать себя в форме.

— Я хотел… — он запнулся и даже немного смутился. — Я хотел бы сейчас с тобой перекусить где-нибудь в этих кафешках на набережной. А потом я бы хотел с тобой просто погулять. В тихом месте и безо всяких экскурсий!

— Нет, на сегодня я свой лимит гуляний уже исчерпала!

У меня, и вправду, очень ныли ноги. Я имела глупость пойти в туфлях на каблуках, потому что они лучше подходили к моему летнему платью.

— Тогда давай завтра! Ты же в отпуске?

— Я в отпуске, но это не значит, что у меня нет никаких своих планов.

— А какие у тебя на завтра планы?

Я выдержала театральную паузу и ответила:

— Никаких.

— Ну тогда постарайся, пожалуйста, в этом плотном графике выкроить для меня ма-а-аленькое окошечко, — Никита показал крохотный просвет между большим и указательным пальцами.

— Ну, если маленькое, то ладно. Выкрою. Но тогда с тебя сейчас обед!

Я знала, что цены в этом месте, где пасутся, в основном, стада туристов, не самые дружественные.

— Разумеется!

Мы сели в кафе, за столиком под открытым небом. По моему совету Никита заказал Кёнигсбергские клопсы, я взяла обычный шницель.

— Прикольные тефтельки, — сказал он, попробовав.

— Самое раскрученное блюдо здешней кухни, — пояснила я. — Но мне лично они как-то так… Немецкая кухня вообще — не шедевральная, я бы сказала.

Мы ели, любуясь рекой, набережной, прогуливающимися туристами, проплывающими экскурсионными катерками. Я видела по лицу Никиты, что ему тут комфортно.

— Нравится? — спросила я.

— Клопсы? Ничего так.

— Нет. Вообще тут, в Рыбной деревне — нравится?

Он на несколько секунд задумался.

— Знаешь, я очень Питер люблю. И по сравнению с ним тут всё, конечно, меньше по масштабу, камернее что ли. Но всё какое-то очень светлое, позитивное. Вот даже река, к примеру.

Он кивнул в сторону Преголи, по которой проплывал очередной катер с экскурсантами.

— Она меньше, чем Нева. Но Нева как-то…

— Нева больше, — сказала я, — но она более суровая. Немножко угрюмая даже. Преголя как-то поуютнее.

— Да, — согласился Никита. — Уютно здесь у вас. Приятно. Но есть ощущение неустойчивости этого уюта, обманчивости. Вот сейчас, например, солнечно, хорошо, а через пять минут может стать пасмурно и пойти дождь.

— Это запросто, — согласилась я. — У нас тут всё очень переменчивое.

Когда мы всё доели, я направилась домой, а Никите объяснила, как ему проще добраться до Янки. Дома мне вдруг захотелось — сама удивилась этому желанию — почитать Гофмана. Не зря Саламатин так огненно про него распинался. Я сняла с полки подаренную книжку, открыла оглавление, пробежалась по названиям. Всякие Цахесы, Циноберы, Брамбиллы и прочие Глюки меня отпугивали. Поколебавшись, я выбрала сказку с невинным и смешным названием «Золотой горшок».

Сказка оказалась очень даже милой. Написана она была старинным немножко вычурным языком, но читать было интересно. Больше всего меня восхитили описания ведьмовского ритуала в грозовую ночь и финальная схватка ведьмы с магом-архивариусом, в которой мудрый попугай в очках заклевал чёрного дьявольского кота. Прочитанное так меня впечатлило, что ночью мне приснилось, будто за меня сражаются, кидая друг в друга какие-то заклинания, Саламатин и Елизавета Робертовна, а я сама, как несчастный Ансельм, никак не могу выбрать за кого выйти замуж — за Влада или за Никиту?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9. Третье свидание

На следующий день, когда я позавтракала и мыла грязную тарелку, раздался телефонный звонок. Я схватила телефон, и он едва не выскользнул из мокрых пальцев. Звонил Влад.

— Привет!

— Привет, Марина! Как у тебя дела?

— Отлично. Вчера вот на экскурсию ходила. Очень познавательную.

— Здорово. А на вечер есть планы?

Мне хотелось ответить: «Поужинать в ресторане, а потом трахнуться с тобой». Но вслух я сказала:

— Нет, никаких особых.

— Тогда давай поужинаем вместе?

Я мысленно вычеркнула первый пункт своего плана.

— Конечно. Давай. А где?

— Как насчёт «Ансельмино»?

Это был итальянский ресторан, в который я ни разу не ходила. Но была очень о нём наслышана.

— Ого! Слушай, я там не бывала, но слышала, что место довольно дорогое, — осторожно сказала я.

— Но ведь приглашаю тебе я, — возразил Влад. — Значит, тебя это беспокоить не должно.

— Ты там что — все рекорды по впариванию своих стройматериалов побил? — удивилась я.

— Типа того, — ответил Влад, и по голосу я поняла, что он улыбается. — Получил премию. За превышение плана продаж.

— Ну ладно, тогда давай шиканём на твою премию, — согласилась я.

— Супер! Заеду за тобой в семь. Тебе удобно?

— Вполне.

— Тогда до встречи!

— Пока.

Он отключился. А я подорвалась собираться. Потому что первый секс с парнем — это крайне важно.

Месячные у меня как раз закончились, а после них я ужасно голодная до секса. Да и неудобно было перед Владом: я уже дважды обламывала его возле самого подъезда. Так что на третьем свидании мы просто обязаны переспать. Всё по классике!

Влад мне нравился, я бы хотела попробовать построить с ним отношения. Поэтому к первому сексу следовало подойти ответственно. Первым делом, я приняла ванну, побрила лобок и ноги. Намазалась кремами-бальзамчиками и пошла выбирать наряд.

С бельём проблем не было: я выбрала самое возбуждающе-соблазнительное, красное, с кружевами и полупрозрачной сеткой. Я вообще считаю, что на белье сильно зацикливаться не надо. Мужчина видит нас в нём считаные минуты. Поэтому тут важно, чтобы оно просто было женственным и не напоминало бабушкины панталоны.

А вот с одеждой пришлось поломать голову. Сначала я хотела надеть лёгкое бежевое платье с рукавами в три четверти. Я его очень люблю, и на мужчин мне в нём везёт. Но я вспомнила, что ходила в этом платье на день рождения Златы, а, значит, Влад меня уже в нём видел. Платье выбывает из игры. Что тогда? Синий брючный костюм — слишком официально, и я в нём похожа на училку. В таком костюме хорошо поиграть в развратную учительницу и двоечника (проверено на практике), но ролевые игры — это не для первого интима. Красный сарафан — слишком простецкий, не для ресторана. Джинсы и блузка? А почему тогда не треники с футболкой?

Ну и что делать? Не бежать же сейчас сломя голову по магазинам, чтобы три часа примерять наряды, в итоге купить самый первый, придти домой и понять, что он абсолютно не подходит!

Проблема.

Пришлось начать системные глубинные раскопки в моём одёжном шкафу. Я свалила все вешалки с одеждой на кровать, выгребла всё с полок, даже то, что тихо спало у дальней стенки, и начала сортировку. Вещи нужно было распределить по трём категориям: «может быть», «сомнительно, но окэй» и «немедленно в шкаф». В результате набралась маленькая кучка из первой категории, большая — из второй, и самая большая вернулась обратно в места постоянного проживания. Я внимательно и придирчиво отсмотрела первую кучку и последовательно забраковала всё. Постепенно погружаясь в отчаяние, я принялась за вторую, и случилось чудо. Как-то само прыгнуло мне в руки платье-футляр, которое я лет пять не надевала и даже забыла, что оно у меня есть. Короткое, до середины бедра, с миниатюрным разрезом. Винного цвета. С рукавами и подплечниками, с квадратным вырезом. А что если оно?

Я быстренько надела платье и побежала в коридор к самому большому зеркалу. Кажется — оно! Да! Совершенно точно: это оно. И как я про него забыла? Почему так давно не надевала? Я крутилась перед зеркалом, придирчиво разглядывая себя спереди, с боков, выворачивала голову, чтобы поглядеть со спины. Шикарно! Я быстренько надела свои классические «лодочки» на шпильках и покрутилась в них. Шедеврально! В вырезе видна грудь, длина отлично подчёркивает ноги, драпировка визуально увеличивает попу. Да я просто ходячий секс!

Владик, тебе сегодня сказочно повезёт с женщиной.

Неимоверным усилием воли я заставила себя оторваться от зеркала, которое показывало невъебенно красивую молодую девушку в потрясающем платье. Вернулась в комнату, быстренько запихала кое-как все вещи обратно в шкаф. Чтобы вечером ничего не отвлекало и не задерживало, я сразу достала свежее бельё и расстелила постель. Расправляя простынь, я не удержалась от фантазии: как на ней сегодня будут меня иметь — горячо, страстно, без оглядки. Интересно, у Влада большой? Сам он парень высокий, видный, но мой опыт говорил, что это не показатель. Попадались мне и дылды с короткостволом, и коротышки с настоящей дубинкой между ног.

От этих мыслей у меня сладко заныло внизу живота. Секунду поколебалась: не обратиться ли мне за помощью к Тимуру Андреевичу? М-м-м… пожалуй, нет. Не буду перебивать аппетит. Да и времени уже остаётся маловато. А я ещё даже не накрасилась!

Косметика сегодня просто взбунтовалась. Я три раза перекрашивала глаза, прежде чем добилась более-менее пристойного результата. Перепробовала пять помад, но ни одна мне не нравилась. В конце концов, остановилась на простом розовом блеске для губ. Он всегда идеально сочетался с моими светло-русыми волосами. Знали бы мужчины, сколько сил, внимания и вкуса требует мэйкап, никогда бы не гундели своё вечное: «Чё ты так долго красишься?».

Ровно в семь зазвонил телефон, и буквально за минуту до этого звонка я успела всё закончить. Влад ждал меня у подъезда, выйдя из такси. Выглядел он очень стильно: кремовые брюки-чиносы, светло-серый пуловер, белая футболка. Когда мы сели в такси, я почувствовала, что от него пахнет потрясающим парфюмом, причём, насколько я могла судить, не из дешёвых. У него была новая стрижка, с прямой чёлкой. Мужчинам (да и женщинам тоже, чего уж там) редко идёт чёлка. Но Владу она шла.

— У тебя новая стрижка?

— Да, — несколько смущённо сказал Влад и провёл пальцами по волосам; я заметила, что люди, если заговорить про их причёску, почти всегда начинают трогать свои волосы. — Тебе нравится?

— Да. Тебе идёт. Лицо стало более открытое.

— Спасибо. А у тебя очаровательное платье.

— Спасибо, — сказала я и поправила подол. Платье было коротковато, и показывать Владу свои трусы раньше запланированного времени я не хотела.

Такси отвезло нас на улицу Тельмана, ещё одно местечко в городе, где полно двухэтажных немецких домиков, превратившихся в элитные особняки. Там среди разлапистых старых лип спрятался ресторан высокой итальянской кухни «Ансельмино».

Миленькая хостесс с обильным декольте поздоровалась с нами за несколько метров до её стойки.

— Добрый вечер, — уверенным тоном ответил ей мой спутник. — Я бронировал столик на имя Владислава Пожарского.

Пожарский, значит. Красивая фамилия. По типичной женской привычке я примерила его фамилию на себя. Марина Пожарская. Звучит неплохо. Особенно если учесть, как я умею разжигать пламя.

— Да, — с дежурной улыбкой ответила хостесс, сверившись со своим планшетом. — Ваш столик вас ждёт. Где бы вы предпочли сесть — в зале или на открытой веранде?

— Где ты хочешь? — Влад перепасовал вопрос мне.

На пару секунд я задумалась. С одной стороны, на улице было тепло и по-весеннему красиво. Но с другой, вечерний воздух был очень тёплый и неподвижный, было душно. Вероятно, ночью будет гроза. А в зале должен быть кондей.

— Лучше в зале, если там кондиционеры работают.

— Работают? — спросил Влад у хостесс.

— Конечно.

Я выбрала правильно. В зале было прохладно, можно было спокойно дышать и не обливаться потом. Интерьер меня очаровал: в средиземноморском стиле, много натурального дерева, хлопковые скатерти, массивные тёмно-коричневые балки на потолке. Звучала ненавязчивая лёгкая музыка. Симпатичный чернявенький официант с табличкой «Максим» на груди проводил нас к столику и положил на стол два экземпляра меню. Я открыла его, и уже от одного вида блюд на фотографиях заурчало в животе так, что пришлось громко заговорить.

— Я очень люблю итальянскую кухню, — искренне призналась я. — А ты?

— В общем… да, — кивнул Влад. — Но само выражение «итальянская кухня» не совсем корректно. На самом деле, в разных регионах Италии готовят и питаются очень по-разному.

— Правда? — удивилась я, потому что была уверена: Италия — это пицца, паста и тирамису.

— Уверяю тебя! Кухня, например, Тосканы совсем не похожа на кухню Неаполя, или Рима, или Пьемонта, или — тем более — Сицилии.

— А откуда ты знаешь? Ты бывал в Италии?

Влад на секунду смутился.

— Н-нет… не бывал. Но у меня хороший друг ездил туда несколько раз, он рассказывал. Ну, да ладно. Будем выбирать!

И он нырнул глазами в меню. История про друга показалась мне какой-то странной. С такими интонациями всегда рассказывают о вещах, в которых стесняются признаться: «один мой друг…», «одна моя подруга…». Но если он побывал в Италии, чего же тут стесняться?

Впрочем, я уже через секунду забыла об этой загадке, с головой погрузившись в изучение меню. Бабочки-ебабочки! Какое же там всё было красивое, аппетитное и слюновыделительное! Одни только названия блюд звучали как музыка: «равиолони с цуккини и лососем», «панцанелла», «тальятелле с лисичками», «аранчини с моцареллой»— и с каждым словом желудок начинал урчать громче.

— Влад, у меня глаза разбегаются. Я могу два часа листать это меню и так ничего и не выбрать, — жалобно сказала я.

— Хочешь, я тебе подскажу?

— Хочу.

И с лёгкой руки Влада мы заказали карпаччо из свёклы с козьим сыром и антипасто с цукини и рикотой.

— Что такое «антипасто»? — поинтересовалась я.

— Закуска, — пояснил Влад. — Как испанский тапас, примерно. Практически любая. Мясная, овощная, из морепродуктов. Бывает и горячая, и холодная.

Я лишь покивала в ответ. Антипасто это как тапас? Отличное объяснение!

В результате нам принесли рулетики из цукини. Я умею делать нечто похожее из баклажанов, с начинкой из сыра и грецких орехов. Меня ещё бабушка научила. Но здесь орешки были кедровые, и начинка была намного нежнее. Рулетики прекрасно пошли под мой любимый апероль-спритц. Также я, естественно, попробовала карпаччо из тарелки Влада. Сыр был интересный, пикантный, а вот печёная свёкла меня не впечатлила. Не мой продукт, нигде, кроме борща и селёдки под шубой, я её не люблю.

На горячее я заказала, по подсказке Влада, морские гребешки по-венециански, а он — сибаса по-сицилийски. В меню я прочитала, что к сибасу идут корень сельдерея, изюм и орехи. По-моему, совершенно дикое сочетание с рыбой.

В ожидании горячего, мы тянули коктейли и болтали.

— Как тебе новый законопроект по налогам? — спросил Влад.

— Влад, должна тебя разочаровать, — сказала я с максимально серьёзным лицом. — Я, наверное, самый последний человек, с которым стоит обсуждать такие темы. Я принципиально не смотрю и не читаю никакие новости.

— Почему? — искренне удивился он.

— Берегу психику. Там же всегда сплошной негатив.

— Разве?

— Конечно! Построили сто домов — это не новость. Сгорел один дом — новость. И так во всём.

— Но вдруг произойдёт что-то важное, а ты не будешь знать?

— Если произойдёт что-то действительно важное, я в любом случае узнаю. Друзья расскажут, соседи. А если не рассказывают, значит, я могу спокойно прожить без этой информации.

— Ну, наверное, можно и так. Но у меня с моей работой так не получится.

— А что, новости критически важны для продажи стройматериалов? — ехидно спросила я.

Влад как-то подзавис и смотрел на меня, хлопая глазами, наверное секунд тридцать.

— Нет. Для стройматериалов не важны. Но, просто, у нас коллектив такой… политизированный. Надо же, чтобы было о чём потрещать с коллегами. Вот у вас на работе о чём обычно болтают?

Я допила апероль-спритц и поставила бокал на стол. В ту же секунду рядом материализовался Максим, забрал бокал и спросил:

— Повторить?

Я успела лишь кивнуть, и официант исчез.

— У нас на работе, — сказала я, — в основном, женщины говорят о мужчинах, а мужчины, соответственно, о женщинах.

В этот момент передо мной на столе материализовался новый коктейль.

— Да. У нас эта тема тоже пользуется большой популярностью, — сказал Влад.

Некоторое время мы посплетничали о том, как любят сплетничать наши коллеги. А затем принесли горячее, и я слегка потерялась во времени и пространстве. Потому что ничего настолько же вкусного я не пробовала в своей жизни. Гребешки были поданы в большой изогнутой ракушке. Нежнейший вкус не забивали, а лишь слегка оттеняли петрушка, чеснок и жареная в оливковом масле хлебная присыпка. Я сбрызнула это съедобное счастье соком лимона и всё сожрала, наверное, за пять минут.

— Ого! Вот это аппетит! — прокомментировал моё обжорство Влад.

— Профто офень фкуфно, — стыдливо попыталась оправдаться я.

— Меня всегда восхищали девушки с хорошим аппетитом.

— И как часто они тебя восхищали? — коварно спросила я, но Влад мастерски вывернулся.

— Реже, чем хотелось бы, — сказал он. — В наше время постоянно встречаются либо фитоняши-зожницы, либо вообще анорексички. Такие, которым нельзя больше трёх листов салата в день.

— Можно твоего сибаса попробовать?

— Он весь твой! — Влад, широко улыбаясь, подвинул ко мне тарелку.

— Спасибо, конечно, но я просто хочу понять вкус.

Оказалось, что рыба (кстати, виртуозно пожаренная) очень даже сочетается с изюмом, сельдереем и орехами. Это было, конечно, весьма необычно, но довольно вкусно.

Мы с удовольствием обсудили тонкости приготовления рыбы и морепродуктов. Наши взгляды на этот вопрос совпали, что меня порадовало. Потому что Олег, например, вообще не ел ни рыбу, ни сыр — ни в каком виде. Как я сразу не поняла, что у меня не может быть будущего с таким человеком?

Когда нам принесли десерт, случилось маленькое происшествие. К нашему столику вдруг подошёл какой-то толстяк с очень красным лицом. По выражению этого самого лица, да и по неуверенной походке было понятно, что мужчина находится, как выражается Янка, «под тяжёлым шофе».

— Влад! — заорал толстяк. — Здорово! Сколько Лен, мля, сколько Зин!

Влад поднялся, протянул ему руку.

— Привет, Веталь! И правда, тыщу лет не виделись!

Они с громким хлопком пожали друг другу руки.

— Всё служишь? — спросил Влад.

— Ясен-красен! А ты всё в своём…

Влад как-то очень резко его перебил:

— Да, всё там же, всё то же, — а потом повернулся ко мне и сказал. — Марина, знакомься, это мой одноклассник, друг детства Виталик Павленко. Капитан полиции, между прочим.

— Обижаешь! — взревел толстяк. — Уже майор, мля! Вот как раз сидим с пацанами, обмываем звезду, нах!

— Поздравляю! Поздравляю! — Влад похлопал Виталика по плечу. — А это Марина, моя подруга!

Я встала, протянула руку для рукопожатия, но свежеиспечённый майор — сама галантность! — наклонился и чмокнул меня мокрыми губами в тыльную сторону кисти.

— Очч приятно!

Он повернулся к Владу.

— Может, и вы к нам? — широким жестом он махнул куда-то в глубину зала, где за столом сидела большая компания.

— Спасибо, но мы уж сами, — с улыбкой отказался Влад.

— Понимаю! Романтик, — сказал Виталик, делая ударение на «и», — все дела! Ну, не буду мешать!

И он удалился.

Мы смогли спокойно приступить к десерту. Десерт стал гастрономическим апофеозом вечера. У меня был малиновый фондан под шоколадом, у Влада — Панна-котта с ягодами и соусом из маракуйи. Влад, даже не спрашивая, без слов подвинул ко мне свою тарелку. Такой маленький жест, а я почувствовала себя словно с кем-то родным. Потом, доедая то, что я ему оставила, он сказал:

— Между прочим, мой друг, ну, тот, который бывал в Италии, говорит, что здесь в «Ансельмино» готовят вполне аутентично. Не хуже, чем там у них. У итальянцев.

— Ну, не знаю, как готовят в Италии, — сказала я, доев фондан и облизывая ложечку, — но из всех заведений, где я была, здесь — самая вкусная еда. Но, правда, и цены тут кусаются.

— Ничего! Не дороже денег! — отмахнулся Влад, и в этом жесте я не почувствовала никакого позёрства. Мне это понравилось. Люблю щедрых мужчин.

Когда мы ехали в такси, я щебетала о пустяках, но мысленно отсчитывала секунды: ну когда же он сделает первый шаг? Но вдруг он прервал меня на полуфразе, внезапно обняв и заткнув рот крепким и жарким поцелуем.

— Я слишком много говорю, да? — спросила я, когда он оторвался от моих губ.

— Нет. Просто я весь вечер хотел это сделать, — ответил Влад со своим всегдашним серьёзным лицом.

Такси подъехало к подъезду и остановилось.

— Зайдёшь ко мне? На чашечку кофе. Или, если ты не пьёшь кофе так поздно, найдётся чай. Или… ещё что-нибудь.

«Что-нибудь» я произнесла с интонацией, которая не оставляла никаких сомнений.

— С удовольствием, — ответил Влад.

Мы начали целоваться сразу в прихожей, как только закрылась дверь. Жадно, горячо, пряно. Руки Влада шарили по мне, мяли грудь, попу, бёдра, задирали подол и пытались нырнуть туда, где самое интересное. Не без труда я вырвалась из его крепких объятий и усмехнулась:

— Я так понимаю, что чай ты не хочешь.

— Чай — не хочу, — подтвердил Влад.

— Тогда даже не знаю, что тебе предложить, — развела я руками.

— А я знаю, — ответил он и снова сгрёб меня в объятья.

— Что же? — пискнула я, продолжая игру.

— Себя, — жарко выдохнул он мне в ухо.

Дальше наши языки нашли себе занятие получше, чем разговоры. Не прерывая поцелуй и не покидая объятья Влада, я умудрилась, пятясь, выйти из прихожей, нащупать выключатель и зажечь в комнате свет. От яркого света Влад сощурился и на мгновение отпустил меня. Я успела отойти от него на пару шагов и остановиться около расстеленной кровати.

Марина, какая ты умничка! Как ты всё правильно просчитала и подготовила!

Влад воспользовался паузой и стянул с себя пуловер, а за ним и футболку. От него ещё сильней пахнуло его волшебным парфюмом, к которому присоединился приятный запах мужского тела.

— Тебе жарко? — прокомментировала я появление перед глазами обнажённого мужского торса. Надо заметить, очень достойного торса. Года два-три в качалку нужно ходить, чтобы такой вылепить.

— Очень! — последовал ответ.

— Да, очень душный вечер. Наверное, ночью гроза будет.

— Обязательно будет.

Кареглазый мужчина, полураздетый и горячий, подошёл ко мне вплотную и спросил низким голосом, от которого у меня мураши побежали:

— А тебе не жарко?

— Жарко.

— Помочь тебе раздеться?

— Да.

Я развернулась к Владу спиной, и он медленно и плавно расстегнул мне молнию на платье. Потом так же плавно помог освободить руки из рукавов. Платье скользнуло вниз и упало мягким комком вокруг моих ног. Я застыла неподвижно, ожидая, что будет происходить дальше.

Я всегда любила так дразнить и испытывать мужчин. Кто-то в этом положении обнимет, прижмёт к себе, облапает грудь. Кто-то — продолжит раздевать, торопливо стягивая трусы. Однажды я так прождала минуту, а когда обернулась, то увидела, что этот чудак стоит голый со своим копьём наперевес и сам себя наяривает. Как он потом объяснил, ему очень понравилось любоваться моей задницей в стрингах.

Влад поступил неожиданно. Его ладонь легла мне между лопатками и надавила, как бы подталкивая вперёд. Я сделала несколько шагов, и колени упёрлись в край постели. Ладонь поднялась чуть выше, к основанию шеи и нажала, заставляя наклониться. Понятно: старая добрая поза раком. Я охотно наклонилась и замерла, оперевшись на руки.

Меня заводило это бессловесное управление мной. Я люблю игры с доминированием и подчинением. Что теперь?

Дальше мужские пальцы исчезли с моей шеи, чтобы через секунду коснуться моих ног, чуть выше задней части колена. Пальцы медленно поползли вверх по бёдрам, переместились на ягодицы. Посжимали их, словно бы оценивая упругость, а потом опять поползли вниз, смещаясь к внутренней поверхности бедра. Эти места у меня очень чувствительные, и перемещения мужских пальцев по ним резко повысили градус возбуждения.

— Тебе нра… — заикнулась, было, я, но Влад громко на меня шикнул, и я заткнулась. Окей, не будем разрушать магию момента.

Влад продолжил ласкать мои бёдра и попу, а затем, резко, без предупреждения, сдёрнул с меня трусы, которые уже начали мокреть от моего любовного сока. Я испугалась, что он сейчас попытается бесцеремонно войти в меня, как захватчик в сдавшийся город. Но нет! Он оказался мудрее и опытнее. По моей киске прошлись пальцы, причём не сухие, а явно предварительно смоченные слюной. Он начал массировать мои нижние губки, поглаживая, пощипывая, надавливая и разминая. Вторая рука скользила по ягодицам, по пояснице, вдоль позвоночника, словно бы разгоняя по нему сладких мурашей.

Чувствовалось, что Влад знает, как разогреть женщину. Но я-то в таком разогреве совсем не нуждалась. Я готова была надеться на его член, ещё когда мы вошли в комнату. Он не хотел, чтобы я говорила. А я не хотела, чтобы он тратил время на ненужную прелюдию. И я стала тихонько, но настойчиво подмахивать ему.

Мой сигнал он понял абсолютно правильно. На несколько секунд его руки оторвались от меня. Щёлк — и комната утонула в мягком полумраке. Послышался звук расстёгиваемой ширинки, шелест снимаемых штанов и успокоительный шорох раскрываемой упаковки презерватива. Страсти страстями, но и о безопасности забывать не стоит.

Он вошёл медленно, плавно, уверенно. Мне показалось, что если бы я попыталась вывернуться, уклониться, у меня бы ничего не получилось. Он вёл себя как хозяин, который пришёл получить своё, и возьмёт своё, причём именно так, как нравится ему.

Его бёдра упёрлись в мои ягодицы. Меч, так сказать, вошёл в ножны по рукоятку. И это был весьма достойный меч, а не какой-нибудь там кинжальчик. Нет. Мощный такой меч, надёжное оружие рыцаря. Я ощутила ту восхитительную наполненность, какую женщина может ощутить, только когда в неё входит мужчина.

Влад двигался несуетливо, вальяжно, и мне это нравилось. Радовало, что он не дёргается и не заискивает передо мной, стараясь угодить и проявить себя получше. Но, в то же время, он и не забывает обо мне, о моём удобстве и удовольствии. Не успела я подумать, что долго стоять буквой «Г» слегка утомительно, как он полностью вышел из меня и шлёпнул по попе, подталкивая вперёд. Я забралась на кровать и встала в коленно-локтевую, раз уж он такой любитель брать женщину сзади. Влад тоже забрался на постель, но не спешил вернуться туда, где только что был. Нет. Он расстегнул лифчик, который до сих пор оставался на мне, освободил грудь и потёр между пальцами соски. Ответом на эти действия стал сладкий прострел в моей нижней половине тела. Я прогнулась в пояснице и ожидающе приподняла попку.

Долго ждать не пришлось. Он снова вошёл в меня и продолжил своё хозяйское дело. При этом руки Влада периодически поглаживали меня то тут, то там, подогревая и распаляя мои ощущения. Больше всего мне нравилось, когда они через живот скользили к моим колышущимся грудям, сжимали и ласкали их, нежно пощипывали соски.

Интересно, почему он делает это в темноте, сзади и молча? Может быть, потому что так ему легче всего представить на моём месте другую женщину? Ни вид, ни голос, ни тактильные впечатления не отвлекают, не выдают кого именно трахаешь. Мне секс по-собачьи тоже всегда нравился тем, что легко вообразить на месте партнёра кого угодно. О ком же Влад фантазирует?

Я ничего не говорила, но и оставаться совсем уж безгласной куклой мне не хотелось. Я осторожно начала постанывать, и ощутила, что мои сладострастные звуки нравятся и вызывают живейший отклик у мужчины, находящегося во мне. Он принялся двигаться интенсивнее, яростнее, и, кроме громкого сопения, с его стороны тоже послышались какие-то звуки, похожие на стоны удовольствия.

Я распалялась всё сильнее и сильнее, внутри тела побежали те самые электрически токи, которые, постепенно усиливаясь, обычно приводят к разряду чувственной молнии, к короткому замыканию оргазма. Влад явно тоже разошёлся, всё сильнее и яростнее тараня меня. Вот-вот... ещё чуть-чуть... ещё каплю —

ДА!

Беззвучный внутренний взрыв ударил там, где все нервные окончания, активно стимулируемые, жаждали разрядки. Я зарычала и уткнулась головой в подушку. Волны оргазма прокатывались сквозь меня, медленно и плавно затухая.

Влад лишь на несколько секунд задержался, ощутив моё наслаждение, а потом принялся долбить с удвоенной скоростью, и спустя недолгое время тоже финишировал, напоследок резко затормозив и сделав три медленных, но сильных толчка.

Интересно, хотя бы после оргазма он позволит мне заговорить?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10. Гроза

— Можно сегодня во второй половине дня, — сказала я.

— Где встретимся и куда пойдём? — голос Никиты в моём телефоне звучал очень делово и практично.

На несколько секунд я задумалась. Разговаривала я с одним мужчиной, но в голове в это время был совсем другой.

— Давай… — мне было лень куда-то далеко ехать, — возле филармонии встретимся, а гулять пойдём в Южный парк. Это тут рядышком.

— А что там интересного?

— Н-ну… там деревья, пруды, уточки плавают.

— Пока звучит не слишком заманчиво.

— Там хорошо. Красиво. Сейчас как раз каштаны цветут. А! Ещё парк миниатюр есть.

— Каких миниатюр?

— Сходим — узнаешь.

— Ну ладно, уболтала. Давай сходим, — согласился Никита. — В три часа нормально будет?

— Нормально. Хотя… нет, давай не в три. Давай в четыре.

— Окей, давай в четыре. До встречи?

— Ага, до встречи! — сказала я и отключилась.

Если в доме напротив затаился какой-нибудь извращенец с биноклем, то сегодня у него удачный день. Он мог видеть, как на кухне сидит за столом и пьёт кофе красивая девушка, одетая в одно лишь полотенце, накрученное на голову. Да, я сидела примерно так же, как неделю назад, только без халатика, который ждал стирки. И точно так же ласкала себя, только на этот раз я успела кончить до того, как зазвонил телефон. Это Никита напомнил мне об обещанной прогулке.

Мне было немножко неловко из-за моей рассеянности в разговоре. Никита мог подумать, что мне не хочется гулять или неинтересно с ним разговаривать. Но я ничего не могла с собой поделать. Все мои мысли роились вокруг прошедшей ночи.

Влад сумел вчера меня удивить. После нашей первой любовной схватки, которая прошла в полном молчании, я заскочила в душ, потом туда же сходил Влад. А дальше… Дальше был второй раунд. Только на этот раз всё было менее странно. Я смогла показать, что языком умею не только глупости болтать, и Владу это явно понравилось. «Да, да! Ещё! Да-да-да, вот так!» — его комментарии были не очень содержательны, но довольно выразительны. Он тоже попытался показать мне своё оральное мастерство, но впечатления он не произвёл. Это меня не расстроило: всё-таки это была первая игра, на незнакомом поле, с неразведанным противником… Всё это можно будет наладить позднее, было бы желание. От оральных ласк мы плавно перетекли к полноценному контакту, и вот тут уже всё было намного увлекательнее. Мы меняли позы, целовались взахлёб, гладили везде, куда могли дотянуться, шептали друг другу разные нежности и непристойности. А потом, когда мы оба кончили (Влад, как джентльмен, пропустил даму вперёд) и лежали, лениво болтая, я не выдержала и задала вопрос, который меня просто распирал:

— Влад, а почему ты в первый раз… ну… вот так… решил?

Очень хотелось спросить: «Кого ты себе представлял на моём месте?». Но моей деликатности хватило на то, чтобы этого не делать. И оказалось правильно, что не спросила. Потому что попала бы пальцем в небо.

— Понимаешь… — ответил он, — для меня очень важен первый секс с девушкой. Ну вот то есть самый-самый первый раз. Только в этот момент можешь понять: твой человек или не твой. Но нужно очень чутко прислушиваться к себе. К своим ощущениям. И чтобы ничего не отвлекало. Знаешь, свет, разговоры там или музыка. Даже запах. Даже лишние прикосновения. Поэтому я… так.

Он замолчал, а я ждала продолжения и вывода. Но не дождалась.

— И, стесняюсь спросить: что тебе сказало внутреннее чутьё? Твой я человек или не твой?

Влад хмыкнул.

— Конечно, мой. Моя. Я же остался.

Я аж подскочила от изумления.

— То есть, если бы ты решил, что я не твой… не твоя, в смысле, ты бы просто оделся и ушёл?

— Вообще-то, да.

О. Хре. Неть!

— Интересная у тебя манера общения с девушками!

— Н-ну… я бы, конечно, извинился, наговорил бы всяких вежливых вещей, — вяло оправдывался он, — но, в целом, да. Я бы такую девушку вычеркнул бы навсегда.

— Вычеркнул откуда?

Он тихо рассмеялся.

— Из моего длинного-предлинного списка постоянных любовниц.

— А я, значит, пока в списке?

— Пока да.

— Круто!

— Ну а то!

Мы оба захихикали. Я тоже поняла, что мы на одной волне, что рядом мой мужчина.

Потом был ещё и третий раунд, но уже скорее просто из принципа. Чувствовалось, что мы оба подвыдохлись, и можно было бы обойтись без него. Но мужчины это мужчины. Им ведь постоянно нужно демонстрировать, что они — о-го-го! Так почему бы нам, женщинам, не пользоваться этой слабостью?

Я предложила Владу остаться у меня на ночь. Но он вежливо, но настойчиво отказался: завтра на работу, нужно переодеться, побриться с утра. Вызвал такси и, сладко поцеловав меня на прощанье, уехал. А я рухнула в измятую постель и закрыла глаза. Когда открыла, уже вовсю светило солнце, и ласточки громко пищали за окном, носясь, как сумасшедшие, над кронами рябин. Часы на башне филармонии мелодично бомкнули. Я нашарила мобильник и посмотрела время. Бабочки-ебабочки… Уже десять! Вот это я заспалась!

Также в телефоне обнаружилось сообщение от Влада: «Привет! Всё было супер! Повторим при случае?». Я ответила «Обязательно!!!» и направилась в душ.

Из душа я переместилась на кухню и, прихлёбывая кофеёк, предалась сладким воспоминаниям о минувшей ночи и использовала их как трамплин для утреннего оргазма. Звонок Никиты отвлёк меня, но не надолго. Я ещё посидела, перематывала в голове все вкусные подробности и ужина в ресторане, и всего последующего… Но потом пришлось встать, пойти одеться и заняться домашними делами. Я делала всё на автомате, потому что голова была полностью загружена прокруткой недавних воспоминаний. Оставалось только сходить за продуктами, а то оказалось, что в холодильнике пусто, почти как в открытом космосе. Но вдруг на меня навалилась такая чудовищная лень, что я махнула на всё рукой и завалилась на кровать с телефоном. Просто лежала и тупила в соцсетях, на маркетплейсах. Между прочим, зашла на страницу Никиты и тщательно изучила его… гм-гм… портфолио.

Снимки у него там были, конечно, очень откровенные. Иногда просто на самой грани допустимого, и было удивительно, что его аккаунт не забанили за такое. Но я обратила внимание, что каких бы он ни снимал моделей — а некоторые были совсем не «фэшн» — Никита всегда находил для них удачный ракурс, эффектную позу. И во всех фотосессиях он умудрялся раскрыть спрятанную в человеке сексуальность. Мне и самой захотелось поучаствовать в такой съёмке. Только куда я потом дену эти фотографии? Владу покажу? Не уверена, что он их правильно оценит. А если ещё и узнает, что снимал мужчина…

Время до встречи пролетело незаметно. Я не стала ни сильно краситься, ни особо наряжаться. Это не свидание, а всего лишь приятельская прогулка. По такому случаю оказалось достаточно блеска для губ и лёгкого красного сарафана. Впрочем, с сарафаном я не была уверена: будет ли он по погоде?. Я вышла на балкон, чтобы это проверить, и вдруг увидела, что Никита уже подходит ко входу в филармонию. Бабочки-ебабочки! Даже тут умудрилась опоздать! Я опрометью кинулась из дому.

— Прости, что опоздала! — выпалила я, запыхавшись. — Привет!

— Привет! — ответил Никита. — Вообще ничего страшного. Наоборот, меня пугают девушки, которые всегда и везде приходят вовремя.

Он тоже оделся без пафоса: светлая футболка, серые шорты, сандалии на босу ногу. Воздух был тёплый и даже душный, хотя солнца не было видно за плотными облаками.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что пунктуальность — это неестественно для женщин. Я начинаю подозревать, а вдруг она — тайный киборг.

— Или рептилоид.

— Вот-вот. Или у неё обсессивно-компульсивное это самое, и она зарежет меня скальпелем, если в следующий раз опоздаю я. Далеко твой таинственный парк с уточками?

— Очень. На автобусе с тремя пересадками. Либо пешком — пять минут.

— Хм… Я выбираю… пешком!

Я уже собралась пойти в сторону парка, но Никита вдруг остановился, развернулся и уставился на филармонию.

— Чего тормозим? — поинтересовалась я.

— Никак не привыкну к вашим калининградским штучкам, — задумчиво ответил Никита. — Вроде бы простой советский район. Панельки, панельки, хрущёвки. И вдруг — бац! Готическая церковь.

— Ну да. Есть такое. Пойдём уже!

Мы перешли дорогу напротив филармонии и направились к парку. Очень скоро мы шагали по аллее, в конце которой виднелся бетонный монумент в виде четырёхгранного штыка.

— Что за стела? — поинтересовался Никита.

— Памятник павшим воинам, — ответила я. — Тут остатки укреплений, пруды перед ними — это всё штурмовали в сорок пятом. Поэтому он здесь поставлен.

— Ясно. Эхо войны.

Мы прошли мимо шеренги молоденьких деревьев, покрытых розовым облаком цветов. Кажется, это были, посаженные несколько лет назад миндаль и сакура. А потом повернули и пошли вдоль берега пруда.

— Я очень люблю здесь гулять, — призналась я. — В любое время года, в любом настроении. Это моё место силы.

— Понимаю, — покивал Никита. — Милый парк.

Но милым был не парк, милым был его тон, его вид, его заинтересованные взгляды, которые он бросал на разные предметы, замечая всё интересное: большое дупло в стволе старой ивы, сетки внизу стволов молодых деревьев, растущих у воды. «Защита от бобров», — объяснила я. Мы вышли на широкую аллею, и я беспокойно посмотрела на небо. В открывшемся между деревьями просвете было видно, что откуда-то с севера надвигаются тучи очень зловещего вида.

— Как бы нам под ливень не попасть, — сказала я.

— Кажется дождь собирается, — тоненьким голоском запищал Никита, — кажется дождь собирается, кажется…

— Пошли, Пятачок, — сказала я и повела его за собой. — Сейчас будет один из моих любимых кусочков парка.

Мы шли вдоль берега уже другого водоёма. У самого края воды периодически встречались высокие заросли жёлтых цветущих ирисов.

— Да, красиво тут! — искренне восхитился Никита.

Мы подошли к подвесному мосту, перекинутому через пруд.

— Смотри, — сказала я, — мы можем срезать через мост и пойти в парк миниатюр. Либо можем пойти в обход, это минут на двадцать подольше, но зато и побольше погуляем.

— Мостик прикольный, — сказал Никита, — но пойдём в обход.

Я не стала возражать. Мы шли вдоль той части пруда, где плавало больше всего птиц.

— Это что за утки такие прикольные? — поинтересовался Никита.

— Которые?

— Вот эти, чёрные с белым клювом, которые орут мерзким голосом и гоняют обыкновенных уток.

— Это лысухи, — сказала я. Как-то раз довелось мне погулять в этом парке с молодым человеком, который прочитал мне целую лекцию про водоплавающих птиц. В постели, к сожалению, он оказался таким же скучным, и больше мы с ним не встречались. Но кое-что из его лекции я запомнила.

— А вон та, — показала я, — вон-вон, видишь, такая с хохолком, эта называется чомга или утка-поганка.

— Поганка? Почему?

— А хрен его знает!

На дальнем конце пруда нам повезло увидеть ещё и цаплю, которая важно вышагивала вдоль кромки воды и время от времени резко опускала клюв в воду, ловя мелкую рыбёшку.

— Ух ты! Настоящая цапля! Я такую только в зоопарке видел!

— Повезло тебе. Я сама её тут раза два или три всего видела.

Но Никита меня уже не слушал: с телефоном наперевес он на полусогнутых ногах подкрадывался к цапле, чтобы сфотографировать поближе. В конце концов птица заметила его, взмахнула широкими крыльями и взмыла в небо.

— Эх, спугнул! — расстроился Никита.

Другой раз его заставила достать телефон и фотографировать цветущая белая магнолия возле детской площадки.

— Если ты такой юный натуралист, — сказала я, — то тебе в Ботанический сад нужно сходить. Там и магнолий полно, и сакура, и всё, что хочешь.

— Профдеформация фотографа, — ответил Никита. — Не могу спокойно пройти мимо чего-то красивого. Обязательно надо снять.

— И с женской красотой так же? — ехидно спросила я. — Типа, девушка, у вас такие сиськи красивые, можно я их сфоткаю?

— Нет, не так же! — ответил Никита, сохраняя покер-фэйс. — Я ничего не спрашиваю, а просто беру и фоткаю сиськи.

Он направил камеру телефона на моё декольте и нагло сфотографировал его содержимое.

— Э! — возмутилась я. — Я согласия на съёмку не давала! Равно как и на публикацию в твоём портфолио!

Никита криво усмехнулся.

— Янка напела уже, да? Инсту мою показала.

— Ну да, — призналась я.

— Понятно. Только мне стесняться нечего. В этом нет ничего личного, джаст бизнес, как говорится.

Парк миниатюр восхитил Никиту своей концепцией.

— Круто придумано, — сказал он, — платный парк внутри бесплатного.

А вот сами миниатюры — модели архитектурных шедевров из разных городов России его оставили равнодушным. Оно и понятно: попробуй удиви питерца архитектурой. Единственное, что произвело впечатление на Никиту — это модель (довольно крупная) Королевского замка Кёнигсберга.

— Я и не думал, что он был такой большой, — сказал он. — И такой красивый.

Когда мы выходили из парка, небо уже совсем затянуло тучами зловещего серо-лилового цвета. Резкие порывы ветра бросали в лицо пригоршни пыли.

— Вот-вот ливанёт.

— Можем у меня переждать, — сказала я и вдруг вспомнила про свой пустой холодильник. — Только давай по дороге в супермаркет заскочим, а то у меня вся еда внезапно закончилась.

— Приступ ночного жора?

— Абсолютно не понимаю о чём ты говоришь. Но да, он самый.

В супермаркет мы уже забегали бегом, потому что первые тяжёлые капли начали падать, оставляя тёмные пятна на сером асфальте. Когда мы бродили между стеллажами и я наполняла корзину нужными мне продуктами, Никита, осматривавший товары с видом туриста в музее, заявил:

— Хороший ассортимент у вас тут. И цены вполне дружественные.

— Ага. Если бы ещё и зарплаты были такие, вообще был бы рай.

Расплатившись на кассе, мы подошли к выходу и встали. Сквозь стеклянные двери было видно, что на улице идёт дождь. Но пока это был не слишком сильный дождь, пристрелочный такой, который ещё только раздумывает, пойти ему в полную силу или ну его нафиг.

— Переждём или рискнём добежать? — спросила я Никиту.

— А далеко до твоего дома-то?

— В шаге от филармонии. Я на неё из окна любуюсь.

Он нахмурился, внимательно посмотрел на затянутое тучами небо.

— Думаю, гроза будет. Но мы могли бы успеть проскочить, пока она не разразилась.

— Или лучше переждать?

— Я бы лучше рискнул.

— Я бы тоже, если честно.

Час или больше торчать перед дверью магазина мне совершенно не улыбалось. А пять минут можно пробежать и под дождём. Как говорила моя бабушка, не сахарные — не растаем. Мы собрались с духом и выскочили под дождь.

Очень быстро мы с Никитой поняли, что решение было ошибочным. Причём не просто ошибочным, а катастрофически ошибочным. С каждым нашим шагом дождь становился всё сильнее и сильнее. Вот уже из дождя он превратился в ливень, а вот — пошёл сплошной стеной. Моментально я промокла насквозь, до трусов. Было холодно, я тряслась, как эпилептик. Мы добежали до лесенки, по которой нужно было подняться с проспекта Калинина на улицу Богдана Хмельницкого, и нам навстречу по ступенькам уже хлестали потоки дождевой воды. Весело ругая погоду, мы с Никитой взялись за руки, как влюблённые школьники, и стали подниматься. В этот момент тот, кто сидел наверху и управлял погодой, решил вывернуть регулятор осадков на максимум. Вместо мощных потоков ливня по нам принялся барабанить град. Градины были размером с крупный горох или даже больше, примерно как зёрна нута. Они очень больно врезались в мои голые плечи, чувствительно лупили по голове, по телу.

— Зашибись погодка у вас! — крикнул мне в ухо Никита, потому что за шумом ветра и града, голос был едва слышен.

— Надо укрыться где-нибудь! — в ответ крикнула я. — Ай!

Крупная градина врезала мне по самой макушке. Я прикрыла одной растопыренной пятернёй голову, другой — лицо. Град лупил так больно, что одновременно хотелось смеяться и плакать. Я мучительно пыталась вспомнить, где здесь поблизости есть хоть какое-нибудь укрытие, но, как назло, рядом не было ничего подходящего. Даже подъезды ближайших домов не имели козырьков над входом.

Вдруг Никита схватил меня за предплечье и потащил за собой. Я не сразу поняла, куда он направляется, а когда сообразила, восхитилась и крикнула ему сквозь нарастающий грохот:

— Точно! Молодец, хорошо придумал!

Никита тащил меня к одинокому каштану, широкие ветви которого могли бы хоть немного укрыть нас от рушащейся с неба ледяной шрапнели. Добежав, мы встали как можно ближе к стволу. Ветви и листья, конечно, частично защищали нас, но с них сильно лило, и вместе с водой на нас падали сбитые ливнем белые цветки каштанов. Ненадёжная зелёная крыша оберегала нас сверху, но порывы ветра хлестали нас градом сбоку. И чтобы оградить меня от этого горизонтального обстрела, Никита встал с подветренной стороны и приобнял меня одной рукой, закрывая собственным телом. В другой он держал мой пакет с продуктами. И хотя Никита был такой же промокший и продрогший, как я, мне стало тепло. Даже жарко — от его прикосновений. Я почувствовала кое-что в себе и ужасно этого испугалась.

Порой случаются такие роковые моменты… Они разделяют жизнь на до и после. Буквально одна секунда меняет всё коренным образом. Так произошло и сейчас. Ещё миг назад Никита был просто симпатичным знакомым, кузеном подруги, с которым я просто тусила, гуляла. С которым мы вместе попали под град и вместе весело орали от того, что промокли, продрогли и нас обстреливают ледяной крупой. Но через секунду после того, как он жестом мужчины-защитника приобнял меня, укрывая собой от ветра и града, я кое-что уяснила. Я поняла, что влюбилась в Никиту по уши. Он больше не знакомый парень. Он — мужчина, в которого я влюблена.

О. Хре. Неть!

Как только я осознала это, мне стало страшно. И мучительно стыдно. Причём стыдно вдвойне. Как будто сразу два ангела стали нашёптывать мне в уши с двух сторон. Один говорил: «Всё было супер! Повторим при случае?». У него было улыбающееся счастливое лицо Влада. А другой говорил: «Поклянись мне, что никогда не будешь так делать!». И у него было иссушённое горем лицо моей мамы.

Я всегда гнала прочь это страшное воспоминание. Топила его в самом глубоком омуте подсознания. Никогда не позволяла себе мысленно возвращаться в этот страшный момент моей жизни. Но сейчас этот мой внутренний монстр сорвался с цепи и накинулся, чтобы растерзать меня.

Отец ушёл, когда мне было всего восемь лет. От моего единого цельного детского мира откололась половина. Причину этого жуткого раскола мне объяснили пугающе-непонятным словосочетанием — «другая женщина». В моём детском воображении она представала в виде смутного леденящего душу образа, в котором слились Баба Яга и Снежная Королева. Но острую боль от потери отца (которого я до этого очень любила) заглушило другое чувство. Страх за маму. Когда она в последний раз закрыла за отцом дверь, не замечая меня, мама прошла в комнату, легла на диван лицом к стене и пролежала так ровно три дня. Я плакала, тормошила её, умоляла, ругалась, пихала, щипала. Она никак не реагировала на это. Я была уверена, что мама умрёт. И с ужасом ждала, когда она перестанет дышать. Но на третий день мама встала и пошла умываться. Из ванной она вышла другим человеком. Она будто постарела на десять лет. И её озорные серые глаза, которые я унаследовала, навсегда потускнели, словно подёрнулись золой. Мама сказала мне: «Марина! Поклянись мне, что никогда не будешь так делать! Никогда не будешь уводить мужчину у его жены!». И я поклялась.

Отца я смогла простить, лишь когда мне исполнилось пятнадцать. Мы стали регулярно общаться. Его Снежная Королева оказалась пухленькой болтливой брюнеткой с заметными усиками над верхней губой. Неприязнь к ней у меня никуда не делась, но я научилась её скрывать. А мама так и не оправилась от этого удара, осталась сломленной и угасшей на всю жизнь. Одинокой и печальной.

Я всегда помнила свою клятву и никогда её не нарушала. И вот — здравствуйте приехали! Меня обнимает Никита, в которого я влюблена и которого в Питере ждёт невеста Эльвира.

Пока я переживала этот внутренний взрыв мыслей и чувств, град превратился обратно в ливень. Я убрала руки от головы и лица.

— Никита, побежали!

Мы ломанулись по кратчайшей дороге, не опасаясь луж, грязи, мокрой травы. Это нас уже не пугало. Наоборот — было весело шлёпать, как в детстве, по лужам, чтобы брызги летели во все стороны. Наконец, мы добежали до подъезда, я полезла в сумочку за ключами.

— Твою мать! — вдруг завопил Никита, и я от неожиданности чуть не выронила ключи.

— Что такое?

— Телефон!

Мы заскочили в подъезд, и Никита достал из мокрых шорт телефон. Аппарат не включался. Моя тряпичная летняя сумочка, куда я кладу ключи, телефон и кошелёк, тоже промокла насквозь. Я достала свой аппарат. Он вроде бы включился, но сразу как-то странно замигал.

— Выключи! — сказал Нкикта. — Выруби совсем. Дай ему хоть чуть-чуть подсохнуть, а то коротнёт.

Я послушно выключила телефон. Мы поплелись ко мне на пятый этаж, оставляя на ступеньках мокрые следы. Холодно было так, что у меня стучали зубы. Как только мы зашли в квартиру, пискнув «Я в душ», я кинулась отогреваться под струями горячей воды. Закончила, когда перестала дрожать и онемевшие, как от анестезии, пальцы рук и ног вернули чувствительность. Закрыла воду, вышла из душа и… Бабочки-ебабочки! Из одежды у меня были только насквозь промокшие бельё и сарафан, лежавшие мокрой кучкой на кафеле пола. Придётся завернуться в полотенце. Его длины едва хватит, чтобы попу прикрыть. Надеюсь, Никита не воспримет это как сексуальную провокацию.

Выйдя из ванной, я обнаружила, что Никита так и торчит в прихожей. С него уже натекла изрядная лужица воды.

— А ты чего здесь-то стоишь? — удивилась я.

— Да куда ж я к тебе такой мокрый? — как-то по-детски застенчиво улыбаясь, объяснил Никита. — Я ж там всё намочу, испачкаю.

Футболка скульптурно облепила его атлетический торс. Шорты тоже выразительно подчёркивли всё, что ниже торса. В волосах застряло несколько цветов каштана. В эту секунду он был дьявольски сексуален.

Я почувствовала укол совести: бросила человека стоять в коридоре!

— Так, давай тоже быстро в душ! — бесцеремонно заявила я. — Не хватало только, чтобы ты из-за меня простудился. А я пока найду во что тебе переодеться.

Никита послушно отправился в ванную, а я — в комнату. Сбросила полотенце, в которое была замотана, открыла шкаф…

— Марина, а горячая вода там… Ой, прости!

— Ай!

Я взвизгнула, резко повернулась, рефлекторно прикрывая грудь и промежность, и успела увидеть исчезающего в дверном проёме Никиту.

— Извини! Я ничего не видел! — донеслось из коридора. — Я не понял, как там горячую воду включать. Кран надо вправо или влево поворачивать?

Дура! Уже успела перед чужим мужиком голой жопой посветить!

— Влево! — крикнула я. — То есть вправо! И подождать надо, пока вода сойдёт. У меня колонка газовая не сразу прогревается.

Подождав несколько секунд на случай, если Никита опять вернётся, я снова нырнула в шкаф, быстренько оделась, а потом принялась подыскивать что-то из своего, что могло бы налезть на моего нежданного гостя. К сожалению, выбор был, мягко говоря, невелик. Я не люблю ни оверсайз, ни унисекс, а предложить Никите юбку или платье было бы уже перебором. После долгих копаний я извлекла старую растянутую хэбэшную футболку, в которой иногда спала, как в ночнушке, и шорты на резинке. Также я достала самое большое своё полотенце, всё сложила стопочкой и пошла в ванную. Прежде чем зайти, я громко постучала и крикнула:

— Можно?

— Заходи! — сквозь шум душа донёсся голос Никиты.

Осторожно заглянув, я положила, что принесла и сказала Никите, скрытому душевой занавеской:

— Я на стиралку всё положила. Полотенце и одежду тебе.

— Спасибо!

Моё не в меру буйное воображение сразу нарисовало, какой он там за занавеской — стройный, мускулистый, голый. А на лобке у него, интересно, тоже блондинистые? Так, стоп! Грешных, отставить похотливые мысли! Иди лучше жрать готовь!

И я отправилась на кухню. Спустя некоторое время мы с Никитой сидели за столом, пили горячий чай, уплетали жареную картошку с селёдкой в горчичном соусе и весело болтали, обсуждая наше маленькое приключение с грозой. Разговор вроде бы был лёгкий, пустячный, но я почему-то взвешивала и проверяла на наличие двойного смысла каждую фразу — и его, и свою. Я боялась выдать своё истинное отношение к Никите. Если он поймёт, что я в него «втюрилась», как говорили у нас во дворе в моём детстве, лёгкость из нашего общения моментально испарится, да и само общение, подозреваю, закончится. Но, может, это было бы к лучшему?

Гроза за окном не утихала, а наоборот — только набирала обороты. Громыхал гром, голубым электрическим светом вспыхивали молнии, ливень барабанил в стёкла. Наши телефоны пока не хотели воскресать — и это была проблема.

— Как же я домой-то доберусь? — сокрушался Никита. — В смысле — до Янки. Такси без телефона не вызвать, а на автобус как-то не очень тянет идти.

— Слушай, а оставайся у меня ночевать, — вдруг ляпнула я. И для меня самой это предложение стало большим сюрпризом. С одной стороны, не выгонять же мне его под дождь. А с другой — молодой красивый парень в одной комнате с молодой девушкой, ночью… Как говорится, угадайте с трёх раз, к чему это может привести?

Никита внимательно на меня посмотрел, дольше, чем нужно было бы на обдумывание ответа, а потом спросил:

— Ты уверена, что этого хочешь?

Я почувствовала, как у меня вспыхнули щёки.

— Никита, ты меня неправильно понял! Я просто предложила тебе переночевать. У меня есть старая раскладушка на балконе, я могу её достать и поставить в коридоре. А ничего такого я не имела в виду. Потому что у меня, как бы, есть молодой человек. Его зовут Влад. И я знаю про Эльвиру…

Когда я произнесла имя «Эльвира», Никита вдруг помрачнел, нахмурился. Видно, совестно стало перед оставленной дома невестой за то, что хотел запустить своего ужика в чужую норку.

— Да, я тебя понял, — покивал он. — Но я не хотел бы доставлять тебе неудобства… Может, попробуем ещё включить телефоны?

— Во-первых, для меня не будет никакого неудобства. Только если ты не сильно храпишь. А во-вторых, телефонам надо получше просохнуть. Чем суше он будет, тем больше шансов, что там ничего не замкнёт. Ну, там, никакие контакты… Ну ты понял.

— Это да. Мокрый телефон лучше, конечно, не включать. Но я точно тебе не помешаю?

— Абсолютно. Только спать ещё рано. Может, кино какое-нибудь посмотрим?

Увы, в отношении кино наши вкусы не совпали. Он был любителем фантастики — всяких «Звёздных войн» и «Мстителей». А я ко всему этому сай-фаю и комиксоидам абсолютно равнодушна. Мои жанры — это романтические комедии и мелодрамы. Мы долго спорили, выбирая что посмотреть, пока Никита вдруг не спросил:

— А ты смотрела «Теорию большого взрыва»?

— Это какая-то научная фантастика? — с подозрением спросила я.

— Нет. Это ситком. Очень хороший, — улыбнулся Никита. — Про двух гиков, физиков, фанатов «Звездных войн», «Стартрека» и всего, что ты не любишь. И их соседку — симпатичную девушку, обычную официантку, которая тоже не шарит ни в науке, ни в фантастике. Он очень весёлый! Правда! Давай посмотрим. Не понравится — включишь что-нибудь своё любимое. «Секс в Большом городе» или ещё что-нибудь.

— Ну ладно. Давай попробуем твой ситком. Хотя я и уверена, что он мне не зайдёт.

Никита включил на моём ноуте сериал в каком-то онлайн-кинотеатре, и мы стали смотреть. Когда закончился первый сезон, я потребовала, чтобы он включил следующий, но оказалось, что уже начало второго. Пришлось скрепя сердце прерваться и идти спать.

Никите я выдала раскладушку, пылившуюся на балконе, свёрнутый рулетом матрац, комплект чистого белья и даже пожертвовала одну из двух подушек со своей кровати. Он быстро и ловко раскладушку поставил, застелил и пожелал мне спокойной ночи.

Но ночь оказалась совершенно не спокойной. Несмотря на поздний час, я долго ворочалась и не могла заснуть. Меня терзали тяжёлые мысли. Множество вопросов крутилось в голове, не находя ответов. Неужели я действительно влюбилась в Никиту? А как же Влад? Зачем я оставила его у себя на ночь? А если вдруг ночью он полезет ко мне в постель и начнёт приставать? Мало ли, что у него невеста… Что я буду дальше делать с Никитой и со своими чувствами к нему? Утром попрощаемся навсегда — или всё же встретимся ещё разок, пока он не уехал? Или не разок? Но не будет ли это шагом в том направлении, куда ни в коем случае не стоит ходить?

Очень скоро сама жизнь дала мне ответы на все вопросы, которыми я терзалась. Но ответы оказались совсем не такие, как я даже могла бы вообразить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11. Безумное утро

Во втором яйце тоже оказались два желтка.

— Удачный будет сегодня день! — прокомментировала я такое совпадение.

— Точно! В казино тебе срочно надо, пока прёт, — пошутил Никита. — У вас же вроде ещё и казино в Калининграде есть?

— Не, это не в городе. Это в Куликово, на побережье. Туда часа два на машине пилить. Да ну его. Пока доедешь — вся удача выветрится.

Мы вдвоём тусили на кухне и болтали, пока я делала свой фирменный омлет с гренками и сыром. Никита уверял, что прекрасно выспался на раскладушке, потому что в детстве спал на такой же, когда приезжал на каникулы к бабушке. Я, хотя и проворочалась довольно долго, прежде чем заснула, тоже чувствовала себя бодрой и энергичной. Вопросы, так разъедавшие меня вчера, куда-то выветрились. Я решила для себя: пусть всё будет как будет. Просто знаю, что есть черта, за которую я не перейду. И точка

Я перевернула лопаточкой гренки, подождала минутку, чтобы они подрумянились и со второй стороны, а потом залила яично-молочной смесью и посыпала тёртым сыром. Накрыла сковородку крышкой.

— Через пять минут будет готово, — пообещала я.

— Я могу не дожить! Пахнет так, что я сейчас слюной захлебнусь.

Омлет действительно удался, получился пышный, воздушный, нежный. Гренки при этом остались твёрдыми и хрустящими, создавая приятный контраст.

— Даже не знаю, — сказал Никита, проглотив очередной кусок, — что вкуснее — твой омлет или твой кофе?

Было чертовски приятно слышать комплименты моей стряпне. Также приятно было смотреть на Никиту, сидящего за столом в моей растянутой футболке и в розовых женских шортиках. Эта нелепая одежда только прибавляла ему мимимишности.

«Идеальное утро», — мелькнула у меня странная мысль. А вслед за ней пришла ещё более странная: «Нет. Идеальным оно было бы, если бы мы вот так сидели и спокойно завтракали после бурного утреннего секса». И как только я подумала про себя эту нелепость, зазвенел дверной звонок.

В субботу утром я точно никого не ждала. И уж тем более — не того, кого увидела за дверью.

На пороге стоял с улыбкой от уха до уха Влад. В одной руке он держал большой букет из сиреневых ирисов и ещё каких-то жёлтых цветов. В другой был бумажный пакет из пекарни «Королевский булочник».

— Привет! — радостно сказал он. — Не ожидала?

— Неа, — растерянно пробормотала я, пятясь в прихожую.

Первая моя мысль была о том, что я ненакрашена, волосы в беспорядке, и на мне — какая-то домашняя нелепость. А вторая — что у меня на кухне сидит другой мужчина.

Мой шаг назад Влад, вероятно, принял за приглашение войти. Он бодро перешагнул порог, протянул букет и сказал:

— Это тебе!

Я автоматически приняла его и пробормотала «Спасибо».

— А это, — Влад поднял пакет из пекарни, — нам на двоих. А то я ведь кофе у тебя так и не попил.

И он игриво мне подмигнул. Я растерянно продолжала пятиться, Влад надвигался на меня, пока не оказался напротив коридора, из которого была видна кухня. Там в дверном проёме стоял Никита — в футболке, в шортиках, босой. Влад увидел его, и сияющая улыбка вмиг сползла с лица.

— Здрасьте! — сказал Никита и помахал рукой.

О. Хре. Неть!

— Это… кто? — каким-то сдавленным голосом просипел Влад, поворачиваясь ко мне.

— Это… Никита… — пролепетала я. — Мой… знакомый…

— Знакомый, значит…

Никита, глупо улыбаясь, пошёл в нашу сторону.

— Дружище, — заговорил он максимально мягким тоном, — поверь, это… Блин, никогда не думал, что хоть раз в жизни произнесу эту максимально тупую фразу… Но, правда, это совершенно не то, чем кажется!

— Идиота из меня не надо делать! — сказал сквозь стиснутые зубы Влад. И вдруг ни с того ни с сего врезал Никите в челюсть, да с такой силой, что тот не удержался на ногах и повалился на пол.

— Никита! — крикнула я и кинулась его поднимать. Он, видимо, на несколько секунд был дезориентирован, но, скорее, не от удара, а от неожиданности. Я приобняла его за плечи, помогая подняться. У меня за спиной громко хлопнула входная дверь. Я обернулась. В прихожей никого не было. Лишь на полу сиротливо лежал бумажный пакет из пекарни, одна булочка из него выкатилась и лежала на ламинате. Чуть в стороне валялся брошенный мною букет.

— Булочку жалко, — сказал Никита. — Она ведь ни в чём не виновата. Хотя и я… вроде бы тоже.

Он осторожно коснулся губы, взглянул на руку: кончики пальцев были измазаны красным.

— Кровь! — взвизгнула я.

Не выношу вида крови!

— Блин, губу разбил твой Отелло, — сказал Никита, вставая на ноги. — Он что, никогда раньше не заставал тебя по утрам с другим? Совсем неопытный?

— Помолчи, на болтай! — сказала я, успевшая метнуться в ванную и вернувшаяся с бутылочкой перекиси водорода и ватными дисками. — Дай я обработаю твою рану!

Смочив диск, я осторожно стёрла размазанную по щеке кровь, бережно промокнула угол рта. Никита не издал ни звука, пока я возилась с его разбитой губой.

— Ну как теперь? — нервно спросила я.

Никита пристально посмотрел мне в глаза и задумчиво ответил:

— Ты знаешь… Кажется, чего-то не хватает.

— Чего?

— Вот этого!

Он вдруг сгрёб меня в охапку, прижал к себе и впился в мои губы жарким поцелуем. Я почувствовала, как мои груди расплющились о его широкую грудную клетку. У меня перехватило дыхание и перемкнуло в голове. Тело действовало само, в каком-то автономном режиме. Руки обхватили широкий торс, одна замерла в районе лопаток, другая поехала ниже, остановилась на каменно-твёрдой ягодице, сжала её.

Язык Никиты нагло протиснулся сквозь мои губы. Я почувствовала во рту привкус крови. И только это ощущение перезагрузило и включило мой мозг, который под напором сорвавшихся с цепи событий просто завис.

Я упёрлась обеими руками в плечи Никиты и с трудом отпихнула его от себя.

— Никита, не надо!

— Почему? — дерзко сказал он. — По морде я уже получил. Давай сделаем так, чтобы я получил за дело!

Он опять прижал меня к себе одной рукой, а вторая неожиданно нырнула мне между ног. От этого прикосновения у меня дрожь прошла по позвоночнику. Ещё секунда, и я бы сдалась. Но опять вспомнилась моя клятва маме…

— Нет!

Он моментально убрал руки, отстранился.

— Извини, — смущённо сказал Никита. — Мне на секунду показалось, что ты… Пожалуйста, извини, я сам не понимаю, что на меня нашло. Наверное, мне врезали сильнее, чем я думал. Или я просто идиот. Давай сделаем вид, что ничего не было. А?

— Давай, — ответила я. — Думаю, твоя одежда уже высохла. Сейчас принесу.

Ты не идиот, Никита. И тебе не показалось. Ещё пару минут, и слабая на передок Марина раздвинула бы перед тобой ноги. И изменила бы Владу, и ты изменил бы своей Эльвире, и всю оставшуюся жизнь мы жили бы с чувством вины за то, что натворили.

Трясущимися руками я снимала на балконе с верёвки его футболку, шорты, трусы. У меня было ощущение, словно я высоко в горах подошла к самому краю пропасти, у меня закружилась голова и я чуть не сорвалась вниз, лишь чудом удержавшись в последний момент. Хватит играть с огнём! Нужно сейчас же выпроводить Никиту и забыть о его существовании навсегда.

Никита, притихший и явно сильно смущённый, взял одежду, быстро переоделся в ванной и, скомканно попрощавшись со мной, ушёл. Когда я закрыла за ним дверь, внутри словно бы что-то оборвалось. Я повернула защёлку замка, но это простое действие показалось мне настолько тяжёлым, будто я гранитную плиту двигала. Сделав три шага, я нагнулась, чтобы поднять пакет с булками и букет. Но тут силы совсем меня покинули. Я села на пол, взяла такой элегантный и утончённый букет и — разревелась, как последняя дура.

Спусковым крючком для моей истерики стала довольно глупая мысль. Мне давно не дарили букетов, и, держа в руках подарок Влада, я подумала, что теперь ещё столько же никто мне цветов не подарит. А вот глубинных причин для рыданий у меня было хоть отбавляй.

Мне было безумно жалко, что Влад оказался таким неадекватом. Да, ситуация сложилась дурацкая. Но бить по лицу человека, которого минуту назад увидел? Отелло херов! Мне было дико стыдно, что я почти уступила соблазну и чуть не отдалась Никите, чуть не нарушила клятву, данную матери. И ведь он почувствовал, подсознательно уловил то, как я к нему отношусь. Но больнее и горше всего было то, что меня угораздило влюбиться в несвободного мужчину. Чувство, у которого нет и не может быть будущего. Разве бывает что-нибудь мучительнее?

У меня никогда не было опыта неразделённой любви. Даже в школе. Я была одной из двух самых красивых девчонок в классе и даже в параллели, а моя «соперница» была по совместительству моей лучшей подружкой. Так что мы с Вероникой легко делили всех поклонников, в которых никогда не было отбоя. В меня много раз влюблялись те, к кому я не испытывала никакой взаимности. Я им сочувствовала, но ничем не могла помочь. И я даже никогда не воображала себя на их месте. Любовь без взаимности мне всегда казалось чем-то роковым, чем-то, подобным несчастному случаю. И вот теперь это несчастье приключилось со мной! И кроме всего этого, я осознала, что ещё вчера словно бы выбирала из двух привлекательных мужчин, а уже сегодня осталась совсем одна!

Почему? За что? Как так-то? Ы-ы-ы-ы…

Я сидела на полу и плакала, буквально захлёбываясь жалостью к себе. И потом, не прекращая рыдать, я достала из пакета уцелевшую булочку с корицей и впилась в неё зубами. Не пропадать же добру из-за такой мелочи, как разбитое женское сердце.

Доев очень вкусную и даже ещё тёплую булку, я немного успокоилась и пошла умыться. Холодная вода приятно обожгла лицо, успокоила мои многострадальные нервы. Было страшно взглянуть на себя в зеркало. Но я всё-таки набралась храбрости и посмотрела.

Бабочки-ебабочки!

Неужели вот эта бабища с опухшими глазами и красным, как у алкаша, носом — это я? Какой кошмар! Если мне повезёт, то хотя бы к вечеру всё это великолепие рассосётся, и будет не стыдно выйти из дому.

Разумеется, именно в эту секунду разразился своим омерзительным звуком дверной звонок.

Хосспади! Кто это может быть?

Сначала я подумала, что это Никита что-то забыл и вернулся забрать. И значит, я ни в коем случае не должна ему открывать, потому что лучше выброситься в окно, чем предстать перед ним в таком виде.

Потом мне пришло в голову, что это опять пришёл Влад. Может, осознал своё поведение и пришёл извиниться. А может, наоборот — решил выместить свою злобу не только на Никите, но и на мне. И значит, я опять таки ни в коем случае не должна открывать, потому что совсем не хочется попасть в криминальную хронику: «…было обнаружено тело молодой девушки со следами восьмидесяти ножевых ранений».

Я решила сделать вид, что меня нет дома. Я ушла. Исчезла. Растворилась в тумане. Но проклятый звонок не унимался, он всё зудел, зудел и зудел. На цыпочках я подобралась к двери и осторожно посмотрела в глазок. В искажённом изображении площадки было плохо видно, кто именно звонит. Но это совершенно точно был не Никита и не Влад.

— Кто там? — крикнула я.

Звонок сразу оборвался.

— Марина, это я! — пробился приглушённый препятствием голос. — Зоя Ивановна, соседка.

Я взглянула ещё раз в глазок и сразу признала соседку из квартиры напротив, подружку моей квартирной хозяйки. Щёлкнув замком, я открыла дверь. Зоя Ивановна посмотрела на меня, очевидно, заметила мои зарёванные глаза и всплеснула руками.

— Ой, мамочки! Так ты уже всё знаешь, да?

— Да, — не думая, согласилась я, и вдруг спохватилась. — Что я знаю?

— Да про Лизу! Про Елизавету Робертовну нашу! Ты же из-за неё такая расстроенная?

— Да. В смысле, нет. Я не… А что с ней?

— Так померла она! — воскликнула соседка и приложила руку к груди.

На меня словно ведро холодной воды вылили.

— Да вы что! Как умерла? Когда?

Второй рукой Зоя Ивановна прикрыла рот и закачала головой из стороны в сторону.

— Заходите, заходите, Зоя Ивановна, — сказала я пропуская её в дом. Неудобно же держать человека на пороге, даже если он пришёл с такими вестями.

— Померла! — всхлипнула соседка, зайдя в мою прихожую. — Нынче ночью! Грозу не пережила, бедная! Я же помню, она всю жизнь грозы боялась. Сердце у ней больное было. Вот ночью скорую вызвала, да не успели приехать. Машина пришла, а она уж и не дышит. Инфаркт, видно, случился. Это мне всё Фаина рассказала, дочка её.

Это известие совершенно меня огорошило. Я как-то на автомате позадавала ещё вопросы соседке, послушала её, перемежаемые всхлипами, ответы. Потом Зоя Ивановна ушла, а я осталась наедине со своим новым положением. Елизавету Робертовну мне, конечно, было по-человечески очень жалко. Но смерть есть смерть, с нею ничего не поделаешь. А вот что теперь будет с моими условиями аренды квартиры? Я ни разу в жизни не видела дочку Елизаветы Робертовны. У старушки были с ней сложные отношения, она частенько на неё жаловалась. Но какие старики не жалуются на своих невнимательных и неблагодарных детей? А теперь мне предстояло, видимо, с ней познакомиться. И почему-то моя интуиция подсказывала, что это знакомство не принесёт мне ничего хорошего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 12. Наследники

С наследницей своей квартирной хозяйки я познакомилась намного раньше, чем ожидала — уже на следующий день. Мне кажется, это многое говорит о человеке, если он сразу после смерти матери идёт осматривать наследуемую квартиру.

Фаина Борисовна заявилась ко мне вместе с мужем в первой половине дня. Я узнала эту женщину ещё до того, как она представилась. Её фотография (правда, лет на пятнадцать помоложе) стояла у Елизаветы Робертовны в серванте. Странное дело: она совершенно не была похожа на свою маму. Та была высокая, сухая, седовласая дама с аристократическими манерами. А её дочь была пухлая, вертлявая тётушка неопределённого возраста. Янка Звонарёва говорит про таких «от сорока и до бесконечности». На голове — каре, крашеное в неприятный оттенок коричневого с каким-то бордовым отливом. Одета она была в офисно-серый брючный костюм. Удивительным образом оказался похож на Елизавету Робертовну её зять, имя которого я так и не узнала. Этот высокий тощий седоватый мужчина в элегантных очках, не стеснявшийся носить сандалии с носками, за всё время нашего общения не проронил ни слова. Говорила только его жена.

— Здравствуйте! Меня зовут Фаина Борисовна, я дочь Елизаветы Робертовны, — заявила она с порога. — А вы, кажется, Мария? Да?

— Марина. Здравствуйте. Пожалуйста, примите мои самые искренние соболезнования…

— Да-да, спасибо, — отмахнулась она, как от пустой формальности. — Вы позволите пройти?

Ответа она не стала дожидаться, а просто вошла в прихожую, и вслед за ней её муж. Зайдя, она начала по-хозяйски изучать своё наследство.

— Так, ну прихожая, в принципе, нормальная. Шкаф хороший, вместительный должен быть…

Я оторопела от такого бесцеремонного осмотра.

— Фаина Борисовна, я хотела узнать насчёт дальнейшего…

— Я в комнату зайду? — сказала она, уже стоя в комнате. — Так, ну тут, конечно, работы побольше. Обои переклеить, пол перестелить… Потолок… Как думаешь, потолок менять или пока и так сойдёт? — обратилась она к мужу, но, не дождавшись ответа, сама решила. — Ладно, пока этот оставим. А дальше уже Сонечка решит.

Я не понимала, что происходит. Они собираются тут ремонт делать? А я куда? И кто такая, чёрт побери, Сонечка?

— Посмотрим кухню, — решительно сказала Фаина Борисовна и направилась на кухню, но по дороге отвлеклась на ванную.

— Так в ванной, в принципе, всё относительно новое, — прокомментировала она и обратилась ко мне. — Унитаз, кран, смеситель, душ — всё нормально работает?

Удивительно! Значит, она всё же помнила о моём существовании.

— Да, всё исправно, — сказала я. — Но я бы хотела…

— Я на кухню посмотрю?

Кухня ей, видимо, совсем не понравилась. Она начала подробно перечислять своему примороженому мужу, сколько всего тут нужно заменить и что нужно добавить. За своё будущее могла быть спокойна только газовая колонка, и то на пару лет.

— Фаина Борисовна! — набравшись решительности, я наконец пресекла её словесный поток. — Мы можем обсудить условия дальнейшей аренды?

Она посмотрела на меня с таким видом, словно я сказала какую-то хамскую бестактность.

— Дальнейшей аренды? — повторила она даже с какой-то брезгливостью в голосе.

— Да. Елизавета Робертовна сдавала мне квартиру за…

— Послушайте, Маша… — перебила она меня.

— Я Марина.

— Да-да, конечно. Мы с моим супругом не планируем сдавать эту квартиру. Мы хотим поселить в ней нашу старшую дочь, Соню. Она перешла на второй курс, ей тут будет удобно и хорошо.

Эти слова вызвали у меня такое ощущение, какое было бы, наверное, от крепкого удара по голове. В ушах зазвенело, всё слегка поплыло перед глазами.

— Но подождите! Может быть, мы всё-таки с вами сможем договориться? Может, я могла бы потянуть цену, которая вас устроит?

На лице Фаины Борисовны появилась пренебрежительная усмешка.

— Милочка! Я ещё раз повторяю: мы не намерены сдавать эту квартиру. Точка.

— Но подождите, может, вы не будете торопиться с решением? Может, мы обсудим это всё после похорон?

— Нет. Мы уже всё решили. Да, дорогой?

Дорогой молча кивнул.

— Поэтому я попросила бы вас, Маргарита…

— Марина!

— Да. Попросила бы вас освободить квартиру в самое ближайшее время. До конца недели.

Если в первый раз мне просто дали крепкий подзатыльник, то сейчас меня хватили доской с хорошего размаха. Съехать до конца недели? Куда? Почему? У меня же весь месяц оплачен!

— Простите, но у меня этот месяц полностью оплачен, — попыталась я возразить этой бесцеремонной тётке.

Оказалось, что её гримаса может быть ещё более скептической.

— У вас есть договор аренды на руках? Есть расписка о получении денег? — её голос был холоден, как жидкий азот.

— Нет, Елизавета Робертовна всегда просила наличными…

— А если у вас нет никаких документов, — продолжила она давить, — то значит, вы находитесь в этой квартире незаконно. Мы можем просто вызвать полицию, и вас отсюда выдворят насильно.

— Но я же заплатила за май!

— Расписку можете предъявить? Свидетели имеются? Нет? В таком случае, как говорится, собирайте манатки и уматывайте.

Фаина Борисовна решительно развернулась и пошла к выходу. Её муж синхронно двинулся за ней, словно пристёгнутый невидимым тросом. В дверях она остановилась, повернулась ко мне и громко и отчётливо повторила:

— Освободите квартиру до конца недели. Или мы вызываем полицию.

Потом достала из кармана жакета визитку и протянула мне.

— Позвоните мне, чтобы отдать ключи!

И вот я стою — одна, с визиткой в руке и ощущением, что меня только что вышвырнули из собственной жизни. Такое состояние, как у меня, в боксе называется нокдаун, если я ничего не путаю. Олег, мой бывший, был фанатом бокса, и мне волей-неволей приходилось смотреть этот мордобой на публику вместе с ним.

Я тупо рассматривала надпись на визитке: «Руководитель отдела контроля качества ООО «Да-наплевать-как-оно-называется» Раверина Фаина Борисовна». Телефон, электронная почта. Шаркая тапками, я добрела до кровати и просто рухнула лицом в подушку.

О. Хре Неть!

В голове, словно ласточки за окном, мелькали обрывочные мысли. Что же мне делать? Подать в суд? Открыть «Авито» и шерстить объявления об аренде? Обзванивать всех подруг и напрашиваться на передержку? Купить бутылку вина и в одиночку нажраться с горя? Пойти к Злате, чтобы она почистила мне карму и помогла прервать чёрную полосу в жизни?

Запиликал телефон. Я нащупала его на прикроватной тумбочке и посмотрела кто звонит. О! А вот и продолжение чёрной полосы! Здрасьте, давно не виделись!

Это был Влад.

— Алё!

— Марина, мы можем встретиться и поговорить?

— И тебе добрый день.

— Добрый. Можем встретиться?

— Когда?

— Чем раньше, тем лучше.

— Через час в «Осаке» на Багратиона. Это суши-бар. Устроит?

— Да. Хорошо, спасибо. До встречи!

— Пока.

Что ж… Я хотя бы суши на халяву поем сегодня.

Впрочем, и с суши я тоже пролетела. Точно — пора чистить карму!

Когда я пришла в заведение, Влад уже сидел за столиком. Перед ним стоял металлический чайник и две чашки, одна — наполненная зелёным чаем.

— Я тебя слушаю, — сухо сказала я, садясь напротив.

— Я очень сожалею, что так себя повёл, — сказал Влад каким-то сдавленным голосом.

Я ничего не отвечала. Он тоже замолчал.

— Продолжай, не стесняйся, — не выдержала я.

— Понимаешь, — он отвёл взгляд в сторону, — меня выбесило, что… Я понимаю, у нас с тобой, ну… Мы не озвучивали никаких обязательств друг перед другом… Я не вправе что-то тебе предъявлять. Но когда мужчина боится признаться, что он… был с женщиной, когда начинает лепить какие-то смешные отмазки, юлит, как трус… Мне стало так противно, поэтому я не выдержал и… Это абсолютно на меня не похоже! Но просто ты меня очень сильно зацепила! У меня крышу сорвало!

— Может, ты позволишь мне, — максимально холодным тоном сказала я, — рассказать мою историю?

Главное ударение я сделала на слово «мою».

— Да, конечно, — он опустил голову и уставился в стол.

— Молодой человек, которого ты ударил у меня дома — это просто мой знакомый…

— Марина! — вскинулся Влад. — Ну зачем унижать меня и себя враньём? Я же видел, что он едва одет, босой. Очевидно же, что он провёл у тебя ночь!

— Можно я закончу?

— Да, прости…

— Так вот. Этот молодой человек, Никита, мой знакомый, кузен близкой подруги. Он приехал из Питера в отпуск. Мы вчера с ним гуляли в парке. Просто гуляли! И попали под дождь, под сильный. Вымокли до нитки. Телефоны тоже промокли, не включались. Он даже такси не мог вызвать. Я пригласила его к себе и предложила переночевать на раскладушке. Дала свою одежду, потому что у него всё промокло.

По мере того, как я рассказывала свою историю, у Влада вытягивалось лицо. А я, хоть и начала говорить совершенно спокойно, всё сильнее и сильнее заводилась.

— Ты можешь мне верить, можешь не верить. Это твоё личное дело. Возможно, в твоей картине мира невозможно, чтобы парень и девушка ночевали в одной квартире и не трахались. Но в моей жизни — это так! И даже если бы мы трахались, это не даёт тебе никакого права распускать руки! Если ты пару раз сводил меня в ресторан и разок занимался со мной сексом, это не… Ты мне не муж, не жених, ты… С какой стати вообще! С хера ли я должна тут сидеть и что-то ещё объяснять тебе!

В этот момент что-то вдруг надломилось внутри меня. Эта нелепая выходка Влада, то, что после неё случилось у нас с Никитой, смерть Елизаветы Робертовны, её чудовищная дочка и перспектива остаться без жилья — всё вместе так навалилось на меня, что я просто не выдержала и разрыдалась, как дура. Слёзы брызнули из глаз просто каким-то фонтаном, как у клоунов в цирке. Я никогда не думала, что способна вот так, ни с того ни с сего, в публичном месте взять и разреветься! Никогда не знаешь до конца, какие ещё сюрпризы ты можешь преподнести сама себе.

Ничто так не пугает мужчин, как женские слёзы. Даже когда шквал эмоций захлёстывает тебя с головой, всё равно где-то в дальнем уголочке сознания остаётся спокойный наблюдатель, который смотрит как бы со стороны, скрестив руки, и просто фиксирует происходящие. Вот этот мой наблюдатель, заметил, как запаниковал Влад из-за моей истерики. Он подскочил, потом сел, потом опять подскочил, пересел на мою сторону стола и приобнял меня одной рукой.

— Мари-и-ина, — протянул он, стараясь вложить в интонацию всю нежность, на какую способен. — Мари-и-ина.

Он осторожно погладил меня по голове. И у меня моментально всплыла в памяти картинка, где я маленькая плачу, а мама прижимает меня к своей мягкой груди и гладит по головке. Естественно, это воспоминание подействовало, как действует ведро бензина, вылитое в костёр. Я зарыдала ещё горше, ещё отчаяннее, чувствуя себя самым несчастным человеком на свете. Одновременно тот самый внутренний наблюдатель отметил, что все посетители кафе пялятся на нас.

Я проплакала не останавливаясь минут десять. Влад всё это время обнимал меня и прижимал к себе, не обращая никакого внимания на чужие любопытные взгляды. И я была ему благодарна за это. Чуть-чуть успокоившись, я захотела поскорее уйти отсюда. У дверей «Осаки» я на секунду остановилась, выбирая куда пойти — налево или направо. Мне хотелось проветриться, пройтись вдоль набережной: вид воды меня всегда успокаивает. Повернуть налево — это пойти по тому же маршруту, что мы ходили с Саламатиным и с Никитой. Так что я повернула направо. Влад последовал за мной.

— Вообще-то, — сказала я, всхлипывая, — я не плакса. Такая истерика — для меня не типично. Просто вдруг сорвало крышечку.

— Для меня тоже не типично распускать руки, — признался Влад. — Тоже ни с того ни с сего сорвался.

— Наверное, сейчас ретроградный Меркурий. Надо подругу одну мою спросить, она в этом шарит.

— Ты всерьёз в это веришь?

— Нет. Это я, — опять последовала серия всхлипов, — пытаюсь шутить. Видимо, пока не получается.

— Марина! — сказал Влад, словно окликая меня. — Марин!

— Что?

— Прости меня, пожалуйста.

Я остановилась, встала лицом к реке, опершись руками на металлический парапет.

— Влад, мы же с тобой не дети. Ещё скажи: «Я больше не буду».

— Я больше не буду! Честное-пречестное слово!

Он сделал такой детский голос, так не вязавшийся с его излишней серьёзностью, что я невольно улыбнулась.

— Ну наконец-то! — сказал он с облегчением.

— Что наконец-то? — не поняла я.

— Наконец-то ты улыбнулась, — пояснил Влад. — Между прочим, ты очень красивая, когда улыбаешься.

— Спасибо.

— Не за что. Ты меня простишь?

— Влад… Я понимаю, что ситуация сложилась дурацкая, по типу анекдота «возвращается муж из командировки…». Но во-первых, ты мне не муж. А во-вторых, твой поступок — это для меня очень пугающе. Слишком тревожный звоночек. Я очень боюсь патологически ревнивых людей. Очень.

— Я не такой! — горячо возразил Влад, но тут же сам сказал. — Хотя так говорят все… Ну, ревнивцы, наркоманы, алкоголики и прочие… проблемные товарищи.

— Вот именно.

— Хорошо. Как мне быть? Как мне доказать, что я не такой? Просто я очень хотел бы продолжить… наше общение. Ты мне очень нравишься, Марина.

Я задумалась.

— Я не то, чтобы совсем против… такого продолжения. Но мне нужно время, чтобы… как-то переварить это всё. Понимаешь? Как-то осмыслить и… принять… Поверить, что это была просто случайность.

Мне трудно было подобрать правильные слова. Потому что я сама не до конца понимала, чего хочу. Как я отношусь к Владу? Может ли у нас быть какое-то совместное будущее после случившегося? Это действительно требовалось проработать. И для этого нужно время.

— А у меня ещё и такой момент в жизни…

Я заметила, что Влад вдруг напрягся от моих последних слов.

— Марина, если тебе требуется какая-то поддержка — моральная, физическая, финансовая, то я готов…

— Не-не-не! — я яростно замотала головой.

Не хватало только, чтобы он меня принял за банальную попрошайку!

— Просто на меня свалилась одна проблема, но ты с ней мне не поможешь.

— Какая проблема? — очень деловито спросил Влад.

— Ну, зачем я тебя буду грузить? У тебя своих мало?

— Хватает. Но я бы хотел знать и о твоих. Вдруг окажется, что я могу чем-то помочь. Знаешь, по принципу: я знаю одного человека, который дружит с другим человеком, который знает третьего… И так далее. Связи и знакомства иногда важнее денег. Так что за проблема?

Ну, я взяла и выложила ему всю историю про свою внезапно умершую квартирную хозяйку и про её дочку. Влад очень внимательно меня выслушал, а потом заговорил сам.

— Чисто юридически они, конечно, не правы. В наследство они могут вступить только через полгода. Неизвестно ещё, было завещание, не было завещания, есть ли другие наследники и всё такое прочее. Но и ты, извини уж, зря снимала квартиру без договора. Теперь фиг что докажешь, если, например, ты хочешь с ними судиться. Может, у тебя свидетели хотя бы какие-то есть?

— Какие свидетели? — безнадёжно спросила я.

— Ну, не знаю… Кто-то видел, может, как ты с бабулькой об аренде договаривалась, деньги ей платила…

— Нет у меня таких… Хотя… Стоп!

Я вспомнила, что при моей последней встрече с Елизаветой Робертовной присутствовал Саламатин! Я аж подскочила:

— Слушай, а ведь правда — есть! Как раз, когда я в последний раз передавала ей деньги, был свидетель! И контакты его у меня есть!

— Так поговори с ним! Может, он согласится за тебя в суде выступить?

— В суде? Зачем в суде? Не хочу я с этой Фаиной судиться. Я хочу, чтобы они мне дали хотя бы оплаченный месяц дожить. Или деньги вернули! Хотя бы частично.

Я ужасно обрадовалась и горячо благодарила Влада за полезную подсказку. Очень хотелось сразу позвонить Саламатину. Но я почему-то не хотела делать это в присутствии Влада. Поэтому очень скоро мы попрощались, и я помчалась домой. Напоследок Влад выпросил у меня разрешение звонить мне — хотя бы иногда, а сам попросил обращаться к нему за любой помощью в любое время, если это понадобится.

Добравшись до дома, я первым делом набрала Саламатина. В этот раз он поздоровался со мной намного более холодным тоном. В его голосе легко считывалось: «Что тебе ещё от меня надо?». Я сначала рассказала ему о внезапной смерти Елизаветы Робертовны, но оказалось, что он уже в курсе. Потом поведала о визите её дочери и о своей перспективе остаться без дома в самое ближайшее время. Саламатин всё это выслушал, никак не комментируя. Мне показалось, что он вот-вот прервёт разговор, и поэтому я быстро выпалила:

— Вы не могли мне, пожалуйста, помочь? Вы ведь видели, как я передала Елизавете Робертовне оплату за май!

— И чем я могу вам помочь? — скучливо спросил Саламатин.

— Вы могли бы подтвердить Фаине Борисовне, что я оплатила…

— К сожалению, — перебил меня Саламатин, у которого, видимо, закончилось терпение, — я не знаком с Фаиной Борисовной и поэтому не смогу выполнить вашу просьбу.

— У меня есть её номер телефона! — сделала я последнюю попытку.

— Есть её номер? — неожиданно заинтересовался Саламатин. — Это меняет дело!

Всё же он какой-то странный: так резко и непредсказуемо меняется у него настроение.

— Скиньте мне этот номер, и я попытаюсь вам помочь!

— Спасибо большое! — с огромным облегчением выдохнула я, отключилась и переслала ему номер.

Я ожидала, что Саламатин довольно скоро мне перезвонит. Но ожидания не оправдались. Звонок раздался только ближе к вечеру.

— У вас получилось поговорить с Фаиной Борисовной? — с затаённой надеждой спросила я.

— Да. И даже удалось кое о чём договориться.

— О чём?

— Знаете, Марина… Я хотел бы рассказать это вам при личной встрече. У вас есть какие-то планы на сегодняшний вечер?

Разумеется, планы у меня были: сидеть дома, предаваться тоске и унынию. О чём я и рассказала совершенно откровенно.

— Боюсь, что мне придётся их нарушить. По крайней мере, тоску и уныние придётся отложить, — бодро сказал Саламатин, а потом вдруг спросил. — Вы когда-нибудь пили настоящий пунш?

— Пунш? Это что-то типа глинтвейна?

— Ну, конечно, нет! — рассердился Саламатин. — Я имею в виду настоящий гофмановский пунш, такой, как пьют в «Золотом горшке». Помните? Из лимонов и арака. В девятой вигилии.

— Нет, такой не пробовала.

— Значит, сегодня попробуете. Когда пробуешь что-то впервые в жизни, нужно загадывать желание. Пока — думайте, что загадать. И маленькая просьба, Марина: пожалуйста, ничего не ешьте до заката.

Да, в сегодняшний вечер мне предстояло со многим познакомиться впервые. И пунш среди этого был совсем не самым интересным.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 13. Должок Амадея

Саламатин появился у меня на пороге одетый во всё чёрное: джинсы, водолазка, свитер с V-образным вырезом — всё одного тёмного, как душа чернокнижника, цвета. Я хотела было пошутить дежурную для таких нарядов шутку «Кто умер?», но, вспомнив про Елизавету Робертовну, передумала. В руках он держал довольно объёмистый кожаный саквояж, очень стильный и явно недешёвый. Наверное, доцент очень неплохо зарабатывает на своих экскурсиях.

Я вежливо поздоровалась и спросила, о чём он сумел договориться с наследниками Елизаветы Робертовны. Саламатин сделал таинственное лицо и сказал:

— У меня всё по классике. Есть две новости — хорошая и плохая. С какой начать?

— С плохой, — вздохнула я.

В таких ситуациях я всегда оставляю хорошее на финал: может, получится хоть чуть-чуть утешиться после того, как расстроишься.

— Что ж… К сожалению, вам придётся съехать из этой квартиры с таким чудесным видом за окном.

— Как скоро?

— Чем скорее, тем лучше. Не позже следующего понедельника.

Бабочки-ебабочки! Я так и знала!

— Но есть и хорошие новости!

— Какие? — с крайним скепсисом спросила я, ибо настроение моё упало ниже плинтуса.

— Вот, держите! — Саламатин достал из заднего кармана джинсов сложенные пополам купюры того же цвета, что и его волосы, и протянул мне. — Вся ваша оплата за май. Безо всяких удержаний.

Это стало хоть и небольшим, но всё-таки утешением. Лишних денег не бывает. По крайней мере, у меня. И у всех, кого я знаю.

— В прошлый раз вы меня угостили отличным кофе, — бодро продолжил разговор Саламатин. — Теперь я угощу вас настоящим пуншем. Вы позволите похозяйничать у вас на кухне?

Мужчине с такой энергией и напором довольно трудно что-либо не позволить. Поэтому Саламатин очень скоро распоряжался на пока ещё моей кухне, громогласно читая очередную мини-лекцию.

— Рецепт пунша привезли из Индии, — говорил он, извлекая из своего саквояжа пакет с лимонами, упаковку коричневого тростникового сахара и бутылку неизвестного мне алкоголя, — сначала в Англию, а оттуда он распространился по всей Европе. И к началу девятнадцатого века пунш стал культовым напитком германской богемы. Шиллер написал «Пуншевую песнь» и сопоставил в ней четыре первоэлемента мирозданья — огонь, воду, землю и воздух — и четыре ингредиента пунша.

— Это какие же? — поинтересовалась я.

— Лимоны, сахар, воду и алкоголь, — охотно пояснил Саламатин.

— А какой будет алкоголь? — я с любопытством рассматривала узкую бутылку матового стекла, на чёрно-золотой этикетке плохо читались слишком вытянутые буквы.

— У нас будет арак! Настоящий, ливанский. Почти такой, как у регистратора Геербранда!

— Никогда не пробовала, — призналась я. — И даже не знала про такой, пока не прочитала «Золотой горшок».

— На самом деле, это просто анисовая водка, — пояснил Саламатин. — Или, если угодно, бренди. Потому что это благородный дистиллят, а не плебейский ректификат. У вас найдётся сотейник, Марина?

Я порылась на полке с посудой и достала то, что по моим представлениям можно считать сотейником.

— Подойдёт?

— Вполне.

Саламатин молниеносно помыл лимоны и принялся их нарезать толстыми кружками.

— Значит, настоящий пунш может быть только с этим… с араком?

— Не обязательно. Совсем не обязательно, — покачал головой Саламатин. — У Ремарка в эссе «Приготовление пунша» прямо сказано: «сказочная радуга бесчисленных рецептов». В пунш может идти вино, ром, ликёры, коньяк. Даже шампанское. У вас есть мерка?

— Какая мерка? — не поняла я.

— Мерить объём. В пунше важна правильная пропорция.

— Н-нет, мерки у меня, наверное, нету… Я всегда всё на глаз…

— Ничего! Будем мерить стаканами.

Сначала он сварил сахарный сироп (сахар пополам с водой), надавил сока из лимонов, а потом в моём большом стеклянном кувшине смешал это с араком и разбавил горячей водой.

— Воды примерно столько же, сколько сиропа, арака и сока вместе взятых. Пунш не должен быть слишком крепким, — пояснил он.

Мой огненноволосый гость энергично размешал своё варево и наполнил им бокалы, которые я поставила на стол. Я с опаской взяла свежесваренный пунш, понюхала…

— Ну? Прозит!

Саламатин решительно чокнулся со мной своим бокалом и сделал большой глоток. Я осторожно отпила чуть-чуть, покатала напиток во рту, проглотила, выдохнула… Ну что сказать? Пунш оказался неплох. Очень даже неплох. В нём сочеталась сладость сиропа, кислота и горечь лимонов, а также анисовый вкус и аромат арака. Кроме того, напиток оказался, вопреки словам Саламатина, довольно крепким. И если учесть, что он ещё и горячий, то зашумело у меня в голове очень скоро.

— Ну? Как вам? — поинтересовался Саламатин.

— Вы знаете… мне, пожалуй… нравится, — ответила я, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Пятнадцатого февраля восемьсот четырнадцатого года Эрнст Теодор наш Амадей, — медленно, смакуя каждое слово, сказал Саламатин, — за стаканом такого вот пунша, приготовленного любимой женой, закончил работу над своим шедевром. Гофман дописал «Дер Голден Топф» — «Золотой горшок».

— Откуда вы это знаете? — спросила я, удивлённая таким скрупулёзным знанием биографии нашего земляка. Мне даже почудилось, что сейчас он скажет: «Гофман сам мне это рассказывал. За завтраком».

— Из его писем, — ответил Саламатин. — Он очень гордился этим произведением и подробно описал момент завершения работы. Ещё бокальчик?

— Видите ли, Леонид Георгиевич…

— Для вас — просто Леонид!

— …Леонид, я, как вы и просили, ничего не ела. Поэтому боюсь, что меня от горячего пунша развезёт очень быстро.

— Не переживайте! Ещё один бокальчик, а потом я вас покормлю.

И опять я уступила напору этого мужчины с шевелюрой, похожей на пылающий костёр. Хоть и с большим опасением, но я позволила налить себе второй бокал.

— Прозит! — повторил Саламатин и щедро отхлебнул. — Если помните, Марина, на экскурсии я упоминал о Королевском замке и его трагической судьбе. Среди тех культурных сокровищ, которые погибли вместе с ним, лично я особенно скорблю о двух.

— Думаю, про одно я знаю! — сумела я вклиниться в громкий монолог моего гостя. — Это Янтарная комната. Угадала?

— Не угадали! Янтарная комната — это, конечно, тоже легендарный шедевр. Но её худо-бедно восстановили. Желающие могут полюбоваться на её копию в Царском Селе. А вот Блютгерихт и Пруссиа Музеум погибли безвозвратно.

Саламатин сделал паузу, достойную трагика из провинциального театра. Но я лишь непонимающе хлопала глазами: мне эти названия говорили чуть меньше, чем ничего.

— Вижу, вы не понимаете, о чём речь, — правильно считал он мою мимику. — Позволите рассказать?

— Конечно!

Можно подумать, если бы я сказала «нет», это его остановило бы! Конечно, Саламатин прекрасно рассказывал про историю — умно и увлекательно. Но я чувствовала, что в его сегодняшних словах есть какое-то второе дно. Он говорил не для того, чтобы щегольнуть своей эрудицией. Он как будто на что-то намекал. Что-то подразумевал. И порой я ловила его какие-то странно-внимательные взгляды, которые он иногда вдруг бросал на меня, словно проверяя: догадалась или нет?

— Блютгерихт, в дословном переводе — «Кровавый суд», это такой ресторанчик, который располагался в подвалах северного флигеля Королевского замка. В названии есть игра слов: «блют» значит «кровь», а «герихт» — это и «суд» и «блюдо». Ресторан создали в первой половине восемнадцатого века. А ранее в этом флигеле, действительно, был городской суд, и в подвалах была тюрьма. Это такой образчик немецкого чёрного юмора. Плюс к тому же «блют», кровь — намёк на красное вино, главный товар, которым в ресторане торговали. Там были замечательные интерьеры, огромные винные бочки с красивейшей художественной резьбой, вмурованные в стены, чудные деревянные скульптуры. Всё погибло, когда чёртовы бритиши решили стереть Кёнигсберг с лица земли и начали свои бомбардировки… Мда…

Глубокий баритон Саламатина завораживал. Он ещё и очень умело играл голосом, где надо прибавляя напора, где надо — вкрадчивости и эффектных пауз.

— Ну а кроме ресторана, этого храма увеселения плоти, — продолжил он, — был в замке и храм духа. Прусский музей, крупнейший археологический музей Балтии. Двести сорок тысяч единиц хранения. Как его очень точно назвали журналисты, «Титаник» мировой археологии. Большая часть коллекций тоже погибла во время войны. Уцелело немногое, совсем немногое…

Саламатин как-то помрачнел, нахохлился, словно большая хищная птица. И вдруг заговорил совсем другим — каким-то просящим — тоном.

— Марина, я вот всё болтаю, рассказываю, рассказываю… А вы не хотите мне что-нибудь рассказать? Или, может, показать? А?

Он явно на что-то намекал. Но я понятия не имела — на что.

— Н-нет, пожалуй, — я недоуменно пожала плечами.

Саламатин вздохнул.

— Ладно! — он вдруг громко хлопнул в ладоши и энергично потёр одну ладонь о другую. — Не пора ли нам закусить?

Он извлёк из своего саквояжа багет в бумажном пакете и стеклянную банку с герметичной крышкой. В банке виднелась какая-то бурая субстанция.

— Чем будем закусывать? — поинтересовалась я.

— Традиционным немецким блюдом — грибным паштетом. У вас есть острый нож? Паштет это что-то скорее из Гауфа, чем из Гофмана, но для нашей вечеринки подойдёт.

Саламатин отрезал несколько кусочков багета под очень острым углом и намазал их безумно ароматным паштетом. От одного только запаха у меня во рту началось обильное слюноотделение.

— Угощайтесь! — подвинул он ко мне тарелку с бутербродами.

Я не стала ломаться, сцапала бутерброд и разом откусила от него половину. Вкус оказался ещё более сильным, чем запах — насыщенно-грибной, сладковатый, с лёгкой остринкой.

— Иф фомпиньоноф? — спросила я с набитым ртом.

— Нет, — Саламатин покачал головой, — это из лесных грибов.

— Очень вкусно, — искренне похвалила я. — А вы почему не едите?

— Благодарствуйте, я не закусываю никогда, — ответил Саламатин и подмигнул, словно бы опять на что-то намекая. — Ещё немного пунша? Под паштет?

— А давайте!

Он опять наполнил бокалы.

— Прозит!

Мы выпили, но я обратила внимание, что Саламатин как-то необыкновенно пристально смотрит на меня. Он вглядывался в моё лицо, будто хотел прочесть на нём ответ на незаданный вопрос.

— Для полной гармонии не хватает только музыки, — сказал он. — Хотите, я поставлю вам кое-что интересное?

Саламатин достал телефон и стал в нём что-то искать, а я тем временем уплетала второй бутер.

— Вот, нашёл!

Заиграла какая-то классическая музыка. Я в ней абсолютно не разбираюсь, для меня она вся кажется одинаковой — унылой, какой-то хаотичной, не задевающей мои собственные внутренние струны. Но я из вежливости сделала задумчивое лицо, словно вслушиваясь в этот громыхающий оркестр.

— Знаете, что это?

— Нет.

— Это «Ундина» Гофмана. Одно из самых известных его музыкальных произведений. Он ведь считал себя в первую очередь не писателем, а композитором. И в честь своего кумира Моцарта взял себе новое имя — Амадей. Правда, он немного стеснялся, и даже старым друзьям не сразу сообщил об этом. Есть одна любопытная история…

Меня вдруг сильно шатнуло, и Саламатин сразу это заметил.

— Что с вами? Вам нехорошо?

— Нет-нет, со мной всё… — попыталась отмахнуться я, но вдруг осеклась. Кухня поплыла у меня перед глазами.

— Ой. Кажется, нет. Кажется, я не в порядке. Дико кружится голова.

— Наверное, пунш ударил вам в голову, — предположил Саламатин. — Лучше вам прилечь, Марина. Давайте, я помогу.

Он взял меня под руку, уверенно поддерживая, словно бы знал, что я вот-вот потеряю равновесие, повёл по коридору, помог дойти до кровати. Я легла навзничь на постель поверх покрывала. Странное головокружение не проходило, а только усиливалось. Саламатин присел рядом. Он зачем-то прихватил с собой телефон, на котором продолжала играть музыка. Он не включил свет, и комната была погружена в густые, вязкие сумерки.

— Так вот, Марина, — как ни в чём не бывало продолжил Саламатин, — есть одна история. Она как раз объединяет оба погибших сокровища Королевского замка — ресторан «Кровавый суд» и Прусский музей. И связующим звеном в ней служит, разумеется, всё тот же Эрнст Теодор наш Амадей.

Музыка оказывала на меня странное воздействие: я словно чувствовала её физически, ощущала тактильно. Звуки буквально падали мне на кожу, будто капли дождя. И ещё более странное и ощущение вызывал у меня голос Саламатина. Он был подобен ровному и яркому пламени свечи в беспросветной темноте.

— Гофман последний раз приехал в Кёнигсберг, чтобы принять небольшое наследство от покойного дядюшки Отто. Ну и, само собой, пришёл в свой любимый кабачок «Блютгерихт». Тамошние хозяева, семейство Шиндельмайсcер знали его как завсегдатая. Кстати, именно тогда Гофман объявил публично о своём новом имени, и над ним долго подшучивали. И вот Амадей наш просидел там, выпивая, всю ночь, а утром расплатился и ушёл. Но дело в том, что расплатился он необычной монетой.

— Фальшивой? — предположила я.

— Не совсем. Это был так называемый эфраимит. За полвека до этого король Пруссии Фридрих затеял войну, которая вошла в историю как Семилетняя. Как известно, деньги — это главный двигатель войны. А поскольку денег Фридриху катастрофически не хватало, он пошёл на хитрость. Стал чеканить сильно ухудшенную монету.

— Сильно ухудшенную? Это как?

— В ней было намного меньше серебра, чем должно быть, и больше дешёвой меди. Обозвали такие монеты «эфраимитами» в честь начальника королевского монетного двора Фейтеля Эфраима. Народ даже сложил пословицу: «Фон аузен шён, фон иннен шлим; фон аузен Фридрих, фон иннен Эфраим». По-русски это будет примерно: «Снаружи мил, внутри гнил, снаружи Фридрих, внутри Эфраим». Но после войны эти монеты изъяли из обращения. Однако Гофман где-то раздобыл такую монету и расплатился ею с несчастным ресторатором.

— А зачем?

— Таков был его юмор — злой, ехидный, с налётом вызова. Почти как пощёчина на прощание. Видно, он не планировал ещё когда-нибудь вернуться в Кёнигсберг и поэтому расплатился напоследок такой полуфальшивой монетой. Однако Шиндельмайсcеры этого не знали и хотели предъявить эту монету Гофману при следующем визите. Они припрятали её в бумажку на которой написали — «Амадеус Шульд». Должок Амадея. А для верности ещё и нацарапали на гурте, на ребре монеты, буквы: Е, Тэ, А, Ха. Инициалы своего должника. И вот, лежала эта монета где-то в закромах у хозяев ресторана, ждала того, кто её подсунул, но так и не дождалась. Лишь спустя десятилетия один из потомков ресторатора отыскал монету — и записку, объяснявшую её происхождение. И он подарил эту монету в качестве исторического курьёза Обществу по изучению древностей «Пруссия», которое и переросло в дальнейшем в тот самый музей. Вот так! Интересная история?

— Да, — ответила я и почувствовала, что мой язык плохо меня слушается.

Я чувствовала себя всё более и более странно. Всё окружающее казалось каким-то зыбким, полупрозрачным, как будто не совсем реальным — и кровать, и комната, и рассказывающий мне разные байки Саламатин. Мне захотелось поделиться своим ощущением.

— Знаете, у меня от вашего пунша такая… такое… Мне кажется, будто всё вокруг какое-то не настоящее…

— О-о-о! Вот это как раз — очень по-гофмановски! — лицо Саламатина расплылось в хищной улыбке.

— Почему?

— Н-ну, потому что… Главная идея в творчестве Гофмана — это идея двоемирия. Существует мир низший, грубый, мещанский, насквозь материальный. И существует мир тонкий, волшебный, художественный, духовный. Он доступен для восприятия лишь избранным — музыкантам и поэтам. Но иногда он приоткрывается и для бюргеров-обывателей. Например, когда они напиваются. В том же самом «Золотом горшке», когда герой пьёт пунш с такими вот бюргерами — с Геербрадндом, с Паульманом — для них тоже открываются тайны. Они понимают, что архивариус Линдгорст — это волшебник Саламандр, а присланный от него слуга — это серый попугай. Правда, протрезвев, они моментально перестают в это верить.

Саламатин наклонился к самому моему лицу и заговорил странным гипнотическим тоном:

— Вот и вы, Марина, сегодня получили уникальную возможность заглянуть в тонкий мир. Вы сможете увидеть истинную сущность людей и вещей. Главное — ничего не бойтесь и верьте мне. Я буду вашим проводником в этом волшебном мире.

Его сухие горячие пальцы легли мне на руку.

— Ничего не бойтесь и верьте мне. Я отойду на минуту, а потом вернусь в своём истинном облике.

Саламатин вдруг исчез. Может быть, он просто встал и вышел из комнаты, но я этого не заметила. Происходило что-то странное со временем: оно то резко ускорялось, то замедлялось. Я ощущала это благодаря музыке: её темп менялся удивительным образом. Мои руки поднимались, и музыка резко ускорялась. Я опускала руки, проводила ладонями по покрывалу, и музыка замедлялась. Я делала вдох, и частота звука повышалась, делала выдох — частота становилась более низкой.

Вдруг я ощутила, что уже не одна в комнате. В неё вошёл кто-то ещё, но я не могла понять, кто это. Мне было страшно взглянуть на вошедшего. Он был странен, пугающе странен, я ощущала это, хотя сильно зажмурила глаза. Я не видела его, но чувствовала его присутствие даже сквозь веки, как чувствуют солнце.

— Марина! — позвал меня голос Саламатина. — Марина, не бойтесь, откройте глаза!

Я подчинилась и открыла глаза. Передо мной стояло удивительное существо. Оно имело тело человека, одетого во всё чёрное. Но с лицом произошло что-то странное. Глаза утонули в глубине каких-то чёрных дыр. Огромный кривой клюв выдавался вперёд. Лицо изменило форму, стало каким-то сплюснутым и покрытым замысловатыми орнаментами. Над головой пучками торчали ярко-красные перья. В руках существо держало зажжённую свечу.

Взглянув на него, я вскрикнула и ощутила, как волна паники поднимается внутри меня.

— Марина, не бойтесь. Это я, Леонид, — сказало существо голосом Саламатина.

Я сразу в это поверила, и моя тревога стала очень быстро рассеиваться.

— А почему вы… такой? — пролепетала я.

— Потому что вы видите мою истинную сущность. Вы заглянули в тонкий мир, — нараспев отвечал преобразившийся Саламатин.

Я заворожённо смотрела на пучки алых перьев над его головой. Перья чуть дрожали, будто под порывом невидимого ветра, и я не могла отвести глаз

— Это маска? — догадалась я.

— Вам это может казаться маской. Но это может быть моим настоящим лицом. Вы так не думаете?

Мысли у меня в голове двигались очень медленно, словно улитки.

— Не думаю… то есть — думаю… Не знаю… — я не понимала, как мне надо ответить.

— Марина, я не всё рассказал вам. У моей истории есть продолжение.

— Какой истории?

Перья вдруг стали наливаться синевой и превращаться из красных в фиолетовые. Это превращение так заворожило меня, что я даже перестала слушать, что мне говорят.

— Хотите? Хотите или нет? — наконец разобрала я настойчивый вопрос Саламатина.

— Что хочу?

— Хотите услышать продолжение?

— Не знаю… Да… Наверное…

— Я расскажу, — настойчиво сказал Саламатин, присаживаясь рядом со мной, и перья над головой колыхнулись точно так же, как колыхнулось пламя свечи в его руке. — Последний директор музея «Пруссия» доктор Вильгельм Герте перед самым штурмом города успел рассредоточить и спрятать коллекцию в трёх тайниках. Один из них оказался на территории нынешней Польши и был частично разграблен. Другой — сгорел в подвалах замка. Но был третий! Очень долго о нём не знали. Пока лишь в конце девяностых годов на чёрном антикварном рынке не начали всплывать музейные экспонаты, некоторые — даже с немецкими бирками и инвентарными номерами. Расследование привело в один из фортов вокруг города, в форт номер три. Там в грудах мусора чёрные копатели обнаружили выброшенное содержимое того самого тайника.

Мне было не очень интересно слушать про музей, про какие-то тайники. Гораздо сильнее меня завораживала игра цвета на перьях над головой Саламатина. Один цвет в них плавно перетекал в другой и даже более того — Саламатин поворачивал свою голову, а цветовые пятна оставались на месте и зависали в воздухе.

— Почему перья… так? — попыталась выяснить я у Саламатина.

— Марина, Марина, сосредоточьтесь! — он заговорил громче и похлопал меня по щеке. — Среди тех вещей была и та самая монета, Амадеус шульд. «Должок Амадея». Каким-то образом она попала в руки к Елизавете Робертовне.

— Она умерла, — сказала я Саламатину. — Вы знаете?

— Да, она умерла. Я знаю. Но незадолго до смерти она показывала мне эту монету, просила провести экспертизу, оценить её стоимость. Я сумел её опознать. Специально выпрашивал у коллег из Польши сканы инвентарных книг музея. Это она! Это точно она! Я абсолютно уверен!

Саламатин говорил очень страстно, громко, но я поморщилась. Потому что от звука его голоса у меня заныли корни волос.

— Говорите тише, — попросила я. — У меня от вашего крика волосы болят.

Он опять похлопал меня по щеке.

— Марина, Марина, не отключайтесь! Послушайте! Я просил старушку отдать или продать мне монету. Умолял. Даже угрожал. Но она упёрлась! Я говорил с её дочкой, она позволила мне осмотреть старухины антикварные вещи. Но монеты там нет!

— Ай! — я вскрикнула, потому что Саламатин очень громко сказал последнюю фразу, и мне показалось, что меня очень больно дёрнули за волосы. — Потише!

— Хорошо, хорошо, — сказал Саламатин, понижая тон. — Я буду говорить тише. Марина, золотце, вы ведь что-то знаете об этой монете? Да? Правда ведь? Может, даже знаете, где она?

— Неа, — ответила я и засмеялась, потому что подумала, что Саламатин с этим клювом очень похож на птицу и он может сейчас взлететь и летать под потолком, маша руками, как крыльями. Эта картина показалась мне ужасно уморительной.

— Марина, Марина, не смейтесь надо мной! — умоляющим голосом заговорил Саламатин.

— Просто вы… если бы вы взлетели, это бы… — я не смогла договорить, потому что на меня опять напал приступ неудержимого смеха.

— Марина, я видел записку, которую Елизавета Робертовна нацарапала, когда уже умирала. Там было написано «умари». Её дочь думает, что старушка хотела написать «умираю», но в помрачнённом сознании перепутала буквы. Но это не так!

Он опять почти сорвался на крик, но на этот раз от громкого звука у меня полыхнуло в глазах, словно в них направили прожектор, и я сильно зажмурилась.

— Я догадался, что это значит! Она хотела написать «У Марины», но не успела. И я знаю, что должно быть у Марины. «Должок Амадея» — у вас! Верно?

— Неа, — помотала я головой, не открывая глаз. — У меня его нет.

— А у кого? У кого он?

— Я не знаю.

— ВЫ ВРЁТЕ! — Саламатин вдруг взревел, словно дикий зверь. — Врёте! Вы знаете, но просто не хотите говорить!

Меня словно кипятком ошпарило от его гремящего голоса. Я обхватила себя за обожжённые плечи и захныкала.

— Мне больно! Не кричите так! Мне же больно…

— Вы хотите присвоить её себе! Но у вас ничего не выйдет! Без серьёзной экспертизы она никому не нужна. Это я, я верну её научному миру! Я!

Каждый раз, когда он выкрикивал «Я», всё моё тело вздрагивало, словно под ударом кнута.

— Не на-а-до… — хныкала я.

— Марина, дорогая, милая, пожалуйста, скажите мне: где монета?

— Я не зна-а-а-ю…

Саламатин встал с моей кровати. Музыка резко оборвалась. Свеча погасла, и дым от неё пах цветущей бузиной. В тишине и темноте раздался строгий голос Саламатина:

— Если ты не скажешь мне правду, ты навсегда останешься в тонком мире, — очень строго сказал он. — Даю последний шанс. Итак, ты что-нибудь знаешь о ней?

— Не знаю я ничего-о-о…

— Что ж… Сама виновата! Я посажу тебя в стеклянную банку, как Линдгорст посадил несчастного Ансельма. И ты никогда из неё не выберешься!

Меня обуял дикий ужас. Грудь сдавило, словно тисками. Я с трудом могла дышать. А Саламатин сделал что-то с моими глазами, я перестала совсем видеть — даже нечёткие силуэты в темноте исчезли. Потом он сделал что-то с моими руками и ногами, и они тоже перестали меня слушаться.

— … чтоб тебя разнесло! — бормотал при этом Саламатин. — Попадёшь под стекло, под стекло!

Его слова казались очень знакомыми, но почему — непонятно, и эта непонятность очень пугала. Я ощутила, что больше не могу пошевелиться. Это было так страшно, что не передать словами! Я осознавала, что я есть, что я живу, дышу, но не могу пошевелить ни руками, ни ногами. Я даже не могу открыть глаза. И я знала, я абсолютно точно знала, что это со мной навсегда. Что я буду вынуждена провести вечность в абсолютной темноте и неподвижности. Сначала эта мысль вызвала во мне дикую панику и отчаяние, которое длилось неизвестно как долго. Потом пришло осознание: боюсь я, расстраиваюсь, жалею себя — совершенно неважно. Потому что оно теперь так есть, и ничего с этим нельзя поделать. И на смену отчаянию постепенно пришло смирение. И ощущение того, что моё «я» словно бы перестаёт существовать, растворяется в этой вечности. Ведь если я не могу ничего сделать, если я ничего не вижу, не слышу, не чувствую, то меня как бы и нет. Моё «я» растворилась в этом бесконечном пространстве безвременья, словно кукла, сделанная из соли, зашла в океан, чтобы изучить его, и постепенно сама стала этим безграничным океаном…

Мелодичный перезвон донёсся откуда-то с улицы. Я поняла, что это часы на филармонии отбили очередной час. Покрутила головой, и с моих глаз сползла тряпичная повязка. Откуда она вообще взялась?

Я попыталась встать и вдруг поняла, что не могу. Что-то мешало мне это сделать. Я покрутила головой, пытаясь разглядеть в чём дело, и увидела, что мои руки привязаны верёвками к прутьям кровати в изголовье. Но верёвки довольно длинные и позволяют одной руке дотянуться до другой. Я дотянулась и отвязала сначала левую руку, а потом — правую. Резко села и посмотрела в изножье. Мои ноги тоже были привязаны верёвками. Со свободными руками ничего не стоило освободить и их.

Мои внутренние ощущения были очень необычны. У меня не было похмелья, голова не раскалывалась, не тошнило, во рту не было сушняка. Нигде ничего не болело. На душе было как-то удивительно спокойно, как бывает на море при полном безветрии. Мысли были легки и прозрачны. Я ощущала себя словно бы какой-то умытой, очищенной изнутри. Всё тело будто слегка покалывало — не больно, но как будто я долго была парализована и теперь к нему возвращалась жизнь.

Я встала с кровати и пошла на кухню. Там на столе стояли два грязных бокала и тарелка с хлебными крошками. На плите — кастрюлька с остывшими остатками пунша.

Выходит, визит Саламатина мне не приснился. Это был не сон и не глюк. Но чем всё закончилось? Что за чушь он мне нёс про какую-то уникальную монету Гофмана? Была на нём вчера маска с перьями или нет? Чем он меня накачал? Почему я оказалась привязанной к кровати? Что это всё, блядь, значит?!

Я прошлась по квартире, но ни маски, ни свечи, ни даже запаха арака — ничего не осталось, словно Саламатин сам был видением. В комнате зазвонил мой телефон. Я была уверена, что это Саламатин. Я собиралась обрушить на него весь шквал вопросов, кипевших в голове. Но оказалось, что это звонит не он. На экране телефона высветилось имя «Никита».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14. Правильный свет

Предложение застало меня врасплох. С одной стороны, это, конечно, было последнее, о чём мне сейчас стоило думать. У меня в приоритете — поиск нового жилья и переезд. Непонятности на личном фронте. Вчерашняя фантасмагория с полоумным Саламатиным — это вообще лучше забыть, как страшный сон, и никогда не вспоминать. Но с другой стороны… Такого у меня никогда раньше не было. И если честно, я давно мечтала себе устроить что-нибудь подобное. Пока молодая, пока тело в порядке и в отражении нет ни капли сожаления. А то потом сиськи обвиснут, на жопе целлюлит вылезет… И сама ведь я себе никогда не куплю: жаба задушит. А тут — халява.

Я быстренько скинула с себя одежду, расстегнула и бросила на постель лифчик. На пару секунд задумалась, но всё же сняла трусы. Голая подошла к зеркалу, висевшему напротив кровати, покрутилась так и этак. Слишком мелкое зеркало, ни фига не видно. Пошла в прихожку, включила свет и встала перед зеркальным шкафом-купе.

Вот тут Марина Алексеевна Грешных предстала передо мной во всей своей двадцатишестилетней красе. Летний загар давно сошёл, и кожа имела нежный молочно-белый оттенок. Отличная подтянутая фигурка: спасибо маминым генам и четырём годам художественной гимнастики в школе. Попа орешком, груди наливными яблочками — добротный третий размер. Животик плоский, тонкая талия, прямые и длинные ноги с аппетитными коленками, с точёными щиколотками. Педикюр держится, пока не облез — это хорошо, можно не обновлять.

Пожалуй, такую красоту стоит запечатлеть. И согласиться на предложение Никиты, который позвонил, поблагодарил за ночлег и предложил в качестве благодарности за гостеприимство провести для меня фотосессию. Бесплатно. В стиле ню. Чем изрядно меня озадачил. Он дал мне часик на подумать, потому что нужно заранее забронировать студию.

Я как следует подумала и позвонила Никите, чтобы сообщить, что принимаю его предложение. Он очень обрадовался и сказал, что бронирует время в фотостудии совсем рядом с моим домом — в Домрембыте.

— Что мне нужно сделать? Что брать с собой? — вдруг заволновалась я. — Я ещё никогда не имела такого… экспириенса.

— Значит, так, — максимально серьёзным тоном заговорил Никита. — Бери бумажку, записывай: зелёнка, бинт и вата стерильные, валерьянка в каплях…

— Зачем? — оторопела я.

— Валерьянка зачем? Чтобы котов приманивать, — всё на тех же серьёзных щах продолжил Никита. — Коты — это всегда очень эротично. Представляешь: ты лежишь на кровати, а вокруг тебя двадцать семь кошек. А зелёнка и бинт — это на случай, если они тебя исцарапают.

— Я поняла! — до меня наконец-то дошло. — Ты надо мной прикалываешься!

— Алилуйя! А я уж и не знал, что ещё выдавить из этой шутки.

— Ну… ты… — я не могла подобрать подходящего обзывательства, чтобы выразить своё возмущение.

— Молодец? Да, согласен. Я молодец, — уверенно продолжил Никита. — просто ты так перепугалась, так напряглась. Мне срочно было нужно тебя расслабить. Получилось?

— Получилось, — нехотя призналась я.

— Ещё бы! Я же профессионал. А теперь серьёзно: берёшь с собой три упаковки презервативов размера икс-икс-эль…

— Никита! Я сейчас трубку брошу!

— Ладно, ладно. Не кипятись. Если серьёзно…

— Серьёзно!

— Окей, по делу. Накануне хорошо выспись. Отелло твой пусть к тебе не пристаёт. Сможет одну ночь потерпеть?

— Отелло… наказан.

Как он ловко закинул удочку насчёт Влада! Хитёр Никита, хитёр.

— Ну и хорошо. Бери бельё своё самое красивое, только желательно не с тугими резинками. Да, и не вздумай делать депиляцию. Иначе я замучаюсь в Фотошопе раздражённую кожу закрашивать. Возьми халатик и тапочки — пригодятся во время перерыва. Пеньюарчик какой-нибудь красивый можно, если есть. Или лучше… Знаешь что? Лучше рубашку какую-нибудь мужскую. Оптимально будет — белую. Вообще любые мужские аксессуары — галстук, шляпу. Что-нибудь в этом роде. Есть у тебя такое?

— Возможно. Я поищу. Что ещё?

— Что ещё? Так-так-так… Бусы, браслеты, если есть, какие-то интересные. Чулочки можно. Так… что ещё? Книжку какую-нибудь возьми пофактурнее. Может, ткани у тебя есть какие-нибудь лёгкие, полупрозрачные? Шарфики, парео — что нибудь такое. Перчатки длинные, до локтя… Маски?

При слове «маски» я вздрогнула, вспомнив своё вчерашнее приключение.

— Нет, маски не надо. Спасибо, — сказала я.

— Зря отказываешься. Многим именно маска помогает преодолеть зажатость. Короче, инфы я тебе накидал. Можешь сама что-то накреативить, я всегда открыт новым идеям.

— Хорошо, я подумаю.

— Да! Самое главное не забудь взять с собой!

— Что?

— Хорошее настроение, естественно!

Я нервно рассмеялась. Ну конечно. Настроение у меня — хоть в журнал глянцевый. В раздел «нервные срывы недели». …

Мы попрощались, и я отправилась потрошить свой гардероб. Оказывается, для эротической фотосессии недостаточно притащить одну только свою тушку. Нужно ещё приволочь целую гору аксессуаров. Я распахнула дверцы шкафа. Моя одежда смотрела на меня с нервным ожиданием.

— Ну, что, друзья! Начнём наш отбор! — сказала я вслух и с наслаждением принялась копаться в своих тряпочках. Вряд ли для женщины есть занятие более приятное и одновременно более мучительное, чем выбор одежды. А уж выбор одежды для такого нестандартного мероприятия, как эротическая фотосессия, — это задание со звёздочкой. Битый час я перетряхивала содержимое своего шкафа, придирчиво осматривала каждый предмет одежды, сто раз приходила в отчаяние и столько же — в восторг. В результате на кровати образовалась небольшая кучка вещей, которые я смогла подобрать. И я была очень горда этим достижением. Но и очень измучена. Сил на то, чтобы всё лишнее аккуратно сложить обратно в шкаф, у меня уже не было. И я запихнула всё абы как, пообещав себе, что всё обязательно разложу, как только, так сразу.

Мне захотелось ещё раз посмотреть портфолио Никиты, прикинуть, как я буду смотреться на его снимках. У него были действительно крутые фотографии. С одной стороны, в них чувствовался общий стиль, единый почерк фотографа, но с другой, каждая модель — а они были очень разные по лицу, по фигуре, по образу — оставалась индивидуальной. Для каждой он находил какой-то особый способ раскрыть её красоту. Но в чём был его секрет, я не могла понять.

— Всё дело в правильно подобранном свете, — объяснил мне Никита на следующий день, когда я пришла на съёмку и спросила, как ему удаётся творить такую магию. — Ты представить себе не можешь, как меняется один и тот же человек при разном освещении. Одну и ту же женщину, с тем же мейкапом, в той же одежде можно снять совершенно по-разному с разным светом. Можно сделать из неё няшную кошечку, а можно — Снежную королеву.

— А кого ты будешь делать из меня?

Никита лукаво улыбнулся, и меня эта улыбка насторожила.

— Никита, мне не нравится выражение твоего лица. Что ты задумал? Признавайся!

Никита поднял руки в успокаивающем жесте.

— Не пугайся. Ничего ужасного я с тобой делать не собираюсь. Если сама не захочешь, — он хитро подмигнул.

— Никита! — я уже была готов сорваться на крик. Полночи я проворочалась, представляя себе эту фотосессию, вся испереживалась. А у него одни шуточки!

— Да успокойся, успокойся. Смотри, для первого сета концепция такая. Ты провела бурную ночь с мужчиной…

— Да Никита! Ну хватит!

— Да я серьёзно! Такая концепция: утро после ночи бурной любви. Девушка переночевала у мужчины. Выбирается из постели, накидывает его рубашку. На кухне пьёт кофе, листает книжку, мечтательно смотрит в окно.

Меня словно током ударило! Это же он про наше с ним утро! Только отзеркалил ситуацию. Мысленно поместил меня на своё место, и хочет воссоздать то утро, которое мы провели вместе. А ещё это значит… он тоже думал о том, что у нас могла быть, как он выразился, «ночь бурной любви».

Моё задумчивое молчание Никита принял за негативную реакцию на его предложение. Лицо у него вдруг сделалось как у испуганного ребёнка.

— Тебе не нравится такой сюжет?

— Нравится, — честно призналась я. — Только у меня рубашки мужской нет.

— У меня есть! Как знал, прихватил.

Мы с интересом стали копаться в вещах, разглядывая, кто какие аксессуары принёс. Я с некоторым трепетом показала Никите комплекты белья, которые взяла, и получила лишь игривый комментарий «О-ля-ля!».

— Ладно, — сказал Никита, оторвавшись наконец от этого увлекательного занятия. — Времени мало, поэтому давай будем действовать шустро.

— Давай. С чего начнём? Что мне делать?

Я беспомощно оглядела странное пространство студии: белая циклорама, стойки, софты, кольцевая лампа — всё как в сериале про моделей. У меня ноги подогнулись. Никита, явно чувствуя себя как рыба в воде, сделался серьёзным и собранным, забыв про шуточки и смехуёчки.

— Смотри. Для ню фотосессий есть два подхода: профессиональный и любительский. Профи сначала снимают обнажёнку, потом надевают бельё. Чтобы на теле не оставалось следов от резинок. Любители наоборот — сначала снимаются одетыми, а потом, постепенно раскрепощаясь, раздеваются.

— По-моему, — игриво сказала я, — ты просто хочешь меня поскорее раздеть.

И получила в ответ снисходительный взгляд снизу вверх, благо Никита был выше меня на голову.

— Мадемуазель! Фотограф — он как врач. Не имеет пола, его не надо стесняться и с ним не надо флиртовать. Его просто нужно слушаться. Будешь сниматься как профи, или как дилетант?

Ы-ы-ы-ы! Я аж пальцы на ногах поджала от неловкости. Меня просто разрывало пополам. С одной стороны, очень хотелось понтануться и сказать: «Как профи!». Но с другой стороны, вот так просто взять и раздеться перед молодым красивым парнем, к которому ещё и неровно дышишь… И при этом сам он останется одетым… Бли-и-ин!

— Давай… как…

Сердце подпрыгнуло куда-то в область горла. В омут с головой! Была не была!

— … как профи!

— Браво! — поддержал мою храбрость Никита. — Тогда раздевайся и ныряй на кровать под одеяло. Не волнуйся, бельё чистое — это я у Янки свежий комплект выпросил и уже застелил.

А, гори оно всё синим пламенем! Я максимально быстро сняла с себя всё, что на мне было, стоя спиной к Никите, прыгнула на широченную кровать, стоявшую в углу фотостудии, и укрылась одеялом до подбородка.

— Что дальше? — спросила я, когда немножко отошла от переваривания собственной смелости.

— Пока ничего, — ответил Никита, возившийся с осветительными приборами. — Сейчас настрою свет и попробуем тебя… Свет у них, между прочим, хороший, немецкий, не китайщина угробищная…

Я молча лежала и смотрела на Никиту. Он двигался легко, пластично, и мне нравилось смотреть на работу профессионала. Было видно, что он разбирается в том, что делает, и получает удовольствие от самого процесса работы. Всегда завидовала людям, которые зарабатывают тем, что приносит им кайф. Для съёмки он оделся абсолютно заурядно: светло-голубые джинсы, белая футболка с принтом, мягкие тапочки, чтобы спокойно ходить по студии. Вообще, чувствовалось, что он, как и большинство гетеросексуальных мужчин, абсолютно не заморачивается по поводу одежды. И по поводу отсутствия одежды, вероятно, тоже: если ты работаешь кондитером, то при виде эклеров у тебя не бегут слюнки. А значит, и мне надо отбросить все комплексы на эту тему, расслабиться и получать удовольствие от процесса. Тем более, что без трусов он меня уже один раз видел. Да и в конце концов, под одеждой — все мы голые.

Ой! Вот последняя моя «мудрая» мысль — очень зря. Я, наблюдая за Никитой, колдующим над разнообразными лампами, представила его без одежды. И эта картинка, возникшая в моей голове, получилась такой яркой, что тело откликнулось живейшим образом. Вот здравствуйте вам через окно! Не хватало только объяснять, почему это у меня соски так торчат! Ладно, фиг с ним, скажу, что мерзлячка и мне тут в студии холодно…

Никита взял в руки фотоаппарат, несколько раз, даже не глядя на меня, щёлкнул, нахмурив брови, уставился в дисплей.

— Так, а мне что-то делать надо? — растерянно спросила я, не получившая никаких указаний.

— Пока лежи, я проверяю, как снимает с таким светом.

Я продолжила «пока лежать». Никита ещё что-то покрутил, повертел, ещё раз щёлкнул и, вероятно, остался доволен результатом.

— Да. Вот теперь — норм, — сказал он и наконец-то вспомнил о моём существовании. — Ну всё, спящая красавица, просыпайся! Поцелуй прекрасного принца нужен?

— Нет, спасибо. Как-нибудь своими силами справлюсь, — проворчала я. — Что мне надо делать?

— Как что? Просыпаться!

— А если конкретнее?

— Если конкретнее… Переворачиваешься на живот и обнимаешь подушку.

Я выполнила указание и вдруг почувствовала, как с моей спины ползёт одеяло.

— Эй! — возмутилась я.

— Что «эй»? Думаешь, под одеялом ты смотришься сексуальнее?

Одеяло остановилось на нижней части моей попы. Раздалось щёлканье фотоаппарата.

— Так… Попу снял, теперь давай лицо.

— Думаешь у него есть шансы в такой серьёзной конкуренции?

Никита возник прямо у меня перед носом и стал снимать крупный план.

— Ляг так, чтобы подушка не давила на лицо.

— Как это?

— Элементарно: не лежи на подушке, а делай вид, что лежишь. Пусть щека едва прикасается к наволочке.

— Так?

— Да, отлично. Добавь во взгляд мечтательности…

Я попыталась, хотя плохо представляла, как это сделать.

— Нет, не надо закатывать глаза, будто это обморок! Просто думай о чём-то приятном. О маленьких котятах, игручих, мимимишных.

Я нарисовала у себя в воображении кучу-малу из играющих котят.

— Ну хотя бы так… Ладно. Идём дальше: переворачивайся на спину, скрести руки, будто обнимаешь себя. Ноги вместе и согни в коленях.

Я всё выполнила, и Никита принялся снимать меня в этой позе с разных ракурсов.

— Локти опусти чуть-чуть пониже, чтобы соски было видно.

— Это точно надо?

— Надо, Федя, надо. Не спорь, просто делай, что я говорю.

— Ну да. Я вот так же девственности лишилась.

— Смешно шутишь, молодец. Теперь так: подушку долой!

Никита бесцеремонно выдернул из под моей головы подушку.

— Одеяло долой!

Одеяло он сорвал так же решительно, и я осталась на кровати как есть: не прикрытая ничем, кроме храбрости. Это и смущало, и возбуждало одновременно.

— Дальше вот что: волосы закинь назад, ладони положи на шею с обеих сторон, локти опусти. Согни ноги в коленях, стопы поставь на носки — будто только что проснулась и тянешься к солнцу. Теперь подбородок — вверх, упираешься макушкой и максимально прогибаешься в пояснице. Да! Супер! Не шевелись, снимаю!

Никита стал щёлкать меня, к моему облегчению, с бокового ракурса.

— Я так долго не продержусь.

— Ещё чуть-чуть! Локоть с соска убери. Супер! Отлично, на постели тебя сняли. Всё, выдыхай, бобёр, можешь перевести дыхание.

— А можно посмотреть, как получается?

— Не можно. Сделаю цветокоррекцию, обработку, тогда и покажу. А ты пока рубашку накинь.

Никита швырнул в меня белой мужской рубашкой. Я начала всовывать руки в рукава, но он резко меня прервал:

— Не-не-не! Сначала просто на плечи накинь. Сядь на пол, спиной обопрись о кровать, запрокинь голову. Ага! Волосы поправь. Да не так!

Никита подошёл и сам поправил мне волосы, задев пальцами мою щёку. Это прикосновение вызвало во мне какое-то неясное волнение.

— Подбородок повыше!

Он тронул мой подбородк, и вновь словно слабый электрический ток пробежал в месте касания. Ещё несколько щелчков фотоаппарата.

— Так, меняем мизансцену. Ты сидишь так же возле кровати, с книжкой в руках. На лице задумчивая улыбка. Одна нога согнута в колене и стоит на полу. Другая лежит на полу, пятка — прикрывает… э-э-э… самое интересное.

Я села, сложив ноги, как он сказал.

— Ну как? Самое интересное не видно? — я наивно похлопала ресницами, прекрасно зная, что Никита отлично видит мою промежность.

— Н-нужно выбрать правильный ракурс, — ответил он, и лёгкое заикание в его голосе отозвалось приятным теплом у меня в груди. Значит, я смогла его хотя бы немного смутить.

— Так, я помню: у тебя там книжка была какая-то, — Никита резко отвернулся и принялся шарить в пакете, который я принесла. — Ага, вот она. Гофман? Реально? Я смотрю, тот рыжий произвёл на тебя впечатление своими рассказами.

— Ты даже представить себе не можешь — какое! — абсолютно искренне сказала я.

— Давай, листай своего сказочника и мечтай о прекрасном принце!

Никита вручил мне в руки книгу. Я раскрыла её на случайной странице, постаралсь сделать задумчивое лицо.

— Не-не не! Какой-то принц у тебя не прекрасный! Напряги воображение!

Я подняла глаза на Никиту, потом опять опустила и вдруг вспомнила, как он обнимал меня, укрывая собой от града. Вспомнила, как случайно показалась ему голой, и как сильно тогда это меня смутило. Вспомнила, как лежала ночью без сна, прислушиваясь к его ровному дыханию, доносившемуся из коридора, и воображала, как сейчас вдруг скрипнет раскладушка, прозвучат по полу босые шаги и горячее мужское тело нырнёт ко мне под одеяло. Воображала, как крепкие мужские руки обнимут меня, прижмут к груди, как наглые пальцы нырнут ко мне в промежность…

— Супер! Вот теперь верю, что принц реально прекрасный!

Я отодвинула ступню, прикрывавшую «самое интересное».

— Может, пару кадров пооткровеннее? — внезапно охрипшим голосом спросила я.

— Желание клиента — закон, — ответил Никита и дважды щёлкнул фотоаппаратом.

Дальше на меня нашло какое-то наваждение. Всё стало словно в тумане — плотном, сладком. Я двигалась не разумом, а телом. Им управляло нечто древнее, томное, желающее — и без всякого стыда. Никита говорил, что мне делать, какие позы принимать. Я послушно выполняла все его указания. Но внутри разгоралось желание зацепить его, возбудить, соблазнить. И поэтому я безо всякого стыда и смущения, меняя позы, широко раздвигала ноги, прогибалась в пояснице, выпячивая попу, играла с сосками, давно уже стоявшими по стойке «смирно». И этот вайб похоти, это настроение тягучего соблазна явно передавалось Никите. Он продолжал уверенно командовать мной, но я это чувствовала. Нет, ширинка у него не топорщилась, но словечки и шуточки, интонации, микрожесты — всё выдавало в нём ответное возбуждение. Он всё ещё говорил спокойно, но в голосе появилась хрипотца, а рука, державшая камеру, стала как будто чуть менее уверенной. У меня было чувство, словно я качусь вниз по крутой горке и с каждой секундой лишь набираю скорость. А затормозить и остановиться у меня нет никаких шансов…

Отсняв первую, «профессиональную» часть, мы перешли к съёмкам в белье. И как ни странно, в моих наиболее откровенных комплектиках я ощутила себя гораздо более соблазнительной, чем совсем без одежды. Так — оставался простор для фантазии, для недосказанности, и сидеть на полу, широко раздвинув ноги, без трусов — это похабно, а в полупрозрачных стрингах — чертовски соблазнительно. В результате таких моих стараний я всё же увидела, что у Никиты встал. И это совсем сорвало мне крышу.

В этот момент я стояла перед ним на коленях, оттянув чашки лифчика так, чтобы из них выглянули соски. И спросила:

— Никита, а кроме эротики, ты снимаешь что-нибудь покруче?

— В каком смысле?

— Ну, например, совсем уж откровенное порно. Снимаешь?

— Вообще-то нет, — ответил он. — А почему ты спрашиваешь? Есть желание поучаствовать в таком?

Я смотрела ему в глаза снизу вверх и видела, что и моё развязное поведение, и такие вопросы завели его не на шутку.

— Да, — сказала я, постаравшись вложить всю возможную соблазнительность в это коротенькое слово. — Очень давно хотела посмотреть… как я получусь на фотографии… с членом во рту?

Никита застыл, словно парализованный. Я медленно подняла руку, расстегнула пуговицу на его джинсах, потянула вниз собачку молнии.

— Ты уверена… что хочешь на это посмотреть? — очень тихо спросил Никита.

— Абсолютно!

У него оказались светло-русые кудри на лобке. И красивый член с рельефными голубоватыми венами. От одного его вида, у меня слюнки побежали. Не теряя ни секунды, я сделала всё необходимое, чтобы получился нужный кадр. Никита издал странный звук — полустон, полувсхлип — и сфотографировал меня так, как я попросила.

Может, кто-нибудь другой на моём месте — кто-то со стальной волей — смог бы после этого выпустить член изо рта, сказать «Спасибо за кадр» и продолжить съёмку как ни в чём не бывало. Но я на такое не способна. Когда член парня, который мне нравится, оказывается у меня во рту, я уже просто не могу остановиться. Оральный секс всегда был одним из моих любимчиков, мне нравится доставлять удовольствие мужчине, нравится развивать и совершенствовать свою технику в этом деле. И в этот раз всё покатилось по привычным рельсам: я принялась обрабатывать ствол Никиты языком, губами и пальцами. Как обычно, я старалась при этом смотреть ему в глаза и видела, что он по достоинству оценил мои навыки.

Несколько минут я играла страстную сюиту на Никитиной флейте и уже собиралась отведать вкус его спермы. Но оказалось, что у Никиты другие планы. Несмотря на сопротивление, он освободил свой орган из плена моего рта, поднял меня с колен и внезапно подхватил на руки. Бабочки-ебабочки! Как же я люблю, когда мужчина берёт меня на руки! И когда бережно опускает на широкую кровать, тоже приятно. А уж как приятно, когда крепкие мужские пальцы, скользя по внутренней поверхности бёдер, раздвигают ноги, отодвигают в сторону ластовицу трусиков и начинают уверенно ласкать мои увлажнившиеся женские складочки. Оральные ласки, которые я только что доставила, и так завели меня не на шутку. Поэтому разогревать меня не было ни какой необходимости. Я жаждала поскорее ощутить Никиту внутри себя. Поэтому, покайфовав полминуты от его пальцев, я заявила:

— К чёрту прелюдии! Давай трахаться!

— Желание клиента — закон, — услышала я ироничный ответ.

И Никита выполнил моё желание. Вполне возможно, он установил мировой рекорд по скорости надевания презерватива. Мне показалось, я только моргнула, и уже ощутила, как его напористый орган раздвигает стенки моего влагалища, продвигаясь вглубь.

— Да-а-а! — сладко выдохнула я, прижимая Никиту к груди, обвивая руками и ногами.

Дальше началась резкая, прямо какая-то яростная схватка. Мы жадно наслаждались телами друг друга, переворачивались, меняли позы, на миг разделяясь и сразу же опять соединяясь. Это было ярко и обжигающе. Для меня исчезло всё: фотостудия, стыд, извилистое прошлое и бесформенное будущее. Осталось только здесь и сейчас, только то самое настоящее, которое непрерывно падает из прошлого в будущее. Остались только я и Никита, только наши тела и наши ощущения, огонь страсти и трясина удовольствия…

Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы энергичные толчки Никиты довели меня до сладкой судороги оргазма.

И потом второй раз.

И третий.

В моей жизни Никита стал первым мужчиной, который заставил меня кончить три раза подряд. Когда всё утихло, я какое-то время лежала неподвижно, пытаясь отдышаться и осознать, что сейчас произошло.

Как только в моей голове рассеялся хмельной туман, на меня навалилось, словно похмелье, безжалостное раскаяние. Перед внутренним взором проплывали разные образы.

Мама с поджатыми губами и незаживающей болью в глазах.

«Поклянись, что никогда не будешь уводить мужчину у его жены».

Но, мама, он не женат!

Янка Звонарёва с покрасневшими опухшими ноздрями.

«Де вздубай на него звой блядский глаз боложить».

Я не виновата, он сам меня на эту фотосессию пригласил!

Неизвестная мне Эльвира с немым укором и ненавистью, легко читаемой на зыбком неопределённом лице.

Прости, Эльвира! Так получилось…

К реальности меня вернуло деликатное покашливание Никиты.

— Извини, что отвлекаю от важных мыслей, — ехидно сказал он, поймав мой взгляд, — но у нас заканчивается время аренды студии.

— Совсем заканчивается?

— Мы успеваем только одеться и собрать вещи.

— Что ж…

Как истинный джентльмен, Никита предложил помочь мне донести вещи до дома. Может, я испорченная, но в его предложении мне померещился намёк на вторую серию. И поэтому я с радостью согласилась. Тем более, что мой пакет с вещами был довольно тяжёлый, я его сама еле допёрла до студии.

Когда мы, беззаботно болтая, поднялись ко мне на пятый этаж, я вдруг почувствовала что-то неладное и резко остановилась. Только любовным опьянением можно объяснить, что я поняла причину своей тревоги не сразу.

Дверь в мою квартиру была приоткрыта.

Никита, проследив мой испуганный взгляд, спросил:

— Ты дверь забыла закрыть?

— Нет… Я точно помню, что закрывала…

— О-оу!

Я испуганно схватила своего спутника за плечо.

— Никита, я боюсь! Вдруг там сейчас кто-то…

— Стой тут. А я пойду проверю.

Я вцепилась ещё крепче.

— Не ходи! Давай лучше в полицию позвоним!

Никита мягко, но настойчиво высвободил свою руку.

— Не надо. Вдруг ты всё же забыла замок закрыть. Я зайду проверю.

— Я боюсь!

— Не бойся. Я боксом занимался. В школе. Два месяца.

Никита улыбнулся, подмигнул и скрылся за дверью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15. Переезд

Несколько минут, в течение которых Никиты не было рядом, показались мне вечностью. И когда он вышел из квартиры, я выдохнула с огромным облегчением.

— Ну что там? — накинулась я на Никиту.

У него было странное, какое-то озадаченное лицо.

— Там никого нет, — тихо сказал он. — Но мне кажется… тебя ограбили.

— В смысле — ограбили?

Я кинулась в своё жилище, включила свет и остолбенела, сделав лишь пару шагов в прихожей. То, что я увидела, было больше похоже на тотальный обыск, чем на ограбление. Дверцы шкафа-купе были сдвинуты на одну сторону, и абсолютно всё содержимое было вывалено на пол. От вещей была очищена буквально каждая полка — от верхней, где лежали головные уборы, до нижней, с обувью. Всё содержимое шкафа было свалено в одну безобразную кучу.

На подгибающихся ногах я прошла в комнату. Там царил ещё худший разгром. Шкафы были выпотрошены. С кровати сорвана и брошена на пол постель. Даже книжки с полочки над столом были сброшены.

Я прошла на середину комнаты, подняла валявшийся любимый сарафанчик, отряхнула его и неожиданно для самой себя вдруг уткнулась в него лицом и заревела в голос. Никита подошёл сзади и молча обнял меня за плечи. И это заставило рыдать ещё горше. Меня переполняло ощущение какой-то осквернённости, чуть ли не изнасилования. Кто-то проник в моё личное пространство, в место, которое казалось мне самым безопасным, самым уютным, и испоганил его, растоптал, разрушил. Я ревела, словно ребёнок, который долго и старательно лепил куличики, а злые мальчишки пришли и всё сломали.

Никита гладил меня по плечам и бормотал на ушко что-то утешительное. Вдруг меня пронзила мысль: это наказание! Мгновенная карма! Моя расплата за то, что я переспала с Никитой. Подумав об этом, я передёрнула плечами, сбрасывая его утешающие руки, шагнула в сторону.

Но нет! Я стянула трусы с Никиты не больше получаса назад. А этот разгром явно сотворили раньше. Кроме того, осматривая вещи, я поняла, что у меня ничего не пропало. Действительно, это было больше похоже обыск, на поиск чего-то спрятанного. Например…

Например, старинной монеты.

Которой одержим один мой не совсем нормальный знакомый. С волосами и бородой огненного цвета.

Мне сделалось страшно, и я кинулась обратно к Никите, горячо обняла его.

— Никита, мне страшно! Я не смогу тут одна… Вдруг они вернутся?

— Для начала надо успокоиться, — мягким доброжелательным тоном сказал он. — Это первое. Второе — нужно вызвать полицию.

— Нет! Не надо полицию, не хочу!

— Марина, тебя ограбили…

— Это не ограбление. Ничего не пропало.

— Уверена? Ты в стрессе, могла не заметить.

— Я уверена. Даже ноутбук на месте. У меня вообще брать нечего. Это не ограбление.

— А что тогда?

Если бы наши отношения с Никитой были дольше, глубже, может быть, я и рассказала бы ему про Саламатина, про «должок Амадея» и про жуткую позавчерашнюю ночь. Но в этот момент я постыдилась делиться таким. Побоялась, что он посчитает меня какой-нибудь ненормальной. Слишком проблемной, что ли… Поэтому о своей догадке я умолчала и взамен придумала историю про чокнутых арендодателей, которые вынуждают меня поскорее съехать. Врала я так вдохновенно, что Никита поверил в эту нелепицу.

Он всё же смог меня успокоить и затащить на кухню. Там, кстати, тоже всё было разгромлено и раскидано. Но вдвоём мы быстро навели относительный порядок, и я занялась приготовлением кофе. Это медитативное занятие меня всегда успокаивало, помогало настроиться на волну мудрой рассудительности.

Маленькими глотками мы отпивали ароматный напиток и обсуждали, как мне быть дальше. Больше всего меня пугала перспектива ночевать одной в квартире, которую я перестала считать безопасным местом. И Никита вдруг предложил:

— А давай я останусь у тебя ночевать!

Такой поворот меня слегка огорошил. Конечно, я с самого начала хотела, чтобы Никита задержался у меня. Но, чтобы остался на ночь…

— А что ты скажешь Янке? — спросила я.

Никита пожал плечами.

— Просто напишу, что не приеду ночевать. Я, знаешь ли, большой мальчик и не обязан ни перед кем отчитываться.

Меня дико подмывало спросить: «А как же Эльвира?». Но не хватило духу. Невеста Никиты по-прежнему оставалась призраком, незримо присутствующим в одной комнате с нами. Никита по-своему истолковал моё молчание и осторожно спросил:

— Или, может, лучше мне уйти, а ты позови…

— Кого? — не поняла я.

— Ну, этого своего. Отелло.

Меня вдруг пронзил ещё один острый укол вины. Влад! Я ведь совершенно о нём забыла. Хотя оставила ему надежду на продолжение наших отношений. Да и сама я в мыслях окончательно не закрывала эту дверь. И хотя его дикий приступ ревности напугал меня не на шутку, я вдруг осознала, что теперь у него есть все основания считать меня изменницей. Бабочки-ебабочки, как же всё сложно!

Вероятно, мои переживания ярко отразились у меня на лице, потому что Никита нахмурился и спросил:

— У вас с ним — как?

— Сложно, — ответила я. — Или даже скорее никак.

Никита смотрел, явно ожидая продолжения. Я вздохнула и заговорила:

— Понимаешь, мы были как бы в самом начале отношений. Всё шло вроде бы гладко. И вдруг он устраивает такую выходку! Ну, я имею в виду, с тобой.

— Я понял.

— Он потом очень извинялся, просил продолжить встречаться. Но я, честно говоря, не знаю…

— Марина… — Никита как-то явно замялся, смутился. — Понимаешь, я…

— Никита! — сказала я с внезапной резкостью, возможно, излишней. — Ничего не говори! Я всё прекрасно понимаю.

— Да?

— Да.

У него на лице отразилось явное облегчение. А я почувствовала горечь: я — всего лишь небольшая курортная интрижка. Развлечение на пару дней. И ночей.

Ну и пусть!

Хотя бы пару ночей — но он будет со мной! И я совсем об этом не жалею! А потом — будь что будет.

— Знаешь, — сказала я, подавляя все возражения и сожаления, пытавшиеся взбунтоваться в моей душе, — мне будет очень приятно, если ты останешься со мной. На ночь.

— Супер!

— Но что мне делать дальше?

Мы стали обсуждать, как мне решить проблему жилья и неадекватных хозяев. И пришли к выводу, что нужно съезжать как можно скорее. Но для этого нужно придумать — куда.

Я решила обратиться за помощью к коллективному женскому разуму. В том смысле, что написала в группу «Шайка-лейка»: «Девки, HELP! Мне надо срочно менять жильё. У кого есть варианты на примете?». Увы, коллективный разум не помог: подходящих вариантов ни у кого не оказалось. Зато Дубинка — добрая душа! — написала: «Маринка, можешь у меня перекантоваться, пока не найдёшь что-то. Если хочешь». Её сообщение меня очень тронуло. Была бы Катька рядом, я бы её тотчас обняла и расцеловала. Я тут же прислала ей гору смайликов с сердечками, со сложенными в жесте благодарности руками и поинтересовалась, когда можно к ней завалиться. Оказалось, что хоть завтра. Ура!

Я тут же поделилась приятной новостью с Никитой и увидела, что он искренне рад за меня. Но потом с ужасом подумала, что мне нужно собрать и упаковать все свои вещи. А потом с ещё большим ужасом, перерастающим в панику, вспомнила, что у меня по квартире словно Батый прошёл и всё это надо прибирать! Никита, услышав о моих страхах, благородно предложил свою помощь, а я, естественно, корыстно ею воспользовалась.

Прибрались мы на удивление быстро — в четыре руки. Последнее, что я успела сделать — это застелить новую постель. Когда я наклонилась расправить дальний край покрывала, я почувствовала, как на мою попу легли руки. И замерли. И я замерла, наклонившись буквой Г.

— Чего застыл? Тут как в шахматах: тронул — ходи.

И Никита пошёл. В смысле, походил. Я бы даже сказала — расходился. Я попала просто в какой-то вихрь объятий, ласк, поцелуев, шлепков и покусываний. Каким-то невероятным чудом я смогла вырваться, чтобы заскочить на пять минут в душ. Никита тоже освежился, а потом набросился на меня с таким голодом, что я могла бы заподозрить, будто он только из тюрьмы, где несколько лет женщин видел только по телевизору.

Я не понимала, что со мной происходит. Мне было запредельно сладко от его ласк, и в то же время я ни на секунду не забывала, что он изменяет со мной своей невесте. А я, в некотором смысле, изменяю Владу. Или, по крайней мере, обманываю, потому что всего два дня назад я уверяла его, что между мной и Никитой ничего нет. Кроме того, я прекрасно отдавала себе отчёт, что у меня не может быть никакого будущего с Никитой. Он из другого города, у него есть невеста. Но при этом в моей голове это не был мимолётный ни к чему не обязывающий случайный секс. Нет! Это был секс с мужчиной, который загнал занозу мне в сердце. С мужчиной, который заставлял забывать о существовании всех других. С единственным. С тем самым.

Это было одновременно и сладостно, и мучительно. И я никак не могла насытиться этим удивительным чувством. Неправду говорят, что запретный плод сладок. Он горек, но эта горечь такова, что невозможно перестать ею наслаждаться.

Когда наша любовная схватка закончилась, мы лениво лежали в обнимку, перекидывались какими-то ленивыми фразами ни о чём. И вдруг Никита спросил:

— А ты досмотрела «Теорию»?

— Какую теорию? — не поняла я.

— Большого взрыва.

— Нет! Слушай, и правда, давай досмотрим!

И мы провалились в ситком, который для меня с того самого грозового вечера и на всю оставшуюся жизнь стал связан с образом Никиты. Смотрели мы взахлёб до поздней ночи, прервавшись только на быстрый ужин.

А утро началось… Ну, с чего может начаться утро, если просыпаешься в одной постели с молодым красивым парнем, в которого влюбилась, как кошка? Которому достаточно провести колючим подбородком с отросшей за ночь щетиной по твоему соску, и ты уже вся мокрая между ног…

В общем, после бурного утреннего секса последовал расслабленный счастливый завтрак. На этот раз утро с Никитой мне удалось сделать идеальным. В уголке сознания шебуршался, как мышонок, страх, что кто-то позвонит в дверь и опять повторится то безумие и хаос. Но обошлось. На этот раз судьба решила надо мной не издеваться.

После завтрака мне меньше всего хотелось заниматься сборами и организацией переезда. Но, увы, пришлось приступить к этому малоприятному занятию. Конечно, его скрашивало общение с Никитой, который охотно помогал мне и кидался выполнять каждую мою просьбу.

Когда я складывала немногочисленные, но любимые книжки, с верха стопки соскользнул злополучный Гофман. Я попыталась его поймать и умудрилась ухватить в полёте за край книжного корешка. К несчастью, ветхий материал не выдержал такого обращения и треснул. Из трещины выскочила какая-то монетка, упала на пол, немного прокатилась и упала.

— Это что такое? — с любопытством спросил Никита.

У меня засосало под ложечкой от нехорошего предчувствия. Никита наклонился, поднял монету, внимательно осмотрел и протянул мне на ладони.

— Старинная какая-то.

Я медленно протянула руку, взяла монету, поднесла к глазам. На монете был отчеканен профиль пучеглазого мужчины с длинным носом. По кругу шла надпись: «FRIDERICUS BORUSSORUM REX». У меня не было ни каких сомнений, что это тот самый «Должок Амадея».

О. Хре. Неть!

Как она там оказалась? Баба Лиза засунула? А зачем? И зачем подарила мне? Может, случайно. Например, спрятала и забыла куда. Или… Или наоборот. Пообщавшись с Саламатиным, быстро поняла, что он за эту монетку горло перегрызёт. Испугалась и припрятала. Да ещё и придумала, как сделать, чтобы не у неё дома хранилась. И удобно: ключи от квартиры у неё были. В любой момент, когда меня нет дома, можно просто подняться, открыть, зайти и забрать монету. Ай да баба Лиза, ай да старая лиса! Царствие ей небесное.

Весь этот вихрь мыслей промчался в моей голове, наверное, за несколько секунд. И из задумчивости меня вывел голос Никиты.

— Ало, ало, Хьюстон! У нас проблемы?

— Что?

— Откуда монета такая интересная у тебя, говорю?

— Да я сама в шоке. Я её первый раз в жизни вижу. Эту книжку мне баба Лиза подарила.

— Баба Лиза? Бабушка твоя?

— Нет. Это моя квартирная хозяйка, Елизавета Робертовна. Покойная. Она умерла несколько дней назад.

— Если она умерла, то кто тогда тебя выселить пытается?

— Так наследнички её. Дочка со своим мужем. Та ещё сука.

— Слушай, а зачем эта Робертовна книжку подарила тебе? Вместе с монетой. Она же, наверняка, какая-то ценная.

— Никита, у меня в голове абсолютно такие же вопросы. Но ответов на них у меня нет.

Я задумчиво посмотрела на лежащую в моей ладони монету. Что же мне с тобой делать?

— Можно я ещё раз на неё взгляну? — робко попросил Никита.

Я протянула ему нашу неожиданную находку.

— Наверное, я должна отдать её наследникам Елизаветы Робертовны… — неуверенно пробормотала я.

Никита оторвался от разглядывания монеты и уставился на меня как на умственно отсталую.

— Этим упырям? После того, что они тебе тут устроили?

— Но, если по-правильному поступать…

— Да что же тут правильного? Бабулька книжку тебе подарила или почитать дала?

— Подарила.

— Насовсем?

— Да.

— Значит, книжка по всем понятиям — твоя.

— Но монету же она мне не дарила, — я вяло пыталась сопротивляться, но напор и логика Никиты явно брали верх.

— Это почему же? Она подарила тебе книжку вместе с монетой. Вместе, понимаешь? И то, и другое. Просто ты этого не знала.

— А если она забыла, что в книжке монета спрятана?

— Если забыла, то это её проблема. Может, наоборот — она не хотела, чтобы монета её притырошной дочке досталась, и поэтому тайком подарила её тебе. Может такое быть?

— В принципе, может… Теперь уже не спросишь.

— В любом случае, монета оказалась в твоих руках по её воле и с её согласия.

— И ты думаешь… я могу её оставить?

— Даже не сомневайся!

Поддавшись убеждениям Никиты, я решила оставить эту монету себе.

И как же я потом жалела, как раскаивалась из-за этого решения!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16. Незаконная любовь

Больше всех моему переезду обрадовался Кирюха. Он дежурил в дверях, пока Никита таскал из нанятого микрика мои вещи в Дубинкину квартиру. Потом крутился под ногами и совал свой любопытный носик куда только можно и нельзя, пока я распаковывалась и располагалась на выделенной мне жилплощади. И самым трогательным стал момент, когда он с придыханием спросил, приготовлю ли я ему на завтрак такую же «супелскую яичницу». Это было так умилительно! Я не удержалась и взяла мальчишку с собой на романтическую прогулку в компании Никиты.

Мой фотограф-соблазнитель, узнав, что в двух шагах от Катькиного дома находится Ботанический сад, очень захотел его увидеть. Я хотя и равнодушна к ботанике, но стремилась как можно больше времени успеть провести с Никитой до его отъезда. В результате мы, словно заправская дружная семья, отправились смотреть на цветущие сакуры и магнолии. Было очень прикольно бродить по аллеям и держать Кирюху за руки с двух сторон. Иногда ловила себя на том, что сжимаю Кирюхину ладошку, будто он мой собственный сын. А рядом — не Никита, а муж. Настоящий. И мне дико нравились эти фантазии. И страшно обламывало возвращаться в реальность и осознавать, что мальчик, чьи тёплые пальчики я сжимаю, это сводный брат моей подруги, а белозубый красавчик рядом с нами — это мимолётный гость в моей жизни и постели.

Кстати о постели. Поскольку я лишилась (пусть и условно, но своего) жилья — я лишилась и возможности спать когда хочу и с кем хочу. Наверное, впервые со студенческих времён я столкнулась с такой проблемой: есть парень, которого я очень хочу и который соответственно хочет меня, а нам банально негде потрахаться! Я живу у Дубинки, Никита — у Янки, и где нам пристроиться — совершенно непонятно. Хоть гостиницу снимай! Прогуливаясь, мы обсуждали эту проблему с Никитой, пока Кирилл носился от одного цветущего куста к другому. Мы перебирали варианты разной степени экстремальности: примерочная в магазине, общественный туалет, последний ряд в кинозале, чердаки и крыши…

— Нет, это всё фигня! — решительно отверг все мои предложения Никита. — Надо снять…

— Чего снять? Чего? — вклинился в разговор любознательный Кирюха.

— Ничего, Кирюш. Футболку дядя Никита хочет снять, чтобы позагорать, а я ему говорю, что пока холодно.

— И ничего не холодно! Даже жалко уже! — не согласился Кирилл.

— Не жарко, а тепло. Жарко будет летом.

— А сейчас не лето?

— Нет, сейчас ещё весна. Кирюша, видишь во-о-он там красивое дерево с розовыми цветочками? Видишь?

— Вижу с лозовыми.

— Сбегай, пожалуйста, к нему, а потом обратно. Покажи нам, как ты умеешь быстро бегать.

И Кирюху тут же словно ветром сдуло.

— Так что ты там снять хотел?

— Сдаются же у вас квартиры почасово?

— Не знаю. Как-то, знаешь ли, никогда не пользовалась такой услугой.

— Да везде сдаются. И у вас наверняка тоже. Надо на Авито поискать.

— И что?

— Что-что! Снять на пару часиков, пообщаться… поближе.

Никита приобнял меня за талию и тесно прижал к себе.

— Ну, не знаю… Я себя буду чувствовать, словно какая-нибудь прости… кхм… Кирилл, ты уже вернулся? Ого, как быстро! Молодец!

Потом Кирилл потащил нас в оранжерею. Мы бродили между тропических пальм и пустынных кактусов и старались не дать мальчишке куда-нибудь залезть, свалиться или самому что-то свалить. Иногда удавалось его поймать и остановить за секунду до катастрофы. На наше счастье, Кириллу очень понравился маленький искусственный пруд, и он застыл перед ним на несколько минут. Мы с Никитой наконец-то смогли выдохнуть.

— Какой шустрый мальчик! — с улыбкой сказал Никита, но эта улыбка показалась мне слегка кривоватой и вымученной. К концу нашей прогулки я поняла, что дети — это очень хлопотно. И я пока к их появлению в своей жизни совершенно не готова. И ещё в душе я посочувствовала Катьке. Только теперь я поняла, как ей тяжело: когда тебе еще нет тридцати, а ты уже живёшь, как в сорок — одинокая, с сыном и вечной усталостью в глазах.

Возвращаясь домой, мы почему-то решили срезать и немного заплутали в запутанных переулках Северной горы. Никита попытался найти дорогу через приложение с картами. Но я куда больше доверяю не картам, а своей интуиции. Она у меня ещё ни разу не подводила — по крайней мере, когда дело не касалось мужчин. И вот мы сворачиваем за очередной угол — и бац! — какой-то переулок, которого я точно никогда раньше не видела. Это был маленький уютно-кирпичный закуток города с цветущими кустами сирени в палисадниках. Но моё внимание привлекла вывеска над незаметной дверью: «Антикварная лавка». Я просто застыла на несколько секунд, пытаясь понять, отчего у меня вдруг мурашки по спине побежали — просто от этой вывески. Но Никита сообразил быстрее и спросил:

— Марин, а та монета у тебя с собой?

Точно! Здесь же можно показать монету людям, разбирающимся в старинных вещах. Попробовать узнать: действительно ли это раритет? Ну и заодно поинтересоваться, сколько такая вещь может стоить. К счастью, монету я спрятала в самое дальнее отделение моего кошелька, туда же, где у меня лежит маленькая серебряная ложка-загребушка. (Можете смеяться над этим сколько влезет, но с тех пор, как она у меня завелась, у меня стало намного лучше с деньгами).

Никита потянул за красивую медную ручку массивную дверь и пропустил нас с Кириллом вперёд. Звякнул колокольчик, и мы вошли в этот аниткварный магазин. Там царила какая-то удивительная атмосфера. То ли запах, то ли вид множества старинных вещей вызвали у меня ощущение какого-то остановившегося времени. Нечто подобное я испытываю иногда в музеях.

Продавец за прилавком тоже выглядел так, словно переместился в наш мир из девятнадцатого века. Пожилой, маленький, с нежным седым пухом вокруг лысины тыквенного цвета. Крапчатый жилет, серебряная цепочка часов — прямо как из викторианского романа. Именно эта деталь почему-то поразила меня больше всего. Возможно, потому, что карманные часы с цепочкой я видела только в кино.

Продавец вежливо поздоровался и поинтересовался, чем он может быть нам полезен. Я не стала ходить вокруг да около, а сразу спросила: можно ли в их магазине провести экспертизу и оценку предположительно старинной монеты? Продавец задумчиво пожевал губами и ответил, что сам он не эксперт в нумизматике, но не против взглянуть на то, что у нас есть. Я достала из кошелька свой «Должок Амадея» и положила на прилавок. Продавец очень плавно и неспешно, словно священнодействуя, надел тонкие нитяные перчатки, извлёк из выдвижного ящика стола лупу, из-за которой запросто могли бы подраться Холмс и Пуаро, включил настольную лампу и принялся внимательно изучать предложенный ему объект. Он рассматривал, напряжённо сопя, минут пять одну сторону монеты, потом аккуратно перевернул её и столько же времени внимательно осматривал другую сторону. Кирилл успел заскучать, пока мы стояли и ждали результатов экспертизы. Он сунулся было потрогать какую-то фарфоровую статуэтку, стоявшую на старинным столике. Но Никита вовремя подхватил мальчишку на руки и стал что-то нашёптывать. Кирилл моментально притих, даже рот удивлённо приоткрыл.

— Н-н-нус… Что я могу вам сказать, милая барышня? — наконец заговорил антиквар. — Повторюсь: я не эксперт в нумизматике. Но, насколько я могу судить, сие — рейхсталлер восемнадцатого века, серебряная монета времён правления Фридриха Великого. Очень похоже, что монета подлинная. Но лучше бы показать её более компетентному эксперту, который мог бы это однозначно подтвердить.

— Извините за столь меркантильный интерес, — подал голос Никита, — но какова сейчас примерная рыночная стоимость такой монеты?

Антиквар посмотрел на него с плохо скрываемым презрением, но всё же назвал сумму. Она совпадала примерно с моим годовым заработком.

— Простите пожалуйста, — осторожно поинтересовалась я, — а это не может быть… этот… Как его? Евфра… инфра… — я защёлкала пальцами, мучительно пытаясь припомнить мудрёное словцо. — Эфраимит! Да, точно!

— Как вы сказали? — антиквар по-птичьи наклонил голову набок.

— Эфраимит, — повторила я, но уже гораздо менее уверенно.

— Хм… А что это?

Я достала телефон, нашла в Википедии статью и зачитала её начало антиквару. Он понимающе покивал и сказал:

— К моему стыду, должен признаться: я про такие даже не слышал. Вам, несомненно, нужна консультация специалиста.

— А вы можете подсказать, к кому стоит обратиться?

Антиквар задумался, почёсывая указательным пальцем свою тыквенную лысину.

— Боюсь, милая барышня, вот так сходу я не смогу вам подсказать. Мне нужно сделать пару-тройку звонков, пообщаться с коллегами…

— Если я завтра к вам загляну, вы сможете дать мне контакты?

Он пристально посмотрел на меня, и в его взгляде мне почудилось что-то странное. В глазах мелькнуло то ли какое-то сомнение, то ли непонятная жалость…

— Д-да, — наконец выдавил антиквар и опустил глаза. — Завтра я смогу вам помочь.

Мы попрощались, я окрылённая повела нас по запутанным переулкам, и в таком приподнятом настроении за минуту нашла нужную дорогу. Очень скоро мы добрались до дома. Никита меня приобнял и поцеловал на прощанье. Кирюха очень внимательно наблюдал за этим, а потом тоном следователя поинтересовался:

— А ты на тёте Малине поженишься?

Никита слегка растерялся от такой решительной постановки вопроса.

— Да, мне тоже было бы интересно это узнать, — подлила масла в огонь я, но Никита очень технично пропустил мои слова мимо ушей и обратился исключительно к Кирюхе:

— Видишь ли, Кирилл… А почему, собственно, тебя это интересует?

Кирилл с неподражаемой серьёзностью ответил:

— Потому что если ты не будешь, тогда я на ней поженюсь.

Никита, изо всех сил удерживая невозмутимое лицо, осторожно поинтересовался:

— А почему ты хочешь на ней жениться?

Кирил ответил, ни на секунду не задумываясь:

— Потому что она класивая.

— Моя ж ты лапочка! — кинулась я обнимать Кирюху, растроганная чуть ли не до слёз.

— И готовит супелскую яичницу, — подумав, добавил Кирюха.

— Да-а… — с подчеркнуто серьёзным видом протянул Никита. — Яичница — это аргумент.

— Ты на мои яичницы можешь не рассчитывать, — решительно заявила я. — Я за Кирила замуж пойду, буду только ему готовить. Только подожду чуть-чуть, пока он подрастёт. Да, Кирюш?

— Да.

— Эх! Такую красотку из под носа увели! — тяжко вздохнул Никита. — Но знай, Марина, если Кирил передумает, если променяет тебя на какую-нибудь одногруппницу-вертихвостку… Марина, ты всегда можешь на меня рассчитывать.

— Не переживай, — гордо задрала нос я. — Без женихов я, в любом случае, не останусь.

— Ни секунды не сомневаюсь.

В тот же вечер я пересказала в лицах этот разговор Дубинке, когда мы сидели на кухне и попивали винишко, отмечая мой переезд. Кирюхе, чтобы не путался под ногами и не отвлекал, был вручен новенький паззл, и он сидел в своей комнате и, высунув от напряжения кончик языка, собирал обожаемого Человека-паука. А мы могли спокойно прибухивать и болтать по душам.

— Да… — вздохнула Катька, выслушав мой рассказ про Никиту. — Мужики к тебе, Маринка, всегда клеются. Не то что ко мне…

Сказала она это как-то так искренне, безо всякой злобной зависти, что у меня аж сердце сжалось от сочувствия к Катьке.

— Это, Кать, только со стороны так кажется. Попадаются мне обычно сплошные мудаки. И сама не рада потом, что с таким связалась…

— И что, Никита этот твой — тоже мудак?

Я задумалась, потому что с этой стороны на Никиту как-то не смотрела. Чтобы лучше думалось, плеснула каберне себе и Дубинке.

— Знаешь… так-то в общении вроде бы нет…

— Вот видишь!

— Но! — я назидательно подняла палец. — Но если вспомнить, что его в Питере невеста ждёт, а он тут со мной кувыркается… Получается, что он — тоже мудак.

— А как же твой принцип: не спать с женатыми? — хитро прищурилась Катька.

— Так он и не женатый ещё, — усмехнулась я. Но на душе заскребли кошки, в голове зазвучал мамин голос: «Поклянись, что никогда не будешь уводить мужчину у его жены!». Господи, ну зачем я согласилась на эту чёртову фотосессию?! И почему он оказался таки хреновым профессионалом? Объяснение напрашивалось только одно, и я его озвучила.

— Хотя пока и не женатый, но уже мудак.

Катька согласно покивала и даже как-то пригорюнилась.

— А может, других и не бывает? — обречённо спросила она, глядя куда-то в мировое пространство.

— Как это не бывает? Бывают! — решительно возразила я. — Очень даже бывают.

— Кто например? — Катька посмотрела на меня требовательным поддатым взглядом.

— Например… ну, например…

Я как-то растерялась даже, пытаясь вспомнить хоть одного реального мужика, который не заслуживал бы этого громкого титула. Среди моих бывших такого точно не отыщется, даже пытаться не стоит. Кто ещё из значимых для меня мужчин? Отец? Н-ну… не факт, совсем не факт… Сказать: «А твой отец?». Ну нет! Это как тыкнуть вязальной спицей в едва затянувшуюся рану.

— Блин! Что-то я, Катюха, так слёту и не припомню!

— Вот! — теперь Дубинка подняла назидательно палец. — Что и требовалось доказать!

В этот момент в кухню явился Василий и громким мявом потребовал ужин. При виде этой наглой кошачьей морды, я вспомнила, по какому поводу мы пили на этой же кухне в прошлый раз, и спросила:

— А как твой бывший? Не звонил? Обратно не просился?

Катька молча взяла бутылку и решительно плеснула сначала себе, потом мне.

— Не звонил. С-сука! А если бы и позвонил, я бы всё равно его в жопу послала бы.

Вот я овца! Всё-таки умудрилась ткнуть своей спицей бестактности в бедную Катьку. Потому что послать в жопу бывшего, который позвонил — это одно, а посылать не звонившего — это совсем-совсем другое. Я поспешила спрятать свой стыд за большим глотком каберне.

К счастью, Катька быстро вернулась от опасной темы ко мне:

— Марин, как ты думаешь: может у тебя с твоим Никитой что-то серьёзное получиться?

Я охотно подхватила тему:

— Конечно, не может. Он из Питера, я из Кёнига. У него работа и невеста, а у меня хрен да ни хрена. Я для него просто маленькое приключение в отпуске.

Рассуждала я трезво и цинично, но маленькая наивная девочка, которая живёт в душе каждой женщины, никак не хотела с этим мириться и готовала была упасть на пол и, колотя руками и ногами, закатить истерику.

— А зачем ты тогда …?

Я гордо задрала подбородок.

— Затем, что у меня тоже отпуск, и я тоже хочу приключений. Почему им можно, а нам нельзя?

— Точно! Давай за нас — за девчонок!

— Давай! Гёрлз пауар!

— Йе!

— И за приключения!

— Да!

Ох, каким же неосторожным оказался этот тост. Потому что приключений я притянула на свою голову столько, что и не в каждом остросюжетном романе наберётся…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17. Напрасные запреты

Начались эти приключения на следующий день, с утра пораньше. Сигналом к их старту стал громкий стук в мою дверь, который выдернул меня из сладких объятий утреннего сна. Моему похмельному мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы просто понять где я и что происходит. Во рту пересохло, словно я ночью жевала одеяло, голова гудела, как трансформатор на подстанции.

— Да-а? — проблеяла я неуверенным голосом.

— Марин, можно? — услышала я из-за двери Дубинкин голос.

Всё же Катька при все своей пацанской внешности и пролетарских манерах человек деликатный. Стучаться в собственной квартире — вот это уважение к личным границам!

— Конечно! Заходи!

Катька вошла, и выглядела она примерно так же, как я себя чувствовала. Вид был, словно она вчера вечером квасила. Подозреваю, что с какой-нибудь лахудрой, которую выгнали из съёмной квартиры и которая никак не может найти себе нормального мужика.

— Маринка, спасай! — отчаянным голосом пробасила Катька.

У меня в голове моментально развернулся целый список возможных катастрофических сценариев и вариантов того, что может быть нужно Катьке: от занять денег до стать донором почки. Хотя, учитывая вчерашний вечер, скорее можно говорить о донорстве печени.

— Что случилось?

— Катастрофа!

Голос Дубинки был исполнен такой безысходности, что мне стало совсем не по себе.

— А конкретнее? — спросила я, переполненная самыми мрачными ожиданиями.

В форме потока малосвязанных предложений она рассказала, в чём именно состоит катастрофа. Всё оказалось совсем не так страшно, как я уже успела себе нафантазировать. Самая главная проблема заключалась в том, что Кирюху прихватил внезапный понос. А у Катьки на работе случился какой-то аврал, срочно нужно что-то сдавать. И вместо того, чтобы быстренько закинуть малого в садик и мчать в офис, она вынуждена стоять под дверью туалета и ждать, пока Кирюха сможет слезть с унитаза.

С похмелья думалось мне тяжело, поэтому я растерянно спросила:

— Да чем я-то могу Кирюхе помочь? Я ж не медик. Ну, может, угля активированного ему дай, , или этой… Смекты насыпь. Может, заткнёт поток.

— Да не Кирюхе! Мне! Мне можешь помочь?

— Конечно, могу! А чем?

Всё так же взволновано и хаотично Катька попросила, чтобы я дождалась, пока Кирюха окончательно отбомбится, и после этого отвела бы его в садик. Тогда у Катьки остался бы ещё шанс успеть на работу, чтобы закрыть грудью амбразуру.

— А! В этом смысле — помочь! — наконец сообразила я. — Да не вопрос! Конечно, отведу!

— Тебя мне Боженька послал! — ляпнула Катька, и я готова была поклясться, что это не шутка. — Я тогда убегаю!

— Хотя, знаешь… — крикнула я в спину уже выходившей Катьке.

Она обернулась с расстроенным лицом.

— Что? Не отведёшь?

— Может, пусть он лучше дома посидит, раз такое дело?

— Дело там — да. Большое. Лучше бы ему в сад с таким делом не ходить, не рисковать.

— Вот! Пусть дома останется.

— А ты как же, Марин? До вечера с ним сидеть будешь?

Я пожала плечами.

— Ничего страшного. Посижу. Может, опять погулять с ним сходим.

— А как же Никита?

— А причём тут Никита?

— Марин, ты знаешь чего… — заговорила Катька извиняющимся тоном. — Тебе если там нужно будет куда-то выскочить, ты не парься. Включи ему на телеке канал детский и иди спокойно. Он один вполне может посидеть сколько надо. Я его не раз уже так оставляла. Ничего страшного.

— Ну, не знаю… — как-то смутилась я. — Не слишком ли он мелкий ещё?

— Да не фига он не мелкий уже! Посидит, если надо!

— Ну, я, может, если не на долго только…

— На сколько надо, на столько и иди. На обед там в морозилке наггетсы есть.

— Разберёмся. Беги давай!

— Спасибо, Марин!

Дубинка умчалась гасить свой пожар на работе. А я осталась сидеть с маленьким серуном в качестве няньки.

Довольно скоро Кирилл вышел из туалета — бледный и грустный. Но моментально расцвёл, как только услышал, что в садик он сегодня не идёт, а будет сидеть со мной дома. За одну секунду малой повеселел и тут же забыл обо всех своих желудочно-кишечных приключениях. Как озорной козлёнок, он принялся скакать вокруг меня и требовать завтрак. С завтраком я решила пока не торопиться и дала ему некрепкого сладкого чаю. Хотелось убедиться, что живот у него действительно успокоился.

Выждав полчаса, я убедилась, что буря в животе у Кирюхи улеглась. Тогда я по многочисленным заявкам от одного и того же клиента пожарила свою фирменную «супелскую» яичницу, которую пацан умял за считанные секунды. Мне самой в состоянии «после вчерашнего» есть совсем не хотелось, я лишь похлебала кофе.

Дальше мы с Кирюхой занялись разными важными делами. Дособирали паззл с человеком-пауком. Посмотрели несколько серий «Смешариков» на моём ноутбуке. Потом Кирилла охватил порыв вдохновения, и он нарисовал меня, ландыш и собачку. Самой узнаваемой на рисунке вышла собачка. Но я клятвенно уверила, что я у него на портрете вышла ну просто как живая. Тогда художник, поколебавшись пару секунд, вздохнул и, оторвав от сердца, подарил мне свой шедевр. Я рассыпалась в благодарностях.

За этой милой вознёй я и не заметила, как пролетели несколько часов. Мне было невероятно легко и уютно возиться с Кирюхой. А он буквально так и льнул ко мне. Чувствовалось, что мальчишка недолюбленный, что ему не хватает внимания, тепла, ласки. Дубинка — не самая мягкая и внимательная из известных мне женщин. Ей и своих проблем хватает, дай Бог, хотя бы в бытовом плане справляться с воспитанием ребёнка. А если вспомнить, что в глубине души у Кирюхи незаживающая рана — гибель родителей… Лучше даже не заглядывать в эту бездну! Просто постараюсь подарить мальчишке счастливый день. Наверное, я бы могла провести в этих квазиродительских хлопотах время до самого вечера и не заметить, но меня выдернул из потока звонок Никиты.

— Привет! Ты как? — раздался в трубке голос, от которого у меня побежали по спине мурашки.

Я подробно рассказала как я.

— Можем сегодня встретиться?

Я заёрзала на стуле, не зная, что ответить. С одной стороны, мне очень хотелось встретиться с Никитой и побыть с ним наедине. Особенно этого хотелось некоторым частям моего тела, которые хорошо помнили, что приносит им это «наедине». У меня словно струна какая-то внутри завибрировала, и эта вибрация обещала упоительную сладость.

— Н-ну… я даже не знаю, — промямлила я и виновато глянула на Кирюху. Он увлечённо возюкал фломастером в альбоме, создавая очередной шедевр. — Может, если только не очень на долго…

— На два часа сможешь вырваться?

Я чуть не ляпнула: «А нам хватит?», но вовремя спохватилась и просто переспросила:

— На два?

— Да. Всего на два часа. Ма-а-ахоньких таких два часика. Малюсеньких. Один часик посидим в кафе, а второй… В другом месте.

— В каком?

— Приходи, тогда узнаешь.

Чёртов интриган!

— Ладно. Я попробую отпроситься.

— Не пробуй! Просто приходи.

— Ладно.

Несколько минут меня грызли совесть и тревожные предчувствия. Но в конце концов, как и предлагала Катька, я включила Кирюхе на телевизоре детский канал, объяснила, что уйду не очень на долго, и упорхнула на желанное свидание. Предварительно я, конечно, накрасилась и приоделась, особенно тщательно выбирая бельё.

В кафе, где меня поджидал Никита, было малолюдно и поэтому особенно уютно. Пахло свежемолотым кофе и корицей, тихо мурлыкал какой-то лёгкий джаз. Я подошла к столику, за которым уже сидел парень, разбивший мне сердце. Из открытого окна проникали порывы тёплого майского денька, которые шевелили волнистые волосы Никиты. Мне ужасно захотелось их погладить, и я не стала сдерживать это желание. От моего порывистого прикосновения Никита вздрогнул, его голубые глаза широко раскрылись и уставились на меня со странным выражением — одновременного испуга и восторга.

— Привет! — улыбнулся он во все тридцать два белоснежных зуба. — Что будешь?

Он протянул мне аляпово-яркое меню.

— Хочу что-нибудь сладкое, — ответила я, а потом наклонилась к его уху и прошептала. — Например, твой член.

Опять секундное замешательство в голубых глазах. Потом губы (такие сладкие в момент поцелуя!) сложились в ироничную улыбку.

— Не уверен, что у них есть это в меню.

— Да? — с вызовом сказала я. — Очень жаль! Тогда посмотрим, что у них есть. На замену.

— Боюсь, что это ничем заменить невозможно, — самоуверенно заявил Никита.

— Проверим! — осадила его я, полистала меню и сказала. — Кое-что есть. Хочу капуччино и сосиску в тесте.

Когда мне принесли заказ, и я нарочито эротично откусила первый кусок. Никита, пристально за этим наблюдавший, сказал:

— Какое жалкое подобие!

— Не такое уф и валкое, — еле выговорила я с набитым ртом.

— Жалкое-жалкое, — возразил Никита. — Просто нужно сравнить с неповторимым оригиналом. Ты, наверное, просто забыла.

— А ты мне напомнишь?

— Обязательно!

— Не обманешь?

— Зуб даю!

— Ловлю на слове!

Мы оба захихикали, словно озабоченные пубертатные подростки. Мелькнувшая мысль о подростках, напомнила мне о нашей проблеме.

— Никита, а ты что-нибудь придумал?

— Что я должен был придумать?

— Как нам решить нашу маленькую проблемку.

— Какую проблемку?

Бабочки-ебабочки! До чего же недогадливы бывают эти мужчины!

— Такую! Где ты собираешься демонстрировать мне свой «неповторимый оригинал»? Сразу предупреждаю: на тутошний туалет я не согласна. Даже не пытайся меня уговорить.

— Не согласна? — Никита почесал свою сексуальную бородку сёрфера, сделал максимально задумчивое лицо. — Эх, а я такие надежды возлагал на тубзик!

— Тубзик! — я громко фыркнула, чуть не обрызгав Никиту капуччино. — Ну ты и словечко вспомнил: «тубзик»! Я его последний раз слышала, наверное, классе в третьем.

По лицу Никиты было видно, как он рад, что меня развеселил.

— Что ж… если ты не согласна на тубзик, — он специально выделил голосом это забавное словцо, — тогда придётся мне раскошелиться и заплатить аж целых пятьсот рублей. Думаю, Арут будет доволен.

Я ничего не поняла из его последних слов.

— Какие пятьсот рублей? Какой Арут?

— Арут — хозяин квартиры.

— Какой квартиры?

— Съёмной. Как я и говорил, у вас в… Как вы называете? Кёниг? У вас в Кёниге, разумеется, можно снять квартиру с почасовой оплатой. И я такую нашёл в двух шагах отсюда. Её хозяин Арут ждёт меня с деньгами через…

Никита взял со стола мобильный и посмотрел время.

— …через тридцать семь минут. Так что с сосиской своей не затягивай.

— Я с любыми сосисками расправляюсь очень быстро, не переживай. Лучше расскажи, откуда ты так хорошо знаешь про посуточные квартиры? — Я грозно нахмурилась. — Богатый опыт, да? Не врать! В глаза смотреть!

Никита искренне расхохотался под моим взглядом злого следователя.

— Не-не-не! — замотал он головой. — Я сам никогда не пользовался. Мне пацаны рассказывали.

Я продолжала прожигать его глазами.

— Ну клянусь! Не пользовался я никогда! Ни квартирами такими, ни услугами платными. — Он обезоруживающе развёл руками. — Просто никогда не было такой надобности.

Ну это понятно! Такому красавчику найти себе женщину — только свистнуть. Да ещё и с такой пикантной профессией… Подумав о профессии Никиты, я вспомнила кое-что ещё.

— Никита, а как там моя фотосессия поживает?

Ничего не ответив, он взял со стола телефон, поднял его на уровень лица и стал внимательно смотреть в экран.

— Алло! Как фотосессия моя, говорю?

— Как раз сейчас — в самом разгаре, — ответил он с каменным лицом, и до меня только теперь дошло, что он снимает меня на телефон. Мой внутренний бесёнок аж подпрыгнул!

— В самом разгаре, да? — сказала я и приготовилась насладиться тем, как изменится его лицо. — Мне уже пора раздеваться?

С этими словами я оттянула вырез своего платья, по дороге прихватив и край чашки бюстика. Мой левый сосок любознательно высунулся наружу. Однако Никита даже не моргнул от моей выходки. Может, только рука с телефоном едва заметно дрогнула. С таким самообладанием надо не женщин в неглиже фоткать, а идти профессионально играть в покер. Но ничего. Вызов принят. И не таких раскалывали!

Я быстро стрельнула глазами по сторонам. В той части кафе, лицом к которой я сидела, находилось всего два человека. Через столик от нас — женщина с волосами, собранными в хвостик на макушке, сидевшая спиной к нам. Через два столика — тучный мужчина в очках и неопрятной бороде, уткнувшийся в телефон. Шансов спалиться перед ними — около нуля. Стойка и касса были у меня за спиной. Поэтому я решила поднять ставки. Мои ладони нырнули в вырез платья. Пальцы нежно сжали груди и извлекли их из бюстгальтера на всеобщее обозрение. Точнее говоря, на обозрение Никиты.

— Так хорошо видно? — спросила я и похлопала ресницами.

Соперник оказался достойный. Не поведя и бровью, он спокойно ответил:

— Да, хорошо.

Пару секунд я подумала, а потом зажала соски между большими и указательными пальцами и немножко покрутила. Они мгновенно отреагировали на стимуляцию. В груди начал расти приятный жар.

— Может, так лучше? — спросила я и поиграла с сосками, чтобы они совсем затвердели.

— Ага, получше, — покивал этот обворожительный негодяй.

Ну, держись, Никита!

Оставив грудь, выглядывающую из выреза платья, я отодвинулась от столика, скинула босоножку и поставила пятку на сиденье. Подол плавно съехал по бедру.

— Какую позу мне принять? — спросила я с интонацией дурочки. — Может такую?

Я повернула стоявшую на полу ногу так, чтобы моя промежность оказалась на виду. Мои прелести от глаз Никиты скрывала только полупрозрачная сетка кружевных стрингов. Я уже собралась сдвинуть их в сторону, как вдруг на лице Никиты появилось выражение паники и ужаса. Он резко опустил руку с телефоном и просипел страшным шёпотом:

— Официант!

Я спокойно опустила ногу на пол и вернула грудь на её законное место как раз в ту секунду, когда из-за моей спины появился официант. Он обдал нас волной запаха пота, смешанного с бессильным дезодорантом, забрал мою пустую тарелку и поинтересовался, не желаем ли мы что-нибудь ещё. Я желала, только чтобы он побыстрее удалился, но промолчала. Никита попросил счёт.

Как только официант-вонючка удалился, я продолжила нашу игру.

— Где мы остановились? Кажется здесь? — спросила я, вновь ставя пятку на скамью и предъявляя свои первичные половые признаки, едва прикрытые трусами.

— Это я уже снял, — притворно-равнодушным тоном ответил Никита, но вдруг глаза у него заблестели, и он схватился за телефон. — А вот это пятнышко я ещё не запечатлел!

Я не поняла, о чём он говорит, и посмотрел вниз. Бабочки-ебабочки! Все эти рискованные обнажения и заигрывания не на шутку возбудили меня, и следы этого возбуждения совершенно наглядно проступили на моих стрингах в виде влажного пятнышка. Я сначала смутилась и хотела быстрее сомкнуть ноги и одёрнуть подол платья. Но потом вдруг подумала: только что я собиралась продемонстрировать вообще всё, что скрыто под трусиками. Но это тёмное пятнышко, предательски выдающее моё состояние, выглядит намного эротичнее, чем бесстыдное полное обнажение. И я гордо задрала подбородок и посмотрела в камеру телефона.

— Боже какой кадр! — с восторгом выдохнул Никита. — Подожди-подожди! Верни, как было!

Он запротестовал, когда я опустила ногу и вернула себе пристойный вид. Но я видела, что толстяк за его спиной встаёт из-за столика. И я сделала строгое лицо и глазами указала Никите за плечо. Он обернулся.

— А, понятно.

Тут как раз опять подошёл скунсообразный официант и положил на стол папочку со счётом. Никита на секунду её открыл, взглянул на сумму и, положив в папочку купюру, сказал:

— Сдачи не надо.

Официант удалился с благодарной улыбкой на лоснящемся лице. Никита опять взял в руку телефон.

— Продолжим съёмку?

Но мой кураж уже куда-то испарился.

— Если хотите, чтобы девушка и дальше дарила вам шедевральные кадры, — сказала я, — отведите её в какое-нибудь приличное место.

— А можно в неприличное?

— Нужно!

— Тогда идём к Арутюну!

Мы вышли из кафе и направились в сторону ближайших многоэтажек. Никита вёл меня за руку, вглядываясь в номера подъездов.

— Кажется, здесь, — сказал он, остановившись у номера «17».

Он набрал на домофоне нужный номер. После третьего-четвёртого гудка ответил гортанный голос:

— Кито там?

— Добрый день! Это Никита. Мы с вами созванивались по поводу квартиры.

— Захадзи!

Дверь запищала, и Никита её распахнул.

— Пойдём? — обернулся он, заметив, что я нерешительно мнусь перед входом. — Ты чего?

— Понимаешь, я так не могу, — выдавила я. — Я стесняюсь этого Арута. Он подумает, что я проститутка.

— Тебе не пофиг, что про тебя подумает человек, которого ты увидишь один раз в жизни? — удивился Никита.

— Нет, не пофиг! Давай, ты сначала сам сходишь, договоришься там. А когда он уйдёт, заберёшь меня.

Никита хмыкнул, но согласился. Он исчез за закрывшейся дверью, а я присела на лавочке у подъезда, достала телефон и принялась нервно гонять шарики. Скоро входная дверь запищала, открылась, и на улицу вышел высокий тощий кавказец. Я бросила на него лишь один беглый взгляд и опять вернулась к своим шарикам. Но и этого было достаточно, чтобы заметить, как он смотрит на меня с похабной ухмылкой. Скотина.

Кавказец ушёл, и спустя пару минут из подъезда вышел Никита. Я продолжала гонять шарики, делая вид, что не замечаю его.

— Прь’эт! — сказал он каким-то не своим голосом. — Работаешь, типа?

— Что? — я удивлённо подняла на него глаза.

— Чё, чё! Я грю, ты типа работаешь тут или как? — спросил он максимально развязно. Кажется, я просекла, что он затевает, и решила подыграть. Я поднялась с лавочки и скрестила руки так, чтобы грудь приподнялась и почти вывалилась из платья.

— Да, работаю! — сказала я с вызовом в голосе. — А чё? Желаете отдохнуть, молодой человек?

Последнюю фразу я произнесла с этакой растяжечкой: «малааадой челаааэк». Никита от такой интонации чуть не заржал, но сдержался. Лишь весёлые чёртики запрыгали в его глазах.

— А чё скока стоит? — поинтересовался он, идеально изображая типичного гопника.

Я на пару секунд подвисла, придумывая расценки, поскольку этот рынок мне был как-то совсем не известен.

— Десять в час! — наконец придумала я и сразу испугалась, что продешевила.

— Чё-то дорого, типа!

— Если тебе дорого, походи по базару, поищи подешевле! — моментально окрысилась я на него.

— Ладно-ладно, не кипишуй, чё ты! Чё умеешь-то?

— Всё, что надо.

— Окей, лапуля! Идём, у меня тут хата пустая.

Он нагло шлёпнул меня по заднице, и я захихикала.

— Ну пойдём. Только деньги вперёд!

— Говно вопрос!

Мне очень нравятся ролевые игры. Но не когда продумывается сценарий, прописываются роли, нудно обсуждается, что можно и что нельзя. Нет! Я люблю, когда всё происходит спонтанно, когда экспромтом рождается импровизация. Тогда всё это протекает естественно и ярко. Именно так на ходу мы с Никитой включились в игру «гопник и проститутка». И поднимаясь в квартиру с почасовой оплатой, я думала, сколько продавщиц любви побывало в ней до меня. Представляла, что я одна из них. И меня это дико подстёгивало.

На площадке между этажами Никита вдруг резко развернулся и прижал меня к стене своим телом. Одна рука стала жадно мять грудь, другая нырнула под подол и попыталась проникнуть в трусы. Я больно шлёпнула его по руке.

— Э! Сначала заплати, потом уже лапай! Чё нетерпеливый такой?

— Детка, у меня от тебя просто крышняк рвёт!

Он отодвинулся, схватил меня за руку и практически потащил за собой. Между прочим, пока он меня лапал, я получила более чем надёжное доказательство: Никиту наш маленький спектакль возбудил не меньше, чем меня. Это доказательство чуть не проткнуло мне пупок.

Мы буквально ввалились в съёмное «трахательное гнёздышко». Пока Никита на затащил меня в постель, я даже успела слегка оглядеть обстановку. Вместо ожидаемой ушатанной халабуды это оказалась вполне приличная однушка со свежим ремонтом.

Впрочем, внимательно осматриваться было некогда. Едва захлопнулась дверь, Никита опять заграбастал меня в мускулистые объятья и прижал к стене. На этот раз ему удалось прорвать мою линию обороны, и я ощутила его жадные пальцы у себя между ног.

— Алё, мужчина! — заявила я, двумя руками упираясь ему в плечи и безуспешно пытаясь оттолкнуть. — Сначала оплатите за услуги!

— Да не ссы ты! — услышала я ответ. — Никитос — не кидала! За всё уплотим!

На этот раз я еле удержалась, чтобы не заржать и не вывалиться из образа. Еле справившись с душившим меня смехом, я отвернула лицо и пискнула:

— Дайте девушке хотя бы умыться!

— Давай по бырому! — сказал он, разжимая свои тиски. — Душ и сральник там.

Взмахом руки он показал, где ванная. «Сральник» опять вызвал во мне приступ неудержимого смеха, и я, давясь, поспешила в указанном направлении. Никита проводил меня смачным шлепком пониже спины.

В ванной, облицованной похабно-розовым кафелем, я быстренько освежилась и вышла в одном белье, со жвачкой во рту — для свежести и убедительности, как у настоящей профессионалки.

Никита уже поджидал меня, так сказать, с боевым копьём в руках. И без одежды. Его оружие было нацелено прямо на меня, и у меня от одного этого вида закружилась голова.

Однако прежде, чем прыгнуть в постель, я придирчиво стала осматривать бельё. Моя брезгливость встала на дыбы, и если бы я увидела какие-нибудь пятна или чей-то волос, я бы моментально переключилась на ролевую игру «динамо». Никита, видно, почувствовал моё настроение, поэтому быстро оказался сзади, прижал меня к себе и зашептал на ухо нормальным тоном:

— Не бойся, бельё свежее! Я сам стелил, всё проверил.

Его шёпот, его дыхание, коснувшееся шеи, плеснуло ведро бензина в костёр моего возбуждения. Я моментально забыла про всякую брезгливость и уже через секунду стояла на коленях, сжимая в руке тот самый «неповторимый оригинал».

— Минет без резинки — за дополнительную плату! — я вынула изо рта жвачку и едва успела произнести свою реплику, как мне заткнули рот кляпом, которого я сама жаждала.

— Говно вопрос! — ответил Никита, не выходя из роли. — Работай давай, соска!

Он схватил меня за волосы и принялся грубо насаживать меня на свой агрегат. И такое брутальное обращение позволило мне на несколько секунд действительно почувствовать себя дешёвой шаболдой, которую привели в съёмную хату, чтобы как следует поиметь за деньги. И я согласна, чтобы со мной так обращались. Это было так грязно… и так возбуждающе!

Дальше мы продолжили нашу игру, но уже не на уровне фраз и интонаций. Нет, мы выражали свои образы шлюхи и гопаря без слов. Игру продолжала хамская резкость Никиты и моя униженная покорность, резкое срывание с меня остатков одежды, болезненные шлепки и щипки, резкие и внезапные смены поз — всё то, что кроется за расплывчатым определением «доминирование и подчинение». Иногда действия Никиты причиняли мне боль. Но эта боль была частью удовольствия. И испытывала её не я, а та проститутка, которую сейчас драл раком гопник Никитос.

Оргазм накрыл меня внезапно, в момент, когда Никита сгрёб мои волосы на затылке в кулак и заставил запрокинуть голову. Меня всю затрясло, словно в каком-то припадке. В глазах потемнело. Я вдохнула полные лёгкие воздуха и не могла выдохнуть — спазм удовольствия скрутил всё тело! Но Никита, ни на секунду не останавливаясь, продолжал меня долбить с настойчивостью и ритмом пневмомолотка. И это настолько разогнало мои ощущения, что на миг я испугалась, что сейчас просто потеряю сознание. Побалансировав несколько секунд на краю этой сияющей пропасти, я начала потихоньку, шаг за шагом, отодвигаться от края. Спазмы и судороги стали утихать, скукоживаясь до дрожи, до мурашек, до приятного покалывания…

Я услышала, как Никита буквально зарычал. Последовали три или четыре резких толчка, и после этого мы разъединились. Мне казалось, я расплавилась — вся. Растворилась, как тень в дымке, как лёд в кипятке. Я даже не сразу поняла, что всё закончилось...

Минут пять мы просто лежали, пытаясь придти в себя: выровнять дыхание, сердцебиение, начать понимать где мы и кто мы.

— Это было… феерично, — выдохнул Никита. Он сказал это уже не ролевым, а своим естественным голосом, словно давая сигнал: игра окончена. Но мне было немножко жалко выходить из зачарованного состояния.

Лёжа на спине, я повернула голову в сторону Никиты. Он тоже лежал на спине, глядя в потолок. На лице у него застыло выражение какого-то идиотического восторга.

— Значит, понравилось тебе — со жрицей любви, на съёмной хате? — поинтересовалась я.

— Понравилось? — он повернулась набок и приподнялся опираясь на локоть. — Не то слово! У меня никогда и ни с кем не было такого крутого секса. Можешь не верить, но это правда.

— Даже с Эльвирой? — ляпнула я и в ту же секунду пожалела, что не смогла удержать язык за зубами. Потому что лицо у Никиты моментально помрачнело, словно солнце скрылось за угрюмой серой тучей. Но надо отдать ему должное: он очень быстро вернул контроль над собой, и лицо вновь стало спокойным, тучка поплыла дальше.

— Да. Даже с Эльвирой.

— Прости, пожалуйста, — сказала я с искренним раскаянием.

— Тебе не за что извиняться. Но мне не очень понятно, почему ты вдруг про неё спросила?

Мне самой это не было понятно. Скорее всего, боль и чувство вины, которые возникли во мне ещё в тот памятный грозовой день, которые мучили и сжигали меня изнутри всё это время, вот так прорвались наружу. Но я не стала всё это объяснять Никите, а просто сказала:

— Не переживай. Я вовсе не собираюсь вставать между тобой и твоей невестой.

— Бывшей невестой.

Сначала я не поняла, что он сказал. Слова отскочили от моего сознания, как мячик от стенки. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл этих двух простых слов.

— Как давно она стала бывшей? — не без ехидства спросила я. — Пять минут назад?

— Нет, — спокойно ответил Никита. — Больше двух месяцев.

Я непонимающе заморгала.

— Каких двух месяцев? Подожди! Ты опять прикалываешься надо мной?

— Марина, я не прикалываюсь. Эльвира была моей невестой в Питере. Но больше двух месяцев назад мы с ней расстались.

Его грустный тон, его серьёзное, без капли иронии лицо — всё ясно показывало мне, что Никита говорит правду. И в то же время у меня в голове эта правда совершенно не желала помещаться в существующую картину мира. У меня было ощущение, словно я собираю паззл и пытаюсь вставить кусочек в имеющуюся дыру, но кусок не подходит по форме и вставать сюда совершенно не желает.

— Но подожди! Я была уверена, что вы с Эльвирой — вместе! Ты же мне сам это говорил!

— Нет, я тебе такого не говорил, — возразил Никита.

— Ну как же не говорил! У меня дома, тогда, мы говорили…

Стоп!

Мы не говорили об Эльвире.

У меня закружилась голова. Откуда же я знаю об Эльвире? Кто мне про неё…

Янка!

— Подожди, подожди! — заговорила я, испытывая всё большое головокружение и даже тошноту: так сильно я заволновалась. — Мне Яна говорила, что у тебя в Питере осталась невеста. Эльвира. Что у вас скоро свадьба. Что она по каким-то причинам не смогла поехать с тобой.

«И чтобы я не пыталась тебя охмурить», — чуть было не добавила я, но мне хватило ума сдержаться.

Никита скривился, будто откусил гнилой лимон.

— Янка! Теперь я всё понял!

— А я ни хрена не понимаю! — сказала я, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. Потому что я в самом деле ни хрена не понимала.

Никита, слегка смутившись, опустил глаза.

— Понимаешь, мы с Эльвирой были вместе четырнадцать месяцев.

(Я автоматически отметила про себя очень точную датировку, не свойственную мужчинам).

— Я… У меня были… очень сильные чувства к ней. Очень сильные. Мы собирались расписаться, даже предварительно наметили дату свадьбы. А потом…

Было видно, как мучительно давался ему этот рассказ. Но его мучения совсем не вызывали во мне сочувствия.

— Потом… В общем, потом кое-что произошло. И мы расстались. И для меня это было крайне болезненно. Крайне. Даже сейчас вспоминать… Короче говоря, расстались. И я, чтобы развеяться, прилетел в Калининград, к Янке в гости. Она знала про моё состояние, и что я отхожу от разрыва. И я попросил, чтобы она… Короче, чтобы она говорила подругами, что я… несвободен.

Он взглянул на меня исподлобья и сразу же опустил глаза.

— Просто я по опыту знаю, что девчонки на меня вешаются… — уже совсем неуверенно промямлил он.

Я больше не могла это слушать! Не могла лежать рядом с ним. Я вскочила, как ужаленная, и стала очень быстро собирать с пола и натягивать на себя бельё. По опыту я знаю, что в голом виде ругаться не стоит.

— Ты чего так подорвалась? — удивился Никита, видя моё лихорадочное одевание.

Я ничего не отвечала. Тогда снова включился Никитос.

— Э, слышь! Ты куда намылилась! — грубая рука протянулась с дивана и схватила меня за запястье. — Оплоченное время ещё не кончилось, на! Я хочу ещё палку кинуть!

Я резко дёрнулась и выдрала руку из его явно неуверенных пальцев.

— Знаешь, Никита, — сказала я, выпрямившись во весь рост и глядя на него сверху вниз, — у тебя очень хорошо получается изображать гопника.

— Спасибо, — сказал он, самодовольно улыбаясь.

— Но ещё лучше тебе удалась роль мудака!

Улыбка сползла с его физиономии.

— Э-э-э… В каком смысле?

— В прямом!

Я развернулась и пошла в ванную за оставленным там платьем. У себя за спиной я услышала топот босых ног, спешащих вслед за мной.

— Марин!

Я резко рванула и успела заскочить в ванну, закрыть дверь и повернуть задвижку замка.

— Марина!

Никита деликатно постучался в дверь, которую я только что захлопнула перед его носом. Я резким рывком попыталась натянуть платье, послышался треск ниток.

Так, стоп!

Не хватало ещё, чтобы лопнул шов, и мне пришлось бы идти по улице в разорванном платье. Я закрыла глаза, набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула. Кипевшая во мне злость понемногу начала остывать. Из-за двери слышался голос Никиты:

— Марина, что случилось-то? Я не умею читать мысли. Я обычный тупой мужчина. Нам надо всё объяснять словами через рот.

Это точно. Только всё равно в итоге всё будет — через жопу.

Я спокойно оделась, расправила платье. Бросила быстрый взгляд в овальное зеркало, висевшее над раковиной. Оттуда глядела на меня слегка растрёпанная Марина со злющими глазами и губами, сжатыми в тонкую нитку. На секунду я прикрыла глаза, настраиваясь, а потом решительно развернулась и открыла дверь.

Никита стоял и ждал, даже не надев трусы. Но вниз я смотреть не стала (чтобы разговор не свернул не туда). Не отрываясь, я глядела ему только в глаза.

— Всё это время я думала, что соблазнила мужчину, у которого есть невеста, — сдавленным голосом проговорила я. — Всё это время, с той самой…

Я чуть не ляпнула «грозы», но вовремя одёрнула себя.

— …той самой фотосессии я себя грызла. Винила в том, что разбиваю чужую пару. Веду себя как… В общем, неправильно. А оказывается, это всё — напрасно! Я могла не мучиться. Но ты решил подстраховаться и претворился, что несвободен. Чтобы к тебе бабы не липли, к бедному!

Я не могла понять по лицу Никиты, что он чувствует. Поэтому замолчала и стала ждать, пока он ответит. Он довольно долго смотрел мне в глаза, не отводя взгляда и сохраняя видимое спокойствие. Наконец он заговорил:

— Я не думал, что тебя это так волнует: свободен я или нет.

Мне будто влепили пощёчину.

— Значит, ты считаешь, что я – такая девушка, которой всё равно: есть невеста у парня, с которым она спит, или нет? Что же… Спасибо за откровенность.

Я устремилась к выходу. Молниеносно обулась.

— Марина! Я не то хотел сказать. Я неудачно… — донеслось мне вслед, но окончание фразы я не услышала, потому что уже захлопнула дверь.

Я продержалась всё время, пока спускалась по лестнице, и расплакалась, только когда уже оказалась на улице. Меня душили гнев, обида, унижение — всё вместе. Все эти дни — счастливые и мучительные дни — были омрачены постоянно нависавшей над ними тенью. У этой тени было имя — «Измена». И хотя изменила не я, и изменили не мне, всё равно я чувствовала свою вину за неё. Потому что изменили — со мной. Я ощущала себя человеком, совершившим подлый поступок. Меня жгла несмываемая моральная грязь.

Но оказалось, что я переживала из-за вранья! Из-за того, что он — видите ли! — хотел развеяться после болезненного разрыва. Он не хотел, понимаете ли, чтобы девки вешались ему на шею гроздьями, как обычно! Как будто это я за ним бегала, напрашивалась на прогулки, на экскурсии! Фотосессию эту грёбаную у него тоже я выпросила! И всё почему? Да потому что мне похрен: есть у мужика невеста, или жена, или подруга! Я перед любым ноги раздвину. И на трахательную хату за ним побегу. И ведь побежала же! Как последняя прости-господи! И ведь изображала такую — с радостью!

Боже, как мне было стыдно сейчас за себя! Какое отвращение я испытывала к той Марине, которой была буквально пятнадцать минут назад! Хотелось выть в голос! Но я шла по улице, и не могла себе этого позволить. Даже поплакать вволю я не могла, и редкие вырывавшиеся слёзы тут же промакивала бумажным платочком, который достала из сумки. Меня ведь Кирюха ждёт, и если я приду зарёванная, трудно будет объяснить причину шестилетнему мальчику.

Подходя к Катькиному дому, я более-менее успокоилась. По дороге заскочила в магазинчик и купила пару чупа-чупсов: компенсировать своё затянувшееся отсутствие. Мне не хотелось сидеть в четырёх стенах, тянуло бродить по родному городу, через ходьбу избывая внутреннюю боль. Придумала! Сейчас покормлю Кирюху, и махнём с ним в зоопарк. Какой ребёнок откажется от зоопарка?

Воодушевлённая этой светлой мыслью, я поднялась на нужный этаж. И у меня ёкнуло в груди. Дверь в Катькину квартиру была приоткрыта. Я очень хорошо помнила, что закрыла дверь на нижний замок. Потому что верхний можно открыть изнутри без ключа, а нижний — нет. И я ещё подумала: закрою на нижний, чтобы Кирюха не вздумал пойти во двор гулять самостоятельно…

Я стояла столбом, смотрела на темную щель между косяком и приоткрытой дверью. Внутри нарастала паника и ощущение чудовищного дежавю. Такое уже было недавно. Ну да! Точно так же было на моей прежней квартире, когда это чокнутый историк устроил там обыск!

Но на это раз Никиты со мной не было. Не кого было послать на разведку. И поэтому я, холодея от страшного предчувствия, взялась за дверную ручку, открыла дверь пошире и шагнула внутрь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18. Под знаком страха

— Кирилл! — робко позвала я, обращаясь в глубину квартиры. — Кирюша!

Я так надеялась услышать его звонкий голосок: «Тётя Малина! Я здесь». Но в квартире была тихо. А хуже этой тишины быть не могло.

Я вихрем промчалась по всем комнатам. Кирюхи нигде не было. Только в детской из-под кровати на меня испуганно зашипел Василий. В наивной надежде, что он там прячется не один, я бухнулась на пол, заглянула под кровать и… была грубо обругана котом во второй раз.

Я выскочила из квартиры и пулей устремилась на улицу. Может, я всё-таки не закрыла квартиру? Может, я не в ту сторону крутила незнакомый ключ? А Кирюха увидел, что не заперто и решил погулять? Я внушала себе всё это, пока металась по двору перед домом, потом по соседним. И всё надеялась, что вот-вот мелькнёт где-то знакомая вихрастая головка. Но всё было напрасно. Оставалось только признать очевидное: Кирилл пропал.

Нужно было немедленно набрать Катьку. Необходимость сделать этот звонок навалилась на меня такой тяжестью, что я не присела, а просто рухнула на вовремя подвернувшуюся скамейку. И телефон, когда я доставала его из сумочки, тоже показался мне тяжёлым, словно кирпич. Деревянными пальцами я разблокировала экран, открыла список контактов, пролистала до «Дубинки». Оставалось сделать лишь одно движение пальцем, чтобы пошёл вызов. Но я никак не могла решиться и сделать это.

Вдруг телефон завибрировал у меня в руках. Вызов шёл с незнакомого номера. Наверняка, или какие-то «банковские» аферисты, или реклама. Но я была рада даже такому звонку: хотя бы не на долго, но он отодвинул мой разговор с Катькой.

— Алё! — сказала я, принимая вызов. Где-то я слыхала, якобы если говорить «да», его могут записать и потом предъявить в качестве согласия, например, на получение кредита. Поэтому всем незнакомым номерам я говорю именно «алё».

— Здравствуйте, Марина! — услышала я в трубке голос, который сначала не узнала.

— Здравствуйте! А кто это?

— Ну, Марина! — в голосе послышалась притворная обида. — Какая же короткая у вас память!

Голос определённо был знакомый. Глубокий, звучный, но слова говорит резко, отрывисто… Саламатин!

— Лео…

— Не надо произносить никаких имён! — приказным тоном сказал этот псих. — Послушайте меня внимательно.

— Извините, но мне сейчас не до разговоров! — резко ответила я. — Сейчас очень занята. У меня… проблемы, поэтому давайте попозже…

— А я поэтому и звоню! — перебил меня Саламатин. — Как раз по поводу ваших проблем.

— Извините, но вы…

— Марина! — опять перебил он меня. — Послушайте: у вас есть то, что ищу я. А у меня есть то, что ищете вы. Или кого ищете.

Он выделил голосом слово «кого».

— Почему бы нам не поменяться друг с другом? Вы ведь поняли, о чём я говорю?

— Простите, я не… — до меня не сразу дошёл кошмарный смысл его слов. — Вы что — похитили?…

— ТИХО! — гаркнул он в телефон так, что у меня зазвенело в ухе. — Не бросайтесь громкими словами. Слушайте внимательно и всё запоминайте. Вы слушаете меня?

— Да! Да! Я слушаю! — громко ответила я и даже покивала, забыв, что он не может меня видеть. Я готова была на всё что угодно, лишь бы освободить бедного Кирюшу из лап этого ненормального.

— С номера, по которому я вам сейчас звоню, вам придут инструкции. В Телеграм. Как только вы их прочитаете, сообщения будут удалены. Вам понятно?

— Всё понятно!

— Вы должны будете выполнить эти инструкции максимально точно! Поняли?

— Да!

— И самое главное: ни в коем случае не обращайтесь в полицию! НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ! Я не хочу вас пугать… Но если вы не послушаетесь… В общем, вся ответственность за возможные последствия будет на вас. Вам ясно?

— Да, всё ясно! Но мне… Я могу сказать Кате?

— Кто такая Катя?

— Сестра Кирилла. Мальчика, которого вы… Который… Ну, в общем…

— Я понял. Кате — можете. Но желательно не обсуждать ничего по телефону. И главное — ни какой полиции! Всё. Ждите инструкций.

Он отключился. А я откинулась на спинку скамьи, запрокинула голову и закрыла глаза. Я не могла поверить, в какую жуткую историю я влипла! И ладно бы я! Но я умудрилась втянуть в этот кошмар ещё и совершенно не причастных к нему людей. Больше всего сейчас хотелось впасть в истерику, рыдать, выть, проклинать всё на свете. Но страх, дикий страх за Кирюху удерживал меня, не давал сорваться. Наоборот — я сжалась, как взведённая пружина, и начала действовать быстро и решительно.

Первым делом, я набрала Катьку.

— Катя, прямо сейчас бросай всё и приезжай!

— Марин, я не могу прямо сейчас. У нас тут такой…

— Катя! — произнесла я таким тоном, что Дубинка моментально заткнулась. — Всё бросай. Лети домой.

— С Кирюхой что-то? — перепугано спросила она.

— Да. Но я не могу по телефону. Приезжай скорей!

Я сбросила звонок первой. Бедная Катька! Представляю, как она там сейчас напугалась. Вот только когда она примчится — испугается ещё сильнее.

Я не самый сообразительный человек в мире, если честно. Но у меня есть одна хорошая способность. В стрессовой ситуации (правда, если она не связана с мужиками), я умею собраться, на время выключить эмоции и начать искать решение. И в огромном хаотичном море сами собой начинают подсвечиваться нужные кусочки. Остаётся только схватить их и собрать в цельную картину.

Вот и сейчас, пока я встала со скамейки и шла в осиротевшую квартиру, мысли у меня в голове начали выстраиваться одна за одной. В полицию обращаться, конечно, нельзя. Но и самим нам с Катькой эту ситуацию не разрулить. Само собой, я готова отдать эту проклятую монету, лишь бы он отпустил Кирюху. А если он обманет? Он же явный псих! Способен на что угодно. Можно ли ему верить? Как нам подстраховаться?

Нужна какая-то помощь. Кто может помочь, когда украли ребёнка? Полицию исключаем: рисковать Кирюшей я не буду ни за что. Волонтёры какие-нибудь? Но он же не потерялся, не заблудился. Нужен кто-то близкий к полиции, как-то связанный с ней, дружащий с ней. У меня лично нет друзей-ментов. А друзья друзей? Кажется, Дудка рассказывала, что переспала с каким-то ментом… Или фээсбэшником? Позвонить Дудкиной? Нет! Это она про военного рассказывала. Ну и про «черепашонка». Это всё не то. Но кто-то же знакомый не так давно вроде бы говорил, что дружит с каким-то ментом. Кто? Янка? Златка?

А почему я только девок перебираю? У меня же и мужчины знакомые есть. Никита? Она приезжий, откуда у него тут связи. Влад? Он менеджер по стройматериалам, тоже вряд ли с полицией часто пересекается. Стоп! Влад.

У меня перед глазами возникла щекастая красная рожа с пьяными глазами.

«Мой одноклассник, друг детства. Капитан полиции, между прочим».

«Обижаешь! Уже майор, мля!»

Да! Бабочки-ебабочки! Вот кому срочно надо звонить!

— Привет, Марина! Как дела?

Судя по голосу, Влад искренне обрадовался моему звонку. И хотя сейчас это было неуместно, я автоматически отметила это и порадовалась краешком сознания.

— Привет! Честно говоря — не очень. Мне ужасно нужна твоя помощь. Это очень важно!

— Насколько важно?

— Вопрос жизни и смерти. И, боюсь, что в буквальном смысле.

— Что у тебя стряслось? — в голосе Влада послышалось неподдельное беспокойство.

— Я не могу по телефону. Ты можешь подъехать?

— Н-ну, прямо сейчас мне…

— Это ОЧЕНЬ важно! Правда! — наверное я сказала это с таким надрывом, что бедный Влад перепугался.

— Хорошо. Я сейчас подскочу. К тебе домой?

— Нет. Я переехала.

Я продиктовала ему Катькин адрес. На кухне я налила себе воды. Поднося стакан к губам, заметила, что пальцы дрожат, как у алконавта в глубоком похмелье. Воду я выпила залпом, жадно и вдруг вспомнила, что мне жутко хотелось пить ещё с того момента, когда Никита вышел из меня. Но было влом покидать постель, искать питьевую воду в незнакомой квартире. А потом стало не до питья. Боже! Какой ерундой выглядели теперь мне все мои звездострадания на фоне того, что произошло с Кирюшей…

Я надеялась, что Влад приедет раньше. Вру. Знаю. Я боялась разговора один на один. Но первой приехала Катька. В глазах у неё был такой ужас, что я, хоть и не знала этого наверняка, сразу же ей заявила:

— Он жив и здоров! Не волнуйся!

Она, ни слова не сказав, застыла на месте. Подняла руки, закрыла ими лицо. Стояла так довольно долго, а я жутко боялась того момента, когда руки опустятся и Катька посмотрит на меня. И, конечно, этот момент настал. И мне пришлось, глядя в расширенные Катькины глаза, выговорить два чудовищных слова:

— Его похитили.

— Что? — глаза расширились ещё больше. — Как? Кто? Почему?

Я тяжко вздохнула и рассказала Катьке всю свою дурацкую историю. Про чокнутого историка Саламатина. Про неожиданный «подарочек» от покойной бабы Лизы. Про то, как он накачал меня чем-то и допрашивал, а потом взломал и обыскивал мою квартиру. И про жуткий звонок двадцать минут назад. В конце своего рассказа я просто-напросто бухнулась на колени перед Катькой и прорыдала:

— Катя, прости меня, если можешь! Это всё из-за меня!

Она перепугалась ещё сильнее, ухватила меня за плечи, принялась поднимать.

— Маринка, ты чего? Не сходи с ума! Ты тут ни в чём не виновата!

— Виновата! Если бы я эту монету проклятую сразу отдала… Если бы я не оставила Кирилла одного…

— Не виновата! Я сама тебе сказала: можешь его одного оставить. А если бы этот Саламатин тебя дома застал? Неизвестно, что бы он с тобой сотворил! На глазах у Кирюхи!

Об этом я как-то не задумывалась: что было бы, если бы я была в квартире?

— Ничего бы не было, — попыталась возразить я. — Я бы просто отдала ему монету.

— А может, он захотел бы от тебя избавиться, как от свидетеля?

— Зачем?

— Ну ты даёшь! «Зачем»? Ты что — детективы вообще не смотришь?

Я собиралась сказать, что да, не смотрю, и не понимаю, при чём тут детективы. Но мне не дал этого сделать громкий звонок в дверь. Катька испуганно дёрнулась, и я поспешила её успокоить:

— Это, наверное, Влад.

— Какой Влад?

— Мой знакомый. Я ему позвонила, он может помочь.

Я побежала открывать, а в спину мне долетело:

— В глазок сначала проверь!

Я послушно посмотрела в глазок: на площадке стоял Влад. Я поскорее его впустила.

— Что там у тебя… — попытался выяснить он, перешагивая порог, но увидел у меня за спиной Катьку. — Здрасьте!

Я представила их друг другу. Дубинка как хозяйка дома позвала всех в кухню на чай, и там, сидя за столом, я ещё раз рассказала свою безумную историю. Влад, даже более серьёзный, чем обычно, слушал внимательно. Запивая чаем предложенное Катькой песочное печенье, он следил за моим рассказом и изредка задавал уточняющие вопросы. Когда я коротко рассказала про монету и её историю, Влад, сдвинув свои густые брови, задумчиво спросил:

— Можно на неё взглянуть?

Я сбегала за сумочкой, достала кошелёк и протянула монету, аккуратно завёрнутую в бумажку. Он осторожно развернул её и долго разглядывал, словно какое-то опасное насекомое. Потом вернул мне.

— Продолжай.

Я продолжила, рассказав о том, как безумный историк меня чем-то накачал, как вломился и перерыл мою квартиру, как похитил Кирюшу и позвонил, сообщив своё требование. Влад дослушал, а когда я замолкла, сказал:

— Да, ситуация серьёзная. Я подумаю, чем смогу помочь.

— Влад, — осторожно начала я, — помнишь, когда мы ходили в итальянский ресторан, ты встретил своего друга? Полицейского.

— Полицейского? А! Виталика Павленко! Точно, он же тогда майора обмывал.

— А можно обратиться к нему? Но не по официальным каналам, а как бы… по-дружески. Ты можешь его попросить нам помочь?

Влад покивал, глядя на меня с явным уважением.

— Точно! Это ты очень хорошо придумала!

Он достал телефон и быстро нашёл нужный контакт.

— Алё, Веталь, привет! Это Влад Пожарский… Ага, ага… Слушай, у меня к тебе дело есть очень важное… По ментовской твоей части, ага. Мои хорошие знакомые попали в хреновую ситуацию. Может, ты мог бы проконсультировать, подсказать… Насколько срочно? Срочнее не бывает. Вот прям ща… Я компенсирую: за мной не заржавеет, ты же знаешь… В отгуле? Отлично! Подскочи тогда к нам… Нет, по телефону неудобно… Недалеко, на Северной горе место…

Он продиктовал адрес и закончил разговор.

— Нам повезло: Виталик в отгуле и ещё трезвый. Сейчас подъедет, и всё ему расскажете. Я не стал по телефону. Лучше пускай он живьём послушает. Двум красивым девушкам сложнее отказать, чем старому приятелю.

— А он, правда, сможет помочь? — робко поинтересовалась я.

— Марин, он же полицейский! — Катька посмотрела на меня как на дуру. И я не стала развеивать её убеждённость.

Мы прождали, наверное, час, пока приятель Влада наконец-то приехал. Я смутно помнила его по той короткой встрече в ресторане. Теперь же выдалась возможность рассмотреть майора Павленко повнимательнее. Он был пухлый, но очень подвижный, активно жестикулирующий и энергичный. Грушевидная форма лица и маленькие оттопыренные уши делали его похожим на сильно похудевшего бегемота. Румянец на щеках заставлял подозревать, что майор прибухивает. Кроме того, от него за километр разило каким-то очень ядрёным дезиком.

Влад нас представил и сразу взял быка за рога:

— У девчонок беда! Похитили шестилетнего ребёнка.

— Сына? — уточнил Павленко.

— Брата, — сказала Катька. — У нас родители погибли. Кроме меня, у него никого нет.

— А Марина, я извиняюсь, тут каким боком? — спросил он.

— Это всё из-за меня, — сказала я. — История довольно запутанная, я постараюсь вкратце.

И я третий раз за сегодняшний день рассказала, как сложилась эта чудовищная ситуация. К третьему разу рассказ уже отточился и вышел, наверное, самым гладким. Майор слушал внимательно и ни разу не перебил. Особенно вдумчиво, как мне показалось, он слушал про монету. А вот обстоятельства пропажи ребёнка его не очень-то тронули.

— Вот такой кошмар! — закончила я. — Официально в полицию мы боимся обращаться. Виталий, подскажите, как нам быть? Что делать?

Лицо у майора Павленко сделалось кислым.

— Ну, что тут сказать. Похищение человека, статья сто двадцать шестая. До пяти лет. В случае смерти потерпевшего или тяжких последствий — до пятнадцати.

От слов «смерть» и «тяжкие последствия» Катька громко всхлипнула. Павленко заметил это и тут же добавил:

— Вы не пугайтесь, Катя. Я думаю, ничего он пацану не сделает. Чисто на понт берёт. Проще всего, пойти в отделение ближайшее и накатать заяву.

— Нет! — мы с Катькой сказали это хором, одновременно, одним и тем же испуганным тоном.

— Виталя, они боятся, — вмешался в разговор Влад. — Там пассажир очень своеобразный. С башкой не сильно дружит, может выкинуть всё что угодно.

Хитрованские глазки майора перескакивали с Влада на нас и обратно.

— Ладно… Я ща звякну кое-куда, пробью одну темку, а там уже будем кумекать. Извиняйте, разговор конфиденциальный.

Павленко вышел с телефоном на лестницу. Влад устремился за ним со словами:

— Веталь, пару слов с глазу на глаз.

Он вернулся буквально через минуту, а вот майор — минут через пятнадцать. Но настроение его разительно изменилось. До того, как он «пробил темку», Павленко явно хотел, чтобы мы побыстрее от него отвязались. А теперь он вдруг весь загорелся энтузиазмом. Сначала он попросил у меня точное ФИО Саламатина, и я скинула ему фото визитки. Потом записал номер, с которого Саламатин звонил в последний раз, и сказал, что всё «пробьёт по базе». Дальше он стал подробно и настойчиво объяснять нам с Катькой, что и как надо делать.

— На сейчас самое главное — две задачи, — говорил Павленко. — Перво-наперво, убедиться, что пацан жив и здоров. Причём надо, чтобы они показали не фото и не видео. Настаивайте, что хотите поговорить лично. Второе — тяните время.

— Зачем? — удивилась Катька. — Может, наоборот, надо как можно быстрее вернуть его…

— Не-не-не! — замотал головой Павленко. — Вы что думаете: вы отдадите ему монету, а он вам сразу вернёт пацана — и на этом всё?

— Ну да, — обескураженно сказала я. — А что тут такого?

— А то, что ему за похищение ломится срок! Это же чистая уголовка! Вы чё?! Он же это понимает! Он, может, и психический, но не дурак. Поэтому так шифруется: звонит с левого номера, говорит, что будет стирать сообщения. Он ссыт, что вы его вломите.

— Что сделаем? — переспросила Катька, нахмурившись.

— Сдадите. Нам. Ментам, — пояснил Павленко. — Поэтому он сейчас мозгует: как безопасно и монету получить, и пацана вернуть. Чтобы его не замели при этом.

— Да-а, — протянула Катька. — А как это сделать?

— Это его проблемы. Он профессор — нехай сам и думает, — отмахнулся Павленко.

— Он не профессор. Доцент, — автоматически поправила я.

— Профессор, доцент — всё равно наш контингент! — Павленко гыгыкнул, а потом как бы невзначай поинтересовался. — Кстати, монетку глянуть можно?

— Да, конечно, — я поспешила показать майору монету, из-за которой заварилась вся эта безумная каша. Он осматривал её долго, очень пристально, то с одной стороны, то с другой, сопел и щурился, как будто ждал, что она начнёт давать признательные показания. Наконец вернул, и мне показалось, что сделал он это с неохотой.

— Значит, так, — Павленко решительно встал из-за стола и хлопнул себя по пухлым бёдрам, — Я метнусь пока, попробую пробить вашего Саламатина. Вы сидите и ждите, пока он выйдет на контакт. Пришлёт сообщение — старайтесь заскринить и сразу звоните мне. Без меня ничего не предпринимать!

Он положил на стол свою визитку. Влад тоже поднялся, бросив на меня быстрый, извиняющийся взгляд.

— Девушки, я прошу прощения, но мне тоже нужно отлучится. Есть одно неотложное дело. Постараюсь через час вернуться.

— Влад, да это необязательно, — заговорила я, тщательно пряча разочарование. Мне совсем не хотелось оставаться вдвоём с Катькой, безо всякой мужской поддержки. — Ты и так…

— Нет-нет, — возразил Влад тоном «это не обсуждается». — Я улажу дело и приеду.

Мне — пусть на чуть-чуть, на пол градуса — стало теплее на душе. Настоящий мужчина — это тот, кто никогда не бросит тебя в тяжёлой ситуации. Дольше чем на час.

Мы с Катькой вдвоём прождали буквально четверть часа, как пришло первое сообщение от Саламатина. Я успела не только прочитать, но и сделать скриншот прежде, чем оно плавно растаяло. В сообщении говорилось: «Пришлите фото, подтверждающее, что Amadeus Schuld у вас. Сфотографируйте обе стороны». Я кинулась звонить Павленко, поставив телефон на громкую, чтобы Катька тоже всё слышала.

— Павленко на связи! — рявкнул телефон.

— Алё! Это Марина. Марина Грешных, которая… Мы с вами сегодня…

— Марина, я понял. Говорите короче!

— Пришло сообщение. От похитителя.

— И что он написал?

— Он просит прислать фото монеты. Причём, он написал, чтобы сфотографировали её с двух сторон.

— Ну и?

— Что?

— Вы сфотографировали?

— Нет. Вы же сказали без вас ничего не предпринимать.

— Ёбт! Сфоткайте монету, пришлите ему и напишите, чтобы дал поговорить с мальчиком. Отбой связи!

Павленко отключился. А мы с Катькой стали старательно фотографировать монету на кухонном столе, а потом заспорили, в каком тоне писать. Катька сказала, что надо написать «требуем», «если откажетесь, мы будем вынуждены обратиться в полицию», и всё такое прочее. Я стала ей разъяснять, что Саламатин, во-первых, очень вспыльчивый, а во-вторых, чердак у него явно протекает. Поэтому лучше на него не давить и не злить, а попросить вежливо и мягко. Катька в итоге согласилась со мной. Мы написали так: «Готова отдать монету в удобном вам месте и в удобное время. Но сначала дайте поговорить с Кириллом по телефону».

Мы обе в нервном ожидании уставились в экран. Затаив дыхание, мы смотрели, как появилась вторая галочка: адресат прочитал. Потом наше сообщение тоже стёрлось. Появилось послание от Саламатина: «Телефонный звонок невозможен. Могу прислать видео».

Мы опять кинулись звонить Павленко:

— Мы отправили ему фото. И попросили дать поговорить по телефону. Но он отказался, сказал, что может прислать видео.

— Это хреново, что отказывается… — задумчиво ответил Павленко.

— Почему? — всполошилась Катька.

— Потому что – либо он ссыт, что его по включённому телефону локализуют, — пояснил Павленко, — либо пацан уже…

— О, Господи! — простонала Катька, закрывая лицо руками. У меня сердце рухнуло куда-то в область желудка.

— Тихо-тихо! — со сварливой заботливостью прикрикнул майор. — Я уверен, что на мокруху ваш доцент не пойдёт. Пятёра и пятнаха — это две очень большие разницы. Я думаю, мы можем это проверить.

— Как? — пискнула я, потому что Катька впала в полный ступор: сидела, закрыв лицо руками, и не шевелилась.

— Пусть он пришлёт видео, где пацан делает то, что мы попросим. Типа пароль какой-то скажет.

— Стих прочитает? — робко предложила я.

— Стих прокатит. Действуйте! — сказал Павленко и отключился.

— Кать, он стихи знает какие-то? — спросила я, кладя руку ей на плечо. Она выглянула из-за своих рук и неуверенно пробормотала:

— Знает. Про зайку. Зайку бросила хозяйка…

Я кинулась писать Саламатину: «Пришлите видео, как Кирилл читает стих про зайку». Сообщение опять было помечено как прочитанное, а потом растаяло. Прошло несколько томительных минут. Тренькнул сигнал мессенджера. Дрожащей рукой я схватила телефон, скачала пришедшее видео и включила.

Кирюха, снятый крупным планом («Чтобы не опознать место», мельком подумала я), очень довольный и улыбающийся, громко и старательно продекламировал:

— Зайку блосила хозяйка! Под дождём остался зайка! Со скамейки слезть не смог. Весь до ниточки пломок!

— Живой! — облегчённо выдохнула я.

— Слава тебе, Господи! — простонала Катька.

— Видишь: живой, здоровый. Довольный, как слон! — постаралась я подбодрить подругу. — Так что не психуй. Всё мы разрулим, всё будет хорошо. Ничего с ним не случится!

— Лыбится ещё, засранец! — сказала Катька и вытерла прорвавшуюся слезу. У меня тоже глаза были на мокром месте. И чтобы не раскиснуть, я кинулась докладывать обо всём нашему майору. Павленко выслушал внимательно, сказал, что так и думал, велел требовать от Саламатина место и время встречи. Я отправила этот вопрос, но получила только краткий ответ: «Ждите». И мы стали ждать, поскольку больше ничего другого не оставалось. Я и Катька подбадривали друг друга бодрыми фразами. Говорили, что когда всё закончится, будем вспоминать это как забавное приключение. Но за каждым словом всё равно таилась тревога.

Я для себя твёрдо решила: когда всё это завершится (и завершится благополучно — по-другому и быть не может!) я сначала напьюсь в зюзю. А потом трахну Влада так, что он это на всю жизнь запомнит!

Влад приехал ровно через час, как и обещал. Он ещё и привёз три горячих пиццы, которые пахли так, что даже у мёртвого слюнки потекли бы. Мы накинулись на них, как пираньи на раненого оленя, и расправились так же быстро и безжалостно. Когда в последней коробке остался последний кусочек, в дверь позвонили: вернулся Павленко.

— Нормально! — заявил он с упрёком, пройдя на кухню. — Пиццу они тут хавают. Без меня!

Он цапнул последний кусок и стал одновременно жевать и рассказывать:

— Короче, попробовал я нашего историка пробить по-тихому. Технари знакомые помогли. Телефон выключен. На хате по месту регистрации вроде никого — я метнулся, проверил. Залёг на дно падла. Тот телефон, с которого пишет — тоже не в сети. Видать, по вайфаю где-то сообщения шлёт. Шифруется грамотно, умный, сучара.

Видимо, он заметил, как помрачнели наши лица. Поэтому майор подмигнул и полез в карман:

— Но и мы не пальцем деланные! — с этими словами он положил на заваленный коробками от пиццы стол какую-то маленькую круглую штучку, похожую на металлическую пуговицу.

— Это — что? — Влад первым задал крутившийся у всех на языке вопрос.

— Это, мля, чудо современной техники: gps-трекер! По нему с мобилы я легко смогу отследить, где наш доцент тусит.

— А как мы его подбросим? — ляпнула я, недоумевая. — Вместе с монетой?

— Нет, Марина. Вместе с вами.

Я в изумлении уставилась на ухмыляющегося майора. Сейчас он был похож на бегемота, которому кинули в пасть ведро карамелек.

— А можно поподробнее?

— Можно, — сказал Павленко и подробно изложил нам свой план.

Суть плана заключалась в том, что я должна встретиться с Саламатиным лично и убедиться, что Кирилл в порядке. Только после этого я должна как бы вернуться за монетой, якобы спрятанной в надёжном месте, чтобы якобы передать её Саламатину. Пока я буду проверять состояние Кирилла, Павленко отследит, где прячут Кирилла, и там накроет похитителя с поличным.

Вдруг тренькнул мой телефон. Пришло сообщение от Саламатина, где он назначил место и время: глухую остановку на окраине города, 22 часа. Павленко, даже не спрашивая моего разрешения, взял телефон и стал набирать ответ.

— Переговоры теперь ведут профессионалы, нах! — бормотал он себе под нос. Довольно скоро он получил ответ, которым явно остался недоволен.

— Упирается, сука! — прокомментировал майор.

— Может, просто сделать, как он говорит? Приехать и отдать монету? — спросила я.

— Ага! Он приедет, даст вам по кумполу арматурой, всё заберёт и исчезнет. И от мальчика избавится, чтобы концы в воду. Он нам надо?

— Нет! Нет! Конечно, не надо! — на перебой стали уверять мы с Катькой.

— Ну то-то же! Вы девочки лучше займитесь вот чем: трекер надо как-то так притырить, чтобы доцент его не нашёл. Если обшарит с головы до ног и даже если в трусы залезет. Я извиняюсь.

Мы с Катькой вышли из кухни, взяв трекер, который должен был стать нашей палочкой-выручалочкой. Задачка была непростая: как его спрятать? В сумочку? Но он может её всю вытряхнуть и пересмотреть каждую мелочь. Зашить в одежду? Но трекер был не настолько мелким, чтобы на торчать. В обувь? Ещё проблематичнее, чем в одежду. Я задумчиво перебирала свои шмотки, пока вдруг мне не пришла в голову гениальная идея.

— Катька! — обернулась я к озабоченной подруге. — Джинсовка!

Это могло сработать. Мы осторожно отпороли уголок и попробовали запихнуть туда металлический кругляш. Он отлично вошёл.

— Супер! Теперь надо только зашить аккуратно!

Катька, как более рукастая, взяла эту миссию на себя. Когда она уже заканчивала шитьё, к нам заглянул Павленко.

— Ну всё! — громко заявил он.

Катька вздрогнула, и майор поспешил развернуть своё заявление:

— Добазарился я с доцентом. В пол одиннадцатого с той остановки он на машине заберёт Марину. У Марины должен быть с собой телефон, но без симки и выключенный. Он отвезёт её куда-то, покажет пацана. Марина включит телефон, позвонит, скажет, что всё нормуль. Он отвезёт её обратно. Она сгоняет за монетой, вернётся на точку, напишет ему. Он привезёт пацана и поменяет его на монету там, на остановке. Нужно типа всё успеть за сегодняшнюю ночь.

— Это сколько ж тебе придётся мотаться туда-сюда? — с сочувствием посмотрела на меня Катька.

— Да не надо ей будет мотаться! — раздражённо заговорил Павленко. — Я их отслежу, когда он первый раз заберёт её на точку. Там и накрою.

— Только знаете что… — вдруг вмешался в разговор появившийся за спиной у Павленко Влад. — Я думаю, Марине надо будет взять монету с собой. На самый крайний случай.

— Не надо! — резко развернулся к нему Павленко. — На хрена?

— Если он вдруг запсихует, запаникует, если что-то пойдёт не по плану… Марина, просто отдашь ему монету в обмен на мальчика. Но это крайне рискованно. Он может просто попытаться избавиться от свидетелей. Так что — только в самом крайнем случае.

— А куда я монету спрячу? — растерянно спросила я. У меня голова шла кругом от всех этих сложных планов и от запасных вариантов.

— В обувь, под стельку.

Павленко и Влад ещё какое-то время поспорили, но я поддержала Влада, и Павленко сдался, махнул рукой.

Время до моего приезда к месту встречи у меня почему-то просто стёрлось из памяти. Я куда-то провалилась сама в себя, ожидая встречи, которая может закончится чем угодно. Ещё только-только мы сидели у Катьки на кухне, и вот я уже стою на безлюдной остановке.

Меня трясёт и колотит.

Из переулка выезжает машина с выключенными фарами и останавливается рядом.

Вместо Саламатина говорит то-то незнакомый:

— Марина? Возьмите. Завяжите себе глаза.

И я еду навстречу самой тёмной ночи в моей жизни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 19. Самая тёмная ночь в жизни

От остановки, на которой меня забрал неизвестный мужчина, до конечной точки нашей поездки мы ехали… Да Бог его знает, сколько мы ехали! Очень сложно отслеживать время, когда ты сидишь с завязанными глазами в едущей машине. У меня, по крайней мере, это не получилось. Но думаю, что поездка заняла не меньше часа.

Почти всё время мы двигались по хорошей асфальтированной трассе и только под самый конец съехали на какую-то разбитую грунтовку и минут десять тряслись по жутким колдобинам, пока наконец не остановились. Неизвестный водитель, за всю поездку не проронивший ни слова, выключил мотор.

— Можете развязать глаза, — услышала я.

С невероятным облегчением я сняла кепку, стянула с глаз повязку. Проморгавшись, я разглядела в свете фар, что мы стоим где-то в лесу. Первая мысль: тут меня и закопают. Под ёлочкой. Вторая — поизмываются, пока не получат монету.

— Где мы? — спросила я, вглядываясь в силуэты густых деревьев, тонущие в темноте ночи.

— Вам точная геолокация нужна? — насмешливо спросил хриплый и почему-то глуховатый голос. Я повернулась к своему спутнику и — вскрикнула от испуга. Вместо лица я увидела карнавальную маску с длинным клювом и с плюмажем из кроваво-алых перьев.

Ту самую маску.

— Не пугайтесь. Выходите из машины.

— За… зачем?

— Вы же хотите увидеть мальчика?

— Да. Конечно.

— Ну вот. Нам надо отсюда пройти недалеко. Там вы его увидите.

— А… — заикнулась я, желая попросить просто привести Кирюшу сюда. Но у меня при виде этой жуткой маски язык словно прилип к нёбу.

— Что?

— Н-ничего.

Мы вышли из машины. Человек в маске включил мощный фонарь и зашагал куда-то вглубь леса по едва заметной тропинке. Мне не оставалось ничего другого, кроме как пойти за ним. Я шагала за ним, уставившись в спину, обтянутую чёрной кожей. Она казалась огромной, как дверь в ад.Пахло лесом и дикими травами, иногда чудился лёгкий аромат ландыша. Под ногами время от времени хрустели какие-то ветки. Я не видела тропинки, по которой шагаю, просто шла вслепую. Несколько раз я споткнулась, но каким-то чудом смогла остаться на ногах и не упасть. Через несколько минут я почувствовала запах дыма, а вскоре впереди между деревьями увидела огонёк костра.

Мы вышли на широкую поляну. В её центре уютно горел костерок, на дальнем краю проступали из темноты три палатки разного размера. Возле костра лежало бревно, на нём сидел Саламатин, одетый в свитер грубой вязки с высоким горлом, в камуфляжные штаны и сапоги с высокой шнуровкой. Завидев нас, он поднялся и сделал несколько шагов навстречу.

— Добрый вечер, Марина, — сказал он чрезвычайно вежливым, практически светским тоном.

Это ледяное спокойствие пугало больше всего. У меня было ощущение, будто я стою перед Ганнибалом Лектором.

— Здравствуйте.

— Вы уже познакомились с моим другом?

Саламатин показал на незнакомца в маске, который привёз меня в эту глушь.

— Э-э-э… не совсем. Я не знаю, как его зовут.

На хищном лице Саламатина странно искривились губы. Я не сразу поняла, что это — улыбка.

— Как вы видите, Марина, он желает сохранить инкогнито. Можете называть его… ну, скажем… Финдус.

— Чего это я Финдус? — обиженно пробасил человек в маске.

— Хорошо, не Финдус. Тогда будешь Ханзи.

Я будто попала в пьесу абсурда. Ханзи-Шманзи — как хотите, только верните мне ребёнка.

— Где Кирилл? С ним всё хорошо?

— С Кирюшей всё в порядке. Пойдёмте, я всё покажу.

«С Кирюшей»! В устах этого психа уменьшительная форма имени показалась мне дико неуместной. Саламатин направился к палаткам и поманил меня за собой мягким движением руки. Я робко последовала за ним. Сердце колотилось так, будто вот-вот взорвётся. Мы остановились возле самой маленькой палатки. Тонкие пальцы с ярко-рыжими волосками на тыльной стороне взялись за молнию, закрывающую вход. Собачка медленно поехала вниз. И в этот момент я зажмурилась изо всех сил. Почему-то не хватало духу заглянуть внутрь. Просто слушала лёгкое жужжание расстёгиваемой молнии и хотела, чтобы оно никогда не прекратилось. Но, увы, томительные секунды подошли к концу, и я была обязана открыть глаза.

Костёр давал достаточно света, чтобы разглядеть в глубине палатки спальный мешок, а в нём… Как же я испугалась! Мне показалась, что в нём лежит мёртвый Кирилл. Забыв обо всём на свете, я нырнула в палатку, рухнула на колени и дрожащей рукой провела по его щеке.

Слава Богу!

Пальцы ощутили кроткое тепло спящего ребёнка. Более того — маленькие ресницы задрожали, веки распахнулись, сонные голубые глазки посмотрели на меня с каким-то ангельским выражением во взгляде. Губы изогнулись в нежную улыбку.

— Тётя Малина! — улыбаясь, пробормотал Кирилл, а потом вдруг перевернулся на другой бок, сунул руку под щёчку и снова уснул.

Осторожно пятясь, я вылезла из палатки. Саламатин так же плавно застегнул молнию. А у меня вдруг потемнело в глазах, ноги подогнулись, и я бы, наверное, рухнула, если бы он не заметил моё состояние и не подхватил.

— Тихо-тихо-тихо, — зашептал Саламатин. — Марина! Вы что это удумали? Решили в обмороке полежать, отдохнуть?

— Нет… я… — я попыталась объясниться, но во рту у меня вдруг страшно пересохло, и язык прилип к нёбу.

— Э-э-э, голубушка, — сочувственно проворчал Саламатин. — Да на вас лица нет. Пойдёмте-ка к костерку. Присядьте, обогрейтесь.

Поддерживая меня под мышки, он повёл меня к костру, в котором уютно горели аккуратные поленья, усадил на бревно. Потом достал из-за бревна белую пластиковую фляжку, плеснул из неё немного в ребристый стаканчик и протянул мне.

— Глотните немного, успокойте нервы.

Я осторожно принюхалась к содержимому.

— Это водка?

— Помилуйте! — ощерился Саламатин. — Разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!

Цитату я узнала и криво улыбнулась. Подумала, что в худшем случае – просто наблюю тут на их уютной лужайке. Подняла стаканчик на уровень глаз и сказала:

— Ну — за литературу!

И выпила залпом. Питьё было очень крепкое, но поразительно легко проскользнуло внутрь меня. Я даже удивилась.

— На самом деле, — Саламатин доверительно наклонился ко мне, — это самогонка.

— Я попросил бы! — неожиданно возмутился тот, кто вёз меня в машине.

— О, прошу прощения! — Саламатин поднял обе руки, как бы признавая свою неправоту. — Я хотел сказать: это благородный крафтовый дистиллят производства фирмы «Ханзи и партнёры». Хотите повторить?

Я помотала головой.

— Тогда мы сейчас вам чайку крепкого сладкого… Ва… хм… Ханзи, завари-ка чайку нашей гостье, — обратился он к своему напарнику. Тот ненадолго нырнул в одну из палаток, и очень скоро над костром висел закопчённый железный чайник. Мы втроём молча сидели и ждали, когда он закипит.

Чайник, несмотря на то, что за ним пристально следили три пары глаз, всё же закипел. Через минуту я держала в руках горячую алюминиевую кружку, от которой довольно странно пахло.

— Что это за запах? — поинтересовалась я. Саламатин качнул подбородком, как бы перекидывая мой вопрос своему «Ханзи».

— Это зверобой. Очень полезный. Сам собирал, — пояснил тот.

— Пейте, Марина, пейте. Не бойтесь.

Я и не боялась. У меня на это уже не было сил. Просто хотела узнать, что это так пахнет. Поднеся кружку к губам, я несколько раз подула и сделала осторожный глоток. Вкусный, но очень горячий напиток наполнил меня теплом.

Меня стало потихоньку отпускать, будто кто-то медленно расплетал тугой узел внутри меня. Слишком много переживаний обрушилось сегодня на мою бедную голову. С момента, как я вышла из Катькиной квартиры, у меня внутри всё словно сжалось в комок. Я изо всех сил держалась, стиснув зубы, и казалось, что у меня в теле каждая мышца напряжена до деревянной твёрдости. Но, увидев живого и здорового Кирюшу, я как бы разжалась, расслабилась, и меня накрыла обратная реакция. Я чувствовала себя вялой, безразличной ко всему. Мне хотелось одного: скорее забрать Кирилла и вернуться к Катьке. Может плюнуть да отдать монету этим ненормальным?

— Ханзи у нас тот ещё травник, — с лукавой усмешкой сказал Саламатин. — Помните, я вас угощал паштетом? Грибочки для него он собирал.

При воспоминании о том «угощении» тёмный ужас опять шевельнулся у меня в душе.

— Такие грибы ещё викинги ели, — набычившись, заявил Ханзи, по-прежнему сидевший в этой жутковатой маске. — Чтобы с духами общаться.

— Этого мы точно не знаем, — своим фирменным лекторским тоном заявил Саламатин. — Такие или не такие. Источники по этому вопросу довольно тёмные.

И вновь его тон изменился с поучительного, на разговорно-бытовой.

— Удивительно другое, Марина. Обычно под грибами люди рассказывают всё. Они просто не способны лгать, контролировать себя. А вы умудрились скрыть от меня правду про Амадеус шульд.

— Я ничего не скрывала, — ответила я.

— Как же не скрывали? — удивился Саламатин. — Ведь монета была у вас.

У меня не было ни сил, ни желания объясняться с ним. Но я понимала, что он от меня не отстанет. Вздохнув, я отпила ещё чаю со зверобоем, и заговорила:

— Да, она была у меня. Но я тогда об этом не знала. Она была спрятана в книге, которую мне подарила Елизавета Робертовна.

— Дайте угадаю! — перебил меня Саламатин. — «Сказки» Гофмана. Верно?

— Да.

— А я хотел эту книжку забрать и осмотреть, когда перерыл вверх дном вашу квартиру. Но, увы, не нашёл.

— Она тогда была со мной.

— Понятно. Вы уж извините, что мы к вам вломились и такой тарарам устроили.

— Мы?

— Я и… Ханзи. Он-то и открыл ваш замок. У меня, знаете ли, с материальными предметами отношения сложные. А вот Ханзи у нас на все руки мастер.

— А Кирилла… тоже ваш Ханзи похитил?

Мужчина в маске как-то возмущённо крякнул, а Саламатин нахмурился.

— Нет. Кирюшу увёл из дома я. Но, уж извините, вы сами меня вынудили пойти на такой шаг.

— Это каким же образом?

— Самым прямым! — гаркнул вдруг Саламатин, и я вздрогнула от его громкого возгласа.

— Лёня, тише! — пробасил ему «Ханзи», и доцент взял себя в руки и заговорил спокойнее.

— Вы попытались присвоить Амадеус шульд. Вы даже собирались его продать.

— Откуда вы знаете?

Саламатин нервно подёргал себя за рыжую бороду, словно раздумывая — говорить или нет.

— Буду с вами откровенен, Марина. Наш с Ханзи тандем основан на деловом сотрудничестве. Его специальность на языке жёлтых газетёнок называется «чёрный копатель». По факту же он — археолог, не выпросивший у государства дозволения на свои поиски. А я как историк провожу экспертизу его находок и помогаю реализовать их через антикварные магазины. У меня очень хорошие связи в среде, которая интересуется антиквариатом. Поэтому, как только вы показали монету в магазинчике, я сразу же об этом узнал. Ну а дальше, я думаю, вам нетрудно догадаться, что было.

Но мне было трудно. После пережитого стресса голова соображала туго, мозги работали со скрипом. В чём я и призналась. Саламатин вздохнул и продолжил рассказ.

— Через дочку Елизаветы Робертовны я узнал ваш новый адрес.

Действительно: она вытребовала у меня адрес на случай, если «в квартире обнаружатся проблемы, возникшие по моей вине».

– Пришёл ругаться, – продолжал Саламатин, – отбирать монету, но дома оказался один лишь Кирюша. И дальше пришлось импровизировать на месте. Я решил, что ребёнок будет достаточно весомым аргументом, чтобы убедить вас передать Амадеус шульд мне. Надеюсь, я не ошибся?

— Конечно, нет!

— Тогда давайте всё сделаем, как договаривались.

Я кивнула, поднялась с бревна, но вдруг задержалась.

— Можно один вопрос?

— Конечно.

— Кирилл сильно плакал?

Саламатин переглянулся с «Ханзи», потом посмотрел на меня и вдруг рассмеялся.

— Марина, вы знаете рассказ О’Генри «Вождь краснокожих»?

Я помотала головой.

— Ну, может, хотя бы фильм видели? Старый, чёрно-белый? Там двое жуликов похищают мальчика, чтобы потребовать выкуп. Но потом не могут совладать с мальчишкой…

— Да! Точно! В детстве видела такой фильм. Там ещё этот играет, как его… — я защёлкала пальцами, мучительно стараясь вспомнить.

— Георгий Вицин и Алексей Смирнов, — подсказал Саламатин.

— Точно! Вицин!

— Значит, сюжет вам знаком. Вот у нас с Кирюшей произошло примерно то же самое. Только он не хулиган и не драчун. Просто очень энергичный и любопытный ребёнок.

— Он не испугался, что его забрали чужие люди?

— Н-ну… я сказал, что друг тёти Марины. Что беру его в поход в лес. И что его сестра разрешила с нами поехать. У Ханзи здесь неподалёку интересный раскоп. И Кирилл весь день с удовольствием там лазил, помогал. Ему очень понравилось жить в лесу, есть у костра, спать в палатке. В общем, мальчик вкусил походной романтики. Поверьте, мы обращались с ним максимально деликатно. Никакого испуга, никаких психологических травм. Он ещё отсюда уезжать не захочет, вот увидите.

Всё, что он говорил, звучало невероятно. Но, к ужасу и облегчению, оно складывалось в цельную, почти логичную картину. И Кирюша… Он улыбался мне. Значит — всё правда? И на душе становилось всё легче и легче: мои страхи за Кирюшку, моя вина перед Катькой растворялись, развеивались, и даже появилась надежда, что вся эта кошмарная история закончится благополучно. Насколько это вообще возможно.

— Давайте же позвоним скорей! — сказала я. — Надо Катю успокоить, а то она там с ума сходит, бедная.

— Да, позвоним. Но не отсюда.

— Почему?

— Тут сигнал плохо ловит. Ханзи вас отведёт в нужное место. Это недалеко.

Опять у меня засосало под ложечкой от нехорошего предчувствия.

— А вы? — робко спросила я Саламатина.

— Я тут посижу. Кирюшу покараулю. Вдруг проснётся, вылезет из палатки, а вокруг никого. Испугается. Ребёнок всё-таки.

Такая заботливость показалась мне несколько странной. Если не сказать — подозрительной. Но никаких других вариантов, кроме как подчиниться, у меня не было. Я утешала себя мыслью: хотели бы убить — давно бы убили. Зачем тогда им надо было Кирилла показывать, чаем меня поить?

— Идите за мной, — прогундел через свою маску «Ханзи» и повёл опять какой-то едва заметной тропинкой, освещая путь фонариком. Шли мы через лес, но не очень долго. Пока не вышли на какое-то открытое пространство.

— Осторожно, вперёд далеко не ходите, — предупредил меня мой проводник.

— Почему?

— Там рядом обрыв и река. Свалитесь — ноги переломаете. Отсюда будем звонить.

Он поставил фонарь на огромный валун, лежавший здесь, достал из кармана мой телефон, вставил сим-карту и включил. Пока «Ханзи» возился с телефоном, я немножко осмотрела место, в которое он меня привёл. Как раз в этот момент из-за туч выглянула луна, и я смогла как следует оглядеться. Оказалось, что мы пришли к высокому обрыву, нависшему над рекой. На небольшой площадке, покрытой молоденькой майской травой лежало штук пять большущих гранитных глыб.

— Интересно, — подумала я вслух, — кто сюда притащил эти камни?

— Известно кто, — вдруг услышала я ответ «Ханзи». — Ледник. У нас в области нет своих выходов скальных пород. Только донные отложения. Мы же бывшее дно моря. И каждый кусок гранита — это или специально привезли, или ледник притащил. А на этом месте, Лёня говорит, у пруссов было какое-то капище… Ну, всё загрузилось. Можете звонить.

Он протянул мне телефон. Я набрала Катьку.

— Говорите очень кратко! — предупредил меня «чёрный копатель».

— Да! — услышала я взволнованный Катьки голос в трубке.

— Алё, Кать! Всё хорошо. С Кирюхой всё отлично. Жив-здоров.

— Слава Богу! — простонала она мне в ухо. — А ты как?

— Я нормально.

— Побыстрей! — поторопил меня «Ханзи».

— Всё! Не могу долго говорить. Дальше всё по плану. Пока!

Я прервала разговор и протянула телефон саламатинскому помощнику. Глядя на то, как нервно он его схватил и выключил, как торопливо вытащил симку, я задумалась.

Ещё неизвестно, кто тут кого больше боится. Я их или они меня. Может, они и промышляют незаконным антиквариатом, но это не значит, что они какие-то отморозки. Саламатин повёрнут на истории, мечтает заполучить этот «Должок Амадея», но он же не маньяк с бензопилой. Он не пытал меня тогда утюгом или паяльником, а накачал грибами и надеялся, что я всё выболтаю. Он не псих. Не убийца. Просто один историк, загнавшийся по своей древности, и второй, который с детства копает черепки. А я? Я ведь не судья. Я просто женщина, которая должна вернуть ребёнка. Во что бы то ни стало.

Мы шли обратно по еле заметной тропинке, а я всё думала, думала… Что-то Павленко намудрил со своим планом. Приехать, посмотреть, позвонить, уехать… Потом опять приехать с монетой… Зачем столько суеты? Он говорил — это страховка, чтобы меня с Кирюхой не грохнули. Но никто нас тут мочить не собирается. Мне это совершенно очевидно. Они сами напуганы до усрачки, что похитили ребёнка.

Опять же: Павленко — мент. Для него главное поймать и посадить преступника. Получить за это звание или чего они там получают? Премию? А мне надо просто вернуть Кирилла Катьке — и как можно скорей… Словом, к моменту, когда мы вышли на поляну с костром, во мне окончательно созрело решение.

— Дозвонились? — спросил Саламатин голосом, преисполненным искреннего сочувствия и доброжелательности.

— Да, — ответили мы с «Ханзи» одновременно.

— Дальше всё как договаривались?

Я думала, что это вопрос к «Ханзи», поэтому промолчала. Но Саламатин повторил раздражённо:

— Марина! Дальше — как договаривались?

— А! Простите, я думала… — смутилась я. — Да. То есть… нет. Не совсем…

— Марина, — заговорил Саламатин довольно пугающим тоном, — пожалуйста, не заставляйте меня нервничать. Что значит «не совсем»?

Я уже собралась объяснить, что я имею в виду, но вдруг порыв ветра донёс до меня запах. Знакомый, очень знакомый. Буквально недавно я его ощущала. Но где? Вот только сегодня же…

— Марина! — в голосе Саламатина лязгнула сталь. Я вздрогнула, и выбросила из головы этот запах.

— Я хочу предложить… Давайте мы больше не будем никуда ездить! Я просто отдам вам монету прямо сейчас. А вы… ваш друг отвезёт нас с Кириллом обратно в город. Высадит — где угодно, где скажете! — и уедет. И мы всё забудем!

— Амадеус шульд у вас с собой? Здесь? — спросил Саламатин, резко поднявшись с бревна.

— Да, — я кивнула. — И я вам его отдам, если вы отпустите Кирюшу. Вы согласны?

Саламатин просто молча стоял и смотрел на меня несколько секунд. За это время у меня в голове успел промчаться целый ураган мыслей. Я всё испортила! Сейчас они меня грохнут и заберут монету с трупа. Ладно меня — они и от Кирилла избавятся. Здесь в лесу и закопают. Археологи долбанные!

— Согласны? — дрожащим голосом повторила я, вложив в это слово всю свою надежду и веру в хорошее.

— Ну, конечно, мы согласны, — наконец прозвучал ответ, и уменя не просто гора — Джомолунгма свалилась с плеч.

Саламатин сел обратно. Я подошла к бревну, присела, сняла кроссовок и достала из-под стельки монету, завёрнутую в бумажку. Развернула бумажку и протянула «Должок Амадея» Саламатину. Он дрожащими пальцами взял его с моей ладони.

— Наконец-то! — выдохнул он так, что я не удивилась бы, если он сейчас кончил в штаны.

Я только собралась надеть кроссовок обратно, как вдруг из темноты, стеной окружавшей слабо освещённую костром поляну, раздался знакомый голос:

— Эх, Марина, Марина! Ну ничего вам, бабам, поручить нельзя! Простейшие инструкции выполнить не могут, мля!

От одного из смутно различимых во мраке стволов отделился силуэт и двинулся по направлению к костру. В эту секунду я вспомнила, что за запах донёс до меня ветер. Дезодорант майор Павленко! И только потом, я поняла, что слышу его голос. А когда он приблизился к костру, разглядела знакомое бегемотообразное лицо.

— Вы кто? — отрывисто каркнул Саламатин, вскакивая с бревн.

— Сидеть, мля! Не дёргаться! — максимально грубым голосом гаркнул на него Павленко и, придавая словам убедительности, достал из кармана куртки пистолет и направил на Саламатина. Потом повернулся к «Ханзи», который застыл возле одной из палаток:

— Тебя тоже касается! — сказал он, а потом гаркнул. — Ну-ка жопы прижали все!

Саламатин медленно опустился на бревно, «Ханзи» присел на землю.

— Вот так-то лучше, — самодовольно заявил Павленко.

— Вы кто? — вновь спросил Саламатин, но уже гораздо менее уверенным тоном.

— Кто? — ухмыльнулся Павленко. — Конь в пальто, мля! Майор Павленко, МВД РФ.

Он вдруг опять обратился ко мне:

— Вот на хрена вы, Марина, раньше времени козыри сдаёте? А?

— Виталий, понимаете… — залепетала я. — Просто я подумала, так будет проще…

— Подумала она, мля! — возмутился Павленко.

Одновременно с ним заговорил Саламатин:

— Марина, как это понимать? Мы же договаривались: ни какой полиции!

— Он не полиция, — попыталась оправдаться я. — В смысле, он из полиции, но мы не заявляли, мы просто…

— Ну-ка тихо! Завалили хлебала все! — опять рявкнул Павленко. — Марина, я хренею от вашей наивности. Вы вообще интернетом пользоваться умеете, мля?

— В смысле? — не поняла я.

— В коромысле, мля! Вы знаете сколько стоит эта монета? Вам этот доцент моржовый не рассказывал?

— Амадеус шульд бесценен! — быстро проговорил Саламатин. Я заметила, что он медленно опускает левую руку куда-то за бревно.

— А почём в мире продаются подобные монетки редкие? Может просветите нас, товарищ учёный, на говне печёный?

— Российский Константиновский рубль, например, — заговорил Саламатин своим фирменным лекторским тоном, — недавно был куплен Аликперовым за два миллиона шестьсот сорок тысяч долларов. Римский Аурей Брута был продан больше чем за четыре миллиона долларов…

— Понятно?! — восхищённо перебил его Павленко. — Четыре ляма! Я когда загуглил это всё, так чуть не обосрался! А вы, Марина, за ни хера отдаёте такое сокровище!

Такая искренняя, почти детская обида звучала в голосе майора, что мне стало даже немножко стыдно от своей наивности.

— Так что, граждане уголовнички, сдаём монетку майору Павленко, — с меня он опять переключился на Саламатина.

— Что вы будете с ней делать? — быстро спросил Саламатин, пряча за спину и вторую руку.

— Что надо! Органы разберутся. Монету гони, рыжий!

— Вы не сможете её сами продать, без моей помощи, — очень убедительно заговорил Саламатин. — Во-первых, вам нужно будет экспертное заключение. Во-вторых, надо знать, кому её предлагать. Я знаю коллекционеров в Германии, которые…

— Я без тебя разберусь, что мне делать. Монету сюда давай!

— Не дам! — как-то совсем по-ребячески набычился Саламатин.

— А я тогда тебе дырку в голове сделаю и сам заберу, — ласковым, задушевным тоном проговорил Павленко.

— Не посмеете! — вздёрнул подбородок Саламатин. — Здесь двое свидетелей. Вас посадят!

— Свидетелей? — Павленко задумчиво посмотрел сначала на «Ханзи», потом на меня. — Свидетелей придётся тоже вальнуть, конечно. Но я их на тебя повешу. И скажу, что тебя пришлось грохнуть при сопротивлении.

— Не сможете! — продолжал упорствовать Саламатин.

— Спорим? — ухмыльнулся Павленко.

— И его уберёшь? — тихо спросил Саламатин и дёрнул головой в сторону палаток. Я посмотрела туда, и увидела, что Кирилл проснулся, высунулся из палатки и сонно трёт глаза. Павленко, до этого неотрывно следивший за историком, перевёл взгляд в ту сторону. И тут Саламатин сделал два быстрых движения руками. Я заметила их лишь краем глаза, и сразу не поняла, что это. Только потом, позже, вспоминая и анализируя все события этой страшной ночи, я всё поняла.

Сначала он плеснул в костёр целую кружку самогона, которую тайком налил у себя за спиной. В результате столб синего огня взвился к небу ослепляющей вспышкой. Потом Саламатин швырнул в пламя полупустую флягу с самогоном, которая взорвалась с оглушительным хлопком, на миг озарив поляну почти дневным светом. Во все стороны полетели искры и угли костра. Лицо опалило жаром, в ноздри ударил запах горящего самогона.

Я завизжала и инстинктивно шарахнулась прочь. Павленко тоже отшатнулся, прикрывая локтем лицо и глаза. По ушам мне хлестнула отборная матерщина, изрыгаемая ошарашенным майором. Когда я смогла проморгаться и чуть-чуть придти в себя, я обнаружила, что на поляне остались только я и взбешённый Павленко. Саламатина и его помощника нигде не было видно.

— Где эта падла? Где, мля нах! ГДЕ?

Психующий майор меня не очень интересовал. Я кинулась к палаткам и заглянула сначала в маленькую, а потом в две остальные.

— Кирилл! Кирюша! Кирюша, ты где?

К моему ужасу, палатки были пусты!

Я вскочила и стала громко вопить, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону:

— КИРИЛЛ! КИРИЛЛ! ТЫ ГДЕ?!

И вдруг откуда-то из темноты я услышала детский голосок:

— Тетя Малина! Тётя Ма…

Голос моментально оборвался, словно мальчику заткнули рот. Павленко тут же прекратил орать и ругаться, подобрался и завертел головой.

— Откуда он кричал? Ты засекла?

Мне совершенно не хотелось разговаривать с этим человеком. После того, что он только что наговорил, он вызывал во мне только два чувства — страх и отвращение. Но он был единственным, кто мог помочь мне сейчас спасти Кирилла. Поэтому я просто махнула рукой в том направлении, откуда донёсся голос и сказала:

— По-моему, оттуда.

Павленко, державший в одной руке пистолет, другой достал из кармана телефон. Сделал несколько шагов в направлении, которое я указала. Включил на телефоне фонарик.

— Ни хера не видать, — проворчал он. — Тропинка это или что?

Я вдруг сообразила: именно в эту сторону мы ходили с «Ханзи», когда я звонила по телефону.

— Кажется, я знаю куда они пошли! — почти крикнула я Павленко.

— Тогда веди! — сказал он и махнул пистолетом в темноту, приглашая меня стать своим проводником. И я пошла вперёд, с огромным трудом различая куда двигаться.

Однако сделав всего несколько шагов, я вдруг ощутила, что на мне только один кроссовок и что трава и камешки чувствительно колят меня сквозь носок. «Золушка недоделанная!» — обругала я себя мысленно и развернулась, чтобы вернуться на поляну. Однако Павленко преградил мне дорогу:

— Куда?

— У меня там кроссовок остался, — попыталась объяснить я, но майор довольно чувствительно ткнул меня пистолетом прямо в сиську.

— Вперёд, мля! — рявкнул он.

Я послушно развернулась и зашагала вперёд, немедленно забыв о колючей траве. До меня только сейчас дошло, что за моей спиной человек, который в любую секунду может оборвать мою жизнь. И мне стало так страшно, что даже тошнота комком подкатила к горлу. Пройдя шагов десять, я всё же набралась смелости и тихо спросила, даже не обернувшись:

— Вы правда нас убьёте? Меня и Кирилла?

И тут же испытала укол совести: я словно бы пытаюсь прикрыться ребёнком! Поэтому тут же добавила:

— Не трогайте Кирилла! Пожалуйста!

— Да нахрена мне вас убивать, Марина! — услышала я сзади раздражённый голос. — Я просто вашего доцента на понт брал.

Мне очень хотелось ему поверить сейчас. Но если честно, там на поляне его голос показался мне гораздо убедительнее.

Вдруг рука Павленко опустилась мне на плечо и дёрнула, останавливая.

— Стой! Слышишь?

Я прислушалась. До нас донеслись звуки того, как машина заводится и трогается с места. Причём слышалось это со стороны противоположной той, в которую мы шли.

— Они смываются! — заорал Павленко. — Ты чё, сука, кинуть меня решила? Ты с ними заодно что ли?

Он ткнул мне пистолетом под подбородок, и я в ужасе затараторила:

— Это, наверное, Ханзи. В другую сторону убежал. К машине. Он на другом краю поляны был.

Если он меня сейчас убьёт — пусть знает, что это не я их отпустила. Не я!

— Какой ещё Ханзи, мля? — непонимающе спросил Павленко, но пистолет убрал.

— Который в маске был. Он помощник Саламатина. Это он меня на машине забрал. Саламтин его так называл — Ханзи.

— Ладно, хер с ним! Нам доцент нужен. Пошли!

И мы снова пошли вперёд по тропинке. Опять луна очистилась от облаков, да и глаза у меня привыкли к темноте. Поэтому тропинку я уже видела более отчётливо. Мы шли, и я поняла, что скоро мы будем на месте. Но что будет, если Саламатина с Кириллом там не окажется? Пристрелит меня этот оборотень в погонах и в речку сбросит…

Но когда деревья расступились и мы вышли на площадку, Саламатин оказался там. Он стоял в трёх шагах от обрыва и держал Кирилла за руку. Увидев его, Павленко оттолкнул меня в сторону и вышел вперёд.

— Ну, что, доцент! Далеко убежал? — с издёвкой спросил майор.

— Не подходите! — с надрывом заорал Саламатин и поднял высоко над головой свободную руку. — Не подходите, не то я его выброшу!

— Кого — его, придурок?

— Амадеус шульд! Выброшу в реку, и вы его не получите!

Павленко продолжал медленно приближаться к нему, держа пистолет в опущенной руке.

— Хрен ты его выбросишь, — пробормотал он негромко, но я расслышала.

— Стоять! — срывая голос, завизжал Саламатин.

Вопль был такой, что даже я, шедшая в паре шагов за спиной майора, встала как вкопанная. Но Павленко не остановился и продолжил надвигаться на рыжего безумца.

И тогда…

Саламатин резко развернулся к обрыву.

Высоко поднятая рука сначала отклонилась назад, а потом мощным движением была брошена вперёд.

Сжатые в кулак пальцы разжались.

Маленький тёмный предмет полетел вперёд по длинной дуге и исчез в темноте. Через секунду послышался лёгкий всплеск.

— НЕТ! — раненым медведем взревел Павленко. — Сука! Да я тебя завалю нахуй!

— Это плохое слово! — вдруг подал голос Кирилл.

А Саламтин наклонился и подхватил мальчика на руки.

— Правильно, Кирюша, — пробормотал он. — Очень плохое слово. Нельзя такие говорить, да ещё и при детях.

Павленко поднял руку и навёл пистолет на Саламатина.

— Завалю псину, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы, а потом крикнул. — Поставь пацана!

— Нет! — ответил Саламатин и развернулся к майору боком, прикрываясь Кирюхой, как щитом.

— Ну и хер с ним. На твоей совести будет, — пробормотал Павленко.

Я поняла, что он сейчас выстрелит, и кинулась и на Павленко. С разбега я врезалась в него, вцепилась в руку с пистолетом… Ещё секунда — и я бы опоздала. Но выстрел грохнул, уже после того, как я с ним столкнулась.

Пуля ушла в сторону. А потом вслед за грохотом выстрела вдруг раздался какой-то противный визгливый звук, и меня что-то ударило в грудь. Удар был такой сильный, что я не устояла на ногах, опрокинулась и упала навзничь, больно ударившись, спиной и затылком.

Опять же: тогда, в моменте, я совершенно не поняла, что произошло. Но позже я сложила все кусочки паззла. Пуля отрикошетила от одного из валунов и попала в меня.

На несколько секунд я выпала из реальности, а когда пришла в себя — поняла, что задыхаюсь. Удар в грудь, а потом — об землю вышибли у меня из лёгких весь воздух. И понадобилось большое усилие, чтобы разинуть рот и сделать большой жадный вдох. Выдох. Ещё один вдох. Выдох. Дыхание восстановилось, но при этом в груди ощущалась тупая боль. В голове начало проясняться.

Я дышу.

Я жива.

Что с Кириллом?

Сил встать пока не было. Но я смогла повернуть голову. И увидела нечто очень интересное. Саламатин и Павленко катались по земле, борясь друг с другом. Но борьба эта продлилась недолго. Явно более тренированный Павленко довольно скоро взял верх. Он уселся на лежащего на животе Саламатина и стал закручивать ему руку на болевой приём. Лицо победителя исказила хищная самодовольная усмешка.

— Ты! — услышала я вдруг отчаянный детский крик.

Павленко поднял глаза, и усмешка моментально сменилась выражением испуга. Я повернулась туда, куда он смотрит и…

Я увидела Кирюху, который двумя руками держал пистолет, наведённый на Павленко.

— Ты убил тётю Малину! — крикнул Кирилл, и в его голосе я ясно ощутила отчаяние и подступающие слёзы.

— Мальчик, — испуганно просипел Павленко, — убери пистолет…

Огромным усилием воли я заставила себя приподняться.

— Кирюша! — крикнула я. — Дядя меня не убил! Это просто игра такая.

— Тётя Малина-а-а! — Кирюха бросил на землю пистолет с рёвом кинулся ко мне, и я приняла его в свои объятья. Он уткнулся мне в шею, и я почувствовала, как по ней бегут горячие слёзы. Я гладила его по головке и приговаривала:

— Всё хорошо. Не бойся. Это просто игра. Всё хорошо. Я с тобой…

Я закрыла глаза и сосредоточилась на ощущении этого маленького, живого и тёплого ребёнка, которого я обнимала и гладила. Для меня исчезли прошлое, будущее, страхи, волнения, желания. Было только бесконечное сейчас, наполненное нежностью и любовью…

Какие-то странные звуки, неизвестные голоса пробились в моё сознание через этот тёплый кокон, в который я спряталась. Я открыла глаза, я подумала, что от всего пережитого у меня поехала крыша и начались галлюцинации. Потому что я увидела, как какие-то люди в масках и в странной полувоенной униформе защёлкивают наручники на лежащем ничком Павленко. Рядом с ним так же лежит Саламатин, уже закованный в «браслеты». А ко мне широким шагом идёт Влад с ярким фонарём в руке.

— Ты как? — спросил он, присаживаясь рядом. Я прищурилась от света, бившего прямо мне в глаза.

— Жива, — пробормотала я. — А что происходит? Кто эти люди?

— Это сотрудники нашей службы безопасности, — ответил Влад со своим обычным серьёзным лицом. — Всё закончилось. Всё хорошо. Сейчас я вас с Кириллом отвезу домой.

— Я, кажется ранена, — робко сказала я и увидела, как Влад не на шутку испугался.

— Как ранена? Где? Куда?

Я осторожно отодвинула от себя всхлипывающего Кирюху. Медленно расстегнула три верхние пуговицы на джинсовке. Осторожно сунула руку за пазуху, туда, где болело, ожидая почувствовать под пальцами кровь. Но там было сухо. Я опустила глаза и увидела чёткую дырку от пули в центре левого нагрудного кармана. Ничего не понимая, я надавила пальцем на карман и почувствовала стеклянный хруст. Я быстро расстегнула клапан, сунула руку внутрь и достала телефон. Вид у него был такой, словно по экран с размаху треснули молотком.

Бабочки-ебабочки! А если бы я сунула его не в левый, а в правый?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 20. Талассотерапия

Не могу даже сказать: задремала я по дороге или нет? Потому что когда мы доехали и Влад тихо окликнул меня, не было ощущения, будто я проснулась — вынырнула из сна в реальность. Нет. Я просто поняла, что пора выходить из машины и подниматься в квартиру к Катьке.

Спящего Кирилла я несла на руках. Влад предложил: «Давай я понесу». Но я только молча помотала головой. У меня не было сил говорить. И в то же время я знала, что смогу отдать Кирилла с рук на руки — только его сестре.

Она встретила нас уже на лестнице. Наверное, услышала подъехавшую в ночи машину. Подхватила у меня Кирилла, поспешила отнести его и уложить в постель. Потом мы сидели какое-то время втроём на кухне. Катька всё спрашивала, спрашивала… А я еле ворочала языком и плела какую-то бессвязную ерунду. Помню, довольно много говорил Влад. Но содержание его слов как-то проскользнуло мимо моего мозга. Я подпёрла свою тяжеленную голову, но локоть вдруг поехал, и я чуть не ударилась лицом об стол.

— Маринка, ты сейчас прямо тут вырубишься, — наконец-то заметила наблюдательная Дубинка. — Иди спать! Постелить тебе?

— Нет-нет! Я сама! — решительно отказалась я. Мне показалось, что голос у меня звучит как у пьяной. Я еле добрела до дивана. Никаких сил на то, чтобы разложить его и застелить постель у меня, конечно, не было. Я просто легла — и кто-то нажал на мою кнопку «Выкл».

И точно так же внезапно я проснулась. По ощущениям — было ещё очень рано. Я хотела посмотреть точное время на мобильном, но вспомнила, что он погиб, героически спасая мою жизнь.

Сна больше не было ни в одном глазу. Я встала и ощутила, что у меня дико затекли руки и ноги. Вероятно, я как рухнула вчера, так и пролежала неподвижно до утра. Я расстегнула блузку, посмотрела на себя. На левой стороне груди расплылся иссиня-фиолетовой кляксой огромный синяк. Я поспешила застегнуться и забыть, что видела.

На деревянных, ещё не проснувшихся ногах я подошла к окну, посмотрела на бледнеющее небо над соседним домом. На небе пестрели перистые облака, очень похожие на пенные барашки морских волн.

И вдруг меня словно током ударило!

Мне срочно, немедленно, как можно скорее, вот прямо сейчас нужны — причём нужны позарез — две вещи.

Море.

И мама.

К счастью, в моём случае это было практически одно и то же. Час двадцать на сто двадцатом автобусе — и я в Янтарном, городке моего детства. Пять минут пешком от остановки — и я у мамы. Я кинулась собираться как на пожар. Нашла свой старый рюкзак, набила его первыми попавшимися под руку шмотками, нацепила на плечо и высунулась из спальни. Вспомнила о важном, вернулась и засунула поглубже в рюкзак заслуженного Тимура Андреевича.

Справа даже из закрытой большой комнаты был слышен богатырский храп Катьки. Чуть подальше — приоткрытая дверь в детскую. Я на цыпочках подошла, заглянула. Кирюха сладко сопел, до подбородка укрытый пышным одеялом. «Спи, зайчик!», — беззвучно прошептала я.

Рюкзак аккуратно встал у входной двери, дожидаясь, пока я навещу туалет и ванную. Лицо я ополаскивала водой, крепко зажмурившись: мне было страшно посмотреть в зеркало. Я опасалась увидеть там такое, что не смогла бы выйти на улицу.

Я собиралась уйти «по-английски», не прощаясь. Но в коридоре мне попался на глаза Кирюхин альбом и упаковка фломастеров, брошенные на тумбочке. Я взяла красный фломастер, аккуратно вырвала один чистый лист и написала на нём размашистыми буквами: «Катя, я уехала к маме в Янтарный. Извини за всё, если можешь». Листок я прислонила к зеркалу и, накинув куртку, тихо выскользнула за дверь.

Мне повезло: автобусы уже ходили, и не пришлось пилить пешком через полгорода. На вокзале я наконец узнала, который час. До ближайшего рейса было минут сорок. Я взяла билет и пошла в привокзальную кафешку.

— Американо, пожалуйста, — сказала я смуглой женщине с типично азиатским разрезом глаз и неожиданной зелёной чёлкой.

— Покушать что-нибудь хотите? — заботливо поинтересовалась она.

Я на секунду задумалась, и желудок тотчас же возмущённо заурчал. Память подсказала, что за весь вчерашний день я съела лишь сосиску в тесте в кафе с Никитой и несколько кусков пиццы, которую принёс Влад. Мда, с такими кавалерами сильно не разъешься…

— Одну самсу с курицей, — решительно сказала я и тут же добавила. — И одну с сыром.

Кофе, конечно, был чудовищный, зато самса оказалась просто волшебная: утренней выпечки, ещё тёплая, сочная, специй в меру. В общем, я чуть пальцы себе не откусила, пока поглощала её, сидя на лавочке и щурясь от яркого утреннего солнца. Мне так хотелось пойти и купить ещё одну самсу, но я постеснялась.

Автобус пришёл вовремя, пассажиров было полтора человека. Уже не голодная, но всё ещё пустая внутри, я поднялась в салон, спокойно села сзади у окошка и очень скоро погрузилась в то волшебное состояние, какое бывает, когда едешь на автобусе куда-то далеко и погружаешься в свои мысли.

Я отстранённо перебирала в памяти впечатления самого безумного в моей жизни отпуска — словно листала фотки в галерее телефона.

Елизавета Робертовна — царствие ей небесное! — протягивает мне старую книжку и говорит странным тоном: «Это Гофман».

Злата в палевом вечернем платье с подгрудным корсетом. Хмуро-серьёзный Влад шагает рядом со мной по ночной улице, а над головами у нас нежно цветут свечи каштанов.

Бешеный Саламатин ведёт меня через Рыбную деревню, а с другой стороны идёт внимательно слушающий его Никита.

Влад снисходительно объясняет: «Антипасто это почти как тапас».

Цветы каштана, застрявшие в мокрых волосах Никиты, когда он нерешительно топчется у меня в коридоре. А потом сразу он же — сидит на полу, осторожно трогает пальцами разбитую губу и говорит: «Булочку жалко».

Бордовое каре Фаины Борисовны. «Освободите квартиру до конца недели»!

Одетый во всё чёрное Саламатин, а потом сразу — жуткая маска с клювом и перьями.

Едущая вниз собачка на молнии в ширинке Никиты. «Как я получусь на фотографии с членом во рту?».

Пугающе приоткрытая дверь в мою — нет, уже в бывшую мою — квартиру. Озадаченный Никита чешет в затылке: «Кажется, тебя ограбили».

Восторженные голубые глазёнки Кирюхи. «Тётя Малина, а ты плиготовишь супелскую яичницу?».

А потом сразу — я бегаю по пустой квартире и ору: «Кирилл! Кирюша».

Павленко с мордой бегемота. Машина с выключенными фарами выезжает из тёмного переулка. «Завяжите глаза. Плотно».

Поляна с костром, Саламатин в свитере. «Вы знаете рассказ «Вождь краснокожих»?»

Павленко выходит из-за тёмного дерева. «Ничего бабам поручить нельзя!»

Синий столб огня взвивается в небо из взбесившегося костра.

Саламатин задирает руку и швыряет свою бесценную монету в реку.

Кирилл супит бровки: «Это плохое слово!» А потом он же, но уже с пистолетом в руках: «Ты убил тётю Малину!»

Мужчины в форме, застёгивающие наручники. Влад за рулём джипа.

Неужели всё это происходило со мной? Неужели я сама это всё пережила, а не посмотрела в кино, не прочитала в книжке?

О. Хре. Неть.

Мы приехали, и я пошла по знакомым с детства улочкам с ощущением, словно надела старые, поношенные, но — любимые домашние тапочки.

Мама открыла мне с испуганным лицом.

— Боже! Мариночка, что случилось?

— Ой, мама… Это будет очень длинный рассказ. Можно мне чаю?

— Конечно! Иди сюда, доченька.

Мама обняла меня, прижав к груди, и я почувствовала себя школьницей, которая пришла из школы, где её сегодня обидели, и вот-вот расплачется.

Через минуту я сидела на родной, знакомой до последнего пятнышка на обоях кухне. Мама хлопотала, и тёплое счастье разливалось у меня в груди.

— Хочешь, я тебе в чай травок добавлю? Зверобоя?

— Нет! — подскочила я. — Только не зверобой!

Теперь этот запах у меня на всю жизнь будет вызывать воспоминание о моей самой тёмной и страшной ночи.

— Ещё мята есть сушеная, мелисса…

— И того, и другого! И хорошо бы — с хлебом.

Мама всплеснула руками.

— У меня и нет ничего. Дочка в кои-то веки приехала, а угостить нечем!

Но это она прибеднялась. Когда заварился чай, мама уже достала из духовки пару вкуснейших горячих бутербродов. И тут же затеяла печь для меня шарлотку.

— Марин, ты бы хоть позвонила, предупредила, что едешь.

— Я не могла, мам. У меня телефон квакнулся.

— Как?

— О-о-о… Это очень долгая история мама.

И я, запивая бутеры ароматным чаем, откровенно рассказала маме обо всех событиях своего безумного отпуска. У нас с ней очень доверительные отношения, поэтому рассказала я ей всё как есть, без утайки. И про Влада с Никитой, и про Саламатина с его монетой, и про похищение Кирюхи.

Мама охала и ахала, хваталась за сердце, при этом продолжая готовить шарлотку. А я украдкой наблюдала за её ловкими и изящными действиями. Седины в волосах прибавилось с моего последнего приезда. И морщинок в уголках глаз, кажется, тоже…

Когда я дошла до момента, как меня забрали с остановки и увезли неизвестно куда с завязанными глазами, мама чуть не расплакалась.

— Маринка! Ты с ума сошла? А если бы тебя убили?

— Мам, там не было никакой реальной опасности. У меня была страховка: полицейский, к которому мы обратились за помощью.

— Но поехала-то ты одна!

— Так надо было. По-другому было нельзя.

Когда я рассказала, как Павленко внезапно вышел из-за деревьев с пистолетом и угрожал всех убить, мама покачала головой:

— Да уж! Хороша «страховка». Это же надо какой оказался — оборотень в погонах!

Я боялась, что когда рассказ дойдёт до того, как я кинулась на этого «оборотня» за секунду до выстрела, маму вообще кондратий хватит. Но она спокойно выслушала это всё, заливая яблоки в форме жидким тестом, и даже руки не дрогнули.

— Я так и знала, — спокойно сказала она и деловито добавила. — Показывай, куда тебя ранило? Как увидела, какая ты бледная, — сразу всё поняла.

Пришлось в качестве доказательства, что я не пострадала, предъявить ей трупик моего телефона. Увидев его, моя практичная мама вышла на минуту из кухни и, вернувшись, положила на стол слегка покоцанный мобильник.

— Вот, держи. Это тебе мой старый. Он иногда тормозит, но вполне рабочий. Потом купишь себе новый, а пока с этим походишь.

— Спасибо, мамуль, — растаяла я от заботы и наскоро закончила свою историю. — Потом появился Влад с какими-то мужиками, которые повязали и Саламатина, и Павленко. Он сказал, что они из какой-то службы безопасности.

— Из ФСБ что ли? — удивилась мама.

— Нет. Кажется… А может и да, я не поняла. Я в таком состоянии была, что мне уже всё равно было. Влад отвёз нас с Кирюхой на джипе…

— На своём джипе? — перебила мама.

— Наверное… Не знаю. Я же говорю: я к тому времени не совсем в себе была.

— Не удивительно. Такой стресс!

— Да уж. Отвёз нас к Катьке, и я там очень быстро вырубилась. А утром проснулась,и вдруг так захотелось тебя увидеть. И море. И я тайком улизнула, села в автобус и вот — приехала.

— А Катя-то в курсе? Решит ещё, что теперь похитили тебя.

— Я ей записку оставила, — успокоила я маму. — Мам, я пойду пока душ приму, ладно? А то больше суток, наверное, не мылась. Воняю, как дохлая лошадь.

— Я очень надеюсь, — с иронией сказала мама, — что это просто метафора и дохлых лошадей ты не нюхала. Иди, конечно.

— Ты много про меня не знаешь… — сделала я загадочное лицо.

— Иди уже, болтушка! — рассмеялась мама. — Как раз помоешься, и шарлотка поспеет.

Я с невероятным наслаждением стояла под душем и представляла, что смываю с себя не только пот и грязь, но и все неприятности, все переживания, всё плохое, что с таким избытком подкинула мне судьба в последние дни. И из под всего этого наносного проступает моё настоящее «я» — не самое плохое, не самое хорошее. Такое какое есть, и другого нет, придётся жить с таким…

Помывшись, я надела халатик, который носила ещё старшеклассницей, и почувствовала себя в нём защищённой, словно это рыцарский доспех. Из кухни уже доносился яблочно-ванильный аромат шарлотки. Как всегда, от предвкушения маминой выпечки у меня побежали слюнки.

Когда я умяла четвёртый кусок, а мама предложила мне добавку, я нашла в себе силы отказаться. В желудке уже просто не осталось ни одного свободного уголка.

— Гулять пойдёшь? На море? — спросила мама, хорошо знающая меня.

— Да. Обязательно, — ответила я. — Только что-то твоя шарлотка меня утомила чуть-чуть… Я прилягу на пять минуточек?

— Конечно. Иди к себе, полежи.

«К себе» — прозвучало это так маняще, так тепло. Мне почудилось, что комната моего детства встретила меня, как соскучившаяся собака встречает вернувшегося с работы хозяина. Скрипучая тахта показалась самым удобным ложем в мире. Я закрыла глаза и мгновенно провалилась в глубокий и спокойный сон.

— Ничего себе у тебя пять минуточек! — хмыкнула мама, когда я вышла из комнаты, потирая заспанные глаза. — Два часа придавила.

— Как два часа? Бабочки… цветочки!

При маме я постеснялась произнести вслух свою любимую присказку. Я кинулась одеваться и уже через минуту стояла на пороге, держась за дверную ручку.

— Телефон возьми! — задержала меня мама.

— Его же зарядить надо, мам, — попыталась отбрыкаться я.

— Я уже тебе зарядила.

Я подумала: ковыряться, доставать симку из старого, переставлять в новый… Не, не буду.

— Неохота возиться, мам.

— А если с тобой что-то случиться?

— Где? Здесь, в Янтарном? — я вывернула регулятор сарказма на максимум. — И потом, всё что могло, со мной уже случилось.

— Вот будут у тебя свои дети, тогда ты меня поймёшь! — эта реплика мамы уже прилетела мне в спину, когда я почти бегом спускалась по лестнице.

Скорей, скорей! По знакомым до слёз улицам, туда… Вот оно! В просвете между домами показалась сизая полоса, горизонтальной линией отчёркивающая небо.

Здравствуй, море!

Я никогда не буду жить там, где нет моря. Просто не смогу. Мне физически необходимо хотя бы раз в несколько месяцев приехать к нему. Прогуляться вдоль линии прибоя по проседающему песку, вдохнуть йодистый аромат водорослей. Послушать, как шелестят набегающие и откатывающиеся волны. Беззвучно поговорить с морем.

Нет, я не с прибабахом, я не веду беседы с ним ни вслух, ни про себя. Я говорю не словами. В момент прогулки по пляжу моё сознание делается словно прозрачным, доступным для взгляда чего-то невообразимо могучего, чего-то древнего и мудрого. И оно проникает в меня, залечивает мои душевные раны, заряжает внутренние батарейки. В какой-то статье мне попалось красивое слово «талассотерапия» — лечение морем. Вот это про меня. Только лечит оно не физическую хворь (когда болеешь, на море лучше не соваться), а боль душевную. И я не знаю более эффективного лекарства. Разве что — влюблённость.

Очень долго я шла по пляжу у самой кромки воды сначала в одну сторону, а потом обратно, и наслаждалась буквально каждым шагом. Я смотрела на сине-зелёную гладь, которую морщили редкие волны, шагала, и в голове крутились самые любимые строки из всей мировой поэзии: «Кто создан из камня, кто создан из глины, — а я серебрюсь и сверкаю! Мне дело — измена, мне имя — Марина, я — бренная пена морская…» Прочитав это лет в пятнадцать, я влюбилась в них с первого взгляда. Потому что поняла — они про меня. Я и есть та самая Марина…

Моя талассотерапия заставила меня погрузиться в свои мысли настолько глубоко, что я заметила Никиту, когда нас разделяло не больше десяти шагов. Он шёл по линии прибоя мне навстречу и улыбался своей неотразимой улыбкой. Я остановилась и стояла, пока он не подошёл ко мне. Бриз шевелил его волнистую гриву.

— Привет! — просто сказал он.

— Привет. Ты как здесь оказался? — удивилась я.

— Меня твоя мама направила.

— Моя мама? — моё удивление удвоилось.

— Ага. Сказала, что телефона у тебя нет и ты на пляж ушла гулять. Я боялся с тобой разминуться, но, как видишь, мне повезло.

— Ничего не понимаю… Почему ты говорил с моей мамой? Откуда ты узнал, где я?

— От Кати. Она сказала, что ты уехала к маме. А я выпросил у неё адрес. Пришёл по нему и познакомился с твоей мамой.

Теперь всё стало понятно. Кроме одного — самого важного.

— Зачем ты приехал?

Никита улыбнулся.

— Очень хотел тебя увидеть.

— Зачем?

Я нахмурилась, вспомнив обстоятельства, при которых мы в последний раз расстались.

— Во-первых, я хочу извиниться. Прости меня, пожалуйста. Я должен был сказать тебе, что свободен. И я очень неудачно выразился. Оскорбительно для тебя. Ты меня простишь?

— А во-вторых?

— Во-вторых, мне нужно тебе отдать вот это.

Он полез в карман и достал маленькую штучку, которую я приняла за какой-то брелок.

— Что это?

— Как — что?! Твоя фотосессия. По этический причинам я всегда передаю фотографии только на физическом носителе. Никогда не заливаю ни в какое облако.

Теперь мне стало понятно, что в руке у Никиты — флешка. Боже, я совсем забыла, что у нас была фотосессия! Все последующие события заслонили её в моей памяти. А теперь вдруг она вспыхнула во всех бесстыдно-откровенных подробностях у меня в голове. Я поспешила отвернуться, пряча флешку в карман.

— Спасибо, конечно, — пробормотала я. — Но не обязательно было ради меня в Янтарный тащиться.

— Так я уже улетаю завтра, — развёл руками Никита.

— Завтра?! — ахнула я.

— Да.

Необъяснимый порыв, налетевший, как морская волна, смыл с моей души все обиды и заставил обвить Никиту двумя руками, прижаться к нему всем телом, положить голову на плечо. Руки Никиты обняли меня в ответ.

— Я правильно понимаю, что прощён? — осторожно поинтересовался Никита.

— Да, — буркнула я, и его наглая рука сразу сползла с моей поясницы на попу. — Хотя — нет! Я ещё подумаю.

Я решительно вывернулась из его рук.

— Это будет зависеть от кое-чего.

— Чего же? — Никита вопросительно приподнял одну бровь, склонил голову набок. И в эту секунду я подумала: «Бабочки-ебабочки! Какой же он красивый!»

— Удачные фотки или нет, — ответила я капризным тоном.

— О-о-о! — Никита расплылся в самодовольной улыбке. — Фото получились — огонь! Пожар! Напалм!

— Блин, — расстроилась я. — А посмотреть-то и не на чем. Ноут у Катьки остался, а на мамином компьютере я же не буду такое смотреть.

— Не-не-не! — развеселился Никита, — Ни в коем случае! Побереги мамину психику.

— Вот! И что делать?

Лицо Никиты сделалось лукавым, как у какого-нибудь героя плутовского романа.

— Возможно, один питерский фотограф мог бы тебе помочь…

С этими словами он снял висевший у него за спиной рюкзак, открыл и достал из него тонкий серебристо-серый ноутбук.

— Никита-а-а… — восторженно выдохнула я.

— Готов предложить оргтехнику в аренду. Можем рассмотреть вариант оплаты натурой.

— А ты наглец! — возмутилась я.

— Ещё какой!

— В качестве оплаты могу предложить прогулку с умопомрачительно красивой девушкой вдоль моря.

Никита притворился, что задумался.

— Интим во время прогулки возможен?

Мне очень хотелось поиграть в недотрогу и сказать «Ни в коем случае!» Но та внутренняя часть моего «я», которая помнила, как у нас всё происходило с Никитой, просто не позволила мне этого.

— Маловероятен, — сказала я.

— Но не исключён? — воодушевился Никита.

— Обсуждаемый вопрос…

— Тогда я охотно принимаю ваше предложение. Возможна частичная предоплата?

— Да, получите, — сказала я и чмокнула его в губы. — Обязательно распишитесь в ведомости.

Никита протянул мне ноут, и я посмотрела на него, как на идиота.

— Я что, тут при всех буду смотреть?

Никита покрутил головой по сторонам. Слева метрах в тридцати от нас пожилой мужчина гулял с собакой. Справа, в метрах двухстах влюблённая парочка тинейджеров брела вдоль моря.

— Кого ты называешь «всеми»?

— Ты не понимаешь! Тут полно народу шляется постоянно. Сейчас никого, а через пять минут — уже толпа. Пойдём подальше отойдём!

И мы побрели по пляжу в сторону укромных мест, которые я, выросшая на этом пляже, знала как никто. Я взяла Никиту под руку. Он невинно поинтересовался:

— Чем занималась последнее время?

Бедолага даже не догадывался, портал в какую вселенную безумия он открывает. И я второй раз за день (меня кольнуло лёгкое дежавю) начала рассказывать обо всём, что со мной приключилось, когда я покинула его, сбежав из съёмной квартиры. Причём, рассказывая маме, я старалась смягчить особенно резкие моменты, не давать слишком острых деталей — в общем, берегла её психику. Для Никиты же я, наоборот, нагнала максимум драматизма, рассказывала всё со смаком, в мельчайших деталях. Он слушал с выпученными от удивления глазами и без конца повторял: «Реально?.. На самом деле?.. Прямо вот так?!» Когда я рассказала про кульминационный момент — как я кинулась на Павленко с пистолетом — Никита остановился и посмотрел на меня так, словно увидел впервые. Я смутилась.

— Что? Ну что ты на меня так смотришь?

— Марина, а ведь ты герой, — без тени иронии сказал он. — В смысле — героиня.

— Ага, — ухмыльнулась я. — Геройка, как сказали бы феминистки.

— Ну нет, правда! Настоящая героиня.

— Никита, прекрати! — возмутилась я. — В чём тут героизм? Этот придурок мог в ребёнка попасть! Любой нормальный человек на моём месте так же поступил бы.

— Не любой.

— А ты бы так не поступил?

Никита опустил взгляд, нарисовал носком кроссовки кривую на мокром песке.

— Понимаешь… На словах-то я легко могу сказать: да, конечно! Я бы тоже так поступил. Но на деле… Пока ты не окажешься в такой ситуации, ты не можешь точно знать.

Я удивилась, как просто и как честно он это сказал. И почувствовала уважение за то, что он не боится так искренне говорить о подобных вопросах.

Пока я рассказывала развязку, мы как раз дошли до того местечка, которое я наметила. Это был укромный уголок между двумя маленькими дюнами, поросшими редкой осокой. Заглянуть в него можно было только, если подойти совсем близко.

— Вот здесь можно приземлиться и посмотреть твою фотосессию, — сказала я.

— Не мою, а твою, — возразил Никита.

— Окей, нашу.

Никита любезно предложил мне присесть на его куртку. Но день сегодня выдался тёплый, песок вполне нагрелся. Так что я отказалась и села так. Никита устроился рядышком, положил ноутбук себе на колени и сказал:

— Давай флешку.

— У тебя разве нет копий? — удивилась я.

— Вообще-то, есть, — сознался он. — Я храню исходники в течение двух месяцев на всякий случай, потом удаляю.

— Ну так и давай показывай!

И Никита показал.

Ух!

Нет, даже не так.

УХ!!!

Я совсем не была готова к тому, что будет настолько горячо. Оказалось, что я фотогенична, как не знаю кто! Кадр за кадром листался, а я тихо обмирала от того, как чувственно, как сексуально я выгляжу. Никита мастерски подобрал ракурсы и позы, в которых я смотрелась просто потрясающе. И тот самый правильный свет придал этим кадрам особую магию. Не знаю, как называется эта девиация, но я, глядя на свои фотки в стиле ню, всё больше и больше возбуждалась. Да! Я возбуждалась от самой себя. Я нравилась себе и полуодетая, и полностью обнажённая.

Я заметила, что Никита долистал до конца и как-то замялся.

— Что? — пихнула я его в плечо.

— Н-ну… там ещё отдельная папочка есть… где мы вместе… Показывать?

— Конечно! — ответила я и почувствовала, как в районе солнечного сплетения занимается огонь.

Никита открыл первую фотографию из отдельной папки. На ней была снята я, сидящая на коленях с членом во рту. Мой огонь резко вспыхнул и опустился ниже. И там он стал разгораться и разгораться, по мере того, как мы смотрели дальнейшие фотки. По степени откровенности это, конечно, была чистейшая порнуха. Но даже её Никита умудрился снять эстетично.

Я с уважением посмотрела на него как на мастера. И от моего взгляда не ускользнуло, что его этот просмотр тоже не оставил равнодушным. Симптом этого неравнодушия бугром натянул джинсы в районе ширинки. Моя рука накрыла бугор.

— Я полагаю, — прошептала я на ухо Никите, — что… интим всё же входит в оплату за аренду оргтехники.

Тут уже я сама взяла у него куртку, чтобы подстелить, и медленно легла навзничь. Я чувствовала, как песок чуть поддаётся под спиной, пока он медленно опускается рядом. Его ладони — тёплые, немного шершавые — скользили по моей коже, будто пробовали меня на вкус, как море пробует берег. Я закрыла глаза и прикусила губу, когда он коснулся меня чуть ниже, с той самой бережной настойчивостью, от которой внутри всё плавится. Ни слов, ни смущения — только жадное дыхание и напряжение в животе, растущее с каждой секундой.

Я обхватываю его ногами, втягиваю в себя, будто он — воздух, без которого не проживу. Тело подаётся навстречу само, без команды. Его движения — уверенные, глубокие, почти нетерпеливые, но внутри меня распускается тихая, медленная нежность. Я слышу, как он выдыхает моё имя, и в этот момент мир сужается до наших тел, до нашей лихорадочной близости, в которой нет места ни вине, ни страху. Только мы. Только здесь. Только сейчас.

— Первый раз в жизни занимался любовью на пляже, — восхищённо прошептал Никита.

— Я тоже, — соврала я.

Магия рассеялась. Я поёжилась под порывом налетевшего бриза. Поспешно принялась одеваться.

— Ты не знаешь, во сколько последний автобус в Калининград?

Я знала расписание наизусть и назвала ему точное время.

— Ага… А предпоследний?

Я просто отбарабанила ему всё расписание, и он полез в телефон проверять время. Я заглянула ему через плечо.

— Ближайший отходит через сорок пять минут, — подсказала я. — Ты вполне на него успеваешь.

Никита изумлённо вскинул брови.

— Я думал… мы могли бы подольше… побыть вместе, — с призвуком обиды сказал он.

Я вздохнула.

— Я тоже хотела бы этого. Но чем дольше мы пробудем вместе, тем больнее мне будет от тебя отрываться.

Он нежно погладил меня по щеке.

— Марина, ты для меня — не мимолётный курортный роман. Меня тянет к к тебе, как… В общем, это сильное притяжение. Мне кажется, у нас может быть… яркое будущее.

— Завтра ты улетаешь, — я опять вздохнула. — А я остаюсь. И послезавтра у меня заканчивается отпуск, я вернусь на работу.

— Ну и что?

— Ты веришь в любовь на расстоянии? — саркастически улыбнулась я.

— Я верю, что… любовь не боится ни пространства, ни времени. Если это любовь.

Он говорил это серьёзно. Этот лёгкий, как ветер, ироничный, как Чеширский кот, Никита — говорил о любви совершенно серьёзно! У меня даже голова закружилась.

— Ты могла бы прилететь ко мне в Питер, — сказал он. — С ответным визитом, так сказать. А потом, если понравится, и переехать. Почему нет?

— Ну да, конечно! — я продолжала прятаться за спасительный сарказм.

— Ну, правда! Что тебя тут держит?

Но если всерьёз — хотя бы на секундочку! — задуматься над этим вопросом… Что меня держит? Дом? Своего угла у меня нет. Работа? Пффф! Такую каторгу можно найти где угодно. Море? В Питере тоже море рядом — всё та же родная Балтика. Друзья? Ну, разве что друзья… Но можно же приезжать несколько раз в год — повидать друзей, маму…

— Знаешь… — задумчиво сказала я. — Я подумаю над твоим приглашением. Обещаю. Давай пока ограничимся этим.

— Замётано! — совершенно по-детски обрадовался Никита. — Но ты пообещала, что навестишь меня в Питере. Я тебе тоже экскурсию устрою. Такого безумного экскурсовода, конечно, обещать не могу…

— Такого — больше не надо! — рассмеялась я.

— А когда ты сможешь вырваться?

— Никита, ну я только из отпуска выхожу! Не знаю, когда… — и я тут же перевела тему. — Если ты хочешь успеть на ближайший автобус, то уже нужно идти.

Он улыбнулся, обнял меня, крепко поцеловал в губы…

— Поеду на следующем, — сладкий шёпот щекотнул мне шею…

Как-то так получилось, что в итоге Никита уехал на последнем автобусе.

Мама встретила меня, вернувшуюся уже в сумерках, понимающим взглядом.

— Вижу, этот молодой человек тебя нашёл, — сказала она.

— Нашёл, — кротко подтвердила я.

— Симпатичный.

— Это Никита.

— Мне он понравился.

— Он завтра улетает. В Питер.

— Как улетел, так и прилетит, — спокойно ответила мама. — Если это судьба.

Я лишь вздохнула в ответ.

— Ужин греть?

— Нет, спасибо. Мы в кафе перекусили.

— И не стыдно?! — возмутилась мама. — Приехала к матери в кои-то веки, а ест в кафе!

Пришлось согласиться на второй ужин, чтобы не обижать маму. Ничего, пока дождусь зарплаты после отпуска — поневоле похудею.

Пока мама возилась на кухне, я пошла в свою комнату. На глаза попались два телефона, лежащие на столе — мой убитый и предложенный мамой. Надо бы узнать, как там дела у Катьки и Кирюхи. Я вытащила симку из старого — слава яйцам! — она не пострадала, вставила в новый, включила. После загрузки градом стали сыпаться уведомления о пропущенных звонках. Я не стала в них всматриваться, а просто набрала Дубинку.

— Катюха, привет!

— Ну, привет, пропащая душа! — явно обрадовалась мне Дубинка. — Весь день до тебя дозвониться не могу.

— Так у меня же телефон подстрелили. Я пока временный у мамы взяла.

— Ну да, ну да, понятно.

— Вы как там? Как там Кирюха? — задала я мучивший меня вопрос и затаила дыхание, ожидая ответа.

— Лучше всех, засранец! — бодро ответила Катька. — Знаешь что он спросил первое, как проснулся?

— Что?

— Когда он в следующий раз с дядей Лёней и с дядей Васей в поход пойдёт? Прикинь!

— Охренеть! — с облегчением рассмеялась я.

— Вот именно!

— Слава Богу! Я так боялась, что он напугался, что у него травма психологическая…

— Хрен там плавал! Говорит, ему понравилось, как тётя Марина с дядями в войнушку играла.

— Ну да… Это я ему наплела, когда обратно ехали. Кажется.

Возникла небольшая неловкая пауза.

— Марин, ты когда вернёшься?

— Кать, слушай… Я, наверное, пока у мамы поживу. Ничего, если шмотки мои у тебя пока…

— Марин, ты чего? Я тебя чем-то обидела? — искренне удивилась Дубинка.

— Нет, Кать. Это я вас обидела. Так подставила. Мне теперь совестно тебе в глаза…

— Маринка, не дури! Ты-то тут причём? Чем ты виновата, что на этого психа нарвалась? Давай, возвращайся! Кирюха по тебе скучает.

— Ладно, я подумаю…

Разговор с Катькой меня очень успокоил и порадовал. Мама позвала меня из кухни и я уже собиралась идти, как вдруг телефон заиграл незнакомую мелодию. На экране высветилось «Влад».

— Марина, привет! — услышала я, ответив на звонок.

— Привет, Влад.

— Очень рад тебя слышать!

— Взаимно.

— Извини за поздний звонок. Но я увидел, что ты снова в сети и…

Я опять объяснила про свой погибший телефон и его временную замену.

— Марин, нам надо много чего обсудить, — очень серьёзным тоном сказал Влад. Прозвучало это как-то пугающе.

— Прямо сейчас?

— Нет. Нужно увидеться лично. Давай завтра в «Ансельмино». В шесть.

— Ну, давай, если надо…

— Куда за тобой подъехать? К Кате?

— Нет. Я к ресторану подъеду.

Мы попрощались, и я пошла на кухню, откуда уже давно настойчиво звала меня мама. Тон Влада меня так смутил, что я сидела в задумчивости и молча поглощала мамину творожную запеканку с изюмом. Мама решила, что её блюдо мне не понравилось, и пришлось приложить немало усилий, чтобы переубедить её.

Заснула я поздно: долго ворочалась и думала, думала, думала… Про отношения с Никитой: есть ли у них хоть какое-то будущее? Про Катьку и Кирюху: какие же они потрясающие оба! Про Влада и его загадочное приглашение: что он хочет обсудить? Я напридумывала много вариантов, но ни один не совпал с тем, что произошло на следующий день.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 21 Проверка

Я опоздала на встречу (или всё же на свидание?) с Владом на полчаса. Но я не виновата! Мой автобус из Янтарного добрался до Кёнига с опозданием, потом ещё по пробкам пришлось продираться до этого «Ансельмино»…

Влад уже сидел за столом и спокойно попивал вино из высокого бокала. Он был одет в неожиданно дорогой пиджак шоколадного цвета и бледно-голубую рубашку, которые ему очень шли. На тарелке перед Владом пестрели маленькие тарталетки. На месте напротив тоже стояла тарелка с каким-то блюдом. Я поздоровалась, извинилась за опоздание. Влад снисходительно отмахнулся.

— А это что? — спросила я, указав глазами на тарелку, стоявшую прямо передо мной.

— Вителло тонато. Я тебе заказал.

Меня слегка покоробило, что Влад выбрал блюдо за меня, но я вежливо поблагодарила. Так же не спрашивая, он щедро плеснул мне в бокал вина.

— Тебя наверняка распирает любопытство, — сказал Влад. — Зачем я тебя позвал и что хочу обсудить?

Но слово «распирает» скорее подошло бы ему самому. Вид у него был как у человека, который знает какую-то важную новость, и ему не терпится ею поделиться.

— Есть немного, — согласилась я, поднимая бокал. Влад тут же поднял свой.

— Я хочу выпить, — очень торжественно провозгласил он, — за сегодняшний день! Я уверен, что ты его запомнишь. Возможно, даже он станет самым счастливым днём в твоей жизни.

Это заявление показалось мне крайне самонадеянным. Но я, конечно, этого не сказала, а произнесла:

— Ты умеешь заинтриговать, Влад.

С мелодичным звоном мы соединили бокалы. Влад сделал большой глоток, я слегка пригубила из своего. В самый счастливый день жизни лучше как можно дольше оставаться трезвой.

Влад задумчиво смотрел в стол, вероятно, обдумывая с чего начать. Я его не торопила. Наконец он заговорил:

— Ты умная девушка, Марина. И наверняка уже догадываешься, что я… — вдруг он сам оборвал себя. — Так, стоп! Я кое-что забыл.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака, достал белую коробочку и положил её передо мной. Я увидела, что это — новейший айфон, который стоит как две-три мои месячные зарплаты.

— Это тебе. Подарок. Взамен того, который разбился.

Вообще-то, мой старый телефон не разбился, а в него попала пуля — могла бы сказать я. Но не сказала, потому что меня всю, от пяток до макушки, переполнили удивление и восторг.

— Мне? Ты с ума сошёл? Откуда у тебя такие ?..

Я резко прикусила язычок: бестактно задавать мужчине такие вопросы.

— …такие деньги? — спокойно закончил за меня Влад. — Совершенно справедливый вопрос. Дело в том, что я… скажем так, ввёл тебя в заблуждение. Я не занимаюсь строительными материалами. И я не менеджер по продажам.

Он произнёс название этой профессии так, словно это что-то постыдное.

— Я не француз Дефорж, я — Дубровский, — сама того не ожидая, выпалила я цитату.

— Что? А! Да, что-то типа этого, — хмыкнул Влад.

— Только не говори, что ты наркобарон! — испугалась я. Вот только криминала в моей жизни не хватало! Но Влад очень естественно рассмеялся.

— Нет-нет, никаких наркотиков. Вообще ничего незаконного. Я работаю в…

Он произнёс название компании, которая входит в тройку самых дорогих компаний страны, и её назвавшие красуется на половине заправок города.

— Да-да, — сказал Влад, глядя в мои распахнутые от удивления глаза. — Причём работаю… назовём это — в топ-менеджменте.

Меня вдруг осенило!

— Служба безопасности! Так вот про какую ты службу говорил там в лесу!

— Ну да, конечно. Служба безопасности нашей компании, — покивал Влад.

— А я-то почему-то про ФСБ подумала! Точнее нет, это не я, это мама так решила. Я тогда вообще ничего не соображала.

— Не удивительно, — улыбнулся Влад.

— Слу-у-шай… — меня вдруг охватило запоздалое любопытство. — А что дальше-то было со всеми?

— С кем — со всеми? — густые брови Влада соединились.

— Ну, с Саламатиным. С Павленко этим твоим. Куда потом их служба ваша?..

Влад улыбнулся, но как-то кривовато.

— Павленко отпустили, как только он остыл чуть-чуть. С полицией связываться, объясняться — тот ещё головняк. И Саламатина тоже пришлось отпустить.

— Почему? — удивилась я.

— Катя отказалась писать на него заявление. Сказала, не хочет потом по следователям и по судам ходить и брата таскать. Разумное решение, в общем-то. Вот ты бы хотела эту всю историю ментам под протокол рассказывать? На очные ставки ходить?

Я подумала пару секунд и решительно сказала:

— Нет, не хотела бы.

— Вот поэтому пришлось и Саламатина отпустить. Эсбэшники за ним последили немного, но он очень быстро исчез.

— В каком смысле?

— Уехал куда-то. Или на дно залёг. Опасается, наверно, что могут его всё же обвинить в киднепинге.

Я понимающе покивала. Но голова у меня шла кругом — и от дорогущего подарка, и от информации, которую Влад на меня вывалил.

— Влад, я не очень понимаю… Почему ты?.. Ну… Зачем скрыл это? В смысле — свою должность.

Он посмотрел на меня, как смотрит взрослый на ребёнка, задающего совершенно неуместный вопрос.

— Марина, как ты думаешь, что обычно происходит с девушками, когда они узнают о моём статусе?

— Что? — совершенно наивно спросила я.

— Они начинают на меня охотится, как львицы на зебру. Ты же знаешь, что у львов охотятся только самки?

— Не поняла. Причём тут львы?

— Верно, львы тут не при чём. Дело в том, что мужчинам, поднявшимся до определённого уровня, — он без малейшего стеснения показал двумя руками на себя, — очень сложно найти искреннюю и бескорыстную… симпатию среди женщин. Приходится устраивать определённую проверку.

— Проверку? — переспросила я, не веря собственным ушам.

— Да, проверку. И ты её прошла. Может, и не на пять баллов, но на твёрдую четвёрку.

Влад улыбнулся, но я его улыбку не поддержала.

— Могу я узнать, — поинтересовалась я ледяным тоном, — в чём состояла проверка и где я накосячила?

Но Влад совершенно не уловил моего холода и стал абсолютно искренне рассказывать.

— Во-первых, ты не стала копать про меня инфу, выяснять, кто я на самом деле. Во-вторых, ты не прыгнула в постель сразу при знакомстве. В наше испорченное время это всё реже встречается среди девушек.

Он произнёс фразу «наше испорченное время» на полном серьёзе! Словно какой-то семидесятилетний дед-зануда.

— Во-третьих, ты согласилась на секс только на третьем свидании: классика, достойная уважения. И в четвёртых — и это очень важно! — у нас с тобой оказалась полная сексуальная совместимость.

«У нас»? Это он за меня решил, что он мне идеально подходит в постели?

— Дальше… — Влад скорчил кислую мину, — дальше пошли косячки, конечно. Посторонний мужчина утром в твоей квартире. Но потом ты всё объяснила. И либо ты говорила правду, либо ты гениальная актриса.

Я подумала, что это ещё вопрос: кто тут талантливый актёр!

— Потом эта история с мальчиком. Но и тут ты проявила себя достойно. Сама заварила — сама разрулила. С моей помощью, конечно.

«Сама заварила — сама разрулила»! В памяти вдруг всплыл восхищённый взгляд Никиты: «А ведь ты герой! В смысле — героиня».

Влад покровительственно улыбнулся, а я сжала зубы и стиснула под столом кулаки. Я уже предвкушала, как возьму со стола бокал и выплесну содержимое прямо ему в рожу. Но вдруг в голове зазвучал мамин голос: «В любой ситуации — всегда сохраняй достоинство». Я глубоко вздохнула и медленно-медленно выдохнула через нос.

— Понимаешь, Влад, — начала я спокойным и даже ласковым тоном, — боюсь, что я не смогу подарить тебе самый счастливый день в твоей жизни. Знаешь, почему?

— Почему? — спросил он, вероятно, даже не догадываясь о том, что его ожидает.

— Потому что ты мою проверку — не прошёл. К сожалению, — я улыбнулась злой улыбкой.

— Какую проверку?

«Кажется пчёлы начали о чём-то догадываться, — подумала я. — Пятачок, неси ружьё».

— Во-первых, — я подвинула коробку с айфоном к его тарелке, — я не могу принять твой подарок. Он слишком дорогой.

— Да ну, брось! Это он для тебя дорогой. Для меня это вообще не заметная трата.

Влад на глазах сам себя топил.

— Я ни сколько не сомневаюсь в твоих финансовых возможностях. Но мама меня учила не принимать слишком дорогие подарки. Во-вторых, я не признаю таких отношений, которые строятся не на искренности и доверии, а на проверках и экзаменах.

Влад сидел и смотрел на меня не мигая. А я продолжила отвешивать ему словесные пощёчины.

— В-третьих, я очень благодарна тебе за помощь в истории с похищением Кирилла. Правда, твой друг детства оказался подлецом и моральным уродом. Но ты же в этом не виноват, ты не знал. И в четвёртых — и это очень важно! — настоящий мужчина не позволил бы женщине, которая ему дорога, рисковать жизнью и лезть под пулю.

Я встала из-за стола.

— Знаешь… Кажется, я совершенно разлюбила итальянскую кухню. Наверное, тебе придётся самому есть то, что ты заказал, не спрашивая меня.

Я развернулась и пошла к выходу, громко цокая каблуками. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой крутой, как сейчас. Даже когда в шестом классе из-за меня подрались два самых красивых мальчика во всей параллели.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог

Питер встретил меня классической хмурой погодой, низкими растрёпанными облаками и мелкой моросью, висящей в воздухе. Но меня это совершенно не угнетало, потому что в душе у меня ярко сияло солнце, щебетали птицы и тёплый ветерок предвкушения приятно щекотал нервы. Я ехала из Пулково на автобусе, глядела в окошко, но дворцы, проспекты и каналы оставляли меня равнодушной. В моей голове бесконечно проигрывалась одна и та же сцена: Никита видит меня и теряет дар речи от изумления. Потому что я не сообщила, что мне всё-таки удалось вырваться к нему на выходные.

Как только я вышла из отпуска и нырнула в рабочие будни, на меня навалилась такая тоска, такая тьма. Ненадолго ярким пятном её осветила вечеринка, где мы собрались всей шайкой-лейкой, и я поделилась с подругами своими отпускными приключениями. В историю с Саламатиным они поначалу даже верить не хотели, но присутствовавшая Дубинка подтвердила, что я не вру. Мои романы с Владом и Никитой всех заинтересовали даже больше. Правда, Дудка скептически фыркнула: «А я за это время троих успела окрутить»… Янка возмущалась, что Никита ей ни слова не сказал про наши отношения. А когда я описала в лицах свою последнюю встречу с Владом, половина девок заявили, что я — дура, а вторая — что королева.

Но потом… Потом меня стала засасывать настоящая депрессия. С каждым утром мне становилось всё тяжелее заставлять себя вылезти из постели и отправиться на постылую работу. Мама, у которой я пока жила, заметила моё состояние. Однажды вечером она зашла в мою комнату и положила на стол тонкую стопку купюр.

— Возьми и лети к нему, — просто сказала она. — Ты оживаешь, только когда от него сообщения приходят. Потом отдашь, когда сможешь.

Я отказывалась, возмущалась, пихала деньги ей обратно. Но мама была непреклонна. И я охотно сдалась. Правда, было ещё одно препятствие — в лице нашей Грымзы. Нужно было выпросить у неё отгул на пятницу, чтобы побыть в Питере хотя бы три денька.

Выслушав мою просьбу, она просто ответила:

— Нет, Грешных. Отгул я не дам.

— Почему?

Она посмотрела на меня, как на идиотку, но я не отвела и не опустила взгляд.

— Потому что вы — только из отпуска. Не наотдыхались?

— Если вы мне не дадите отгул, тогда я увольняюсь, — твёрдо сказала я.

— Пожалуйста. Две недели отработаете — и вперёд и с песней!

— Нет. Последний мой рабочий день будет четверг. А потом можете увольнять меня по статье, за прогул — как хотите.

Грымза посмотрела на меня очень пристально. Кажется она поняла, что я настроена крайне решительно. Мне показалось, в её змеиных глазах мелькнуло что-то человеческое.

— Марина, какие у вас причины для отгула? — спросила она неожиданно мягким тоном.

— Личные.

— Личные…

Она взяла со стола позолоченную ручку, задумчиво покрутила её в пальцах.

— Ладно, чёрт с вами! Берите свой отгул. Но шантажировать меня больше не надо!

— Больше не буду, Гертруда Андреевна! — радостно пискнула я и покинула кабинет начальницы.

Дальше судьба сама дула мне в паруса. Удалось поймать недорогие билеты. Рейс вылетел вовремя. Я легко и быстро нашла автобус до центра.

И вот — я иду по знаменитой улице Рубинштейна, разглядываю лучшие кафе, рестораны и бары города. За эти дни, болтая с Никитой в Телеграме, я исподволь вызнала его ежедневное расписание. И я почти уверена, что сейчас смогу застать его в любимом заведении с дурацким названием «Осколки иллюзий». Я лечу, как на крыльях, мимо людей, сидящих за уличными столиками, которые едят, болтают смеются. И мне хочется болтать и смеяться. И ничто не может испортить моё хорошее настроение — ни пасмурное небо, ни усталость после перелёта, ни противная блондинка в леопардовом платье, обогнавшая меня и больно задевшая сумочкой…

А вот и те самые «Осколки». Я с улицы подхожу к прозрачному окну и заглядываю в зал, затаив дыхание. Первое впечатление — промахнулась! Никиты здесь нет. Значит, придётся звонить, всё рассказывать — и сюрприз будет смазан. Но потом вдруг глаз цепляется за копну волнистых волос.

Есть!

Это Никита.

Он здесь. Более того — он встаёт из-за столика, и его лицо озаряет улыбка. Неужели он увидел меня?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец