Полное погружение. Глава Полное подчинение

1 глава

Наши дни

Ива

Мне страшно.

Иррациональный страх, заставляющий потоки крови бежать по венам и артериям быстрее положенного в организме человека. Пульс повышается. Адреналиновая инъекция, но выработанная естественным путем. Тело становится холодным, на коже вздымаются светлые волоски. Дыхание замедляется.

А потом я беру себя в руки.

Мне нравится это ощущение, оно привычно. Точнее,

нравилось.

С этим чувством я долгое время была на «ты», оно было моим наркотиком. Я обожала контролировать его: давать себе прочувствовать его полностью, а потом вырезать как ненужный фрагмент из склейки видеоролика. Со страхом мы были друзьями, партнерами, нежными любовниками, наши отношения строились и на доверии, и на договоренности. А потом он предал.

Могу ли я довериться снова этому чувству?

Теперь страх сам находит меня и делает попытки к сближению, когда я его не жду. Словно флиртует со мной, пытаясь вернуть мою взаимность. Но делает это тонко, маскируясь под норму жизни, не давая мне снова обуздать его при одном только желании.

Моя жизнь снова изменилась на сто восемьдесят градусов, как только я вернулась из закрытой школы для девочек, получив аттестат как ненужный подарок. Два года прошли в закрытом мирке, где не происходило ничего, а максимумом для стресса были только невовремя сданные зачеты и экзамены. Два года я увядала, погрузившись в однообразие и рутину. Маленький, тесный мир с одними и теми же персонажами. С распорядком дня, который не изменился бы под угрозой апокалипсиса. Я была заперта там не по своему желанию, и даже постепенно привыкла к тому, что за меня все предопределено и что-либо решать я могу только на уроках математики.

Два года, и я снова выкинута из того сонного царства в реальный мир. Холодный, равнодушный и абсолютно для меня новый.

Мне не на что жаловаться – я родилась в обеспеченной семье, наполненной полным равнодушием ко мне, но к этому привыкнуть было довольно легко, если не знать, что может быть иначе. К моему возвращению на мое имя были уже оформлены апартаменты в элитном доме в Центре города. Примерно за тридцать километров от места, где я родилась. Мое новое жилище прекрасно, и до одури холодное и мрачное. Не смотря на теплую погоду, в нем постоянно холодно, словно я нахожусь в подвале. Мебель была уже куплена и расставлена к тому моменту, как я прибыла сюда. Но ничего «своего», что делает жилище уютным, этим я еще не успела обзавестись, хотя моя кредитная карта, благодаря отцу, всегда хранит в себе неплохие суммы денег. Но сейчас мой новый дом выглядит как чертов гостиничный номер, продуваемый всеми ветрами.

Мне хочется жаловаться – ведь я знаю, что все эти дары просто «откупные», чтобы я лишний раз не отсвечивала перед родителями. По этой же причине меня отселили от них как можно дальше. Но стоит взять во внимание – я доставила им в свое время немало лишних хлопот. Такие нововведения моей жизни не случились без веской причины.

Этот район мне не очень хорошо знаком – когда-то раньше я жила и училась в элитной застройке города под названием Даствуд. Но здесь, в Центре, я посещала занятия в частном клубе для обучения художественной гимнастике. Благодаря последнему, у меня остались какие-то воспоминания об этом месте, но с моим переходом в закрытую школу ушли и все зацепки с укладом прежней жизни. Узнаваемые декорации города, но я чуждый элемент в его хаосе.

Единственное связующее звено с прошлым – сейчас осматривает мое жилище. В глазах сдерживаемое восхищение, но подруга молчит. За это я ей благодарна, мне бы не хотелось сейчас услышать что-то в духе «неплохо устроилась».

Я смотрю в панорамное окно, дающий обзор на Парк Теней – большой зеленый массив, постоянно погруженный во мрак и прохладу. Но стекло сейчас больше отражает меня саму – бледное лицо, широкий вязаный свитер, который приходится носить из-за низкой температуры в доме. Длинные волосы сейчас собраны в высокий хвост – неаккуратный, некоторые пряди выбились из него. Рука автоматически поправляет их.

К моему отражение добавляется второе.

– Жуткий вид, – замечает Кэти, имея в виду тенистый парк. Отчасти я соглашаюсь, но в ответ только пожимаю плечами. Я не боюсь видов деревьев, но меня волнует иное. Волнение – младший брат страха, те же симптомы, но уменьшенные вдвое.

– Ты видишь кого-нибудь?

– Где? – Окрашенные брови Кэти немного поднимаются, а карие глаза сужаются. Она тоже пытается смотреть в темноту, узрев вектор моего взгляда. – Деревья сплошные, сумрак и скука. – Добавляет она через несколько секунд. – А что?

Я смущаюсь, потому что мне кажется, что там, среди высоких кленов, я вижу чей-то силуэт. Но скорее всего это игра теней или моего воображения, потому что это звучит более реалистично, и я не героиня тупого хоррора, где меня выслеживает тронутый чувак в маске и с бензопилой.

Закусив щеку, я выдавливаю из себя жалкую улыбку и поворачиваюсь к подруге, глядя на нее уже не в отражении холодного стекла.

– Я скучала по тебе, – тут же меняю тему, но мои слова – искренни.

Кэти – единственный человек, который после произошедших событий два года назад поддерживал со мной связь. Да, это было, по сути, общение по переписке – буквально, бумажные письма раз в три месяца – но все это было важно. Значит, она была на моей стороне, когда остальные отвернулись от меня. Значит, ей можно доверять и всегда можно положиться.

Внутри меня нарастает ком слез от осознания этого, и от благодарности, которую я уже высказывала ей не раз – и сделать это снова будет, пожалуй, уже лишним.

Боже, я вернулась. А моя лучшая подруга снова со мной – милая, ярковолосая девчонка, какой я ее помнила. Теперь уже более взрослая версия себя – Кэти обогнала меня в росте сантиметров на пять. Футболка не скрывает довольно большую грудь, лицо окончательно потеряло подростковую припухлость. Она по-прежнему красит волосы, два года назад они были насыщенно фиолетовые, сейчас сменили оттенок на красный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

­– Я рада, что ты вернулась, – улыбается Кэти в ответ. И тут же напускает на себя шутливый вид: – Ну, может уже пойдем выпьем за встречу? Зимняя Королева выбралась из заточения, – теперь она уже смеется, напомнив мне о спортивном прошлом. Тогда меня многие так называли. – У меня пиво в рюкзаке. Теперь можно покупать его официально, не то, что раньше. Ну по крайней мере, мне.

Мы с легким смехом размещаемся на широком диване и открываем банки. Я подключаю айпод к стереосистеме – аналогу той, что когда-то была в родительском доме. Тут же комнату наполняет чарующая музыка Мэрилина Мэнсона.

– Только не эта крипота, – фыркает Кэти и перехватывает айпод, быстро меняя трек на незнакомый мне, но достаточно бодрящий.

Тело невольно реагирует на энергичные ритмы, но я списываю это на то, что несколько глотков алкоголя уже начинают заряжать меня. Но в глубине души знаю, что я специально долгое время ограничивала себя мрачными композициями, чтоб забыть другие, более привычные. Под которые хочется танцевать, и я делала когда-то это профессионально. Занятия художественной гимнастикой с четырехлетнего возраста – изначально из неуклюжего ребенка просто делали меня более скоординированной. Но спустя десять с лишним лет непрерывных, упорных занятий с самым сложным элементом для выступления – лентой я уже была подготовлена к международным соревнованиям в секции юниоров.

Мои выступления всегда выделялись зажигательной музыкой – немаловажным элементом композиции. Четко отрепетированные движения – это механика. Но улыбка на лице, несмотря на всю сложность – это чувства.

Буря эмоций, разрывающих грудную клетку, которая разрывается от сбитого дыхания и адреналина в крови, когда музыка затихает после последнего элемента, а алая лента ниспадает на грудь от взмаха. И страх – перед началом выступления, в ожидании объявления своего имени. Он отсекает слабых, кто поддается ему и не превращает ваши отношения в игру. И он же становится страстной любовью, если ты даешь ему отпор.

После пары банок пива, мы с Кэти, как безумные подростки, начинаем скакать под зажигательные песни Майли Сайрус. Это нисколько не напоминает хоть какой-то адекватный танец, скорее, мы просто дурачимся. Подруга даже умудряется подпевать, забравшись на диван и взяв пустую банку пива вместо микрофона.

Глядя на нее, я хихикаю и кидаюсь диванной подушкой, которую она тут же швыряет в меня.

Потом, запыхавшись и смеясь, мы садимся прямо на пол и пытаемся прийти в себя. Но когда Кэти удаляется в уборную комнату, я робко вспоминаю танцевальные движения одного из своих выступлений. Волнообразные движения корпусом, прыжок, легкая пробежка по периметру комнату, благо ее пространство позволяет. Мои пальцы постоянно хватают воздух и делают «взмахи».

Не хватает ленты – моего привычного атрибута. Палочка, присоединенная к ней карабином, когда-то была продолжением моей правой руки.

Я прекращаю свой танец, так и не дойдя до финального аккорда со шпагатом – резко, отрывисто. Дыхание слегка прерывается, а лицо кажется разгоряченным. Чтоб освежиться, подхожу к окну и прислоняюсь лбом к холодному стеклу. От резких перемен температур кожу слегка покалывает.

Взгляд невольно впивается в тот просвет между деревьями, где мне причудилось, что я кого-то вижу. Естественно, там никого нет и быть не может. Но даже если допустить подобное, то сейчас, когда на небе сияет белая луна, парк кажется неразрывной черной стеной.

Я бы сейчас не увидела и Халка, стоящего между кленами.

В то время как сама нахожусь под прекрасным обзором. Светящиеся большие стекла от пола до потолка первого этажа здания на фоне ночной мглы – о, наверное, со стороны можно даже увидеть бисеринки пота на моем лице.

Как и мой танец – отчаянный и нервный, после двухгодичного перерыва.

Просто превосходно, если я не ошиблась, и наблюдатель действительно был. Но ведь мне померещилось? Это просто атмосфера нагоняет жути для бывшей адреналиновой наркоманки.

Чтоб окончательно убедить себя, что я фантазирую наяву – вызывающе медленно и эротично провожу указательным пальцем по своей нижней губе. А потом языком повторяю этот путь.

Ничего, конечно, после этого не происходит – никакой маньяк с обнаженным членом не выбежал из своего укрытия. Даже не мелькнул свет от телефонов, если бы там скрывались озабоченные школьники.

Неподвижная стена массивных кленов, не подсвеченная даже светом луны, остается непоколебимой.

Но потоки крови начинают бежать по венам и артериям быстрее положенного в организме человека. Пульс повышается. Тело становится холодным, на коже вздымаются светлые волоски. Дыхание замедляется.

Страх.

2 глава

Ива

Два года назад

Устала. Я устала. Но окей.

Слушаю как помощник директора – мисс Коллинз пытается тонко убедить меня, что выступление на Конкурсе талантов нужно не для репутации школы, а как будто бы даже лично мне. А я должна после ее слов прочувствовать, что мне действительно хватит времени и сил после тренерских занятий и подготовки к переходу в юниорскую команду страны по художественной гимнастике на то, чтоб блеснуть еще перед комиссией в школе Сент-Лайк.

– Это обязательно будет отмечено в твоем личном деле, Ива, – подмигивает мисс Коллинз, будто мы совершаем тайную, но жутко интересную сделку. На ее подбородке видна хлебная крошка или что-то типа того – я нервно сглатываю и отвожу взгляд.

– Хорошо, спасибо.

За что благодарю? Если у меня все получится – а у меня получится – в национальной олимпийской сборной меньше всего будут интересоваться моим личным школьным делом. Имею в виду, если оно не омрачится чем-то очень плохим – а этого тоже не произойдет.

У меня все под контролем, у меня нет времени на глупости, шалости и преступления. Поэтому я понимаю, что легче согласиться сейчас и действительно выступить с номером в школе, не сильно напрягаясь – в конце концов, на меня будут смотреть не члены профессионального жюри, а клерки из Департамента Образования. В ином случае, мисс Коллинз продолжит меня дергать до конца учебного года.

– До свидания, – обхожу мисс Коллинз стороной и иду в сторону раздевалки, отгоняя от себя видение хлебной крошки. Я очень брезгливая в таких мелочах.

Не глядя на заполняющих помещение школьников, подхожу к своему шкафчику, чтобы достать нужные тетради. Рядом с инициалами «Ива Колди» наклеено розовое сердечко из фольги – это идея моей лучшей подруги с тех пор, как мы перешли в старшую школу. Кэти прикрепила к себе такое же и сказала, что это стильно и выражает индивидуальность, хотя я уже второй год не понимаю, как подобное может что-то говорить про какую-либо самоидентичность. Плевать.

Открыв шкафчик, я тут же вижу белеющий лист бумаги, вырванный небрежно из чьей-то тетради.

Размашистый почерк – альтернатива моему каллиграфическому и дебильная запись черной гелевой ручкой.

«Если Стив Холлоран подойдет к тебе по любому поводу – пошли его сразу же. Даже не разговаривай. Он хочет тебя трахнуть».

Я просто понятия не имею, кто такой этот чертов Стив. И если бы этот незнакомый мне парень действительно со мной заговорил – я бы сама довольно быстро прекратила начало общения. Потому что мне неинтересно подобное.

Меня немного больше беспокоят эти тупые записки, которые время от времени подкидывает в мой шкафчик какой-то свихнувшийся псих.

«Застегни верхнюю пуговицу на блузке – ты привлекаешь к себе лишнее внимание». «Смени спортивную форму на физкультуру на что-то менее облегающее – на твою задницу пялится даже тренер М.» «Если получишь приглашение на вечеринку Л.Д. – откажись, там все напьются и перетрахаются».

И все в подобном духе с одним и тем же чуть ли не менторским тоном.

Когда я, не выдержав, пожаловалась на это мисс Коллинз, в надежде, что школьная администрация с ее подачи найдет этого преследователя и отстранит его от занятий и приближений к моему шкафчику, то была крайне разочарована. Женщина, читая эти бредни, всего лишь улыбнулась мне как ребенку, который устроил драму на ровном месте. А потом выдала:

– Ах, Ива, в старшей школе у меня, помнится, тоже был тайный поклонник, который подкидывал мне записки с признаниями в любви. Юноши в вашем возрасте бывают довольно скромными, и порой могут только так выражать свои чувства.

Тайный поклонник?

Признания в любви?

Выражение чувств?

Скромность?

Ни в одной из этих долбанных записок не имелось ни единого намека на подобное. В них не было ни капли романтики или намека, что я вообще нравлюсь этому тупому маньяку. А скромность для меня никак не вязалась с тем, что псих прямолинейно и нагло каждый раз диктовал, что мне делать, а что нет.

Если бы у меня было больше свободного времени, я бы точно выследила сама этого сукиного сына и надрала бы ему задницу. В моем воображении почему-то он представляется забитым ботаником, которого все гнобят, и он объектом своего гиперфикса выбрал, к сожалению, меня. Ну да, один из тех тихонь, о которых через несколько лет по новостям передают, как он убил десяток невинных женщин или устроил скулшутинг. Это очень дерьмовая ситуация, но у меня правда нет времени выводить ублюдка на чистую воду.

Поэтому я просто сминаю записку и выкидываю ее в переполненную урну. Стукнувшись о край корзины, она отлетает в сторону – баскетболист из меня отвратительный. Но я не их тех плохих девочек, что могут мусорить и не испытывать за это чувства вины. Поэтому скинув рюкзак с плеч на скамейку, наклоняюсь и брезгливо перекладываю смятую записку по месту назначения.

Не успев выпрямиться обратно, я слышу, как надо мной звучит незнакомый голос.

– Привет? – Почему-то в тоне слышатся вопросительные интонации, как будто говорящий сам сомневается к кому обращается. Ладно, на данный момент обращение идет все же к моей наклоненной спине, поэтому я спешу быстро выпрямиться и обернуться.

– Привет? – Подражаю я интонации и смотрю в упор на мускулистого парня в футболке с эмблемой местной баскетбольной команды. Пожалуй, я его даже знаю – вроде, выпускник, вроде действительно играет в школьной сборной. Но лично мы не знакомы.

Прямо смотрю в его глаза, замечаю на его груди округлое пятно и понимаю, что это пот. От чувака просто разит потом за версту.

Ничего не имею против подобного – после тренировок я порой сама бываю сырая насквозь, но всегда стараюсь тут же принимать душ, чтоб сбить с себя неприятный запах. Мы вроде в цивилизованном обществе живем.

Понятия не имею, что нужно от меня этому парню, но очень не хочу продолжать разговор дольше одной минуты. И в то же время все как-то ужасно неприятно затягивается, потому что чувак вместо того, чтобы выдавить из себя продолжение речи, разглядывает меня – оценивающе, будто стоит ли мой внешний вид его внимания.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На самом деле в старшей школе каждая девушка подвергается таким осмотрам, стоит поступить в девятый класс – в этом нет ничего нового, абсолютно. Эта мужская психология или что-то типа того – оценивать новую девчонку. Внешность многое решает, и от нее позже зависит популярность каждой девушки – будет ли она получать внимание от парней и вообще интересовать их. За последние полгода в старшей школе на меня так смотрели часто, но дальше этого ничего никогда не происходило. Видимо, я недостаточна симпатична. Наверное, если бы я была не такой занятой, то меня бы этот факт довольно сильно огорчал.

– Как дела, детка? – Наконец, потный самец решает все же изобразить какую-то беседу.

– Нормально, – отвечаю, но встречного вопроса не задаю, в надежде, что он поймет и увидит, насколько я не заинтересована.

Но я уже вижу, как открывается рот парня для какой-то новой фразы – что ж, ладно. Только ничего не происходит, потому что из дальней части коридора слышится громкий возглас.

– Стиви, чувак! Тебя Джонни-мэн ищет! Срочно!

Парень оборачивается и уточняет, так же крича в ответ:

– Тренер? На хрена?

Стиви? Стив?

Теперь я уже пялюсь на этого Стивена-стало быть-Холлорана, потому как буквально минуту назад читала о его прибытии от моего ясновидящего сталкера. Фу… Фу! Я отхожу в сторону от него, стараясь задержать дыхание.

Так, всё, это ни капли не смешно. Ни капли.

– Говорит, ты лажал на тренировке. Был похож на подыхащую гориллу.

Я мысленно смеюсь с этого сравнения и тоже оборачиваюсь, взглянуть, с кем общается этот

Стив-по-мнению-анонима-желающий-трахнуть-меня

.

– Что за бред? – возмущается он.

– Иди сам разбирайся, – отвечает его собеседник. – Меня ваша херня ни капли не волнует, чел.

На секунду мы с ним пересекаемся взглядами, и я вспоминаю.

Эта же раздевалка, и я стою перед своим новым шкафчиком, читая на нем свое имя. Я только что сменила обувь, потому что, добираясь до школьных ворот, успела промокнуть – август выдался на редкость дождливым для нашей местности.

На открытой дверке висит новое расписание, где обозначены аудитории, в которых будут проходить занятия. Но новая школа такая огромная, поэтому рядом с расписанием уроков я вывесила и ее план, чтобы не запутаться, куда мне нужно идти.

Математика, третий этаж, левое крыло, пятая дверь от лестницы.

Пытаюсь запомнить, потому что сейчас боюсь налажать, запутаться, начать первый день в девятом классе с опоздания.

В коридоре достаточно шумно, но никто, кроме меня не выглядит встревоженным. Народ обменивается приветствиями, кто-то обнимается, кто-то шумно рассказывает, как провел каникулы. В принципе, то же самое было и в младшей школе, но самое главное отличие, пожалуй, в том, что здесь все выглядят раскрепощеннее и взрослее, слышится мат, и еще я заметила краем глаза, как в двух шагах от меня начинает целоваться парочка. С языком! Парень, с виду восемнадцати лет, просто облизывает свою девушку, от чего она издает тихие стоны.

Я смущенно отвожу взгляд, чтобы меня не заметили за наблюдением. Подобные вещи для меня в новинку, но только в реальности. Сериалов о старшей школе я посмотрела более, чем достаточно, чтоб представлять, как тут все устроено.

С другой стороны от меня, ближе к окну, громко о чем-то разговаривает компания парней – замечаю их бегло. Вроде бы тоже старшеклассники, может, класс одиннадцатый. Стараюсь не заострять взгляд, чтобы ненароком не привлечь к себе лишнего внимания, потому что пока боюсь их.

Но не успеваю – чувствую на себе пристальный взгляд одного из них. Испуганно снова впиваюсь глазами в свое расписание, но боковым зрением теперь вижу, что парни смотрят в мою сторону. На секунду их бурный диалог даже замолкает, а потом слышится громкий смех.

Надо мной. Ладно. Ничего страшного – я сейчас уйду, а они, возможно, посмеются над кем-нибудь еще.

Закрываю дверцу, от чего она издает протяжный писк от магнитного устройства и с ужасом наблюдаю, как от той компании отделился один парень, и идет прямо в мою сторону. Возможно, ему просто по пути, но проверять не хочу и тут же направляюсь в сторону холла, закинув на плечо рюкзак.

Математика, третий этаж, левое крыло, пятая дверь от лестницы.

Десять поспешных шагов – и на мое плечо ложится чья-то рука. Я на автомате иду дальше, но меня просто оттягивают назад за рюкзак. Черт, ладно.

– Что случилось? – спрашиваю, контролируя, чтоб мой голос звучал не грубо, не испуганно, а максимально дружелюбно. Мне не нужны лишние риски.

Тот, кто вцепился в меня оказывается высоченным парнем в серой толстовке с капюшоном и черных джинсах. Странно, это точно не местная школьная форма для мужского пола. Но это, опять же, не мое дело.

– Нам нужно поговорить, – отвечает незнакомец, наконец, выпустив мой рюкзак из захвата.

Я отлично понимаю, что у нас точно не может быть общих тем для разговора, но решаю не нарываться.

– Давай. О чем?

–

Не здесь, – обрывает меня старшеклассник, намекая, что мы стоим среди новой порции школьников, которые в данный момент заходят в раздевалку. С силой удерживая теперь меня за плечо, он ведет меня в сторону большого витражного окна, где сейчас никого нет. Я просто радуюсь, что это не какой-нибудь темный уголок, и от остального народа нас отделяет только небольшой угол коридора.

Солнечный свет пробирается через мозаичное окно, попадая на лицо парня и играя на нем разноцветными красками. Для галочки отмечаю, что этот молодой человек охренительно красив – светлая чистая кожа, правильные черты лица, а сочетание темно-русых волосы с по-настоящему ярко-зелеными глазами – выглядит эффектно. И да, рост. Не удивлюсь, что до полноценных двух метров ему не хватает разве что пару-тройку сантиметров.

Мне не нужно быть прожженной девицей, чтобы с первого взгляда понять, что этот парень сто процентов является одним из красавчиков школы, если не самым. Потому что я вижу его впервые – и уже под впечатлением.

– Ива, – начинает он разговор, пристально глядя на меня своими пронзительными глазами. Знает мое имя? Ага, это легко было прочесть на моем шкафчике, проехали. – Нам с тобой нужно сразу прояснить один важный момент. Отнесись к этому серьезно сейчас, окей?

Я киваю. Мне даже становится немного любопытно.

– В общем, пора тебе узнать, что ты моя девушка.

Впрочем, он мог бы на этом и закончить, потому что мне все сразу стало ясно. Красивый парень, новая «зеленая» девушка в школе – я таких сюжетных поворотов видела в сериалах в огромных количествах. Развилок сюжета не так много, но самое вероятное – спор с друзьями, что так громко смеялись, на то, как развести новенькую, навесив мне лапшу на уши. Чем быстрее я на это поведусь, тем скорее красавчик отчитается остальным, насколько он крутой мачо.

Мне не нужны проблемы. Я не хочу как-либо подводить этого парня в его споре на меня, чтобы потом он мне ставил палки в колеса. В конце концов, с меня ничего не убудет, если он наплетет через минуту своим друзьям, что я влюбилась в него за одну только фразу.

– Хорошо. Договорились.

– В общем, мы с тобой пара и все такое. – Продолжает красавчик нести свою чушь. Я в свою очередь продолжаю его слушать, удивляясь его выдержке, как он сам не смеется, настолько все глупо и неестественно звучит. – Я тебя люблю, но мы не можем быть полноценно вместе, пока тебе не исполнится хотя бы шестнадцать. Я подумал и решил, что лучше вообще дождаться твоего восемнадцатилетия, чтобы сразу все было нормально. Ты считаешь это правильным?

– Вполне. Звучит разумно. – Подыгрывая ему, я даже навешиваю на лицо дружелюбную улыбку в стиле «ну конечно, чувак, я ведусь на это чушь!»

– Но тем не менее, я не буду терпеть, Ива, если ты начнешь мне изменять или хотя бы просто интересоваться парнями.

Безусловно, он не потерпит. Ведь если я сегодня же засосусь с другим парнем прилюдно, красавчик проиграет свой спор.

– Буду верной абсолютно, – важно киваю. Ему повезло на самом деле, что выбор спора пал на меня – я точно не настроена в ближайшее время заводить с кем-либо отношения.

– Отлично. – По всему его виду можно сказать, что мой ответ парню нравится. Он даже как будто расслабляется. – Хочу предупредить сразу насчет себя. Допускаю, что ты сможешь увидеть меня с другими девушками, но это абсолютно другое. Они – никто, я люблю только тебя.

Вот про других девушек было лишним, пожалуй. Так себе развод, на троечку. Но, наверное, он просто не старается, изначально видя во мне тупую инфузорию, которая поведется на все хорошее и забудет все плохое, особенно, после этих повторов про его упавшую с неба любовь.

– Ладно. Я не сильно ревнивая, – поддерживаю спектакль дальше. Мне даже не хочется его подводить, пусть выиграет. Процентов миллион, что сейчас в его телефоне включен диктофон нашего разговора в качестве предоставления доказательства. Поэтому я даже не допускаю ироничные нотки в свой голос и полностью отыгрываю роль малолетней дуры.

– А я сильно. Поэтому не делай ничего такого, ок?

– Ладно.

Разговор заканчивается, и мы просто смотрим друг на друга. Я все с той же приклеенной улыбкой на лице, он – изображает серьезность.

– Мне пора идти. Скоро звонок, – наконец вспоминаю я о том, что действительно важно – теперь уже для меня.

Парень кивает, как бы давая понять, что все нормально, все получилось, он – победитель, я – та, кто дала ему им стать, не тратя ни малейших усилий. Все хорошо закончилось для всех. Я как минимум не нажила в его лице себе врага в новой школе.

Только я делаю шаг на выход, как он снова цепляет меня за рюкзак, возвращая назад. Да блин.

– Ива, ты правда считаешь, что мне лучше не прикасаться к тебе до того, пока ты не закончишь школу?

Да куда его несет? Что за тупые вопросы? Откуда мне знать, какой ответ этот парень считает правильным для этой ситуации? Вдруг я скажу что-то не так и подведу его?

– Думаю, так будет лучше для нас обоих, – молю бога, что такая формулировка его устроит, и мы уже на этом закончим.

– Да, наверное. – Он все еще продолжает держать меня, а мне уже становится маленько дискомфортно от того, как он близко сейчас ко мне. Я ощущаю даже запах сигарет от его толстовки. – Значит, полноценно мы будем вместе в твои восемнадцать. Забыл сказать, я тебе сразу же сделаю предложение, в тот же день. Даже раньше, чтоб нам сразу можно было зарегистрировать брак.

Вот я смотрю в его глаза прямо, и едва сдерживаю хихиканье. Боже, какие условия спора ему поставили? В сериалах обычно ограничиваются поцелуем, а тут уже выход на бракосочетание. Боже мой, девятиклассницы не настолько наивные и глупые, чувак, девятый класс не равно девять лет по возрасту. Это даже смешно.

– Ладно, я поняла всё, мы вместе, ты меня любишь, я тебе не изменяю, в восемнадцать сразу свадьба. Звучит отлично. Но мне правда нужно идти на урок.

Впервые я улыбаюсь ему искренне, потому что все настолько глупо звучит, что даже забавно и ни капли не обидно.

И он улыбается мне в ответ, от чего его лицо становится еще красивее. Я видела, как иногда улыбка из-за неправильного прикуса или еще чего-то портит общее впечатление. Это не его случай, если не умом богат, то внешними данными – более чем.

Свободной рукой он поправляет ободок на моей голове и с той же улыбкой, прикусив губу верхним, чуть выступающим клыком, говорит:

– Четыре года – это не так много, девочка, как может показаться. Лучше начинай меня любить с сегодняшнего дня. Я Алек Брайт, мне шестнадцать лет, я учусь в одиннадцатом классе. Теперь иди.

Я так и не знаю до сих пор, чем закончился его спор, потому что после этого мы ни разу не общались с ним, а спрашивать самой было глупо. Да и не то, чтобы было интересно, честно говоря.

И я не ошиблась в тот день – Алек Брайт действительно является самым интересным и красивым парнем Сент-Лайка. Спустя полтора года я уже примерно научилась разбираться в местной иерархии, и теперь точно знаю, что поступила тогда абсолютно правильно, подыгрывая ему.

Тогда я ощущала это интуитивно и основываясь на сериалах, которые не всегда имеют полную схожесть с реальностью.

Сейчас я осознанно понимаю, что стать врагом Алека – это самое худшее, что могло бы произойти в Сент-Лайке.

3 глава

Наше время

Алек

Раз. Два. Три. Раз-два-три-четыре-пять. РАЗ. ДВА. ТРИ. Раздватрираздватрираздватри.

Да идите вы нахер, ребята.

– Вы издеваетесь, что ли? – взрываюсь я в конец, всплеснув руками, от чего пепел от сигареты сыпется мне на джинсы. И, конечно, прожигает, оставляя небольшое черное пятно. Зашибись.

Кей и Сирена – эта слащавая парочка моих друзей после того, как несколько минут засасывали друг друга у меня на глазах, глядя как я нервно отряхиваю себя, теперь еще и скалятся надо мной.

Жуть.

– Алек, держи себя в руках, все хорошо, – простодушно советует мне рыжеволосая девушка, одновременно поправляя размазавшуюся помаду на губах, затаивших усмешку.

И вот без шуток – будь на ее место любое другое существо женского пола, не важно кем приходящееся моим друзьям – за одни только эти слова она бы уже вылетела тут же из нашей закрытой кабинки. Никто бы меня не остановил.

Но это блин Сирена.

Единственная девушка в мире, к которой я питаю добрые чувства. Платонически-возвышенные, конечно же, имею в виду.

Хотя я был бы более счастлив, если б они со своим парнем не бесили меня постоянными омерзительными поцелуями, объятьями и прочим дерьмом. Занимайтесь этим у себя дома, а не на глазах у других людей, сукины дети.

– Я вообще в порядке, – натягиваю я на себя улыбку в ответ Сирене.

Кей, приобняв ее, молча сканирует меня своими карими глазами – будто проверяя, насколько я честен в своих словах.

Ни на один процент.

И все об этом, так или иначе, догадываются, потому что это написано на моем недовольном лице.

И эти двое. А также Син, сидящий левее от меня с непривычно ему угрюмо-воинственным лицом. И даже Тень, который имеет имя Калеб – но этот чувак всегда смотрит на меня с недоверием, как и на весь мир.

Я не в порядке.

Но это прекрасно. Я сука ждал этого непорядка, поэтому почти что счастлив. Потому что тот стабильный «порядок», в котором я варился последние два года – чуть не живым сводили меня в могилу.

Ожидание равно что ад.

Каждые сутки в течение этих двух лет были для меня словно укусами мелкой псины за щиколотку, раз за разом, в одно и то же место. Вначале больно, потом пофиг, но очень скоро начинает нещадно зудеть, превращая тебя самого в бешеную собаку.

Именно таким я себя и ощущаю.

– Ты уже видел ее? – спрашивает Син, беря еще бокал пива. – Как она вообще?

Один только подобный вопрос – и я зверею, вспоминая недавнее:

– Тварина выглядит вполне счастливой. Танцует, веселится со своей стремной подругой. Считает, что легко отделалась, и все о ней забыли.

Мне даже говорить подобное тяжело физически.

Потому что сука, которая превратила в ад жизни людей – действительно не выглядела хоть чуточку несчастной. Хоть бы на капельку. Но нет.

Это поправимо.

Это не первый раз в моей жизни, когда мне хочется кому-нибудь причинить боль, и моральную, и физическую. Но первый – когда хочется сделать это со вкусом, чтоб ощутить страх жертвы полностью, а не просто сделать что-то импульсивное, что более мне характерно.

И еще меня радует, что после моих слов на лицах друзей я вижу такое же презрение, перемешанное с ненавистью. К этой суке. Только они половины не испытывают того, что ощущаю я.

– Калеб? – обращаюсь я к другу. Обычно я шутливо называю его Тень, потому что мне смешно с его постоянной отстраненности, словно он считает наше общество недостойным себя. Гребаный аристократ. Но сейчас не до шуток, поэтому будет назван по имени. – Все готово?

– Да, – тут же откликается он. Без привычных огрызаний и тупых комментариев в мою сторону – что для нас с ним редкость. – Письмо отправлено. При переходе она попадет на мой фейковый сайт.

– Син?

– Я забронировал все на себя, как договаривались. Думаю, до выходных съезжу еще сам – повешу на входе какую-нибудь приветственную херню для правдоподобности, – отчитывается блондин.

– Супер. Кей?

Друг молча закатывает рукава своего бессменного стильного пиджака, чтобы как клоун напрячь руки и похвастаться перед нами своими чересчур огромными мышцами. Сила есть – ума не надо, ясно. Но я привираю. Хвастливый индюк вытянул из возможного дна огромный спортивный комплекс после того, как я переоформил его на имя Кея Хирша.

– Ты ее бить, что ли, собрался? – как истеричка взвизгивает его девушка Сирена.

Вот как знал, не стоит ее ни во что посвящать. Какой бы пострадавшей стороной она сама ни являлась во всей ситуации – убит ее брат-близнец – но телки есть телки. Сострадание там, где его быть не должно.

Лично я буду рад своими руками задушить младшую-суку-Колди, и если вдруг до этого дойдет, то к этому прекрасному действию не подпущу никого, кроме себя. Поэтому зря придурок старается, показывая свою силу, он к ней не прикоснется.

– Я даже не видел ее никогда, – шутливо оправдывается перед Сиреной Кей. – Вдруг там девушка размером с медведя, сейчас каких только нет.

– Больше походит на мелкую, белую крысу, – вяло отвечаю я. – И внешне, и поступками. Уродливая, помоечная переносчица чумы.

– Алек! – теперь возмущается Сирена уже в мою сторону.

Чего она ждет вообще?

Я нахер не джентльмен, чтобы относиться ко врагам хоть с малейшим уважением. Тем более, когда я впервые увидел Иву Колди, у меня правда возникла о ней такая первая ассоциация. Потом все «немного» изменилось, конечно. Но я из тех, кто не имеет ничего против, чтобы вернуть все к истокам.

– Вспоминай про своего убитого брата, когда решишь защищать эту суку из-за нахер никому не нужной женской солидарности, – грязно отвечаю я ей, ударяя в больное место. Меня можно за это осудить, но у меня самого подобных мест не счесть, чтобы сейчас сильно бояться задеть кого-либо простыми словами.

А хоть какое-то уважение к «слабому» полу – у меня, в принципе, ампутировано.

Зато ее парень тут же кривит лицо, видимо, обдумывая, не пришло ли время заступиться за Сирену.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И к своему счастью, понимает, что я прав. Я даже не обижал ее, а сказал гребаную правду, не собираясь подбирать для этого ласково-утешительные слова.

Они смотрят друг на друга, словно общаются силой мысли, после чего Сирена кивает и утихает.

Я еле сдерживаю нервный смех с этой картины.

Не, серьезно – они меня и бесят своей какой-то умилительной до слащавости любовью, просто блевать тянет. Но вроде как я немного рад за них. И немного не доверяю – потому что слабо верю, что эта пара протянет долго, как и любые другие.

Но они уже вместе достаточно долго для нашего возраста.

Ну и плевать. Пусть будут.

Я смотрю на Сина, который хлещет пиво, и с интересом пялится на нарядных баб моего клуба «Левада», приоткрыв дверь нашего уединенного помещения. И почему-то именно эта картина ввергает меня в злобно-депрессивное состояние.

Девушки. Женщины.

Телки.

От них всё зло мира.

Кей уже живет вместе со своей Сиреной. Син постоянно перебирает новых подруг, но, возможно, остановиться однажды на какой-нибудь единственной. Что уж там, даже фриковатый Калеб, как бы я его не стебал – на самом деле, довольно красивый мудак со своей непонятной мне харизмой. У него тоже кто-то появится.

Так и пропадут однажды мои друзья.

У меня как у настоящего короля жизни останется в итоге этот притон и бляди. То есть элитный клуб-бар и стриптизёрши, которые в полночь за деньги превращаются в обыкновенных шлюх.

И даже алкоголь мне будет интереснее, чем они.

Настолько меня злит любая особь женского пола, что я предпочту лучше подрочить, чем даже прикасаться к кому-то. О чем-то большем говорить – это уже постирония.

Поэтому недолго остается до того момента, как я окончательно спущу свою жизнь в помойную яму, оставшись наедине со спиртными напитками. Но сейчас я держусь трезвым, потому что до этого остается последняя цель.

Принести боль тем, кто сделал больно мне.

Я точно не из блаженных, кто готов просто простить и отпустить. Напротив, я питаюсь чувством ненависти. С ненавистью я просыпаюсь, и с ней же ложусь спать.

Я хочу, чтобы она страдала.

Хочу, чтобы ей было страшно.

Чтобы было больно.

Только убедившись, что Ива Колди расплачивается за свои грехи, и грехи своего конченного брата, я спокойно выдохну и позволю себе полностью погрузиться в выгребную яму жизни с чистой совестью.

За два года я так натаскал себя, что ее брата-убийцу я готов просто убить как биомусор человечества, и даже не задуматься об этом. Но Ива…

Мне важно видеть ее страх. Ее унижения. Ее слезы. Чтобы она в ногах валялась и извинялась за все, как дешевая сука.

Мой мозг не представляет ничего прекраснее этой картины.

Вначале с помощью друзей, которые тоже имеют к ней претензии, я заставлю ее рассказать все про своего братишку. Уверен, она уже придумала жалостливую историю, что ни в чем не замешана, но это абсолютная ложь, которую никто разумный и вменяемый не примет.

Чтобы сука заговорила, ее нужно поставить в условия, где она испытает

неконтролируемый

страх.

К любому другому она всегда готова, и ничего не скажет. Я все предусмотрел.

Итог будет один – Ива Колди признается во всем.

А что я за это с ней делаю – у меня миллион вариантов, и я буду пробовать каждый, пока не убежусь, что она теперь тоже сломана.

«Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли» – заповедь Божья, что я однажды нарушил. После этого Всевышний окончательно отвернулся от меня, сколько бы я больше не молился ему.

Нет чувства сильнее, чем ненависть.

И нет ненависти сильнее, чем к кумиру, которому когда-то поклонялся.

«Милостивый Боже, я с детства каждое воскресенье ходил на службы в Церковь – но ты не помог мне. Потом я совершил свой первый грех, но ты не простил дитя свое, а наказал еще сильнее. Больше ничего не прошу, но когда мы встретимся на Небесах – я буду честен, когда скажу, что ты первый отвернулся от меня. Аминь».

4 глава

Два года назад

Алек

– Да! Да! Сильнее, Нейт! Сильнее!

– Сожми бедра, сучка! Вот так, да. Хорошо.

После этого «сучка» лишь стонет на ультранизких частотах, зато Нейтан издает звуки, которые напоминают попавшего в капкан орангутанга. Я сижу на гребаном диване в гостиной их дома, этажом ниже и пью их виски с невозмутимым лицом.

Мужик, какого хера ты не можешь трахаться с закрытом ртом?

Вот только мое исключительно неплохое отношение к Нейтану не позволяет мне сейчас подняться наверх во время этого дикого секса и не попросить его немного поторопиться. Потому что сука он сам позвал меня прийти в это гребаное время. И я сука уже восемь минут тут нахожусь, слушая эти звуки.

Меня смущает только бездарная потеря своего времени, сам факт того, что Нейт трахает свою жену – в принципе, процесс абсолютно нормальный.

Два года, еще два года – и у меня всё будет то же самое – жена и полноценный секс.

Мне не так давно исполнилось восемнадцать, но я все еще являюсь девственником, потому что ни разу еще не вводил свой член в чью-либо вагину. При всем этом в Сент-Лайк я имею чуть ли не статус самого горячего любовника школы. Этот парадокс просто доводит меня до желчного смеха и лишнего убеждения, какие телки – тупые существа.

Всё, что я мог себе позволить – это иметь их в рот. Это ведь не является полноценным сексом? Никакого моего участия в процессе, я просто могу сидеть, пока очередная сука мне отсасывает. Никаких поцелуев, никаких лишних телодвижений, минимум прикосновений.

Самый вялый и скучный чувак в интимном плане со статусом самого горячего ебаря. Все это работает только потому, что у этих устриц с невысоким ай-кью противоположное высокое ему эго. Каждая потом думает, что я исключительно с ней был таким незаинтересованным, раз слухи обо мне ходят иные. Подобные мысли колеблют самооценку, поэтому лучше потом рассказать подружкам, что мы трахались всю ночь в десять заходов, что я сука не мог оторваться от нее. Я просто одержимый сексом. Лучший из лучших, твою мать. Каждую оттрахаю по высшей шкале, ага.

При этом женскую вагину я видел только в порнофильмах.

Потому что я очень верный и положительный чувак, а кончить кому-то в рот – не особо считаю за измену. То есть это вообще никакая не измена, простая разрядка – какая разница, сделаю я это своими руками или чьим-то ртом?

Мой лучший друг Дасти считает это «удобной позицией для самооправдания». Возможно, но мне плевать. Меня больше бесит, когда он втирает, что никакой девушки у меня нет, поэтому я, в принципе, не могу никому изменять.

Конечно же, она у меня есть. Я вижу ее постоянно в школе.

Наши отношения настолько глубже и духовнее, чем у остальных недоумков, что я даже не пытаюсь никому ничего объяснять. Я ее обожаю, я ее берегу, я практически поклоняюсь ей и охренительно жду, когда уже смогу надеть ей на палец кольцо, чтоб окончательно сделать своей.

Это единственно правильные отношения, которые только могут быть между мужчиной и женщиной.

И тот, кто в том числе научил меня этому, сейчас издает яростные, животные звуки, имея свою жену.

Я не знаю, как жить эту жизнь.

У меня полностью истрачены любые социальные навыки, словно разом все воспоминания исчезли. У меня нет никакой личности. Я никто.

Но теперь у меня появилась надежда стать хоть кем-то. Найдя смысл своего существования, найдя то, чем я смогу однажды заменить то, что навсегда потерял – мне нужно появиться снова в обществе.

Теперь я готов.

Я молча наблюдаю за другими людьми – всегда в качестве примера выбираю ярких, которые притягивают к себе взгляды. Они нравятся большинству. Может, стоит активно заниматься популярным видом спорта, это добавляет еще бонусов?

Крутая мысль, тем более я почти всегда был выше сверстников – поэтому делаю ставку на баскетбол. Отлично.

Нужно быть всегда на позитиве – я заметил, что депрессивных, хмурых людей всегда сторонятся. Сейчас мне такое не нужно. Я буду позитивным.

Ко всему этому добавить дружелюбие, но только в скобочках. Чем больше приятелей, тем лучше. Значит, с тобой все в порядке, раз тебя окружает толпа, значит, люди тянутся к тебе. Близкие отношения заводить даже не обязательно, хватит того, чтобы время от времени самому собирать тусовки и звать народ.

Социально-активный, веселый, дружелюбный тусовщик-баскетболист.

Вот таким меня все будут видеть. Всегда.

Думаю, у меня получится. Тем более, до потери личности я вроде бы и так обладал в той или иной мере первыми тремя качествами. Может, дошло бы и само собой до тусовщика, но до четырнадцати лет я как-то не задумывался об этом. И на спорт больше средней нормы для подростка не налегал.

Ничего. Я справлюсь, подкорректирую что-то, буду адаптироваться по обстоятельствам, буду контролировать каждое свое действие, чтобы этот созданный мною образ не слетал с меня.

Моя маска в социуме.

Но теперь, найдя смысл, ради чего я хочу жить, у меня появились дополнительные вопросы. Ответы на них я не хочу получать из интернета или молодежных сериалов. То, что я там вижу не совсем является тем, что мне нужно. Я не уверен, что это правильно. Мои осколки воспоминаний тоже говорят об обратном.

Поэтому я прямо спрашиваю об этом у Нейтана, а не у подростка-сверстника, у которого, в принципе, не может быть в силу возраста серьезных отношений. Нейт – взрослый, тем более свою будущую жену он тоже встретил, учась в школе. И они вместе до сих пор, и вроде как счастливы, любящая, здоровья семья.

– Что нужно делать, чтобы девушка стала моей женой? – в лоб спрашиваю я, когда вечером он возвращается с работы.

Нейтан сначала смеется, хотя я абсолютно не шучу, задавая этот вопрос. И по моему виду он тоже понимает это:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Сынок, – осторожно уточняет он. – По-моему, ты еще слишком молод, чтобы задумываться о браке. Даже с юридической точки зрения такое невозможно.

Мы сидим на ступеньках перед входом в дом, и он закуривает любимый «Парламент» в красной упаковке – автоматом считываю марку сигарет. Я не курю, но начну – потому что многие популярные ребята курят. Потому что Нейт курит, а я его уважаю, поэтому буду покупать эту же марку.

– Я понимаю. Я спрашиваю на будущее, чтобы она точно согласилась и ничего не испортить.

– У тебя появилась девушка? Ты влюбился? – Нейт вытягивает из себя улыбку, а я слежу за тем между делом, как правильно держать сигарету. – Она учится с тобой?

– Нет, ей пока двенадцать. Через шесть лет я ей сделаю предложение. Что я должен делать до этого времени?

Нейт начинает кашлять на том моменте, когда я произношу возраст будущей жены. От сигарет кашляют, я знаю это, но ничего страшного.

– Ммм, – тянет он, пристально глядя на меня зелеными глазами, такими же как у меня. Но я не знаю, что он хочет увидеть в моем лице – перед ним я не надеваю маски – нет смысла. А без маски – я, в принципе, никто. – Мне кажется, тебе стоит держаться подальше от этой девочки.

– Подальше? – теряюсь я. Мне уже это не нравится. Нейт единственный из живущих в мире, кто знает меня лучше всех на свете – неужели он считает, что подобные вещи и жена в будущем не для меня? Если он это подтвердит, у меня нет причин ему не верить. Вот только причины жить теряются тоже, если откажусь от своей мечты.

Видимо, выражение на моем лице меняется, потому что Нейтан тут же лохматит мои волосы и уже другим голосом говорит:

– Какое-то время держаться подальше, – вносит он поправку. – Для такого дела, что ты задумал. – Нейт снова кашляет. – Имею в виду, свадьбу и серьезные отношения – спешка не нужна. Она может только все испортить, оттолкнуть девочку. Даже напугать. Мне кажется, тебе стоит дождаться, когда ей исполнится восемнадцать, и только тогда предложить все, что ты хочешь.

Мысленно веду подсчет – значит, жена у меня появиться не раньше моих двадцати лет. Это шесть лет ожидания, но они стоит того.

– А до этого момента мне с ней лучше не… – Я задумываюсь над тем, какое подобрать слово. Не общаться? Не смотреть? Избегать? Что еще включает в себя – держаться подальше? Я должен быть очень аккуратен, если придется пересилить себя и сделать это ради нашего с ней будущего – я готов.

– До этого момента можешь дать девочке понять о своих чувствах, и что настроен серьезно. А потом просто жди, когда она подрастет и будет готова ответить взаимностью. Так ты ей покажешь, что уважаешь ее. Поверь мне, современные девушки ценят, когда их желания уважают и не давят на них. Как будущий мужчина ты должен оберегать и направлять свою девушку, но аккуратно, чтобы при этом она ощущала себя достаточно свободной и самостоятельной.

– Спасибо, Нейт.

Я все запомнил. Сказать о своих чувствах, сказать, что я серьезен и хочу жениться. После этого лишний раз не навязываться, не давить. Оберегать и направлять, но не напрямую, чтоб не подумала, что я давлю. Она все это оценит, тогда полюбит меня, и я смогу на ней жениться.

Набор фишек для обычного социума у меня уже есть.

Теперь к ним добавятся и определенные правила моего поведения с конкретной девушкой.

– На свадьбу-то пригласишь, сынок? – усмехается Нейт, вставая со ступенек и отряхивая брюки.

– Приглашу, – киваю я. Мог бы не спрашивать.

– Ну а пока еще до этого события несколько лет, может, покидаем мяч?

Нейт в прекрасной физической форме, несмотря на возраст. И да, он, кажется, в школе тоже занимался баскетболом – это вообще семейная традиция Брайтов, но допускаю, это потому, что мужчины в нашей семье просто все как на подбор рождаются высокими.

– Не сегодня. – Отвечаю я, утыкаясь в телефон. Там уже куча сообщений, я и так опаздываю. – Я иду кататься на велике с Дасти Лайалом и его сестрой.

Прошло четыре года, а я все еще помню этот разговор как будто он произошел вчера. И в этом даже нет ничего удивительного – я впитывал тогда все как губка, чтобы в итоге стать тем, кем я стал.

Я как гребаный Терминатор делал из себя личность. Я популярный. Я веселый. Я дружелюбный. Я организатор самых крутых вечеринок, потому что моих родителей никогда не бывает дома. А, с баскетболом не задалось – потому что такое качество как организованность, которое требует любой вид спорта я однажды выбросил за ненадобностью, а возвращать его не хочу до сих пор. Я не организованный, не дисциплинированный, но только вот мне плевать на это. Вообще не мешает жить.

То, что мне нужно я получу и без этого.

Поэтому даже сейчас в то время, когда мои одноклассники на занятиях, я уже почти пьяный. И продолжаю пить.

Со второй частью моей личности все обстоит намного сложнее, и это меня беспокоит все больше – а это одна из причин, что я сейчас напиваюсь. Сделать все, как я планировал по совету Нейта, получается все сложнее.

Во-первых, за эти четыре года назад я от него самого же узнал, что он со своей женой, тогда его одноклассницей, начал встречаться раньше того, как им исполнилось восемнадцать. И это ни хрена не помешало Натали любить его, трахаться с ним, начиная с десятого класса и продолжая буквально до нынешнего момента.

Во-вторых, я понимаю, почему Нейт навешал мне лапши на уши тогда о священности неприкосновенности к девушке до ее совершеннолетия. А что он еще мог сказать, когда к нему с вопросом о браке и любви к двенадцатилетней девчонке подкатил четырнадцатилетний странный пацан? Допускаю, что он мог подумать тогда, что я окончательно поехал крышей и желаю предаваться страсти с маленькой девочкой, поэтому перестраховался.

У меня тогда и мысли такой в голове не было, я бы даже не осмелился поцеловать ее в щеку. Да и не хотел.

Только вот сейчас я уже восемнадцатилетний парень, а маленькая девочка выросла.

– Алек! – зовет меня Нейт, спускаясь со второго этажа.

Я отвлекаюсь от своих мыслей и кидаю взгляд на часы – пятнадцать минут. Интересно, это много или мало для секса? Норма? Я в курсе, что кончить через минуту после того, как всунешь член в девушку – это не самая интересная история. Еще в курсе по рассказам других парней, как они трахались часами без перерыва. Но никогда не мог понять, это тупой гон, почему-то считающийся крутым, или реальный факт?

Несколько часов без перерыва?

Подобное, и то не больше часа, со мной было, когда я смешал алкоголь с таблетками и меня так развезло, что хоть член и стоял, но я никак не мог кончить, каким бы ни был умелым рот Саманты. С ней мы познакомились в «Леваде», она была проездом из другого штата, и больше мы не виделись, поэтому и по хер как бы.

Но что-то мне подсказывает, что я могу кончить только от одного прикосновения, даже через одежду, когда моей девушке, черт возьми, наконец исполнится восемнадцать ее гребаных лет. У меня в комнате даже есть свой собственный алтарь, посвященный ей, яркое пятно которого – красный стикер с записью ее дня рождения. Е

ще два сука года с лишним!

Но я охренительно держу себя в руках. Потому что хочу, чтоб все было нормально. Я дождусь.

Дождусь.

– Даже когда покрасневший, с запахом недавнего секса, Нейт пытается напустить строгость на свое лицо при виде меня. Точнее, при виде бухла в моей руке.

– Привет, плейбой! – приветствую я его открытой бутылкой виски.

Моего веселья Нейт не разделяет, а выхватывает алкоголь из моих рук и ставит на стол. Безразлично – я все равно планирую потом поехать в «Леваду», где могу пить сколько угодно.

– Не собираюсь читать тебе нотации, дружок, – садится Нейт рядом, все так же хмуря взгляд. – Но, когда ты уже станешь взрослым?

Шутка рождается в моей голове, но путаное алкоголем сознание тут же теряет ее, и я просто смеюсь, хотя уже забыл над чем. Чем еще больше огорчаю Нейта.

– Мне звонил ваш директор Брамс, ждет, чтобы ты в понедельник явился в его кабинет. Тебя опять отстранили от занятий.

– Ага, – киваю я. – На этот раз пустяк. Снова из-за формы.

– Тебе что, так сложно ее носить?

– Она не под цвет моих глаз. – Выдаю я чушь. На самом деле меня бесит форма тем, что уничтожает индивидуальность. Хотя, мне ли об этом судить? Но я сужу. И надеваю ее только в хорошем расположении духа.

– Ты можешь быть серьезным? – рявкает Нейт, но у него это плохо выходит. Он славный, добрый парень в этом мудацком мире. – Что ты собираешься делать после того, как закончишь школу?

– Ты же знаешь.

– Ответ «ничего» не канает, чувак. Я хочу, чтоб ты принял себе все акции, которые по закону уже твои. И даже попытался не похерить хотя бы одну десятую их часть.

– Скучно, Нейтан. – Я с грустью смотрю на холодную бутылку виски в полуметре от меня, а во рту чувствую сухость.

– Скучно? Ты обещал начать попробовать себя хотя бы в управлении «Левадой» как старт. В итоге, ты тратишь деньги, чтоб за тебя это делал какой-то мутный тип, а сам просто напиваешься там с друзьями.

– И вряд ли это изменится, – не хочу расстраивать Нейта, но хотя бы говорю честно.

– Может, хотя бы поступишь в Университет?

– Ой, меня уже никуда не примут. Так жаль.

– Ты знаешь, что тебя примут хоть куда. И даже резюме за тебя напишут.

– Неинтересно.

Теперь Нейт реально злится – его рука тянется к виски, но он все же останавливает себя. Зря – может, выпил бы и успокоился. Вот я же спокоен.

– Алек, ты достал уже, честно! Что ты делаешь с собой? Бесконечное пьянство, проблемы в школе, вечеринки – это твой предел? Я ведь могу нанять адвоката и лишить тебя всего, оставив жить на проценты.

К слову – даже если я буду жить только на проценты, я все равно смогу делать то, что делал. Проценты Брайтов – годовой бюджет одной маленькой страны.

– Можешь не стараться, – отвечаю я, поднимаясь. Тут же в голову шибает выпитым, и мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы словить дзен и поймать точку опоры. – Имею в виду – суд. Я готов отказаться от своих притязательств хоть сегодня.

– Да пошел ты, – стучит кулаком по столу Нейт, и этот звук отдается в моей голове – «Бам!»

Я послушно иду к выходу, в принципе, и так уже собираюсь сваливать. Мне нечем порадовать Нейта – я не хочу ничем заниматься, я та самая подлая карта, на которой империя Брайтов рухнет окончательно. А я даже не расстроюсь из-за этого.

Мне и так приходится все время таскать на себе маску «веселого парня», а с любимой девушкой– соблюдать кодекс джентльмена, что весьма тяжело, потому что я таким не являюсь. Если нацеплю еще и роль бизнес-магната империи по нескольким увеселительным и оздоровительным заведениям страны под фамильным владением, с годовыми доходами, измеряющимися миллиардами долларов, то не вывезу вовсе. Я понимаю, что могу постепенно войти в дело и занять ту роль, которая мне предназначалась давно. И Нейт бы помог, уверен – он хочет этого больше меня.

А я ничего не хочу, увы.

Бедняга Нейтан. Я знаю, что он хочет мне только лучшего. И я бы хотел стать таким для него, но… мой максимум — это сказать напоследок:

– В понедельник схожу к директору, чтобы не доставал тебя.

А потом иду пить дальше.

5 глава

Наше время

Ива

Как легче всего поймать человека на крючок?

У каждого из нас есть что-то очень важное и ценное, то, чего мы безумно желаем. И то, чего, возможно, однажды лишились. Поманите такого человека морковкой, что все можно вернуть назад – и у него от желания срывает стоп-краны. Он теперь ваш, пока вы торгуете его надеждой.

У меня была мечта.

Я была близка к ее исполнению.

И я ее лишилась, идиотка, именно в тот момент, когда была близка к ней как никогда.

Юниор сборной Америки по художественной гимнастике.

Вот кем я должна была стать – и кем я не стала.

Но желание вернуться в большой спорт никуда не девается.

Я понимаю, что момент безвозвратно упущен – на целых два года. Это слишком большой перерыв для возвращения, даже если я ощущаю себя в форме и готова к утроенным тренировкам. Олимпийская сборная в таких случаях безжалостна – два года — это почти как смерть.

И да – уничтоженная репутация моего имени идет вкупе ко всему этому.

То самое видео.

Отец, насколько мне успела сказать мама по дороге в мое новое жилище, добился того, чтобы оно исчезло из всех медиаресурсов, но скандал, связанный с его появлением, никуда не исчез. В памяти спорта Ива Колди навеки останется заключенным в те события, в ту грязь.

Действия отца спасли насколько можно его самого – федерального прокурора нашего штата, но он не попытался обелить меня ради моего будущего, да и, возможно, не было в этом смысла. Видео было

настоящим

, увы. В этом моя вина.

Я не ожидаю после всего этого, что мной вновь заинтересуются тренеры из олимпийской сборной. К сожалению, талант и способности не перебьют шлейфа грязи и длительных простоев – это сказки для бедных.

Но когда мне приходит на почту письмо от небезызвестной в мире художественной гимнастики бывшей фигуристки, а ныне – популярного тренера Аманды Сивер, я… Я просто не могу поверить, черт побери!

Это просто невозможно.

Предложение посетить ее летнюю школу с целью тренировок и проверки моих умений, чтобы… Она пишет, что если мои результаты ее удовлетворят, то она готова поручиться за меня и представить снова в национальную сборную.

Это так похоже на морковку-замануху, что я раз двести перехожу по ссылке, где представлена ее школа. Это большой особняк-поместье с высокими потолками и залами – представленными на фотографиях. Это отдельные комнаты для учащихся – возможно, будущих чемпионов, с которыми занимается миссис Сивер. На сайте – перепроверяю специально – указана почта тренера, с которой мне и пришло от нее письмо.

Так не бывает – я вроде знаю закулисье большого спорта, поэтому – ну не бывает. Я точно списана. Вычеркнута. Мной не может интересоваться такой влиятельный человек. За два года, я уверена, в художественной гимнастике появились новые звезды, стирая память обо мне навсегда.

Но…

Я так хочу верить.

Хочу думать, что, может, я действительно была талантлива, чтобы не списывать меня со счетов. Хочу надеяться, что два года могли пойти и на пользу – люди забыли о моем прошлом, готовые принять меня снова.

Поэтому даю согласие и обговариваю свой приезд.

Дура я? Возможно. Даже если это акт милосердия со стороны миссис Сивер, то далеко не факт, что остальные тренеры воспримут мой приход доброжелательно. В конце концов, она посчитает, что ей не нужны репутационные риски, связанные со мной, и мне мягко откажут в возвращении в большой спорт.

Но.

Я готова рискнуть.

Рискнуть как человек, которому абсолютно нечего уже терять.

Вся моя жизнь с детства была построена на том, что я посвящу себя спортивной карьере, что я стану той, кто принесет в страну золотые медали с международных соревнований. Я отдавалась этому полностью, и именно поэтому у меня всегда смягченная школьная программа – я никогда не готовилась к университетскому будущему и старалась не отвлекаться на учебные предметы, постигая их на среднем уровне. И за последние два года в закрытой школе Сэйди Браун, я все равно не могла догнать других одноклассниц по успеваемости, потому что большинство моих учебных знаний оказались слишком поверхностны.

И даже спустя время, мне не дозволительно хотя бы, как минимум, вернуться в свою прежнюю жизнь – в район, где я родилась – Даствуд, под крыло семьи. Вся моя жизнь до шестнадцати лет – перечеркнута окончательно, на ней табличка «Вход воспрещен».

Отца я видела последний раз только через неделю своего приезда в закрытую школу – и то эта встреча была довольно формальной. С ним был мужчина в форме полицейского и наш семейный адвокат. Полицейский хотел меня допросить подробно про ту ночь, когда было снято то проклятое

видео

. Я же была в таком состоянии, что мне вообще разговаривать не хотелось и, благодаря адвокату – особо и не пришлось.

Получилось, что эти двое больше беседовали друг с другом, а отец молча со стороны контролировал этот процесс, чтобы он не вышел за рамки дозволенного.

Когда папа после этого покинул здание с этими людьми, даже не прощаясь со мной, я уже тогда поняла – этот человек вычеркивает меня из семьи. Но никак не отнеслась к этому, тем более после того, как сама навлекла на нашу семью проблемы.

Это подтвердила и мама, когда забирала меня после окончательного завершения двухгодичного обучения в той закрытой школе для девочек, которую я почти единственная, ни разу не покидала даже за время каникул – распоряжение отца. Мама даже на минуту не завезла меня домой, а сразу доставила в новое жилище, даруя ключи и документы на него. Сказала, что мои счета снова открыты и я могу ими распоряжаться как раньше. Делать, что угодно. Жить, как хочу.

Звучит неплохо, да?

Но после этого условие, переданное закадрово от отца – не возвращайся назад. Меня не ждут. Я не нужна семье.

Ладно.

Для меня это не стало шоком поле двух отчуждения, где никто меня не навещал. Да и, честно говоря, даже

до тех событий

два года назад я точно не была любимчиком в семье.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поэтому я приняла подобное заявление как данность и не собиралась нарушать. Да и кого я обманываю – у меня самой нет ни малейшего желания светиться в Даствуде после всего произошедшего.

Поэтому новое жилье в Центре – лучший вариант для меня.

Однако это не отменяет того факта, что кроме жилья, денег – я ничего не имею. И не знаю, как жить эту жизнь, не имея никаких целей.

И я хватаюсь за предложение тренера как за соломинку. Как за маленький шанс для самой себя, что у меня будет то единственное, что я хорошо умею и люблю делать.

То, что письмо пришло ровно в день моего рождения – на восемнадцатилетие – я тоже принимаю как знак.

Подарок судьбы?

Это, конечно, не очень разумно с моей стороны. Потому что все мои дни рождения до этого были, мягко говоря, не очень. Я была не сильно важной фигурой в семье, чтобы это превращалось в какой-никакой праздник. А то, что случилось после моего шестнадцатилетия – полноценное погружение в какой-то беспросветный мрак, где одно неверное событие влекло за собой другое, пока я не оказалась там, где оказалась, лишенная своей мечты.

Но я не сторонник теорий заговора и до ужаса хочу верить, что хотя бы сейчас все обойдется.

Мне хочется вернуть то, чего я лишилась.

Единственное, что мне сейчас важно и нужно.

Не сильно верю в Бога, но готова посещать еженедельные службы в Церкви, если смогу вернуться в сборную.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Но сейчас вся надежда только на себя. Если я все же потеряла наработанное годами и меня выставят вон просто за отсутствие профессионализма – то это уже ничем не оправдаешь.

Я должна убедить тренера, что я достойна.

Я должна произвести хорошее впечатление.

Все три дня до отъезда я только и делаю, что оттачиваю свои движения, врубая на полную мощь аудиосистему. Я повторяю свои прошлые танцевальные номера – тело до сих пор помнит каждый пасс.

Набравшись смелости, даже впервые за долгое время захожу в Интернет. Но игнорирую любые сайты, кроме посвященных гимнастике – чтобы увидеть новые выступления своих бывших «коллег», их плюсы, минусы, а главное – тренды.

Мой двухгодичный застой не должен кидаться в глаза.

Я должна выглядеть свежей, сильной, уверенной в себе, очень-очень уверенной. В спорте трусы не выживают, а я и так далеко не в самой выгодной позиции. Мне необходимо олицетворять собой успех, победу.

Но в зеркале мое отражение вызывает только скепсис на этот счет.

Слишком бледная, слишком блеклая.

Раньше меня за это называли Зимней Королевой – ох да, когда-то у меня был даже свой фан-клуб в Интернете, куда выкладывали мои фотографии и видео с каждых выступлений. За меня переживали, за меня болели, меня поддерживали. Сейчас я не рискну туда зайти, потому что не хочу своими глазами видеть, как народная любовь там могла превратиться во всеобщее разочарование и отвращение.

Помимо бледной кожи у меня еще и снежно-белые длинные волосы. И одета я в детскую футболку с принтом из диснеевского мультика и широкие домашние шорты, из-за которых мои худые ноги кажутся почти что болезненными. Хотя это не так – они довольно сильные, благодаря тренировкам, просто визуально создается иная картина.

Косметика и платья. Мои любимые платья.

Две вещи, которые вмиг из полуподростка-полудевушки превращают меня в юную женщину, которая знает себе цену. Которая уверенна в себе. И довольно привлекательна.

Сейчас мне нужно хотя бы так выглядеть, на первое время, пока я не почувствую это и без внешних стимулов.

А так как я не понаслышке знаю, что такое сцена, то уже жизнью научена создавать нужный образ.

Я распускаю свои косы, которые привыкла делать за последние два года, и волосы, освобожденные от пут, эффектно спускаются по моим плечам шелковым потоком, достигая буквально до задницы. Для большего эффекта я беру ярко-красную помаду и провожу ей по губам.

Это еще не все превращение, но я уже замечаю, как мои светлые, как первый лед, голубые глаза загораются таинственным блеском.

Красный и белый – мое любимое сочетание.

Красные губы и белая кожа.

Красная лента и белое платье.

Яркость и прозрачность.

Сексуальность и девственность.

Агрессия и невинность.

Акценты.

Мне не хватает только платьев. В этом доме почти нет одежды, помимо той, что я хаотично заказала себе через службу доставки в первый день приезда. Я не думала и спешила – в итоге, у меня грубый набор подростковой одежды и подобия свитеров, что носят пожилые леди.

Из-за этого мне приходится компоновать себе гардероб, чтобы выйти на улицу из того, что есть. Длинная расклешенная цветастая юбка в пол и футболка с огромным сердцем на груди. Выгляжу немного как хиппи, но ладно. Мне нужно просто добраться до нормального бутика, которых предостаточно в Центре, чтобы купить себе красивые платья, в которых я буду чувствовать себя комфортно.

На улице меня сразу обдает духотой, которой славится месяц июнь в нашей местности. Зимой здесь почти никогда не бывает снега и низких температур, а лето просто напропалую жарит. Солнце слепит меня, и я делаю себе пометку, что нужно купить еще и темные очки, потому как мои светлые глаза с тяжестью переносят подобное давление.

Нужно вызвать такси.

А еще получить права, в конце концов. Купить машину.

В моем привычном обществе все это успевали сделать, как только достигали возраста шестнадцати лет. Я бы ничем не отличалась в этом плане, но отличилась в другом – и в итоге оказалась в поистине запертом от всего мира месте. В закрытой школе без возможности выхода оттуда без согласия родителей или опекунов – личный транспорт самый бесполезный предмет, который можно придумать.

Но я наконец не ограждена высоким до небес забором, службой охраны на каждом углу и видеокамерами, мигающими красным из каждого угла.

Я иду по городу.

Я свободна.

Даже специально не заказываю такси, чтобы полноценно впихнуть в свою голову эту мысль – «свободна!»

Самостоятельна на всю катушку, никому ничего не должна, никто мне не нужен – замечательно, очень славно, мне нравится. Вот иду покупать себе одежду. Если придет в голову, зайду в любое кафе или ресторан и перекушу там. При этом выберу вообще любое блюдо, а не то, что предоставит в меню школа. Могу шляться по городу до ночи, или сразу же вернуться домой, и никто ничего не спросит. Удивительно. Наверное, мне потребуется время привыкнуть, что это нормально.

Ого, да я даже могу как плохая девчонка пойти в бар, напиться там в честь дня рождения, устроить танцы и флиртовать с парнями. И кто знает, чем закончится в таком случае эта ночь.

Ну на самом деле я знаю – ничем.

Потому что вернусь домой как можно скорее, чтобы продолжить тренировки и начать складывать вещи для поездки. Поместье школы Аманды Сивер хоть и находится в черте города, но предполагает постоянное проживание учащихся там. Я должна быть полностью подготовлена, чтобы показать себя ответственным человеком, и посвящу время этому.

Если из-за какого-нибудь приключения с каким-нибудь мудаком я солью свой последний шанс на будущее, то я уже не знаю, что за это сделаю сама с собой.

Даже думая об этом, я спиной, прикрытой хлопковой футболкой, ощущаю холодный пот.

Ива, даже не шути так, пожалуйста.

Я передергиваю плечами и перехожу улицу, на которой расположен целый спектр бутиков и модных домов. Как это близко от моего места проживания – славно. Мне необходимо найти плюсы даже в мелочах, иначе я просто сойду с ума.

Или уже схожу.

Я не могу объяснить, как это происходит, я не истеричная личность, но внезапно у меня резко возникает ощущение, что на меня кто-то смотрит в упор. Я нахожусь в толпе шумной улицы в самый пик дня – когда офисные клерки из высотных, стеклянных зданий спешат свалить оттуда хотя бы на время в близлежащие кафе на ланч. Здесь полно таких же как я девушек и женщин, только нормально одетых, которые со специальными сумками выпархивают из бутиков. Школьники. Мигранты. Спешащие мужчины в деловых костюмах.

Никому нет дела до меня. Но я все равно ощущаю пристальный взгляд на себе, но не могу понять, от кого он исходит, растерявшись в суетливой толпе.

Пульс начинает часто биться, вызывая задержки в размеренном дыхании. Мне приходится даже остановиться, вызывая возмущение толпы, что я встала у них на пути. Но мои ноги подло слабеют, и я уверена, что несмотря на жару, вся моя кожа в этот момент покрывается мурашками.

Страх?

Я поглощаю полностью это уже знакомое чувство и…

Тряхнув головой, скидываю его с себя – нет, нет и еще раз нет. Это все фантом. Мне кажется. Я ненормальная. Но не позволю себе отдаться этой ненормальности

снова

.

Больше не позволяя себе расплываться в подозрениях, я уверенно подхожу к первому бутику – невысокий магазин со стеклянными стенами и дневной подсветкой, позволяющей манекенам у стекол, одетым в модные платья, сиять всеми цветами радуги. Название «Ларье Сен» – мне ни о чем не говорит, но за два года много всего могло измениться. Тем более, я и раньше не то, чтобы часто проводила время в магазинах одежды и знала все бренды наизусть.

Ну и славно.

Начнем отсюда.

Но только я подхожу к стеклянной двери, как оттуда со смехом вываливается стайка молодых девушек, едва не сбивающих меня с ног. Уверенные в себе – им плевать совершенно, что они могут кому-то принести мелкие неудобства.

А я не та, что устроит скандал по какому-либо поводу.

Поэтому обхожу их боком, чтобы войти внутрь как можно быстрее.

Но лучше бы я присмотрелась в их лица – возможно, тогда бы я сто раз подумала, а не выбрать ли мне иной маршрут и срочно.

– Смотрите, это же наша куколка Колди!

О, нет.

«Куколка Колди» от них это ни разу не комплимент. Как, в принципе, и местоимение «наша» – потому что я точно никогда не была близка этой компании девиц.

И я впервые думаю о своем пребывании в закрытой школе как о чем-то не таком уж и плохом. Если бы я осталась тогда и продолжила обучение в Сент-Лайке, именно эта свора меня бы и грызла каждые сутки.

Благодаря лучшей подруге Кэти, которая единожды написала, что против меня там развернули целую кампанию по опусканию моей и без того упавшей репутации – я знаю, как ко мне на самом деле относятся эти девушки, что учились тогда годом старше. После этого я попросила вообще мне ничего не рассказывать.

– А она, похоже, сменила имидж. Ударилась в хиппи? – наблюдаю смех у одной из них. – Что там у них главное? Наркотики и свободный секс?

Их трое.

Две уже высказались. Я жду, что скажет третья – главная из них. На самом деле, только она задает настроение, кого осуждать, кого хвалить, подруги просто на подхвате. Так было и в школе.

Лена Дерин.

Стервозная, наглая и красивая.

Нетитулованная королева Сент-Лайка, которая на ровном месте сделала из меня врага номер один для себя. Правила школы не позволяли ей пакостить мне открыто, но иногда все же ее яд долетал до меня.

Она с легкой улыбкой на красивом лице смотрит на меня и молчит.

Может, я через стекло увидела ее краем глаза, и поэтому испытала чувство страха?

Но нет.

Сейчас, глядя на нее, мне ни капли не страшно. Мне плевать.

Я сворачиваю наши гляделки за ненадобностью, а ее свите не считаю нужным даже отвечать. Просто просачиваюсь сквозь них, чтобы пройти в магазин, как и планировалось, в конце концов.

Я пытаюсь себя убедить, что это даже нелепо – прошло два года, а эти сучки все никак не успокоятся по поводу моей персоны. Неужели их жизнь так скучна? Ведь даже в прошлом та же Лена докапывалась до меня без адекватного повода.

– Будь осторожна, Колди.

Голос Лены мне в спину, когда я уже открываю дверь.

На секунду я замираю, вникая в ее послание, которое она произнесла тихим голосом, что даже ее подруги вряд ли бы услышали.

Мне хочется обернуться и что-нибудь ответить ей.

Но я этого не делаю.

Во-первых, я точно не собираюсь цепляться и устраивать словесную перепалку с этими тремя. Это уже на уровне инстинктов – нельзя показываться склочной и затевать скандалы в людном месте.

Во-вторых.

Будь осторожна?

Это что, угроза?

И если да, то почему Лена Дерин угрожает мне?

6 глава

Два года назад

Алек

Разговор с Нейтом определенно нельзя отнести к разряду положительных, и даже «нейтральным» я бы не смог его назвать при всем желании.

Он мной разочарован. Я его подвожу.

Я не настолько мудак, чтобы осознание этого меня не задевало. Нет, я не хочу быть причиной его разочарования, я люблю его.

Но я настолько мудак, что не собираюсь ничего делать с этим, удовлетворившись тем, что мое внутреннее «я» все же сожалеет.

При всем этом я уже пьян настолько, что мне даже не нужно дополнительной подпитки. Закрыв за собой дверь дома, я с трудом волочу свое тело на второй этаж. При этом не забываю представлять, как ничтожно сейчас выгляжу со стороны, но это вызывает только неуместную улыбку на лице.

Да ладно, кто не напивался среди бела дня в старшей школе?

Но опять же, многие ли из них сделали подобное системой?

Думаю, мне плевать.

Добравшись до нужной двери в конце коридора, я не без труда вытаскиваю из кармана джинсов огромную связку ключей. Ключ от машины, от второй машины, от дома Нейта, от дома, где я живу, еще от другой квартиры в Центре и, наконец, нужный мне сейчас.

– Гарри Поттер, сука, и тайная комната, – раздраженно произношу, пытаясь трясущимися руками открыть дверь.

Зайдя внутрь, я тут же открываю окно, иначе в этом непроветриваемом помещении в своем состоянии меня может попросту стошнить. Подобное здесь было бы святотатством.

Вдыхая свежий воздух, я облегченно сползаю по стене на пол и, вытянув ноги перед собой, на секунду закрываю глаза. Чтобы потом их открыть и полностью погрузиться в состояние, которое я называю «перезагрузкой». Мое личное убежище, благодаря которому я способен проживать любое дерьмо в жизни, и надо же – даже верить, что в будущем все изменится в лучшую сторону. Прекрасно.

Со всех стен на меня взирают распечатанные вырезки и фотографии разных лет публикации.

На самых ранних изображен почти ребенок, на самых поздних – почти женщина. Я не извращенец, но первые меня успокаивают намного больше. Невинность, чистота, надежда. То, что я боготворю в ней. И то, что начинает постепенно исчезать в ней по мере взросления.

За четыре года вся комната оказалась заклеенной ее изображениями. Детские фото, добытые корреспондентами и размещенные в прессе. Не так много «домашних» фотографий. Что-то я распечатал сам, пользуясь ее личными социальными сетями. Большая часть – снимки с ее участием во всевозможных конкурсах по художественной гимнастике. «Будущее Америки». «Надежды на новую звезду в сборной юниоров».

Ива.

Колди.

Мое божество.

Мое будущее. Мое спасение. Моя тайна.

И мой страх.

Я не тупой, я понимал, что однажды из ребенка она вырастет во взрослую девушку. Я даже ждал этого больше всех, потому что чем быстрее это произойдет, тем скорее я получу от нее все, что мне нужно. Но черт бы побрал, как мне не нравится тот путь взросления, который произошел с ней.

Первый раз, когда я ее увидел – Ива совершенно точно не тянула на привлекательность. Даже для двенадцатилетней малявки ее внешность скорее была со знаком минус, чем просто «обычная». Она выглядела младше, она была низкорослой и до ужаса тощей. Но я был тем человеком, которому было плевать на это. Даже если бы Ива тогда была откровенно страшной, я бы принял и это. Я готов был ждать ее.

Когда она перешла в старшую школу – о, я ждал этой встречи! Я не сомневался, что она поступит именно в Сент-Лайк и готовился. С ходу провел с ней разъяснительную беседу и остался доволен ответом.

Плюс тебе в карму, Ива, что без тупых брыканий приняла, что я твой единственный и неповторимый.

Теперь она была рядом и так или иначе под моим присмотром. И весь ее девятый класс меня полностью всё устраивало. К моему удовольствию, Ива не создавала мне ненужных проблем и не давала повода переживать. Да, она подросла, но не сильно изменилась – невысокая, худая, бледная, с белыми волосами, вечно забранными в скучный хвост или пучок. Честно говоря, я не раз был свидетелем, когда поступившие девятиклассницы, несмотря на юный возраст, могли дать здоровую конкуренцию выпускницам. Ива точно не была из их числа. Она была вообще анстисекс – бледная и мелкая, вечно в напряжении и спешащая на свои тренировки. Всем плевать было на нее, и ей было плевать на всех. Идеальное для меня положение вещей.

Пожалуй, это был самый классный и спокойный год для меня. Как и обещал, я не доставал ее своим вниманием – по крайней мере, прямым. Ива, в свою очередь, была полностью лишена желания привлекать к себе мужское внимание, и даже не старалась этого делать. Полное отсутствие в ней женственности меня по-прежнему не пугало. Да, я ее не хотел. Абсолютно. Это было нормально, потому что Ива выглядела незрелым подростком, а не девушкой, было бы извращением пускать на нее слюни. На тот момент мне даже наш будущий секс казался извращением, даже с учетом, что это однажды произойдет законно после бракосочетания. Скорее подобное было бы вынужденной мерой –

закрой глаза и просто сделай это

– потому что у нас должна быть полноценная семья. С детьми. С

нашими

детьми. Оставалось снова и снова ждать этого, но тогда это казалось чем-то достаточно легким.

И, конечно, судьба снова дала мне пощечину, почувствовав, что как-то неплохо я стал жить.

Я смотрю на последние фотографии Ивы, которые сам распечатал, взяв оригинал из ее Инстаграма.

Где моя белая, невзрачная мышь?

Прошло почти полгода, но я сука все еще полон отчаяния.

Как так, вашу мать, получилось, что в девятом классе Ива Колди была бледным подростком, но в этом новом учебном году от этого прошлого не осталось буквально ничего? Нет, она не просто еще немного подросла и стала выглядеть более-менее на свой возраст – это бы еще устроило меня и мое мнимое спокойствие.

За одно лето из белой мыши Ива Колди превратилась в охренеть какую красотку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Всевышний, я не просил этого! Меня устраивала ее прошлая версия!

Я тот парень, который сука расстроен, что его вторая половина имеет одурительно красивую внешность.

Потому что теперь Иву замечают все, они тоже сука не слепые, о ней думают, говорят, на нее пялятся, ее хотят трахнуть.

Плоская Ива перестала такой быть – на фоне ее болезненно узкой талии выросшие сиськи и задница смотрятся просто крышесносно. Даже ее худоба теперь смотрелась иначе – превратилась в женственную хрупкость. На все еще бледном лице теперь отчетливо были видны сексуальные скулы. Огромные голубые глаза и четко очерченные светло-розовые губы били все рекорды по женственности. Впрочем, как и длиннющие белые волосы, которые колыхались уже до задницы. Туда же и ее походка, умение держать осанку – спасибо спортивному бэк-граунду.

Новый секс-символ года – еще пока пятнадцатилетняя, но уже красивая до невозможности Ива Колди.

Моя Ива Колди.

Которую я обещал не трогать до ее восемнадцатилетия и был уверен, что с легкостью это выдержу. Чертовски ошибся. Это точно не легко, не теперь. Когда я могу видеть ее такой, когда, в принципе, не могу не смотреть.

По закону штата, вступать в интимную связь разрешено с шестнадцати лет. По большему счету, многим было плевать на закон и все уходило всегда в примитив – «если подросток выглядит старше, и он секси – то плевать на возраст». Естественно, по взаимному согласию.

В случае с моей Ивой мне же по-любому все было недоступно, как бы я ни верил в то, что она один фиг моя будущая жена. Во-первых, я бы не стал играть с законом, не в этом случае, не с ней. Во-вторых, мое гребаное обещание, наш с ней договор – это даже причина поважнее.

Мне она необходима как моя единственная спутница на всю жизнь – это нерушимое табу.

Все, что я хочу – это семья. Я, моя жена и наши дети. У нас все хорошо. Это единственная сфера жизни, где я реально готов быть идеальным и соответствовать этому. Плевать на все остальное.

Самое главное – моя будущая семья.

Но как я буду выстраивать ее, если сам же нарушу одно из первых обещаний своей будущей невесте?

Ива мне четко полтора года назад ответила, что правильным будет дождаться свадьбы и только потом… Что только? Я не первый день ищу лазейки, детально вспоминая наш разговор. Мы не говорили тогда конкретно о прикосновениях, не шло речи о поцелуях. Конечно, я это все подразумевал в целом, но детально не перечислял.

Мне в голову тогда не приходило, глядя на нее, маленькую и не шибко привлекательную, что пройдет только год, и она жесть как изменится, а я захочу ее трахнуть.

Вернуть время назад, я бы точно не был так самоуверен. Что я возомнил тогда, блять? Ничего до свадьбы, какое гребаное благородство. Был бы умнее, выторговал хотя бы условия возраста согласия.

Что мне делать-то теперь?

С начала учебного года я как тупое животное охраняю ее от других самцов. Слава Всевышнему, мое слово в школе далеко не последнее, и я просто поставил перед фактом неприкосновенность к Иве кого бы то ни было. Помимо этого, я усиленно следил за ней – вдруг она сошла с ума и решит перестать хранить мне верность. Я был ее незримым наставником, чтоб она не сошла с пути, который я проложил для нее заблаговременно.

Но даже если мне удавалось держать хоть какой-то контроль над изменениями, то я все равно оставался заложником своего плана-капкана, который захлопнулся надо мной.

Раньше меня к Иве влекло чисто духовно, но физическое притяжение сдерживать оказалось намного сложнее.

Я хотел ее коснуться – хотя бы просто коснуться – но понимал, что после подобного мне нужно станет больше. Самообман вещь хорошая, но я знаю себя, что ну вообще не остановлюсь. Я не смогу.

Даже сейчас в полувменяемом от алкоголя состоянии, глядя на непровокационные фотографии Ивы, у меня стояк. Если я вживую возьму ее хотя бы за руку, то через минуту я захочу в ее руку вложить свой член. И даже это самообман – никакой речи о руках, я хочу трахнуть ее по-настоящему, задокументировать для себя этот момент, а потом повторить это еще миллион раз.

Исключительно с ней.

С моим самым сексуальным запретом.

Совершенно точно, когда мы наконец поженимся, я буду трахать ее не только ради рождения детей. Сейчас подобные мысли мне кажутся инфантильным бредом дегенерата. Надо только дождаться, оправдать свои обещания. Сколько там еще? Два с половиной года?

Ива, я дождусь. Потом у нас все будет прекрасно. Ты не пожалеешь.

Я ощущаю, как член просто бесится от такого срока ожидания и толкается наружу. Отвратительное ощущение, последние полгода просто дали сбой, словно проснулись от долгой зимней спячки. Окей, никакой спячки, ведь у меня начало полового созревания, когда парни хотят трахать всех подряд, прошло крайне вяло. Я был больше погружен в себя и мечтал о светлом будущем с антисексуальной на тот момент Ивой.

И только сейчас, в свои восемнадцать лет, я познаю, что значит сексуальное возбуждение на максималках и постоянная эрекция.

Расстегнув молнию, я вытаскиваю член и сжимаю его рукой, пытаясь хоть как-то успокоить его, снизив давление.

Поняв, что все это время пялюсь на фотографию Ивы в закрытом купальнике на пляже, я пытаюсь сместить свой фокус зрения на что-то совсем не возбуждающее.

Вот оно! Та единственная фотография, которую я сделал сам – двенадцатилетняя Ива в недостроенном стадионе делает танцевальные упражнения. Лето, когда я узнал о ней. Ни грамма секса в этом нет.

Поздно.

Мне не хватило нескольких секунд, чтобы свести свое внимание и мысли. И теперь мою руку обдает горячей спермой. Я в ужасе закрываю глаза, чтоб в этот момент не видеть Иву-ребенка. Но это не меняет сути – своей тупой озабоченностью я словно опошлил то светлое воспоминание.

Как же это всё отвратительно. Не могу. Не могу. Не могу.

Мне четырнадцать лет. Мне очень плохо.

Я не знаю, что делать.

Со мной что-то не так.

За последнюю неделю мне где-то двадцать раз сказали, что я очень сильный и что я со всем справлюсь.

Но я абсолютно точно не чувствую себя сильным. И совсем не уверен, что справлюсь хоть с чем-нибудь. Честно говоря, мое сознание настолько спутано, что я даже не особо понимаю значение слова «сила».

Зато хорошо понимаю, что такое злость.

У меня было всё – точно, хотя бы в этом я уверен. У меня было целых четырнадцать лет, когда я мог бы назвать себя счастливым, хотя тогда не задумывался об этом и принимал все как должное. Теперь, я считаю, у меня нет вообще ничего. Даже самого себя.

Кто я теперь?

На какие факторы мне опираться, чтоб понять хотя бы для себя, что я из себя представляю?

Ничего нет, вообще. Всего лишили. Всё забрали.

Даже выбора нет. Поэтому все, что я могу ощущать – это злость.

Мне не нравится это место, где теперь придется жить. Я здесь никого не знаю. Я не хочу никого узнать. Это бесполезно. Где гарантия, что снова не отнимут? Да и вообще здесь все мерзко – мне не нравятся эти большие пространства между домами. Мне не нравится безлюдность. Я привык к другому. Я привык, что меня окружает много людей. Даже на улицах городах – незнакомых, спешащих по своим делам, толпы разнообразного народа.

Это все в прошлом.

Сейчас никого не будет у меня. И меня не будет.

Возможно, будет логичным, если фразу «меня нет» воспринимать и буквально. Это же выбор, хоть какой-то.

Да, точно.

Есть еще хоть какие-то вещи, которые могут зависеть от меня.

Видимо, это то единственное в этом гребаном мире, где можно реально осуществлять контроль – стереть себя с лица Земли.

Хочу верить, что нет Колеса Сансары и я никогда не перерожусь. А если и существует, то, может, в следующей жизни мне повезет, и я стану крупным хищником, цель существования которого разрывать на своем пути все живое, жить только ради себя и не иметь никаких привязанностей.

Мне так нравится этот образ, что я даже представляю себя разъяренным медведем-гризли, который вышел на охоту. Это отвлекает меня от мысли, что я, кажется, заплутал в новой местности. Мне казалось, я зашел в парк, за которым следует крутой склон к озеру Чара, но уже долгое время блуждаю среди деревьев. Возможно, хожу по одному и тому же кругу. Убожество какое – недаром мне не нравится это место.

Я определенно тут не останусь.

К черту всех.

Я так или иначе закончу ходить по замкнутому кругу. Сегодня. Меня ничто не остановит, не переубедит, теперь решаю только я. Будущий дикий зверь.

Но чтоб достичь цели – мне нужна передышка. Я достаю из кармана помятую сигарету, которую украл. И зажигалку, которую купил.

После того, как поджег сигарету, подношу ее сначала к носу, чтоб почувствовать, что такое запах табака, но дым режет глаза, и они начинают слезиться. Мне становится стыдно, ведь будущий хищник не знает слез, поэтому я подношу ее ко рту и со всей дури делаю огромную затяжку.

Легкие готовы взорваться, а из глаз еще сильнее текут слезы. Я упрямо их стираю, но все же выкуриваю эту сигарету до конца.

Я так решил. Это мое решение. Я его осуществил, несмотря на трудности.

И в этот момент до моих ушей доносится мелодия. Кто-то в парке слушает музыку? Мне интересна эта информация и этот человек? Или люди?

На самом деле, нет. Мне плевать. У меня есть на сегодня цель, никак не связанная с людьми.

Я стираю злые слезы и иду дальше, так и не сориентировавшись, как выйти на нужную тропинку.

Но через несколько минут музыка становится как будто бы еще громче и отчетливее. Получается, сам того не желая, я шел ей навстречу. Меня злит даже этот факт. Все против меня, я настолько никто, что не могу контролировать даже подобное.

И все-таки тупое любопытство двигает меня идти навстречу.

Вскоре я замечаю среди деревьев довольно странную постройку. Это могло походить на небольшой стадион, но только наполовину. Словно его разделили по центру пополам и оставили только одну часть – с полукругом арены и возвышающими сидениями по его периметру.

Что-то начали строить однажды, а потом закончили.

В этом я ощущаю некую аналогию со своей жизнью, и даже чувствую легкую симпатию к этому месту. Жаль, этот недо-стадион не может закончить свое существование сам по себе, даже если сильно захочет.

Подхожу ближе, и замечаю там, на сцене, какое-то движение.

Человек.

Я совершенно точно не хочу выходить из укрытия, которое мне обеспечивают кучно посаженные деревья и кусты, но мне интересно. Я сбавляю шаг, чтоб не создать лишнего шума и не дать обнаружить себя. Посмотрю, что происходит, и так же незаметно уйду дальше. Сделать то, что решил.

Подойдя максимально близко, оставаясь в тени деревьев, я вдруг с отвращением понимаю, что на сцене стоит какая-то мелкая девчонка. Она держит в руках айпод и переключает музыку. Одна мелодия хуже другой.

Почему-то от этой картины я ощущаю тяжелое разочарование. Хотя и изначально очаровываться было нечем.

С немотивированной злостью я смотрю на эту девочку – ей, наверно, лет десять, фу, ну максимум двенадцать. На ней белое платье до колен. У нее две длинные белые косы.

Белая, лабораторная мышь – сразу фиксирую в голове ее образ, выискивая в незнакомке побольше недостатков. Не нахожу, и удовлетворяюсь заключением – бледная и скучная как моль.

И вот ради этого существа я подошел сюда? Будущий хищник и нелепая мышка? Отвратительно.

Словно, чтоб взбесить меня еще сильнее, девчонка останавливается на зажигательной и запредельно тупой песне какой-нибудь очередной Майли Сайрус или Тейлор Свифт. Я не разбираюсь в современной музыке, но от жизнерадостных завываний певицы меня чуть ли не тошнит.

Хуже того – белая мышь, кажется, собирается, танцевать под это дерьмо!

Моя правая нога упирается в массивный булыжник, и я испытываю резкое желание поднять его и кинуть прямо в сторону этой мелкой идиотки.

Какого черта?

Где справедливость?

Я стою тут, почти готовый покончить с собой, уставший и злой, а передо мной какая-то тупая малолетка собирается выплясывать под дешевую попсу. Жизнь точно не лишена злой иронии.

Позади себя я слышу еле заметный шорох – возможно, небольшое животное, не знаю кто тут водится – но принимаю это как знак «Пора валить». Иначе я точно не сдержусь и кину камень, чтоб прекратить эти неуместные танцы.

Пора валить! – Возможно, в этот день я сказал себе это еще раз сто, но никуда не свалил. Я продолжал смотреть на мелкую девчонку в белом платье. Потому что танцевала она красиво. Необычно.

Это были сложные движения, тогда бы я сказал – акробатические.

И при этом завораживающие – постоянно казалось, что белая мышка сейчас переломится или упадет в очередном прыжке через голову, но этого не происходило. Красная длинная лента на палочке, которую девчонка держала в руках, казалась волшебным огнем. В руках колдуньи. Ведьмы.

Она из раза в раз повторяла свой танец.

И каждый раз под конец мелодии я наблюдал финальный штрих – незнакомка падает на пол стадиона, склонив голову, словно белый тающий снег, поверх которого алой кровью на ее платье и волосы, ниспадает эта лента.

В тот день я был отчаявшимся и злым подростком, который искал среди деревьев Бога Смерти.

Но который нашел Богиню Жизни.

А спустя время создал ей алтарь.

7 глава

Настоящее время

Ива

В итоге я все же отказываюсь от вороха всех вещей, которые успела купить, чтобы везти их с собой в первый же день. Это была глупая идея – возможно, меня развернут сразу же, сказав, что приглашение было досадной, но ошибкой. Я должна иметь в виду и такой вариант развития событий – хотя он ударит меня достаточно ощутимо.

От одной мысли, что я приезжаю с кучей одежды и вещами первой необходимости, тщательно отобранными, а меня посылают вон – мне хочется выть от унижения, представляя, как я с этим багажом поеду обратно.

Ну нет.

В таком случае нужно будет сделать каменное лицо – не очень-то и хотелось и отбыть налегке.

А если при встрече с тренером Сивер, я убежусь, что мое возвращение в олимпийскую сборную реально – то я стремительно смогу вернуться домой и уже вывезти заранее собранные вещи.

Да, так будет лучше.

Не верю в Бога, но молюсь и скрещиваю пальцы, чтобы выпал второй вариант развития событий. И в обозначенный тренером Сивер день вызываю такси, чтобы без опозданий добраться до ее личной школы.

Поездка длится почти час, так как нужный особняк находится в другой части города, да мы еще попадаем в нескончаемую пробку, потому что где-то на дороге случилась авария. Я волнуюсь. Я боюсь опоздать. Я переживаю за успех всего мероприятия. Мне хочется истерить, грызть ногти и кричать на водителя, чтобы совершил чудо и ехал быстрее.

Только годы тренировок и выступлений, да и не только они, научили меня титаническому внешнему спокойствию и умению «держать лицо». Даже когда внутренне все «кипит» – я стараюсь выражать непоколебимость и давлю в себе нервозность.

И даже люблю в себе качество.

Выдержка прекрасна не только в дорогих винах, но и в людях. А краткость – сестра таланта, как говорил один неглупый человек.

Мне уже доводилось встречаться с более богатыми на слова и эмоции экземплярами, и этого хватило, чтобы убедиться, что за громкими фразами часто скрывается пшик, а за красивыми поступками – умопомрачительная подлость.

Особняк мисс Сивер выглядит довольно впечатляющим – первое, что я замечаю, как только покидаю такси. Это двухэтажное здание из белого кирпича, построенного по типу Белого дома, только в более скромных масштабах. Два крыла огибают посадки деревьев – в основном, хвойных. От этого кажется, что здание находится в тени. Но я уже видела его на фотографиях, выложенных на сайте.

Нижний этаж – это, скорее всего, множество залов для тренировок, верхний – временное жилище для учеников мисс Сивер.

Надеюсь, я сегодня попаду туда и займу свою комнату. Да, у меня будет своя комната.

Меня немного смущает свободный доступ ко входу – здесь не то, чтобы нет охраны, которая обычно бывает в подобных местах, но даже забора. На стоянке, где я вышла из такси всего три автомобиля, впечатляющих, но всего лишь три. И сразу от стоянки открыт вход к дороге, ведущей до входных дверей этого маленького замка.

И когда я ступаю на эту тропинку, замечаю одно различие с фотографий этого места и тем, что я вижу сейчас в реальности. Точнее, тем что

не вижу

.

Отсутствие крупной таблички над кованой дверью – «Школа Аманды Сивер».

Я не понимаю.

Отсутствие народа, машин, охраны, даже никакого упоминания, что здесь находится – сейчас ремонт? Реконструкция? Большинство учеников в сезон лета живут по своим домам и семьям? Или я накручиваю, и все так и должно быть?

В конце концов, мне не приходилось посещать ранее именно такие места, и я плохо представляю, как здесь все устроено.

В раннем детстве меня просто отдали в любительскую секцию по гимнастике. С другими девчонками мы там разучивали групповые номера и выступали с ними на всяческих городских мероприятиях, устроенных в честь тех или иных праздников. На одном из них меня и заметил мой первый тренер – мистер Хаксли. Он владел своей школой по художественной гимнастике, участники которой не просто отыгрывали номера на публику, но и участвовали в соревнованиях с другими школами.

С того дня моя жизнь изменилась.

Почти каждый день я ездила на тренировки, и они уже больше не походили на детско-развлекательные. Они не были и групповыми – я стала выполнять индивидуальные номера. Я тянула связки для шпагата, я стачивала пальцы ног до мозолей, набивала миллион синяков и ушибов, пытаясь разучить новый акробатический трюк. Помимо этого, училась чувству ритма – каждое мое движение должно быть вовремя произведено под нужную ноту.

Художественная гимнастика – это не просто сложный танец с красивыми элементами, что можно увидеть простому зрителю. Это бесконечный баланс технически отточенных движений с каждым битом воспроизводимой музыки, если вовремя не успеваешь сделать нужный пасс, опоздаешь даже на секунду – ты в проигрыше. Даже падение ленты после последнего взмаха должно выверенно совпасть с заключительной нотой той мелодии, что освящает номер.

Соревнования по стране. Победы. Проигрыши. Медали. Падения. Успехи.

То самое первое предложение после стопроцентного выигрыша по штатам – Ива Колди, представлена тренером М.Хаксли для юниорской сборной Америки на период следующих Олимпийских игр. Отборочный тур и просмотр. Подготовка к контракту и переходу к будущему тренеру – из Олимпийского комитета.

Так близко к мечте как никогда. Мне как раз исполнилось шестнадцать лет, и, казалось, ничего не помешает мне стать той будущей мировой чемпионкой, о судьбе которой я грезила.

Но все выстроенное годами рухнуло буквально за сутки. Полный откат.

Возможно, поэтому я стараюсь игнорировать отсутствие вывески на дверях, списывая это на все, что угодно – потому что в ином случае я теряю этот неожиданный, но очень желанный шанс, чтобы вернуться.

Подойдя к двери, я на секунду замираю, испытывая прилив страха, но тут же списываю его на волнение – еще бы, на моем месте волновался бы сейчас любой человек. Мне хочется ворваться как ураган внутрь и заявить, что я достойна этого места, достойна, чтобы поверили в меня. Черт побери, мне буквально на днях исполнилось восемнадцать – это прекрасный возраст спортивных завоеваний, я полна сил, я могу, я хочу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но вместо этого вежливо стучу в дверь, нацепив на лицо уверенность и бесстрастность. Хорошее первое впечатление – это первый шаг к успеху.

Дверь отворяется тут же, как будто меня только и ждали.

Было бы неплохо, если это так, на самом деле.

И на пороге возникает высокий парень возраста двадцати одного года – симпатичный шатен с накачанной фигурой и в деловом костюме. Интересно, кем он приходится в штате?

Наверное, все же охранник – его спортивное, накачанное телосложение кричит об этом. И это хорошо. Имею в виду хорошо тем, что помещение охраняемо хотя бы изнутри. Потому что любой подобный объект должен быть хорошо защищен, а увиденное вовне меня слегка разочаровывает.

– Здравствуйте, – начинаю я диалог первой, вежливо улыбаясь.

Охранник в это время молча сканирует меня взглядом. Это стандартная процедура, но его взгляд не совсем приятный. Не могу понять почему. В нем нет намека для сексуального подтекста, что прекрасно. И вроде нет пренебрежения, будто я здесь проходимец и вовсе не подхожу на роль потенциального ученика. Но создается впечатление, что парень почему-то от меня откровенно не в восторге.

Может, спутал с кем-то? Плохое настроение? Магнитные бури?

– Меня зовут Ива Колди, – не показывая ни грамма разочарования от тяжелого взгляда, представляюсь и объясняю ему, кто я такая и зачем пришла. – Мне написала миссис Сивер. Это же ее школа, да? Она предложила мне приехать на просмотр сегодня на это время. Вы можете у нее уточнить, пожалуйста. Или проведите меня к ней, мистер…

Холодный взгляд парня не меняется от слова совсем.

Может, мне нужно предоставить какие-то документы для подтверждения своей личности?

– Мистер Хирш, – неожиданно рявкает он, когда я уже тянусь к своей спортивной сумке, переброшенной через плечо. – Проходи.

Охранник со всеми гостями на «ты»? Обалдеть, это не очень вежливо.

Ошарашенная таким приемом, я даже подвисаю на секунду и не спешу следовать внутрь за ним.

Почему этот парень так груб со мной? Почему такой тон и неуместное панибратство? Почему он смотрит на меня как на ничтожество, хотя мы совершенно точно не знакомы?

Может, он не охранник, а какая-то важная фигура здесь, и я его раздражаю своими просьбами? Но мог бы и сразу указать тогда, что я не его проблема и просто молча впустить меня, не слушая.

– Извините, – начинаю я снова, застыв на прежнем месте. Если я что-то делаю не так, то хочу сразу прояснить ситуацию. Мне не хочется начинать свой первый шаг в этой школе не с той ноги.

Карие глаза мистера Хирша снова останавливаются на моем лице, и все с тем же уловимым неприятием.

– Внутрь заходи, – не дает он мне продолжить, шире раскрывая дверь. – Там тебя очень ждут. Ива Колди.

Дающее надежду словосочетание «очень ждут» тут же перебивается тоном голоса парня, когда он произносит мое имя. Отвращение – я узнаю это в голосах людей сразу.

Мы точно не знакомы – я никогда не видела этого парня. Я не сделала ему ничего плохого. И мне не хочется теперь никуда заходить за ним. Что-то здесь не так. Или он просто в себя поверивший сукин сын, который позволяет себе общаться с незнакомыми девушки свысока.

Мне хочется немедленно уйти.

Но в то же время, если я из-за этого козла лишу себя последней надежды, это тоже будет глупо. Я уже через полчаса начну проклинать себя, вернувшись домой, что будто бы испугалась какого-то наглого мудака и сбежала.

И я делаю шаг внутрь, обходя этого заносчивого идиота, что тоже не просто, учитывая его габариты. Нет, он не имеет лишнего веса, это просто гора мышц.

Я сразу оглядываю помещение – большая зала в виде приемной и просто…

Нет, нет, нет!

Все параметры моего тела сигнализируют об опасности. Не проходит и секунды, как я ощущаю, словно погружаюсь в какую-то бездну – мой пульс повышается, не надо даже проверять специальный браслет, ступни ног и пальцы рук становятся ледяными, а по позвоночнику начинает свой бег холодная капля пота.

Здесь нет никакой школы.

Это заброшенное помещение со старой мебелью, с минимумом света – едва проникающим сквозь плотные портьеры высоких французских окон. Это что угодно, но не то место, которое было мне предложено.

Обман. Ловушка.

Я делаю шаг назад, но натыкаюсь спиной о каменное тело этого самого лже-охранника.

А он ведь и не говорил, что представляет собой охрану.

– Всего доброго, я ухожу, – не своим голосом произношу я.

Мне не хочется казаться испуганной. Но я в панике. Что за чертовщина? Кто этот монстр в стильном пиджаке и что ему нужно от меня?

Я не задам этим вопросы ему, я планирую убежать, испариться, сделать ноги.

Обычно я умею справляться со страхом и быть с ним в любовным отношениях, но такие бесовские игры точно не по мне. Это не взаимно, черт побери.

– Не слишком ли рано, Ива? – с усмешкой произносит этот Хирш, когда я пытаюсь проникнуть на выход, и тут же запирает дверь.

Он запирает дверь!

И кладет ключ в свой гребаный карман гребаного пиджака!

Это катастрофа. Пусть он не самый высокий парень, с кем я вообще имела хоть какое-то дело, но я сама совершенно точно не высока. А учитывая его комплекцию, шансов, что я силой в поединке вытащу из его кармана ключ – просто ноль.

– Что ты такое? – спрашиваю я, теперь сама пялясь на него во все глаза.

В темноте помещения его облик кажется куда более зловещим. Я даже уверена, если этот безумец решит мне сейчас свернуть шею, то завершит эту миссию за несколько секунд, не особо напрягаясь.

Поэтому мне приходится отходить, пятясь назад.

Даже удивительно, как я до сих пор не верещу от страха, хотя он заполняет меня с головой. В своей жизни я уже попадала в прескверную ситуацию, но она, как минимум, не несла угрозы для жизни, сейчас – я допускаю все.

– Не что, а кто, – поправляет меня парень, будто это имеет значение. – Меня зовут Кей. Кей Хирш.

Ясно.

Предельно ясно.

Его имя мне ни о чем не говорит. Я в ловушке, запертая здесь этим чуваком, возможно, преступником, и обычно, если такие, как он, не боятся выдать себя – дело чертовски плохо, он не собирается оставить меня в живых.

Этот маньяк заманил меня сюда, представившись миссис Сивер, а я клюнула. Вероятно, я не первая его жертва, и он давно использует подобный трюк. Возможно, он находится в федеральном розыске, и его фотороботы расклеены по всему городу, но я их не успела увидеть, так как буквально на днях вернулась из закрытой школы.

Да, ясно. Но делать-то что?

Не поддавайся панике!

Я продолжаю, не мигая, смотреть на этого Кея так, что слезятся глаза. Возможно, он думает я либо бесстрашная, либо, наоборот, одурела от ужаса, но на самом деле я медленно-медленно продвигаю руку в глубь своей сумки. Мне нужно потянуть время, чтобы незаметно вытащить из верхнего кармана телефон и отправить на нем сигнал о помощи. Мрак комнаты в этом играет мне на пользу.

Все крики, вопли, панику – я оставляю на потом. Сейчас главное сохранить разум и обхитрить противника.

– Мне страшно, – говорю я тихо, и даже не лгу.

Мои пальцы обхватывают корпус тонкой панели телефона.

– Этого мало, – воодушевляюще успокаивает меня Кей, давая понять, что я действительно

попала

.

Я нервно сглатываю, изображаю кашель, прикрывая одной рукой рот, другой же – незаметно вытягиваю телефон из сумки, плечом откидывая ее за спину.

Продолжаю давиться своим наигранным приступом, я зажимаю рукой за спиной айфон и пытаюсь найти верную комбинацию по памяти, как вызвать сигнал о тревоге. И даже само ощущение телефона дарит мне призрачную надежду.

На пару лишних секунд.

Потому что он резко пропадает из моих рук.

Нет, я его не роняю – его выхватывают.

Еще лучше, мы тут даже не вдвоем с маньяком.

– Хорошая попытка, Ива, – раздается мужской голос за спиной. – Хитрость, подлость, изворотливость – ты не меняешься.

Я поворачиваюсь и застываю тут же. Вот сейчас мне действительно хочется кричать. До этого ситуация была ужасной, сейчас, узнав одного из парней – она приобретает самые мрачные обороты.

Син Фэйри – два года назад мы учились в одной школе, только он был на два класса старше. По сути, нас никогда ничего не связывало с ним. Кроме одного человека – его друга. Психа. Безумца. И те, кто с ним дружил – были подобными ему. Потому что никто в здравом уме не станет помогать сумасшедшему осуществлять его дикие планы. Вся та компания разделяла их. И то, что произошло два года назад было действием не одного человека.

Они действовали заодно, чтобы уничтожить меня.

И надо сказать, у них это получилось.

Поэтому само понимание, что они почему-то снова могут заинтересоваться моей персоной – вселяет просто животный страх. Это не игра на удачу, я знаю, что подобные люди способны буквально на все, и знаю это на своем опыте.

– Отдай телефон, – прошу я, глядя в голубые, почти прозрачные глаза Сина. Такой ангельский цвет у такого подонка как он, который с улыбкой держит мой телефон в своих руках.

– А то что? – смеется он.

– Да, – из-за спины теперь раздается голос Кея. – Что ты будешь делать, Ива, если он не отдаст телефон?

Я все больше приближаюсь к панике, потому что пытаться казаться смелой, не имея джокера в рукаве – это легко только для игроков в покер, а я никогда в него не играла.

– Отстаньте от меня! – Это должно звучать как приказ, но на самом деле – мольба. И это только больше смешит придурков. – Я хочу уйти!

– Ой-ой, отстаньте от меня! – передразнивает меня Син, искажая мой голос до писклявого.

– Хочу уйти! Отстаньте! – вторит ему Кей.

Почему-то такое глумливое унижение вызывает мои первые слезы, которые копятся в глазах. Я не знаю, что они задумали, но хороший финал мне вряд ли предусмотрен.

Я пытаюсь снова прорваться к двери – хоть это и глупо, ведь она заперта, но натыкаюсь на Кея.

– Пусти меня! – глотая слезы, прошу я. – Вашу мать, выпустите меня отсюда!

– Вашу мать, – передразнивает меня ублюдочный Кей. – Это она ругается так? Ну все, я напуган.

Своим телом он окончательно преграждает мне дорогу.

– Что вы хотите от меня?

– А что ты предложишь? – тут же уточняет Син, пряча мой телефон в карман своих джинсов.

Я резко стираю слезы с глаз – благо их никто не мог видеть из-за мрака, и пускаю в ход еще один бездарный аргумент, словно пытаясь выдать шестерку треф за джокера.

– Ребята, если вы не выпустите меня сейчас же – я обязательно обращусь в полицию.

Почему-то моя последняя фраза действует на них как красная тряпка на быка.

– Обратишься в полицию, Колди? – чуть не рычит Син, и смотрит куда-то в сторону. Я слежу за его взглядом – господи, еще один. Калеб Грейв все это время стоял на расстоянии десяти метров от нас, облокотившись о какую-то статую, белеющую в общей темноте.

Он тоже был в той компании.

Но при этом его присутствие дает мне какую-то надежду. Насколько я его знаю, он был самым спокойным и разумным из всех. Мне даже хочется верить, что в событиях два года назад он не принимал никакого участия. Ведь даже сейчас, в отличии от двух идиотов, он хотя бы не пытается запугать или унизить меня, а просто молча наблюдает за этим.

Я не ищу в нем защитника, нет, но буду рада, если он хотя бы не присоединится к остальным.

Ладно, на самом деле было бы здорово, если бы Калеб заступился за меня.

– Эта сука хочет сдать

нас

в полицию! – продолжает высказывать ему Син, словно сам же не создает сейчас причину, чтобы я захотела сделать подобное. И снова поворачивается ко мне. Одно счастье – хотя бы физического насилия ко мне не применяют.

Пока что

. – Колди, следи за своим языком, не провоцируй себя на худшее такими заявлениями.

К черту.

Я буду молчать.

Им надоест – и они от меня отстанут. Или не отстанут и не надоест – но смысла говорить хоть что-то я не вижу. Это бесполезно. Я общаюсь не с адекватными людьми, и действительно могу спровоцировать ярость на пустом месте.

– Ива, – зовет меня Калеб, единственный не искажая голос. – Где твой брат?

Мне хочется ответить именно ему – в надежде, что он тот единственный, с кем вообще возможен диалог. Сейчас мы поговорим, и он попросит своих друзей отпустить меня отсюда и прекратить издевательства надо мной.

Снова и снова.

Но все это рушит глыба Кей, дергая меня за сумку.

– Где твой гребаный брат? Отвечай!

Я прижимаю сумку к себе и сжимаю зубы. Это безумие. Они сходят с ума. Это какая-то жестокая подстава.

Хочу переместиться в сторону окна, в надежде разбить в случае чего стекло и позвать на помощь, но парни своими телами тут же преграждают мне путь.

– Ты за все ответишь, Колди. Даже не надейся еще раз сбежать.

– Ты нам расскажешь все, маленькая сука.

Я пытаюсь отключиться от всех этих угроз и оскорблений, вцепившись ногтями в свои голые руки, прижимая к груди сумку.

До меня доходит весь саркастичный и подлый подтекст происходящего. Первое – все мои надежды о карьере в спорте оказались пустышкой, подставой, обманом. Ничего не будет, ничего. Второе – меня окружают люди, которые, как я думаю, в свое время сыграли не последнюю роль в том, чтобы лишить меня всего. Чтобы втоптать мое имя в грязь. Прошло два года – и я снова оказываюсь сакральной жертвой этих ублюдков.

И они меня действительно пугают – я совсем не понимаю, как выбраться из этой ситуации.

Мне по-настоящему страшно.

Я могу играть с этим чувством, когда знаю, что оно подчинено мне самой. Что я его контролирую. Что я могу в любой момент остановиться, развернуться, закончить.

Но когда твоей жизнью играют неуравновешенные люди, мотивацию которых не поймет даже психиатр, я вообще не могу быть уверена хоть в чем-то. А факт того, что два года назад они потеряли своего друга – это могло сделать их только агрессивнее.

Хотя я не представляю, чего еще они могут сделать мне, когда моя жизнь уже превратилась в темную сказку с кривыми зеркалами. У меня нет ничего – есть только я.

Меня изнасилуют?

Убьют здесь же?

Что?!

Мне делать что, когда меня окружают эти уроды, даже, увы, Калеб присоединился к ним? В запертом пространстве чужого мне особняка? В этой тьме, где я едва могу следить за выражениями лиц?

Я хочу кричать и взвывать о помощи. Я так близка к истерике, что мне даже дыхание сделать трудно, чтобы не подавиться в итоге своими же слезами.

– Я не понимаю. – Все, что могу я произнести ломающимся голосом.

Я стараюсь смотреть в сторону Калеба – единственного, кто мне не угрожал сегодня и не произнес унизительных слов.

Пока что.

Но он продолжает молчать, холодно глядя на меня.

– Как думаете, может, нам стоит помочь ей? – произносит глыба Кей, с усмешкой добавляя: – С пониманием

нас

.

Он находится на периферии моего зрения, охраняя меня с правого бока мощной фигурой, чтобы я не могла никуда дернуться в попытке к бегству.

Син, стоящий напротив, переводит взгляд с меня на него. И мне дико не нравится безумный огонек в его глазах.

– Отличная идея, – говорит он. – Я бы сказал – огонь.

И улыбается, снова пялясь на меня своими ангельскими глазами, пока я сжимаю свою сумку и не могу сделать ни шага.

Еще сильнее вдавливаю отросшие ногти в кожу ладоней и хлюпаю носом – сдерживаемые с трудом слезы требуют выхода.

В этот момент раздается щелчок возле моего правого уха.

Я ничего не успеваю сообразить, но ощущаю приближение Кея ко мне вплотную, от чего мое сердце просто обрывается и падает с воплем куда-то к ногам. Я чувствую, как парень берет в руки… мои волосы.

Нет, он не затягивает их, не причиняет боль, просто мои длинные пряди оказываются перехваченными его тупыми ладонями, а он словно ребенок, с интересом трогающий волосы у куклы.

И только повернув голову в его сторону, я понимаю –

что

хочет сделать этот конченный ублюдок. И

что

это был за щелчок.

Тогда я начинаю просто визжать – мне все равно. Я как бешеная загнанная лисица, попавшая в капкан, теряю остатки самообладания. У меня мутнеет в глазах, и я просто с криком стараюсь вырваться – уже не важно куда.

Оттолкнув оглушенного моими воплями Сина, я бегу вперед – к ведущей на второй этаж широкой лестнице, и, спотыкаясь, взмываю вверх по ней. Плевать, что это не выход, плевать, что я окончательно закрываю себя с психами в этом здании.

Мне хотели зажигалкой поджечь волосы!

Представляя картину в голове, как огонь пожирает вначале их, потом лицо и тело – я только сильнее добавляю скорость, прибавляя децибелов в голосе.

Полный кошмар.

Меня хотят сжечь заживо.

И, возможно, сделают это.

Попав на второй этаж, представляющий собой длинный коридор, ведущий в обе стороны, я на секунду замираю и прислушиваюсь. Но вначале слышу только стук своего сердца в своих же ушах. Со злости я кусаю себя за ладонь.

За мной не бегут.

Пока что.

Внизу я слышу смех – о, ужас! – им это кажется смешным. А потом писклявый голос Сина, которым он передразнивал меня:

– Ива-а, вернись!

– Прятаться больше не выйдет. – Это тот самый Кей.

Я знаю, что не выйдет. Но я попробую. У меня нет выхода – потому что вариант сожжения я точно не приму самостоятельно.

Одна из дверей, расположенных в темном коридоре приоткрыта. И я вижу в этом свой шанс.

Прикрывая рот ладонью, чтобы запретить себе снова кричать, я на цыпочках бегу туда.

Три пути, чем все это может закончится.

Первый – я разбиваю окно любым предметом мебели и зову на помощь – меня замечают и спасают. Это идеально.

Второй – по каким-то причинам мне не удается это сделать, но, возможно, я смогу хорошо спрятаться. Меня не находят. Это сомнительно.

Третий – я ничего не успеваю сделать, и эти твари здесь же меня и похоронят. Это то, чего я не должна допустить.

Поэтому я снова давлю в себе новые приступы паники – которые, несомненно, меня накроют мощной волной, как только я окажусь в безопасности, и буду заново переживать этот ужас в своих мыслях. Но чтобы обеспечить себе безопасность – мне нужна ясная голова.

Я должна сосредоточиться на первом и втором варианте развития событий, исключая третий.

И, к сожалению, забываю, что три – это далеко не предел.

Есть и еще четвертый.

Вариант, отметающий все три предыдущих.

И от тебя не зависит

НИ-ЧЕ-ГО.

8 глава

Два года назад

Алек

– И что мне с тобой делать? – Директор Брамс – мужчина пятидесяти лет в дорогом пиджаке, но с грустной сединой в волосах, смотрит на меня сквозь линзы очков.

Нет, он не плохой мужик, местами даже забавный, но у меня тяжелое похмелье со вчерашнего дня и поддерживать обычный веселый диалог шута с царем, я просто не в силах.

Поэтому я предпочитаю молчать – что, в сущности, не меняет дела, итог всегда один.

– Алек! – Брамс не оставляет попыток втянуть меня в разговор, и я уныло киваю головой.

– Да, капитан?

– Тебе не кажется, что мы ходим по кругу? Я тебя вызвал, потому что тебя застукали с сигаретой у ворот школы – это раз. В пятницу ты пришел на занятия не в школьной форме – это два. Понимаешь, к чему я веду?

Окей, я немного подыграю и изображу непонимание. Думаю, Брамс балдеет от наших с ним встреч, иначе мне неизвестно, почему он постоянно хочет меня видеть. Все-таки я хорош.

– Сложно уловить суть. – Делаю тупое лицо и смотрю ему прямо в глаза.

– Суть в том, что ты явился прямо сюда ко мне черт пойми в чем, Брайт! – рявкает от души старина директор. – И не побоюсь сказать прямо – от тебя просто разит табаком и, предполагаю, алкоголем!

Несмотря на заунывную боль в голове, я не могу сдержать смеха.

Черт, это действительно забавно вышло.

Забавно, но не смертельно. Меня вызывали и по поводам похуже, а дважды я тут сидел откровенно пьяным, поэтому сегодняшняя встреча с директором происходит в режиме лайт. Да даже если бы и не так, мы с ним оба знаем, что ничего не изменится. Это просто формальность, которую отбывает Брамс, и которая не перерастет никогда во что-то большее.

Фундамент школы Сент-Лайк стоит не столько на бетоне, сколько на деньгах попечителей из родственников учащихся. И фамилия Брайтов в нем не первый год держит лидерство.

Со мной буквально не могут ничего сделать, чтобы не лишиться огромных денежных вложений.

Но даже не на этом стоит моя уверенность в себе перед Брамсом – я просто клал на школу. Она является трамплином для поступления в элитные вузы страны, многие этим воспользуются. Но точно не я. Я уже знаю, что будет приоритетом для меня в будущем – это семья. Точка.

Но Брамсу необходимо отчитать меня, поэтому он напускает на себя недовольный вид.

– Что из перечисленного тебя развеселило?

– Ничего, сэр.

– Сядь нормально!

Я с трудом принимаю более вертикальное положение, так как до этого чуть ли не полулежал на директорском столе, положив голову на стопку бумаг. К горю Брамса, при подъеме я нечаянно смахиваю половину из них на пол. Не специально.

– Ты невыносим.

– Мне так жаль.

– Так и знай, ты не получишь от меня положительных рекомендаций.

– Звучит неприятно.

– Сейчас ты отправишься домой и переоденешься как положено. Иначе и сегодня будешь отстранен от занятий.

Мне хочется закатить глаза. Тема с формой меня искренне удивляет. Просто какого черта? На мне легкий темный свитер и обычные черные брюки, которые мне подходят гораздо больше кретинской школьной формы и при этом не выглядят вызывающими. Черт, я же не прихожу в школу в костюме клоуна или розовых лосинах, чтобы сотый раз делать на этом акцент. Что во мне не так? В чем прикол для учеников ходить как клоны в дурацкой одинаковой одежде?

– Тебе есть что сказать, Алек?

Есть, мне всегда есть что сказать, но сейчас я не в том состоянии. Поэтому и отвечаю по существу:

– У Вас не найдется таблетки от головной боли, сэр?

Конечно, я не рассчитываю на положительный ответ, но с удовольствием наблюдаю как загораются темные глаза Брамса от бешенства.

– Пошел отсюда, бессовестный!

Я тут же поднимаюсь с места и, попрощавшись, покидаю любимого директора. Еще бы немного – и я бы засмеялся на весь кабинет.

Нет, ну какое же слово он подобрал!

Бессовестный!

Ассоциация – будто меня отчитывает няня за украденную конфету.

Но весь мой смех тут же застревает где-то в горле, когда я выхожу в приемную к пресс-секретарю директора. Мисс Коллинз, точнее мисс Лошадь – так я ее назвал за выдающееся лицо с массивным подбородком– с интересом смотрит на меня. Вопль директора здесь был слышно прекрасно, да и я нередкий гость в этих местах.

Я знаю, что она относится ко мне довольно неплохо, и иногда я мог себе позволить задержаться и посплетничать с ней о Брамсе. Ей бывает скучно, плюс она питает к нему что-то вроде влюбленности.

Даже сейчас я планировал задержаться у нее, чтоб получить лекарство, а заодно побесить директора своим внешним видом. Но все отменяется. Или нет. Не знаю.

В приемной, помимо нас, находится Ива. Со своей подругой, что смотрит на меня с неприкрытым интересом. Пошла к черту, дорогая. Пошли все к черту, когда со мной в небольшом помещении находится Ива.

Это не выглядит взаимным. Потому как мисс Лошадь и грудастая десятиклассница пялятся на меня в ожидании хрен пойми чего, Ива даже не поднимает головы в мою сторону – что-то заполняет в каком-то никому не нужном бланке.

В какой-то степени меня это злит. Но мозг зачем-то подсовывает вчерашнее воспоминание, как я кончил без единого движения себе в руку глядя на ее фото. Это возбуждает, но в то же время я чувствую себя из-за этого в какой-то степени фриком.

В итоге даже не знаю, какую эмоцию выдать и продолжаю молча пялиться в белобрысую макушку Колди.

– Чего наше Величество так кричало? – в шутливой манере спрашивает меня мисс Коллинз, но ее вопрос идет каким-то фоном. Я с трудом отрываю свой взгляд от Ивы.

– Старческий маразм. – Отвечаю грубо. Я знаю, что мой комментарий неуместный и агрессивный, но не могу ничего с собой поделать.

– Алек! – возмущенно вскидывает брови секретарша и поджимает губу.

Мы обмениваемся тяжелыми взглядами –

Ты же понимаешь, что мне неприятно такое слышать! Понимаю, но мне плевать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Можно аспирин? – наконец произношу я, все так же отмечая, что мой тон больше походит сейчас на приказ, чем просьбу. – Голова от его крика болит.

Мисс Лошадь сверкает взглядом, затаившим обиду и непонимание, но все же отступает первой и начинает искать лекарство.

Я снова переключаю внимание на девушек.

Вернее, на одну из них, потому что ее подруга идет лишь приложением, но служит мне и прикрытием, чтобы не пялиться на Иву слишком откровенно. Чтобы выглядело, будто бы мне все равно. Ничего необычного не происходит. Просто мы с Колди находимся в одном помещении, просто делаем вид, что нас ничего не связывает, хотя примерно через два года она станет моей женой.

Подсознательно я хочу, чтоб она дала мне знак – все в силе, чувак, я тоже жду этот день. Хоть какой-то намек. В целом было бы прекрасно, если б Ива подарила мне сейчас заинтересованный взгляд вместо своей подруги.

Ну а в идеале – об этом я даже мечтать боюсь – это Ива, которая наконец доросла до любви ко мне, признается в этом, и тогда все мои проклятые обещания сдерживания становятся попросту ненужными.

Мне не раз признавались в любви. Собственно, почему этот процесс так долго тянется с Ивой? Я самовлюбленный мудак, но уверен, нет парня в округе, который был бы для нее лучше меня. Возможно, такого нет в целой стране. Окей, во всем мире.

Ива, не тупи, дай мне хоть какой-то сигнал, остальное я все абсолютно сделаю сам.

Облом.

Ива, по-прежнему игнорируя мое присутствие кладет какой-то бланк на стол мисс Лошадки и отчитывается:

– Я все заполнила для выступления. До свидания.

Что она там заполнила? Какого выступления?

Дай мне знак, ну!

-–Ага, спасибо! – отвлеченно отвечает ей мисс Коллинз, продолжая искать мне лекарство.

А я лишь уныло наблюдаю, как девушки покидают кабинет.

Все, как всегда, ничего не изменилось. Но окей. Это не мешает мне хотя бы попялиться на уходящую Иву со спины.

Она такая женственная, такая «девочка-девочка», что я умираю от одного ее вида. Даже розовая девчачья лента в ее белых волосах кажется до ужаса умилительной. Это просто замечательно, что она такая. Потому что меня воротит от нового поколения феминисток, которые косят под парней, презирают женские атрибуты как что-то унизительное, и считают себя от этого крутыми. Иметь хоть какие-то отношения с подобными существами, по-моему, отдает чем-то гейским.

– Держи. Нашла.

Мисс Конский Подбородок за моей спиной, судя по всему, пытается впихнуть мне лекарство, и тем самым поскорее избавиться от моего присутствия.

Я уже готов обернуться, потому как Ива все равно исчезает за дверью, но мне хватает последней секунды увидеть то, что мне тут же становится неважным все остальное.

Юбка.

Ива Колди подвернула юбку.

Так делают многие девушки, чтобы та казалась короче, и тем самым привлекать к своим ногам больше внимания.

Но Ива никогда так не делала.

Раньше.

Эта небольшая, в сущности, деталь просто в секунду пробуждает моего внутреннего монстра. Который понимает, что это не для меня. Это зрелище для всей школы. Я всеми силами пытаюсь снизить интерес парней к Колди, а она его собирается повысить. Какого?

Ее ноги – только мои. Только я могу смотреть на них. Это константа, которую ничто не нарушит.

Я тут же вылетаю из кабинета вслед за Ивой и, пока она не успела исчезнуть, хватаю ее за плечо. Еще вчера я буквально мечтал о каком-нибудь прикосновении к ней, но сейчас в этом нет ни грамма романтики или сексуального подтекста. Я в бешенстве.

Мне не нужно много сил, чтоб надавить на плечо девушки, чтобы она развернулась ко мне.

Краем сознания я отмечаю испуг в ее глазах. Ее рот готов раскрыться, чтобы задать мне какой-нибудь вопрос.

Не сейчас, детка.

Я наклоняюсь и со всей силы дергаю ее гребаную юбку вниз. И мне глубоко плевать в этот момент, как это может выглядеть со стороны. Чертовски не важно. К моему внутреннему удовлетворению, я вижу, как подвернутая ткань сползает с талии и спадает на нужное положение. Я прощаюсь с видом коленок Ивы, когда нижняя грань юбки закрывает их от моих глаз.

От всех глаз.

По хрен. Мы совершенно точно еще посмотрим друг на друга, и даже больше, но только когда не будет свидетелей.

– Что происходит?

Мои действия, судя по всему, пугают девушку, потому что она делает шаг назад от меня. Невероятно глупо. Я не тот, кого ей стоит бояться. Я тот, кто ее защищает от всего ненужного и лишнего. Возможно, все же дело в ее возрасте или полной неопытности, раз Ива не понимает столь очевидных вещей.

Меня раздражает ее непонимание, и в то же время сам факт, что она разговаривает со мной приводит в какой-то восторг. Уверен, в будущем я буду нередко прощать ей эти женские глупости, и даже умиляться с них.

– Носи юбку нормально. – Просто отвечаю я, стараясь не смотреть ей в глаза. Это тяжело. У меня уже начинают зудеть руки от прикосновения к желанному телу. Хочется схватить ее за обнаженные бедра и сжать их. Хочется притянуть за них ближе к себе.

И я бы сделал это, если б был обычным парнем с понравившейся девушкой.

Но я не обычный, я лучше, и займу в жизни Ивы самую важную роль, поэтому потерплю еще.

Она хочет что-то еще сказать, изображая, словно моих слов недостаточно для объяснения. И я готов продолжить диалог.

Но ощущаю чье-то похлопывание по спине.

– Чувак! Ты чего?

С отвращением я понимаю, что это мои так называемые друзья. В количестве двух штук – Син и Калеб. Их присутствия достаточно, чтобы Ива тут же отбросила попытки продолжения разговора и моментально скрылась в толпе учеников.

Отвратительный день, отвратительные люди. Не понимаю, какого черта мы изображаем друзей с этими двумя, какого черта они влезают так невовремя?

Совершенно точно я бы не сблизился по своему личному желанию ни с одним из них. Думаю, это взаимно. Нас связывает общий друг и общая тайна – помимо этого мы абсолютно чужие люди, но зачем-то продолжаем общаться. С окончанием школы это закончится, и я даже не вспомню об их существовании.

Они знают меня весьма поверхностно. Только то, что я даю им увидеть. Уверен, они действуют так же, и меня это абсолютно устраивает. Мне плевать на их личные секреты. Мой лучший друг – Дастин, точно не они.

Но с какого-то хрена, да, мы общаемся. Сам не могу понять – зачем и почему.

– Что надо? – рявкаю я, сбрасывая с плеча руку Сина.

– Мне показалось, или ты правда хотел залезть под юбку десятикласснице прямо перед кабинетом директора? – Син скалится в тупой улыбке, но в его голосе не слышно упрека.

Он не самый плохой чувак в нашей странной компании, если быть честным. Еще честнее – я всегда считал его полезным идиотом для себя. Он любил трахаться и делал это. И любил делиться подробностями. Я же всегда слушал его внимательно, чтобы потом повторять его рассказы ему же, где уже главным героем являлся я сам, поддерживая свою мнимую репутацию сексуального активиста. Все еще удивляюсь, как при подобных диалогах Син все еще не заметил, что я буквально говорю его словами.

– Не десятикласснице, – поправляю я его, и тоже натягиваю на себя улыбку. – А Иве Колди. – Одно другого не исключает, но друзья не могут не замечать, где нужно поставить верный акцент.

Конечно, если ты часто проводишь время с одними и теми же людьми, скрыть свое активное внимание к определенной девушке просто невозможно. Я и не пытался это делать или как-то оправдываться. Но и не говорил им никогда больше, чем они могут наблюдать. Например, что это не просто лютый интерес к местной звезде и красивой девчонке, а гораздо больше. Что я считал ее своей, даже когда Ива еще училась в младшей школе.

– Она горячая штучка, – одобрительно кивает белобрысой башкой Син, но его комментарий меня не трогает. Как бы мы с друзьями ни относились друг к другу, я знаю, что никто не посмеет претендовать на Иву.

– И это ее беда. Правда,

Алекс?

А вякание Калеба все же заставляет вызвать во мне недовольную усмешку.

– Беда случилась у твоей мамаши, когда она ждала нормального ребенка, а родила тебя. Не так ли,

Тень?

Насколько сильно я ненавижу производное своего имени

Алекс,

настолько же корежит ублюдочного Калеба от того, что я называю его Тенью. Хотя это самая точная и короткая характеристика этого урода. Ничто, пустота, ничего из себя не представляющая – это про него. Самый мерзкий чувак из компании, который может только вставлять свои паршивые комментарии исподтишка. Это несерьезно. Даже его вид всегда у меня вызывал жалкую усмешку –

ооо, я Темный Лорд, я хожу в черном и загадочно молчу, сверкая глазами из угла. Я такой непостижимый, мрачный и страшный.

Не знаю, как он вообще мог интересовать девушек подобным. Самым страшным, думаю, для них мог бы являться только микроскопический член этого ублюдка.

Хоть с Калебом у нас давно длится эта взаимная неприязнь – в отличии от него, я не относился никогда к нему всерьез. Скорее меня изобьет пятилетний ребенок, чем причинит какой-либо вред этот недоумок.

Поэтому я даже не отвечаю на его фак, когда вижу, что за его спиной мнется мой лучший друг Дастин. Я тут же отталкиваю Калеба плечом и жму руку другу.

Мы обмениваемся быстрыми улыбками.

– Привет, – торопливо говорит он. И по выражению его лица я все же понимаю, что он тоже был свидетелем сцены с Ивой. И вряд ли он этим впечатлен – потому как единственный знает

абсолютно всё

. Его беспокоит происходящее. Но при этом он не в силах что-то изменить, а может, понимает неизбежность. Надеюсь, на второе.

– Привет.

– Слушай, заходи ко мне на днях? – улыбается друг. – Поболтаем.

– Вдвоем? – С надеждой уточняю я.

– Вдвоем.

– Окей.

– Гав-гав, – тявкает как недоразвитый Тень, изображая меня. Он не улыбается, но в его черных глазах прям сквозит тупой кайф. Считает, что унижает меня, делая аналогию, что я являюсь преданным псом Дастина? Идет к черту. Он даже понятия не имеет, что нас связывает и что Дасти сделал для меня.

Я никогда не расплачусь с ним за это, мне просто нечего ему предложить.

И не будет.

Скоро вообще ничего не будет. И даже Тень это знает.

Наверное, после школы я не сдержусь и убью Калеба и освобожу мир от такого концентрата глупости и убожества. Но пока звенит звонок на занятия. Мне приходится попрощаться со всеми и думать, что делать дальше сегодня.

Снова. Снова отстранён.

9 глава

Настоящее время

Алек

За Ивой Колди много грехов.

И на нее до кучи подозрений.

И если говорить прямо – то она просто больная сука. Гребаная психически неуравновешенная сука, как и все отродье Колди.

Руками ее брата был убит мой лучший друг два года назад.

И надо еще выяснить, насколько она сопричастна к той истории, потому что если подумать логически – то эта потаскушка вполне могла заварить всю ту кашу, а ее ненормальный брат просто стал орудием в руках этой маленькой крысы.

Только за смерть Дастина я готов мстить всей этой семье, пока не убежусь, что они охрененно страдают, как расплачиваются за содеянное. Не я один. Мои друзья – друзья Дасти – не оставляют даже спустя два года эту историю.

Я отдам им Иву на растерзание, возможно.

Позже.

Первым буду я. Один.

И это справедливо – потому что именно мне она принесла больше всего ущерба, если подобное вообще можно назвать «ущерб».

Моя ошибка – я связался с больной сукой.

Мое исправление – эта сука будет рыдать в моих ногах и умолять о прощении и помиловании.

Всевышний, ты учил, что месть – это слабость, сильные – прощают. Я по-прежнему с тобой согласен.

И признаю, что слаб.

Сегодня я поиграл ее с мечтой. Но это мелочи. Сука сама себе отрезала путь к тому, к чему стремилась – я только с помощью друзей травлю ее надеждами, которые не сбудутся никогда.

Сейчас, пока Кей, Калеб и Син развлекаются с ней – я с улыбкой слушаю, когда Ива, наконец, начинает кричать.

Ей страшно – мне прекрасно.

Она думает, что попала в пугающую ситуацию – я наслаждаюсь тем, что это только прелюдия к ее новой действительности.

Абсолютно не рассчитываю на то, что в эти моменты она признается моим друзьям во всех грехах и выдаст местонахождение своего брата. К счастью или сожалению, она довольно хитра, раз сумела в свое время обвести вокруг своего пальца не одного человека. Я знаю, что она будет поначалу все отрицать. И даже своим внешним видом она может убедить почти кого угодно, что она вообще ангел во плоти.

Не меня.

Больше никогда.

Мы вытащим из нее всю правду насчет той ночи, когда был убит наш друг.

Но для меня та судная ночь началась, как оказалось, на несколько часов раньше.

Не со смерти друга.

И я хочу получить от Ивы еще отдельные ответы, которые она скажет наедине. Потому что это касается только нас двоих.

Какой бы она себя сверхумной не считала, но она ничем не отличается от всех остальных представительниц своего рода. Так наивно купилась на лживый сайт, созданный Калебом – просто смешно. Не удосужилась даже попросить телефон у так называемого «тренера», чтобы поговорить напрямую. Хотя это Иве ничего бы не дало, она бы по итогу связалась с девушкой Кея – Сиреной, которая навешала бы ей лапши на уши и наобещала золотые горы.

Но Си меня порой поражает своей ненужной гуманностью – даже свою хилую роль в справедливом наказании согласилась исполнить с трудом. Ей все время нужно напоминать, что, между прочим, убили ее брата-близнеца. И как бы я ни относился к Сирене хорошо, все ее вскукарекивания про «нельзя обижать девочек» – меня нехило триггерят.

Мне в целом абсолютно плевать на женский пол – это ложь, что я женоненавистник и сексист. По большему счету, мне просто девушки не были интересны в тот период, когда другие парни начинали дрочить на них. Мне была нужна только одна, поэтому я других не воспринимал никак.

И что я об этом думаю сейчас?

Лучше бы действительно был гребаным сексистом и женоненавистником сразу.

О, вот еще одна глупость сучки Колди, доказывающая об отсутствии у нее мозгов. Жрет специально задуманные ловушки только так. Вначале рискнула и сунулась в этот особняк, который на самом деле сдается в аренду долгие годы и все с меньшим успехом – никто не желает в нем ни селиться, ни приобретать.

Специально ее должен был встретить Кей – он не учился с нами в школе, и дурочка не знает его в лицо.

Попалась.

Теперь вот мчится на второй этаж.

Ко мне.

Мило.

Я специально оставил дверь в эту комнату приоткрытой – довольно подозрительно же это со стороны, не так ли?

А вот Ива Колди так не считает.

Я тебя жду.

Тушу сигарету прямо о подоконник – пыльный, и в трещинах, сплошная ветхость. Замечаю за окном своих друзей, направляющихся к своим тачкам – на сегодня их дело закончено.

Только на сегодня.

И чувствую, как адреналин бешено вдаривает по моим венам, когда в эту комнату, которая, судя по всему, должна гостевой, на цыпочках заходит та, встречи с которой я ждал порой поминутно.

Плотные, почти черные портьеры крадут весь свет из окон, погружая помещение во мрак, что играет мне на руку – я не хочу дать обнаружить свое присутствие первые несколько секунд.

Но я сам довольно неплохо вижу ее.

Твою мать. Сука.

Я как инфантильная тупая девчонка закусываю губы, чтобы задержать свое дыхание, потому что чересчур взволнован – какой отстой. Кусать губы – тоже отстой, особенно, из-за матушки-природы, что подарила мне слегка удлиненные клыки, как у вампира-недомерка.

Но дело даже не в этом.

Длинноволосая блондинка Ива с распущенными волосами, одетая в белое платье – кажется единственным гребаным светлым пятном в этом мраке.

Это так…

Символично?

Мне даже приходится на секунду зажмурить с силой глаза, чтобы выгнать из себя этот морок из прошлого. Только это не помогает.

Открыв глаза, я вижу Иву, прильнувшую к двери – она стоит спиной ко мне и, судя по всему, пытается бесшумно прикрыть за собой дверь. Весь ее вид кричит о высшей степени напряженности.

Еще немного и она поймет, что закрывает дверь не в ту сторону. Все стало еще хуже. Для нее.

Ей для этого не нужно даже оборачиваться – в закрытой комнате без проветривания запах табака, что я выкурил, весьма внушителен. И даже по одному этому запаху Ива поймет, с кем она тут оказалась – ведь я всегда курю только одну марку сигарет. Она вспомнит, я в этом уверен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И вспоминает.

– Нет.

Короткое отрицание. Осознание. Это происходит.

Руки застывают – еще секунда, и все произойдет.

Даже думая, что внизу ее до сих пор караулят мои друзья, она рванет навстречу им, только бы не оказаться в одной комнате со мной. Секунда ужасного понимания для нее, что здесь я.

Секунда не менее ужасного понимания для меня, что мой план идет к черту, когда она поворачивается ко мне, чтобы убедиться в своей страшной догадке.

Я честно собирался быть с ней грубым.

Я готовился к этому. Натаскивал себя на любую реакцию, чтобы преодолеть ее и сделать, как было задумано. Ива – сука. Ива – зло. Ива – предательница. Куча причин для того, чтобы не жалеть ее. Дикое желание проучить эту чертову дочь. Выбить из нее гребаный ответ, в конце концов.

Но я не видел ее два чертовски длинных, мучительных года.

Сейчас, даже в полумраке, я понимаю, почему она так сильно зацепила меня однажды – Ива все еще самая красивая девушка, которую я видел в своей жизни. Ее лицо, глаза, эти гребаные длинные волосы, охрененное тело, скрытое легким платьем. И красная помада на губах. Можно было надеяться, что в своей закрытой школе она подурнеет, наберет лишние сто фунтов, асексуально побреется налысо – но нет, я вижу прежнюю Иву, которую когда-то считал святыней, самой идеальной во всем.

И дело не только во внешности.

Я вижу в ней ту девушку, которую любил.

За которую был готов отдать все на свете. Вот она. Рядом. Сигаретный дым разбавляет цветочный запах ее духов.

Как же он мне знаком тоже.

Все такое в ней… родное?

Да, я хотел быть с ней грубым. Но не ожидал, что при первой встрече я столкнусь с флэшбэками, когда считал Иву абсолютно своей. И это меняет дело. Потому что я вообще не могу руководствоваться исключительно ясной головой. Во мне просыпаются инстинкты, связанные именно с ней, вызываемые только ей.

Хотел быть грубым.

Но стану жестоким.

Потому что Ива вся сплошная ложь и провокация. Она не свет во тьме, она блуждающий огонь, что заманивает на болота туристов, в которых они тонут. Даже хуже – она та, кто их топит.

Позже разговоры. Позже.

Сейчас тонуть будет она – я верну ей ее же ситуацию. Сделаю ее прошлый гребаный обман ужасной правдой в настоящем времени.

Сука такая, что натворила!

Ива, увидев меня, тут же пытается проскочить обратно за дверь, но это бесполезно. Она была гребаной гимназисткой, но не спринтером, поэтому я намного быстрее преодолеваю пространство между нами и с силой впечатываю ее в дверь.

Дура набирает в грудь побольше воздуха, чтобы закричать, но я тут же рукой закрываю ее рот. Хотя мог бы не делать этого – во всем особняке мы одни, может орать пока не охрипнет. С моей стороны – это просто жест, что сейчас она никто, ей бесполезно сопротивляться. Я сильнее и могу делать с ней все, что вздумается.

Смирись.

Ива что-то вопит мне в ладонь и пытается руками оттолкнуть от себя.

И я даю ей эти несколько секунд веры в свои силы, пока рассматриваю ее вблизи.

Ничего не изменилось в ней – абсолютно. Такой я видел ее в последний раз – когда ей было шестнадцать лет, Ива все та же. Огромные голубые глаза с угольно черными ресницами. Светлые, аккуратные брови. Прямой нос. Острые скулы. Даже рост не изменился – Ива, как и раньше, достает затылком максимум до моей грудной клетки.

Почему она не росла? Или даже так, почему она не подурнела?

Ладно, хватит – любоваться Ивой смысла уже нет.

Как и ей нет больше смысла изображать сопротивление, которое она никогда не выиграет.

Даже если ей однажды удалось меня обхитрить, то сейчас я знаю, на что способно это маленькое чудовище. А еще я просто физически сильнее, чем она – а на данном этапе, это преимущество.

Я убираю руку с ее рта и вместо этого буквально хватаю Иву за шею, чтобы подтолкнуть в нужном направлении подальше от двери.

Как ни странно, она не кричит. Пока что.

А я делаю вид, что мне совсем безразличен факт, что спустя годы, я снова могу коснуться ее. И злюсь, что мне нравится касаться ее. Это весьма подло, что так получается – я как гребаный маленький щенок испытываю сомнительное удовольствие от того, что трогаю вот именно эту девушку.

Но любую свою злость я автоматически направляю на нее.

За это отдельное спасибо пусть говорит умнику Кею Хиршу, благодаря которому я несколько лет спасался от перманентных панических атак, благодаря нерецептурному препарату «Оксикон». И благодаря же этому недомедику последние полгода сползал с них, потому что мне самому было необходимо способность долгое время находиться в ясном сознании.

А мое ясное сознание – это постоянная агрессия.

Человек, что ее вызывает – в моих руках.

Прикосновения к ней любого рода – своего рода ад и рай в одном флаконе. Поэтому я только сильнее бешусь с собственных реакций на них, потому что тело и разум слишком хорошо помнят все, а Ива в итоге должна остаться проклятьем и забвением для меня.

После того, что она мне сделала – особенно.

Твою мать, мне все еще как по открытой ране лезвием даже воспоминания о том, что она сделала. И том, чего добивалась.

К чертям.

Собаке – собачья участь.

Я кидаю Иву на кровать – не знаю, кто ее пользовал раньше. Может, на ней однажды кто-то медленно помирал, может, здесь устраивала порно-сьемки какая-нибудь студия. И пока моя сука пытается изобразить бестолковое сопротивление, я видоизменяю план. Пристегиваю ее руки наручниками к плетеной железной спинке кровати.

Получай, тварь.

Не хотел подобное ассоциировать с постелью, но будем играть грязно.

С кайфом наблюдаю за выполненной работой – обездвиженная девушка, которая может только пихаться ногами. Но сев рядом, я одной рукой сдавливаю ее колени, чтобы дать ей ощутить абсолютную свою беспомощность.

Ива все еще молчит.

Принимает свое поражение.

Я наблюдаю за ее лицом, и с удовольствием замечаю выражение страха в ее глазах. Правильно, бойся. Теперь только от меня зависит ее местная тюрьма. Могу оставить ее в этом положении хоть на несколько суток, чтобы потом вернуться, когда она будет готова выложить все подчистую.

Моя рабыня – я почти что счастлив.

Я действительно счастлив, наблюдая за ее крахом и поражением.

– Ты просто конченный псих, Брайт, – цедит она сквозь стиснутые зубы и пытается спихнуть мои руки со своих колен.

«Нет» и «конченный псих» – оказывается, вот такими двумя фразами может встретить спустя два года девушка, которую ты когда-то боготворил. И еще назвать по фамилии, не по имени.

Ты просто конченная сука, Колди.

Я надавливаю ей сильнее на колено, до первой боли, от чего она начинает надрывно дышать, но не может ничего изменить.

Отвратительно-прекрасная картина.

Особенно ее руки в наручниках – просто самая филигранная композиция извращенного художника.

Я заостряю на них внимание, долго.

Чтобы прочувствовать первый вкус мести, самый долгожданный, когда ты до этого голодал как бешеное животное. И вспоминаю, что у Ивы как раз недавно был день рождения – к сожалению, моя память хранит эту дату до точности. Но на это есть свои веские причины, далекие от романтики.

Всевышний, ну разве это не знак? Может, ты сам меня благословляешь?

Шестнадцатилетие Ивы, наручники, ее побег.

Проходит два года – и мы немного меняемся ролями.

– Нравится? – Сухо спрашиваю я, не отрывая глаз от ее скованных рук.

– Ты чертов псих.

Может, да, может, нет. Но из нас двоих отклонения проявились больше у нее, поэтому я не собираюсь выслушивать от Ивы подобные фразы в свой адрес. Да и в подобные дискуссии вступать тоже.

– Хотела меня видеть в наручниках? – Задаю ей прямой вопрос. Не услышав быстрого ответа, я дотягиваюсь до ее лица и хватаю за подбородок, поворачивая к себе. Голубые глаза полыхают злостью – удивительно. Лицемерно. Из нас двоих в этой комнате только я имею право на это чувство. Сильнее делаю нажим пальцами, пытаясь игнорировать эрекцию, которая появляется ну просто не к месту. Просто какого черта? Мы не играем с этой сукой в любовные игры. – Хотела, чтобы я стал заключенным, отвечай?! – Рявкаю на нее. Потому что этот момент прошлого меня волнует едва ли не больше всего. И да, лучше орать на Иву, чем хотеть ее трахнуть.

Я жду ее мерзких, тупых оправданий.

Мой мозг должен получить хоть какой-то ответ. Потому что, когда я хотел понять, Ива Колди просто скрылась от меня в свою дебильную закрытую школу и не высовывалась долбаных два года.

На самом деле я реально готов сожрать любое нелепое оправдание ее жалкого поступка, вплоть до «бес попутал», потому что мне нужно закрыть этот чертов гештальт, связанный с ней. Это не освободит куколку от дальнейших расспросов про ее брата, но, как минимум, я для себя поставлю точку в отношении к ней.

Или многоточие.

Потому что черт знает, какой будет моя реакция от ее кривляний по этому вопросу. Пока что реакция одна – кайф. От того, что она получает сейчас то, чего желала мне.

Тупица.

– Ну?

Я не понимаю ее молчания. Не понимаю, какое право она имеет смотреть на меня с отвращением.

Дрянь.

Одним пальцем я растираю ее красную помаду вдоль скулы, превращая из нежного ангела в подобие шлюшки. И сам себя проклинаю за этот жест – смазанный алый штрих с губ Ивы на ее белой коже кажется почему-то не вульгарным, а в высшей степени сексуальным.

Не знаю, почему так выходит. Если я замечал когда-то подобное у других девушек, это выглядело всегда мерзко и дешево.

Не думай об этом. Просто не думай. Просто у кого-то давно не было секса.

Не думаю.

Не думаю.

Не думаю.

У меня вообще за двадцать лет полноценный секс был единожды. Я рассматриваю вариант стать монахом в прямом смысле и вернуться к вере.

Шучу.

Всевышний не примет меня к себе.

– Я очень жалею, что тебя тогда не посадили.

Что?

Я даже не понимаю сразу, что Ива имеет в виду, хотя она выразилась довольно ясно и просто. Но, черт побери…

Жалеет, что меня не посадили?

Меня?

Серьезно?

Все сливается в общую картину – размазанная красная помада, наручники, арест, моя рука на коленях этой суки, которая хотела, чтобы меня посадили. Мое желание трахнуть ее. Злость, порок, искажение, провокация, ложь.

Я смотрю в холодные, голубые глаза и понимаю только одно.

И даже произношу это вслух:

– В таком случае, я просто обязан сделать то, за что меня чуть не посадили.

10 глава

Два года назад

Ива

Весь урок английского языка я никак не могу сосредоточиться на том, что говорит нам учительница. Я на автомате, как все, пишу что-то в тетради, но ручка постоянно скользит, от чего почерк становится неряшливым.

«У меня что, потные пальцы?» – замечаю я с легкой брезгливостью, и украдкой вытираю их о свою юбку.

Мне кажется, за последние несколько минут я проявила к ней внимания больше, чем за все время ее ношения. Недавний разговор и инцидент с местной школьной звездой взволновал меня много больше, чем хотелось бы.

На меня несколько раз накатывала даже тихая ярость. Кто он такой, Алек Брайт? Он отчитал меня за подогнутую юбку через несколько минут после того, как его самого отстранили от занятий за отсутствие школьной формы? Этот человек вообще имеет какое-то право решать, как носить одежду девушкам? Это же невероятно глупо. Я бы честно поняла, скажи мне такое директор или мисс Коллинз, но не он.

И руки сразу тянутся под партой к поясу, чтоб вернуть длину юбки такой, какой она была до встречи с Алеком.

Что в этом такого вообще?

Всего один сгиб. Так носят половина девушек Сент-Лайка, на это уже не обращают внимания даже учителя. А еще есть такие старшеклассницы как Лена Дерин – которые делают два сгиба, от чего при небольшом наклоне девушки можно даже увидеть ее нижнее белье.

И я уверена, что никто не делает ей таких замечаний как мне. А если бы и сделали, уверена, Лена послала бы к черту таких людей. Мне тоже хочется послать, но момент упущен. Когда я попыталась понять логику Алека, к нему подошли друзья.

И я испугалась.

Парень и в одиночестве напугал меня своим поведением, а будучи еще со своей компанией – они бы точно задавили меня. Попытались бы унизить? Посмеяться? Выставить меня легкодоступной и провокационной?

Не знаю.

Но старшеклассники славятся своей жестокостью и дурными поступками, поэтому ожидать можно от них всего, что угодно. Мне что, нужно бросить им вызов, доказывая, что они несправедливы? Возможно, они и сами это знают, что их поведение – наглость и никакой справедливости нет, но им плевать. А у меня нечего предоставить им, чтоб повлиять и заставить уважать себя. Меня просто сметут одним махом.

Ну действительно, если подобное повторится, что я сделаю? Накричу и заплачу? Пожалуюсь директору? Что? Все это, наоборот, поставит меня в невыгодную позицию и взбесит их сильнее.

Я выпрямляю юбку обратно. Плевать. Школе, возможно, и нужны свои герои, чтоб показывать зарвавшимся хулиганам их место, но я точно не герой.

Мне только не хватает затевать противостояние с этими хулиганами за какую-то юбку. Вот уж нет. Отстаньте от меня. Найдите соперника равного по силам.

С этой мыслью я примиряюсь, и нахожу успокоение до конца урока.

После звонка ко мне тут же подлетает Кэти и помогает закинуть учебные принадлежности в рюкзак. Я немного удивляюсь такой непрошеной помощи, но она хватает меня под локоть и тащит прочь из кабинета.

– Эй, ты чего? – улыбаюсь я, пытаясь поспеть за ней.

Кэти загадочно смотрит и тянет за собой.

– Идем во двор. Нам же есть, что обсудить.

О, ну, конечно. Вместо ланча подруга предлагает идти на улицу, пока длится большая перемена. Думаю, повод для разговора мне ясен – все та же выходка психа Алека. Он заметная фигура в школе, его постоянно обсуждают. А раз его жертвой на этот раз стала я – то совершенно точно является поводом отдельного разговора.

Мы устраиваемся в рекреационной зоне на широких пустых скамейках. На одной из них заботливо лежат специальные пледы, чтобы их расстелить и можно было удобнее сидеть. Собственно, так мы и поступаем.

– Ну рассказывай, – придвигается ко мне Кэти, умильно сложив ладони под подбородком.

Я немного теряюсь – что именно мне рассказывать? Ведь подруга все время находилась со мной, все видела и все слышала. Хм.

– Вот. – Я взглядом перевожу ее внимание на свою юбку. Кэти выглядит разочарованной, и я тороплюсь объяснить. – Это глупо. Мне не нужны неприятности, Кэт. Я не хочу давать повода задразнить себя половине школы.

– Я тебя не понимаю.

– Погоди, – перебиваю я. – Знаю, что ты посоветуешь, что я должна защищать себя от этих парней, доказывать свою правоту. Но для меня подобное сложно.

– Каких парней? О чем ты? Мы же говорим про Алека?

– Ну да. Просто, где он, там и вся его ужасная компания.

– Да при чем тут остальные? Заладила, – морщит Кэти свой носик. На секунду мне кажется, что в ее глазах мелькает какое-то снисхождение. Это неприятно, но я готова дослушать, что она скажет. – Алек Брайт, – с нажимом говорит она, и обрубает. – Он тебя хочет.

На секунду между нами подвисает молчание, и мы просто пялимся в глаза друг другу.

Я ловлю легкую панику после этих слов, но тут же крушу ее и спокойно уточняю:

– Ты имеешь в виду…

Но подруга в который раз перебивает меня:

– Хочет трахнуть тебя. Заняться с тобой сексом. Называй, как угодно. Да, я это имела в виду.

Я не совсем понимаю, как так получается, что от всей заварушки по поводы длины юбки мы перешли к обсуждению таких тем. Здесь нет никакой логики, поэтому я быстро выкидываю из головы пугающие фразы «секс» и «трахаться». Нет, конечно, я способна говорить на такие темы, но сейчас это действительно неуместно.

– Если бы он хотел заняться сексом, то думаю, пытался бы стащить с меня юбку, а не наоборот.

– Ох, Ива. – Кэти артистично закатывает глаза и качает головой. – Ты такая простая, и совсем не знаешь парней. Снял или надел, юбка всего лишь предлог. Пока ты писала заявку на участие в своем Шоу талантов и не замечала ничего вокруг, Брайт просто пожирал тебя взглядом. Я знаю о чем говорю, детка. Если бы никого там не было, он бы разложил тебя на столе мисс Коллинз.

– Ты отвратительна, – с великом трудом, но мне удается выдавить из себя смешок. – Озабоченная грязная девчонка!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Картина, описанная подругой, пожалуйста, покинь мою голову! Сейчас же!

Я беру второй плед и накрываю им свои плечи. Вроде не холодно, но после таких действительно горячих обсуждений мне же напротив становится холодно.

Мне, конечно, не десять лет и у меня нет каких-то предубеждений насчет того, что людям свойственно заниматься сексом, но мне как-то неловко что ли. Да, это легко обсуждать, когда ты не герой подобных бесед. И дело даже не в возрасте – так или иначе часть моих ровесниц не только разговаривает об этом, но еще и лишена девственности – просто… Даже не знаю. Я никогда почему-то не думала о себе, занимающейся сексом с кем бы то ни было.

Кэти весело тычет меня пальцем в бок, заставляя мои косые мышцы сжаться. Я резко выпрямляюсь и шлепаю ее по руке.

– Признавайся, маленькая мисс Колди, ты тайно посещаешь курсы феминисток и ханжей? Да? Да? – веселится она.

– Кэт, отвали!

– Ты даже боишься сказать вслух слово «трахаться!»

– «Трахаться». Довольна?

– Если Алек тебе это предложит, что ты ему ответишь?

– Я предложу ему тебя, идиотка!

– А я возьму его, дура, а ты потом будешь кусать локти.

– Мне это вариант нравится больше, чем трахаться.

Мы не выдерживаем и враз начинаем хихикать. Я прекращаю первой, сильнее кутаясь в плед. Я люблю Кэти, люблю ее открытость, мы знакомы с детства и отлично ладим, но в некоторых вещах абсолютно разные.

Она легко и без сожаления лишилась девственности с незнакомым парнем на какой-то вечеринке, когда я улетала на соревнования в Пекин. Ей было абсолютно все равно, что после этого они ни разу больше не виделись. Кэт всегда была открыта новому опыту, в то время как я всю жизнь привыкла держать все под контролем, следовать своей цели и постоянно боюсь облажаться.

Я не умею в принципе бросаться в омут с головой, если у меня нет с собой страховки.

Думаю, я бы смогла переспать с мальчиком, но мне нужно быть влюбленной в него. И как минимум – хотя бы ошибочно верить, что это взаимно.

Но, судя по всему, мне это в ближайшем будущем не грозит. Меня вообще не зовут на свидания. Со мной что-то не так. Возможно, я не так симпатична, или скучная. Возможно, все видят, что я часто бываю занята своими тренировками и не хотят тратить свое время на меня. Не знаю. К счастью, подобное меня волнует не то, чтобы сильно.

Скоро мне исполнится шестнадцать, и если я ничего не запорю, то осенью пройду в юниорскую сборную. Сейчас это моя главная цель. После этого я буду более расслаблена, и на следующий учебный год скорее всего вопрос свиданий для меня будет стоять более остро. Поживем-увидим.

Тем более, к тому времени из школы наконец уберутся Алек и вся его компания. Слава Богам, что подобное им новое поколение после них не должно остаться.

– А он тебя потрогал или только юбочку поправил?

– Он меня не трогал. – Сухо отвечаю я. К этому моменту вся эта ситуация из пугающей для меня уже становится раздражающей. Благодаря подруге.

– Жаль.

– Бесишь. Ты зациклилась.

– А кто бы не зациклился? Он красавчик.

– И псих.

– Мое любимое сочетание!

Не понимаю сейчас, шутит Кэт или говорит правду. Алек действительно нравится многим. Даже я, мало посвященная в школьные сплетни, это знаю. В раздевалке или на переменах его имя часто всплывает в разговорах девушках. Он откровенный бабник и вообще не интересуется отношениями, но каким-то образом это превозносится ему в плюс.

По школьному радио его имя звучит каждый второй раз на вызов к директору. Он ходит в чем хочет. Он грубит школьному руководству и обращается с ним панибратски. Он ведет себя как самый последний эгоист, но, если составить опрос по всему Сент-Лайку – Алек займет первое место по любимчикам школы. Это удивительно и нечестно.

Не то чтобы я его ненавидела и презирала как человека, нет, но я буду счастлива, если больше никогда не стану объектом его внимания.

И кстати…

– Слушай, Кэт, я, кажется, поняла!

– М? – Мычит подруга, доставая из школьной сумки протеиновый батончик.

– Помнишь, в начале прошлого года он поспорил с друзьями на меня?

– Да, ты мне рассказывала. О! – Ее глаза округляется – она с ходу понимает, к чему я веду. – То есть ты хочешь сказать… Вот черт! Думаешь, что-то подобное и в этот раз?

– Вполне. Боже, фу, и ты еще его восхваляешь.

– Эй, ты тогда сама всеми силами помогала ему выиграть спор! Кто тебя знает? Если Алек сейчас поспорил, что разведет тебя на секс, он может вполне рассчитывать из вашего прошлого опыта, что ты активно поучаствуешь в его победе.

– Я это сделала, чтоб он отстал от меня.

– О, дорогая, поверь, если ты ему дашь, то он именно это и сделает. Он не с одной девушкой дважды не имел дел.

– Так, мне это надоело.

Я встаю со скамейки и скидываю с себя плед. Я ведь не против пообсуждать мальчиков, но не в ракурсе, что какой-то придурок, возможно, поспорил на мою девственность, а меня это должно прельщать.

Подруга тут же вскакивает за мной и расстроенно спрашивает:

– Эй, ты обиделась?

– Нет, у меня сейчас физкультура. Хочу успеть закинуть лишние вещи в шкафчик, и идти переодеваться.

В Сент-Лайке мне шли навстречу, у меня не было привычного урока физкультуры, и я не посещала никаких секций. Мне просто выделили небольшой зал, где я могу спокойно заниматься упражнениями по художественной гимнастике. Точнее, я просто отрабатываю в это время свои номера, и за этим иногда наблюдает школьный тренер.

У Кэт в это время по расписанию школьный театральный кружок, поэтому на какое-то время нам приходится разойтись.

Зайдя обратно в школу, мы с ней по привычке желаем друг другу удачи, и я пару секунд смотрю, как удаляется по коридору моя подруга, а ее короткий крашенный темно-фиолетовый хвостик прыгает по ее плечам.

Меня же накатывает чувство, что как будто я за всем нашим разговором упускаю что-то важное. Какая-то непонятная мысль на момент проникает в мое сознание, а потом быстро угасает, как только я пытаюсь ее поймать.

Возможно, сведение всего диалога подругой так или иначе к теме секса помешало мне понять что-то более интересное. Но что?

Подходя к коридору со школьными ящики, я снова пытаюсь вспомнить детально все произошедшее. Вот я все же заполняю заявку на участие в конкурсе в приемной мисс Коллинз. Слышу приглушенный дубовой дверью разговор директора Брамса и Алека – в нем нет ничего нового ни для кого. Потом парень выходит. Я быстро оставляю бланк на столе, прощаюсь и ухожу. Не успеваю я закрыть за собой дверь, как Алек хватает меня и одергивает юбку. В его жесте нет сексуального подтекста, как бы ни уверяла Кэти, только агрессия.

«Носи юбку нормально».

– Носи юбку нормально, – повторяю я это вслух шепотом, замерев перед дверкой шкафчика.

Черт!

Черт! Черт! Черт!

Я резко достаю из кармана рюкзака ключ разблокировки, ввожу код и распахиваю свой шкафчик. Дверца громко брякает железом, но мне все равно на шум.

Закусив внутреннюю сторону щеки, я внимательно изучаю содержимое внутри. Все вещи на своих местах, как я все и оставляла. Не придраться. Идеально.

Но вот только здесь довольно часто оказываются послания от больного маньяка, чего я сейчас не наблюдаю.

Черт!

«Не ходи туда», «не делай это», «не надевай то» …

Всегда один и тот же менторский тон. Приказной. Словно бы это приказ, который я должна исполнять. С самого начала этого года.

«Носи юбку нормально».

Слова гребаного Брайта один в один звучат так же, как послания моего гребаного преследователя. Вот что пытался напомнить мне мой мозг. Что я подобное слышу постоянно.

Что за чертовщина? Количество человек, решающих как мне нужно себя вести и как выглядеть постепенно увеличивается? Или это всегда было одно заинтересованное лицо?

Да быть такого просто не может!

Алек Брайт – любимец девушек, который плюет на все правила, решил стать моим личным духовным наставником? Следит, насколько я «правильная» девочка и хочет, чтобы я продолжила выполнять его приказы? Именно

он

?

Это настолько нелепо и противоречиво, что от такого умозаключения хочется громко смеяться. Да даже если я озвучу такие догадки кому-нибудь вслух – меня посчитают сумасшедшей, и я не осужу этих людей.

Но я просто не понимаю… Вот даже сейчас Алека нет в школе, и вместе с этим мой преследователь не оставляет в ящике ничего. Совпадение? Я ничего уже не понимаю.

Может ли быть это частью спора?

Но на что идет спор? С кем? Что должен получить победивший? Совать мне бумажки в течение долгого времени и следить за мной – разве это весело?

Кто еще в этом участвует?

Син Фэйри? Калеб Грейв? Дастин Лайал?

Или они только наблюдают за тем, что сделает Алек?

Или я просто сейчас схожу с ума, пытаясь изобразить детектива, когда никакой загадки нет, а все это череда случайностей? А как же записки? Все-таки отдельный человек, не имеющий к этой компании никакого отношения?

Я понимаю, что запуталась. Абсолютно.

Ни одна из моих версий не имеет четкого смысла и логики. Одно предположение напрочь исключает другое, и наоборот.

Я хватаю с верхней полки влажные салфетки, и одной из них протираю скамейку, чтобы присесть. Зажмуриваю глаза так, что становится больно. Мне нужно спешить на занятие, но мое сердце почему-то бешено скачет – об этом свидетельствует кардиобраслет.

Мне страшно?

Пожалуйста, Алек Брайт, не втягивай меня ни во что. Пожалуйста, только не ты.

11 глава

Настоящее время

Алек

Секс – это не всегда про любовь.

Есть случаи, когда он легко конвертируется из чувства ненависти как своего рода акт агрессии.

«Я очень жалею, что тебя не посадили».

Эта фраза срывает все стоп-сигналы и размывает красные линии, которые я сам себе ставил по отношению к Иве.

– Ты ведь не посмеешь, – негромко говорит она, замечая мое приближение.

– Рот закрыла.

Не собираюсь отвечать, что еще как посмею. Она и так получит шанс в этом убедиться.

– Чертов ты псих! – Голос звучит громче. А сама Ива резко сдвигается от меня подальше, меняя свое лежачее положение на полусидячее – настолько, насколько ей позволяют замкнутые к спинке кровати руки.

Забавно подобные слова слышать от той, которая сама на голову больная вместе со всем семейством. Генетическая мутация. Я сам отчасти сумасшедший, но до Колди мне определенно далеко.

– Как же я ненавижу тебя!

– Очень взаимно, сука! – Честно отвечаю я, и раздвигаю ее гребаные ноги.

Она пытается брыкаться, но все это так бесполезно, что более добрый человек заплакал бы от жалости. Я легко удерживаю Иву, и неоценимую помощь мне в этом оказывают наручники.

В которых она хотела видеть бы меня.

Но не в постели.

Дрянь!

– Выпусти меня, больной! – Ива ловит мой взгляд, пока я притягиваю ее к себе ближе за ноги. Сквозь полумрак я вижу ее холодные голубые глаза – в них нет слез.

Пока

. Как реально

больной

я пытаюсь увидеть в них что-то прежнее, но в них только злость. Необоснованная, но подпитывающая мою еще сильнее. – Что ты делаешь, черт побери?

Стягиваю с тебя трусы, довольно очевидно, не?

Кружевные, мать вашу. Белые и кружевные.

Моя маленькая слабость.

На долю секунды замираю, удерживая их в руке. Все, что есть внешнее в этой девушке передо мной, пытающейся свести колени – максимально… очаровательно? Женственно. Красиво.

Если бы я играл в «Симс» и создавал бы там свой идеал женщины, то Ива бесспорно бы стала этим прототипом. Во всем, что можно увидеть глазами. До длинных светлых волос. До кукольно-фарфорового лица. До хрупкой, тонкой фигуры. До красной помады.

До кружевных трусиков, господи.

Ужасно красивая гадина.

Жестокая.

Лживая.

Стерва. Предательница. Сумасшедшая.

Не могу.

– Брайт, ты же не собираешься…

Не прерываю взгляда и честно предупреждаю, точнее, ставлю перед фактом:

– Я тебя сейчас трахну, Ива.

– Я против.

– Ну так останови меня!

Я всего лишь расстегиваю ширинку и немного приспускаю джинсы вместе с нижним бельем – вполне достаточно, чтобы выпустить наружу член, который по твердости напоминает сейчас гранит.

Задвигаю Иву впритык к спинке кровати, чтобы лишить ее маневра для ненужных сейчас движений для сопротивления. Это происходит так быстро, что она только делает глубокий вдох и замирает, будто сомневается, что я действительно сейчас ее трахну как дешевую шлюху.

Даже забавно, с учетом ее лживых обвинений в мой адрес. Ведь исходя из ее же слов – это чуть ли не единственное, на что я способен.

Одежды на нас остается на максимуме – приставив член к ее половым губам, я прикрываю все сверху подолом ее задравшегося платья. Зато всего остального на предельный минимум – минимум прикосновений к обнаженной коже, минимум зрительного контакта, минимум хоть каких-то прелюдий, чтобы это даже отдаленно не походило на то, что принято называть «заняться любовью».

Это мне знакомо как никому.

Строгая физиология без ненужных дополнений.

Даже когда я трахал кого-то в рот, то в большинстве случаев надевал презерватив и в такие моменты. Потому что подсознательно выстраивал огромную стену между собой и партнершей, а сознательно давал понять – «ты для меня никто, а что-то большее мне даже противно».

Теперь нечто подобное я делаю с Ивой.

И то в половину, что унижает меня.

Никаких средств защиты. И главное – было бы легче трахнуть эту суку просто в рот. Для меня это даже не секс, не какой-то его вид. Но именно с ней мне всегда хочется этого гребаного погружения, словно дополнительного подтверждения своего владения ее телом. Плевать, на время это действительно будет так, раз уж ее разум и сердце для меня неподконтрольная территория.

– Алек, нет!

Уже да.

Вряд ли бедолага возбуждена, но сейчас я не хочу даже думать об этом. Не хочу думать, что ей может быть больно или неприятно. И все эти опасения за нее легко покидают мой разум, как и все остальное, когда я резко проникаю внутрь девушки.

Твою мать, я внутри Ивы Колди.

Стенки ее влагалища такие тугие, что даже вызывают некоторую боль, но в сравнении с острым удовольствием, которого я так давно не испытывал – это кажется даже особо вкусным дополнением.

Ладно, я настолько возбужден, что мне в этот момент даже верится, что жизнь имеет свою прелесть, если в ней существуют такие моменты, когда я могу трахать Иву. Даже так.

– Нет! Нет! Нет! – И еще, наверное, сотня отрицаний с ее стороны тихим, но звенящим от слез голосом.

Я делаю глубокий вдох.

И закидываю обе ее ноги себе на плечи.

Потому что не нет, а да. Абсолютно стопроцентное да.

В таком положении меня уже сложно остановить. Физически Ива полностью зависит от меня. И само понимание подобного выделяет еще больше дофамина в мою кровь.

Принадлежащая мне Ива Колди.

С которой я могу делать, что захочу.

И я это делаю.

Зажав ее между собой и спинкой кровати, я начинаю со всей силы трахать эту стерву. Мой член в принципе не способен до конца втиснуться в ее маленькое, узкое влагалище, но я не жалею ее, пытаясь нарушить законы физиологии и проникнуть глубже, чем можно. Быстрее, чем можно.

От такого напора Ива начинает уже откровенно рыдать, прерывая свои всхлипы умоляющими «нет» на каждом новом толчке члена, задевающем ее до глубины души или ладно, матки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Есть в этом что-то неправильное.

Возможно.

Но свободной рукой я перехватываю ее шею и наполовину сдавливаю, чтобы не слышать эти бесполезные «нет». Которые на самом деле возбуждают еще больше, когда сильнее уже и некуда, и я готов кончить в любую секунду. Но мне мало. Охренительно мало. С учетом того, что вряд ли подобное повторится когда-нибудь еще.

Поэтому буду продлевать сколько смогу.

– Алек!

Только услышав среди всех причитаний и проклятий свое имя – а не фамилию – я замедляюсь, но ни в коем случае не выхожу из тесного влагалища девушки, оставляя член мучительно пульсировать внутри от такого замедления.

– Что?

Наконец, я смотрю в заплаканные глаза Ивы. Голубые ледяные озера, которые тают, оставляя потоки на ее лице. Красивое зрелище.

Член уже без моей воли снова устремляется внутрь до упора, и от этого Ива судорожно прикусывает губу с размазанной красной помадой.

Проклятье какое-то.

Каждый ее жест, каждое движение – какой-то извращенный пик сексуальности, что даже от наблюдений за ней хочется обкончаться как малолетнему пацану. А с учетом того, что я и так на грани, находясь в этой девушке, то я еле сдерживаюсь.

– Я больше не могу, – произносит Ива с хрипом. Моя рука все еще на ее шее.

– Это всё?

Сжимаю ее сильнее, давая понять, что ее подобные просьбы бесполезны.

– Алек, пожалуйста! Я больше не могу! – хнычет она, признавая свое поражение.

– Останови, – коротко отвечаю ей.

При чем это не сарказм. Когда я произнес это впервые, я тоже не шутил. Все, что сейчас происходит – мы разрешаем себе

вместе

.

И если Ива захочет, в ее силах все завершить даже сейчас. А мне придется остановиться, даже если я буду за секунду до оргазма – и, твою мать, я это сделаю.

От этой мысли уже заранее больно, но я жду от Ивы ответа, решения.

– Ну так выпусти меня, гребаное животное! – повышает она голос. – Озабоченный мудак, мерзость, ненавижу. – А это почти шипит как змея.

– А теперь заткнись, – спокойно отвечаю ей, не услышав ничего важного. И для убедительности перемещаю руку с ее шеи прямо на рот, чтобы больше не отвлекаться на бесполезные разговоры.

Перехватив другой рукой за талию, прижимаю ближе к себе насколько это возможно, выбивая этим себе каждый доступный миллиметр, чтобы заполнить эту дурочку собой до максимума.

Ива издает болезненный стон, а потом зубами вгрызается в мою ладонь.

Я не убираю руку, ни за что.

Боль и наслаждение.

Обычно эти два состояния чередовались в наших отношениях, но в совокупности они более прекрасны.

И я продолжаю ее трахать еще грубее, чем было до этого. С каждым движением я вбиваю ее в спинку кровати, испытывая извращенный кайф от ее стонов и всхлипываний, заглушенных прикусом моей руки.

Чем я глубже, тем она громче.

Пока ее напряженное тело не утрачивает способность к сопротивлению, становясь мягким и податливым. Тогда Ива вздрагивает и уже громко рыдает на всю комнату, выпуская мою ладонь.

Я хватаю ее за бедра, все еще прикрытые подолом платья насколько это возможно, и насаживаю ее на свой член еще чаще и сильнее.

Всхлипывания.

Беспомощность.

Заплаканное лицо с размазанной помадой.

Ее тело в моих руках, в моем подчинении.

Ее маленькая киска, которая до упора растянута моим членом.

Все это вместе – с осознанием, что эта девушка мой главный враг – сливается в одно целое, и после очередного толчка в попытке достучаться до нее изнутри, я понимаю, что еще секунда, и я кончу.

Член просто умоляет, чтобы я застолбил его до упора в этом прекрасном месте, чтобы излиться в самые глубины матки этой девушки.

Частично я и сам этого хочу.

Но все же успеваю в последний момент выскользнуть из влагалища Ивы – и это больно и разочаровывающе настолько, что приходится сцепить зубы и задержать дыхание.

Перехватывая член рукой, мне даже не нужно ни одного больше движения, потому что все, я приехал. Даже Ива наконец замолкает, погружая комнату в болезненную тишину, пока я испытываю самый острый оргазм за всю свою гребаную жизнь. Это настолько мощное ощущение, что полностью отменяют все мои прошлые разы в любом сравнении. И особенно два года унылой дрочки кажутся теперь потерянным временем.

Чтобы не запачкать руки спермой, которая потоком бьет из подрагивающей головки, я укрываю член юбкой Ивы. И в таком положении мы находимся еще какое-то время, пока меня полностью не отпускает. До последней гребаной капли.

Финиш.

Победа, мать вашу.

Игнорируя возмущение девушки, я стираю все со своего члена прямо подолом ее платья, пока не убеждаюсь, что все чисто. Тогда найдя на юбке сухое место, об него вытираю на всякий случай и свои руки.

Когда дыхание приходит в норму, а мозг проясняется, я встаю с кровати и привожу себя в порядок, заправляя одежду.

Стараюсь не смотреть на Иву, все еще прикованную и беспомощную.

Потому что постепенно мне становится стыдно, я знал, что так будет в итоге, но желание трахнуть эту девушку перевесило. И именно за это желание мне стыдно, но точно не перед ней самой.

Это гребаный отстой, что она вызывает желание секса, которое я не могу подавить в себе. Еще раз подтвердился тот факт, что я ловлю больной гиперфикс на этой суке, потому что на самом деле я ни хрена не озабоченное животное, я очень даже сдержан в плане секса и довольствуюсь малым или его заменителем. Но только не с Ивой. К огромному сожалению, не с Ивой.

Все произошедшее сейчас не было силой с моей стороны, это было моей слабостью, за которую охренеть как стремно.

И даже противно.

Отойдя к окну, я нахожу там на подоконнике раскрытую пачку «Парламента» в красной упаковке с зажигалкой из черного серебра, и закуриваю.

– Может, освободишь меня от этого дерьма? – спрашивает Ива. Она больше не плачет, в ее голосе только отвращение ко мне и злость. Мы снова на одной волне.

– Может, – равнодушно отвечаю я, стряхивая пепел на пол, но даже не пытаясь ничего сделать для нее.

И прикидываю варианты, как поступить, когда мой план так чудовищно провален.

Вместо того, чтобы вытрясти из сучки с помощью испуга всю нужную мне – да и не только мне – информацию, я как бездарный подросток утонул в гормональном всплеске и трахнул ее.

Пусть это и не является актом любви, но все равно подтверждает мою ненормальную зависимость от этой девушки, когда само ее существование становится будто важнее, чем последствия ее поступков.

Ива Колди предала меня в самый тяжелый момент, когда я боготворил ее и искал в ней спасение. Все мои чувства к ней поставила под ноль и цинично обесценила, даже не объяснив причины для этого. И тем не менее, я все еще ее хочу.

Ива Колди прямо подтвердила, что желала видеть меня за решеткой. Теперь это факт. При этом она больше всех на свете знает, что мне там не было места. И несмотря на это, я был больше возбужден, чем зол.

Ива Колди – сестра убийцы моего лучшего друга. И у меня есть веские основания подозревать, что она по уши завязана в этом. Возможно, из-за нее Дасти был убит. Но вместо того, чтоб выбивать из нее признание, я вбивал ее членом в кровать.

Друзья – и, особенно чертов Калеб – и так не раз шутили о том, что я не справлюсь со своей зависимостью к Иве. Как же меня это злило.

Но надо же! Тот же Калеб оказался прав. Уже заранее представляю его реакцию, если вместо важной информации я принесу рассказ, что хорошенько трахнул эту суку. Как же это сказочно мило, что других сук я не трахаю вообще. Какое неожиданное совпадение, что это произошло с Ивой.

У.ж.а.с.

И просто кошмар, что я не знаю, что делать с этим.

Это какая-то проклятая цепочка.

Колди всем своим существованием вызывает во мне ненависть. Я хочу выбить из нее все признания на все свои триггеры. Но находясь с ней один на один, злость смешивается с тупой похотью.

И я не знаю, как вести себя с ней, несмотря даже на ее видимую беспомощность. Она уже не признает себя виноватой. Если все продолжится в том же духе, Ива дойдет до того, что начнет меня убеждать в том, что вообще я виновен за все, и это она жертва, а я начну прикидывать, будто так оно и было.

Ива как токсичный яд, проникающий в нейроны мозга. Подменяет истинные факты на фальшивые, меняет местами палачей и их пленников. А ее внешний вид невинного ангела заставляет невольно верить в эту парашу. Если ее старший брат был открытом психом, то Ива умело маскируется, и это намного опаснее.

Я обязан, черт побери, сохранять бдительность.

Я не должен вестись на нее. Снова.

Я знаю, кто она.

Черт побери, я как никто другой знаю, что Ива Колди больная психопатка.

Гася окурок о подоконник, теперь уже уверенно подхожу к ней, и с брезгливостью смотрю на девушку. Ровно, как и она с брезгливостью морщится от своего запачканного платья.

Это маленькое унижение с моей стороны – обойтись с ней как с тряпкой.

Наручники – тоже не сравнимы с тем, чего хотела она мне. Тем более, когда мои подозрения эта сука подтвердила своими же словами. Она желала отправить меня за решетку. Это не только прихоть ее больного предка. Ива и направила его ко мне.

Всевышний, зачем ты вообще создал такую девушку?

Стараясь не глядеть на нее, я размыкаю наручники.

Да, все пошло не по плану, поэтому придется его менять. Придется брать в расчёт, что ведьмовские чары Колди еще действуют на меня, и быть способным противостоять им. Но не здесь и не сейчас, когда она спутала мне все карты.

Я вижу, что Ива собирается мне что-то сказать, но блокирую это, притянув ее за волосы к себе и развернув лицом.

Ее лживая злость в глазах впервые меня веселит.

Ведь я знаю, что ей не на что злиться.

– Маленькая, глупая ты дрянь, мне совершенно плевать, почему ты использовала меня как последняя сука. – Это не совсем правда, но мне самому необходимо сместить акценты с личного на частное. – Но если из-за этих игр твой брат убил моего друга, а я вытяну эту правду из тебя, то даю тебе слово – я посажу тебя на цепь как бешеную собаку до конца твоей никчемной жизни. Все только начинается.

Я выпускаю из рук ее волосы.

Последний раз на сегодня смотрю на лицо девушки, застывшее в молчаливой ярости. Ярости, но и страхе.

И говорю правду, прежде чем покинуть это место.

– С возвращением, Ива. Я тебя очень ждал.

12 глава

Два года назад

Ива

Целую неделю я изображаю из себя бездарного детектива, пытаясь уловить в наблюдении за Алеком Брайтом или любым из его друзей – что-то подозрительное. Мне хочется получить какое-то весомое подтверждение, что у них есть какой-то тупой сговор против меня. Какой-то грязный розыгрыш, в котором меня выставят в самом неблагопристойном свете.

Мне жутко от одной только мысли, если это правда, и это у них получится, потому что… Потому что никому не хочется, черт побери, стать жертвой полоумных парней. А для меня это особенно слишком нервозная ситуация – потому что меньше через полгода начнется отбор в олимпийскую сборную юниоров, и мне хочется, чтобы ничего не мешало этому. Никак. Пусть даже я знаю, что конкурс – это формальность, и я уже занесена в списки, но вдруг эти старшеклассники задумали что-то особенно плохое, и все пойдет к черту?

Я слишком паникую и драматизирую? Не то слово.

Кэти совсем не понимает меня, когда я делюсь с ней своими подозрениями. Она уверена, что я придумываю себе проблему на ровном месте. Записки никак не могут быть связаны с Алеком – он точно не похож на тех парней, что станут промышлять подобным, а скорее бы сказал прямо в лицо, если бы его, черт побери, действительно стало волновать, как я себя веду и с кем общаюсь.

В этом есть своя правда.

Алек Брайт избалован женским вниманием, вся школа полна слухов о том, с кем он был из девушек, когда и сколько. Ему нет никакого смысла продумывать хитроумные ходы, чтобы заманить одну из них в свои сети. Ему не нужно спорить и кому-то что-то доказывать, когда он и так самый популярный парень в школе.

И скорее я начинаю походить на одержимую, когда пялюсь на него из-под прикрытия в школьных коридорах, ожидая сама не зная чего. Потому что он такой же, как прежний – уверенный в себе, наглый, всегда в кругу людей, всегда на своей волне. И после инцидента с моей юбкой не вспоминает про меня.

– Ты на него запала, признайся, – шепчет мне на ухо Кэти, когда мы покидаем стены школы после очередных занятий. Проходя мимо школьных ворот, я осторожно наблюдаю за Алеком и Сином, которые курят в окружении старшеклассниц.

И не замечают меня, конечно же. По крайней мере, никакой реакции с их стороны нет. От чего я чувствую себя глупо из-за своих подозрений, словно пытаюсь выдумать то, чего не существует и стать главной героиней там, где мое место всего лишь быть фоном.

Я немедленно склоняю голову, чтобы не выглядеть полной дурой и ускоряю шаг.

Заметив это, Кэти нагло хихикает и повторяет:

– За-па-ла!

– Нет, просто…

– Даже не отрицай, – перебивает подруга. – Влюбиться в плохого парня в старшей школе – это обязательная программа для каждой уважающей себя девушки.

Я негромко хихикаю, чувствуя, как напряжение постепенно спадает с меня.

В чем-то Кэти права. В любых книжных романах меня всегда притягивают больше эти самые «плохие парни». Которые более наглые, чем все остальные. Знают, чего хотят. Не боятся бросить вызов обществу. А за свою любимую готовы сжечь всю планету. Поэтому «быть любимой» такого – это почетная роль, но есть нюанс. Все остальные претендующие на эту роль – становятся всегда расходным материалом. А если немного переместиться из книжек в реалии, то не всегда у таких личностей вообще есть эти самые избранные, и в расход идут вообще все девушки, не имея шансов покорить сердце, которое этого не хочет.

Об этом я напоминаю себе и на тренировке в студии после школы, когда сбиваюсь с нужного ритма и, не удерживаясь после прыжка, подворачиваю ногу. Ох, такие досадные и болючие ситуации за все мои годы случаются довольно часто, нет в мире ни одного спортсмена, который не пережил ни единой травмы. Но… Я так глупо не удерживаюсь. Просто позорно для человека, что метит в сборную.

И еще больше злюсь на себя, что это происходит из-за того, что я была слишком погружена в свои мысли, обдумывая слова Кэти о моей предполагаемой влюбленности. Нет, я точно не влюблена, тем более в Алека, и мне пора прекращать свое бездарное расследование, будто ему до меня есть дело. Иначе подруга будет иметь все аргументы смеяться надо мной, что я выдумываю какую-то историю в надежде уверовать, что я интересна этому идиоту.

А я точно не хочу быть ему интересна.

Подозрение, волнение, страх – вот что я теперь испытываю, видя Брайта. И среди этих чувств абсолютно нет воздушно-восторженного «боже мой, я сейчас расплавлюсь только от его присутствия». Даже близко нет.

Из-за ноющей ступни моя тренировка заканчивается раньше, чем обычно. Это вызывает досаду на себя – зря упущенное время. Написав матери, чтобы забрала меня домой как можно скорее, я принимаю душ и переодеваюсь.

Стоя перед зеркалом в легкомысленном светло-розовом платье с изображением цветов на подоле, я пристально рассматриваю свое отражение. Собираю волосы в привычный пучок, с которым ходила постоянно ходила раньше, и распускаю их обратно – белоснежная волна достигает уже линии талии. Поворачиваюсь боком, чтобы увидеть себя в ином ракурсе – тощая, как и год назад. Но все-таки изменения очевидны в облегающем платье. Это и упругая, благодаря тренировкам, задница, и аккуратная форма груди. Не третий размер, как например, у Сирены Лайал – рыжеволосой девушки из редколлегии Сент-Лайка, но где-то ближе к двоечке – точно есть.

Я честно пытаюсь оценивать себя объективно. Нахожу в себе недостатки – и излишнюю бледность кожи, и острые коленки. Но этого все равно недостаточно, чтобы не задаться вопросом – что со мной не так?

Почему на меня парни только смотрят, но никто из них не решается позвать на полноценное свидание?

Я могу сколько угодно уверять себя, что мне это и не нужно самой – у меня иные цели, мне не до мальчиков, и так было всегда. Это отчасти правда, но что-то изнутри гложет, давая чувствовать свою неполноценность и тотальную непривлекательность для противоположного пола, раз никто ни разу даже не пытался флиртовать со мной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Год назад мне было плевать на это. Сейчас, на границе пятнадцатилетия и шестнадцатилетия, когда мои ровесницы вовсю вступают в эру первых и даже десятых отношений, мне все сложнее игнорировать факт, что я никому не привлекательна. Возможно, еще немного – и самоуспокоение по типу «что мне и самой ничего не нужно», начнет просто скрывать развивающийся комплекс неполноценности.

Да, я не стремлюсь завести отношения – это правда.

Но то, что никто не хочет завести их со мной – начинает задевать.

Есть в этом логика? Нет. Я похожа на собаку на сене – ни себе, ни людям. Но, видимо, разум и хладнокровие отходят на второй план, уступая место глупым гормонам взросления, когда начинаешь желать всяких глупостей.

Так и наступившие прошедшим летом первые месячные, пришедшие с небольшим опозданием, подло сделали меня из целеустремленной девочки в сомневающуюся девушку. В прошлом году я и представить бы не могла, что буду как сейчас, пялиться на себя в зеркало и оценивать свою симпатичность.

«Мне плевать на всех парней мира. Мне плевать на всех девчонок, которые нравятся этим парням, – провожу я аутотренинг в своей голове, отойдя от зеркала и садясь на низенькую скамейку в комнате для переодеваний. – В отличии от них я стану олимпийской звездой. У меня в будущем будет всемирная слава, а у них максимум только семья и дети».

Так я успокаиваю себя, пока на телефоне не появляется уведомление от матери, которая подъехала за мной.

Схватив с собой рюкзак с вещами, закидываю его на плечи и быстро выбираюсь из здания. Точнее, пытаюсь быстро. Но на деле – ступаю аккуратно, перенося нагрузку с ноющей ступни.

Белая «Хонда» мамы уже приветливо ждет меня на парковке. И я на секунду представляю, как после следующего моего дня рождения, я смогу стать сама автовладелицей, и обязательно стану. Не потому, что так хочу этого сама, но таким образом избавлю членов семьи от обязанности заезжать за мной.

Быстро забравшись в салон, я сразу говорю маме о причине раннего завершения тренировки.

– Ничего страшного, малыш, дома на всякий случай сразу вызовем врача осмотреть тебя, – отвечает она мягкой улыбкой, глядя на меня через переднее зеркало голубыми глазами.

К счастью или нет, но мы со старшим братом унаследовали ее внешние черты. Мама настоящая молодая красавица – огромные голубые глаза, тонкие черты лица и ладная фигура. Природа передала мне и ее абсолютно белоснежные волосы, а вот Макс родился брюнетом – единственное различие между нами.

Будучи сиротой из низов, Лиз Уолш уже в моем возрасте покоряла сердца людей своей ангельской внешностью. Настолько, что даже была близка к заключению контракта с известной модельной студией после выигранного конкурса красоты в нашем штате.

И я уверена, мама бы и сейчас могла смело дефилировать по подиуму и срывать овации, но именно тогда в ее жизни появился мой отец – в два раза старше ее, богатый, самоуверенный карьерист Эдвард Колди. Поэтому вместо подиума и контракта мама довольно скоро получила кольцо на палец и кричащего младенца, которому дали имя Макс. А через четыре года родилась и я.

Это могла бы быть хорошая история любви моих родителей, но, к сожалению, я знаю закулисье этого спектакля, когда наша семья закрывается от всего мира за дверями и воротами. И сказка про Золушку и Принца оборачивается стеклянной драмой, подробности которой мы с мамой прячем потом за улыбками.

И нет, меня никто не принуждает заниматься художественной гимнастикой. Даже если я взбрыкну и брошу свои занятия, никому в голову не придет даже отчитывать меня за это. Я сама вгрызаюсь в свое будущее и готова на все, чтобы добиться своих целей, чтобы не повторить судьбу матери.

Насколько я сильно ее люблю, настолько и презираю. Грязно, молча, подло презираю за ее слабость и покорность. И то, как с каждым годом я становлюсь все более похожей на ту самую Лиз, все еще подростка, с диадемой на голове и титулом «Мисс», запечатленную на фотографиях – тем сильнее хочется находить с ней различия, а не сходства.

Поэтому я не улыбаюсь в ответ, только приподнимаю уголок губы и отворачиваюсь к окну.

Она ко мне искренне добра, но мне с ней неловко.

Даже когда мама пытается втереться ко мне в доверие и установить дружеские отношения, я не могу воспринимать это всерьез и делать шаг навстречу. У меня множество вопросов как у любой девочки-подростка – о жизни, о парнях, обо всем женском, но я никогда их не озвучу ей. Невозможно ждать важных ответов от человека, который годами утрачивал свой авторитет в твоих глазах.

Да и не только в моих.

Я помню все смешки отца и взрослеющего Макса в ее сторону. Плохо готовит. Не то говорит. Не так одета. Глупая. Бесполезная. Ничего не умеет. Только позорит. Тупая. Ничтожество. Пустое место. Всего лишь

женщина.

Я помню все замахи отца на нее, и те, что должны были напугать, и те, что нанесли удары – по лицу, по руке, толчки в спину и в бок.

Но красноречивее всего для меня было ее молчание на это. Ее принятие жестокости и унижения как женщины – вначале от мужа, а потом и от сына.

Раньше я плакала и хотела защитить свою бедную маму. Но мама не хотела никогда защиты, она полностью приняла роль жертвы и каждый раз прощала, улыбалась, оправдывала, замазывала синяки и снова улыбалась. На мои слезы говорила лишь одну фразу, что, кажется, навсегда въелась в мой мозг:

– Мы, девочки, должны подчиняться своим мужчинам за то, что они выбрали нас. За то, что выбирают нас каждый день, потому что любят.

В тот же день отец избил ее за то, что она не проследила за его разряженным телефоном, и он пропустил звонок по работе. В тот же вечер, когда она наносила на лицо маску от отеков, отец при мне молча утащил ее в их спальню, откуда еще долго доносились ее стоны, смешанные с криками боли от прикосновений к израненному телу.

В те сутки я четко прочертила для себя линию равно между понятиями мужчина и страх.

Это не изменило, не сломало меня.

Потому что линия давно была прочерчена, но я исключила из этого уравнения лишнее здесь слово «любовь».

И заняла свою позицию.

Мама привозит меня домой от моей подружки Кэти, забрав меня в самое обидное время – мы как раз распаковали в ее комнате огромный кукольный дом. О, это было так волшебно!

Мы несколько часов трудились, собирая его по инструкции, этаж за этажом, комната за комнатой – невероятная конструкция, которая своим размером получилась выше нас, двух пятилеток.

На спор мы с подружкой выбирали, какие комнаты будут для ее кукол, а какие – для моих. Я выиграла своим гардеробную, куда принесу кучу одёжек, а Кэт – огромную кухню с множеством пластмассовых маленьких тарелочек, чайников и бытовой техники.

Сидя в машине, я уже предвкушала следующую встречу у подруги. Как соберу своих кукол, оставленных сегодня дома, а потом размещу их в этом прекрасном, сказочном домике.

И рассказывала об этом маме. В подробностях.

Она вникала, и с интересом выслушивала мои планы всю дорогу.

Мое настроение просто замечательное.

Уже зайдя в дом, мама приглашает меня покушать, и у меня начинается чуть ли не истерика. Ну какая еда? Я совершенно не голодна.

Мысленно я все еще нахожусь в гостях у подруги с ее новеньким подарком.

И пусть мы встретимся только завтра, я хочу немедленно перебрать всех своих любимых кукол – выбрать самых лучших, которым будет дозволено заселиться в будущем домике.

Да, я обязана сейчас же сделать этот важный выбор!

Хныча, я отказываюсь от еды. Папа на работе, поэтому мама отпускает меня, не заставляя ужинать. Когда его нет, дома появляется немножко больше счастья и свободы.

Напевая песню из популярного мультика, я на одной ноге весело скачу в свою комнату.

Она – единственная, расположенная на первом этаже, да еще и с видом на задний двор. Так получилось, что лучшие комнаты в нашей семье принадлежат папе и моему брату. Но я не жалею – мне нравится и вид деревьев за окном, да и к тому же комната очень большая и красивая. С розовыми обоями и потолком. А еще я могу клеить куда угодно вырезки из журналов с любимыми принцессами из «Диснея». А еще у меня есть своя гардеробная с кучей одежды – и когда Кэти приходит ко мне, мы под музыку устраиваем свои показы мод. Я прошу у мамы косметику и всякие женские штучки, чтобы мы могли изобразить из себя очередных Белль, Золушку, Аврору и других героинь мультфильмов. А под конец обычно приходит и сама мама с печеньем и молоком, фотографирует нас и объявляет победителя на лучший образ. Чаще всего победителем выходит дружба.

С улыбкой на лице, я залетаю в свою комнату и включаю свет.

У меня очень много дел.

Но только я открываю ослеплённые на секунду от вспышки яркого света глаза, как из меня невольно вырывается крик истинного ужаса.

Куклы!

Все мои куклы!

Точнее то, что от них осталось! Их тела прямо у моих босых ног, брошенные грудой. Заканчивающиеся на шеях, которые выглядят ужасным обрубком.

Подняв взгляд на полки, где обычно находились мои куклы, я на секунду прерываю свой визг. Все прошлые крики застревают в моем горле словно я проглотила большой апельсин.

Оторванные головы моих принцесс находятся там, где и должны быть. Но каждую из них пронизывают насквозь стальные спицы. Через пластмассовые глаза, щеки, затылки – проходят эти ужасные, острые палки, разрывая их насквозь.

От этой отвратительной картины меня начинает тошнить, но я на автомате подбегаю к ним, перепрыгивая через поверженные тела, чтобы…попытаться спасти? Не знаю.

Сжимая рукой голову самой любимой куклы с разорванным от спицы глазом, я все еще в молчаливом ужасе таращусь на нее.

А потом весь ужас снова вылетает из меня с протяжным криком и градом слез.

– Нет! Нет! Нет!

И все это гасится злым, язвительным смехом.

Я здесь не одна. Меня ждали.

Мой старший брат.

В серой длинной футболке и укороченных джинсах он сидит на моей кровати и готов умереть со смеху, глядя на мое отчаянье. И чем сильнее я кричу, тем ему веселее.

– Зачем ты это сделал? – кидаюсь я на него с кулаками.

Но ему уже девять лет – он намного выше, больше и сильнее меня, поэтому легко отталкивает меня от себя. И я позорно падаю на пятую точку рядом с телами своих кукол.

От неожиданной боли я даже прекращаю кричать, только ловлю ртом воздух и заливаюсь горькими слезами.

Макс, не переставая улыбаться, смотрит на меня. Только поправляет свои черные волосы, что упали ему на глаза.

– Какая ты жалкая. Маленькая тупая плакса!

Я хочу ударить его, сделать больно, но понимаю, что у меня нет на это сил. Я заведомо в проигрышной позиции. Поэтому продолжаю отчаянно рыдать, сжимая в руке бедную голову куклы.

– Жалкая плакса! – повторяет брат. – И куклы твои жалкие.

– Я все расскажу! – завываю я в ответ.

Но мама уже сама врывается с возгласом:

– Что случилось?

Ей не надо объяснять, она сама быстро оценивает обстановку, окидывая комнату взглядом.

– Ох, Ива, – кидается она меня обнимать и успокаивать.

– Это Макс сделал! – визжу я, уворачиваясь от ее рук. Мне не нужны сейчас объятия. Я хочу, чтобы Макса наказали.

– Зачем ты издеваешься над сестрой? – В голосе мамы появляется возмущение, и она подходит к моему брату.

«Ударь его!» – орет во мне внутреннее злобное желание и обида.

– Я просто играл с ее куклами, – беспечно отвечает тот, ни капли не испугавшись.

– Немедленно иди в свою комнату, Макс! Я придумаю тебе наказание!

«Надеюсь, что-нибудь очень-очень плохое!»

– Если ты меня накажешь, – тут же вскакивает он на ноги. И я вижу его глаза – такие же прозрачно голубые, как у нас с мамой, но какая-то бешеная ярость в них напоминает больше взгляд папы. – То я все расскажу отцу!

– Да как ты смеешь…

– Тогда он подарит мне пистолет, и я вас убью за это!

С этими словами Макс вылетает из моей комнаты, громко хлопая дверью, от чего мы с мамой невольно вздрагиваем.

«Иди за ним! – внутренне кричу я, впиваясь взглядом в ее побледневшее лицо. – Ты знаешь, что он заслужил наказание! Мама!»

– Ива. – Поправив халат, она присаживается рядом со мной на колени, и проводит рукой по моим волосам. Я замираю. – Я куплю тебе новых кукол.

Я впиваюсь пальцами в свои колени и закрываю глаза.

Новые куклы – это не важно. Вообще не важно. Я это понимаю, даже будучи пятилетней девочкой.

Я понимаю главное в этом моменте, пока мама растерянно пытается успокоить меня тем, что купит мне что-то новое взамен испорченному. Но даже не идет вслед за Максом. Никто его не накажет.

Мы проиграли.

13 глава

Наше время

Ива

Меня ни за что нельзя назвать папиной дочкой. Потому что отец хотел вместо меня второго сына, и получив такую жесткую подставу от жизни в виде меня, просто с моего рождения утратил хоть какой-то интерес к своему ребенку.

Стать маминой дочкой я отказалась сама, потому что с каждым новым днем я испытывала к ней только презрительную жалость, которая хоть и не убила детскую любовь к ней, но точно не подталкивала к желанию сблизиться.

Большую лепту в мое воспитание, сам того не ведая, внес мой старший брат.

За шестнадцать лет, прожитых с ним под одной крышей, я замечательно впитала и взрастила в себе три важные мысли.

Плакать бесполезно.

Слезы – это не всегда контролируемый процесс, как и любая другая реакция на боль или стресс. Если ты не камень, конечно. Но смысла продлевать истерику никогда нет, они ровным счетом ни на что не влияют, поэтому чем быстрее ты возьмешь себя в руки, тем лучше.

Никому не верь.

Тебя может подставить или обидеть даже самый близкий человек, который, по сути, автоматически должен тебя любить. Бесполезно ждать иного отношения от остальных людей, они вообще не обязаны относиться к тебе даже

приемлемо.

Молчи…

Если ты в состоянии признать, что противник сильнее тебя – не важно в какой категории – влияние, ум, хитрость, банальная физическая сила, то на хрен и не лезь на рожон. Не строй из себя героиню. Просто закрой рот, глаза, не дыши, не живи какое-то время, стань невидимкой для мира – так ты утратишь актуальность в глазах врага, не подпитывая его интерес, и беда сама собой пройдет.

Поэтому после ухода Алека, моя внутренняя истерика и паника привычно гасятся без особых усилий.

Нет, нет, нет. Мне не все равно, что произошло в этом доме с момента, как я в него вошла, просто я вполне способна, не тратя времени на сопли-слезы, поскорее покинуть его к чертовой матери. Это я и делаю, критически изгоняя любые мысли о произошедшем штампами «Потом, потом. Сейчас главное – безопасное место, и привести себя в порядок».

Благодаря своей выдержке, я появляюсь на улице с абсолютно непроницаемым лицом, словно беззаботная девица, выведшая себя на променад в один из жарких дней лета.

Первым делом замечаю на противоположной стороне улицы скромный магазин с одеждой, и чуть ли не со стоном мелкой радости, немедленно направляюсь к нему. К сожалению, это секонд-хенд с отвратительными товарами, грязным помещением и неприветливыми продавцами. Удача точно не на моей стороне, обычно моя брезгливость отводила меня стороной от подобных мест.

Но не сейчас уж точно.

Поэтому я хватаю с вешалки откровенно ужасный салатовый спортивный костюм на резинках для любой фигуры. И заставляю себя верить, что это нормально – несусь с ним в кабинку для переодевания, больше похожую на грязную маленькую каморку с пыльным зеркалом.

Не давая себе ни секунды чтобы выдохнуть, чтобы мысли не успели засесть в моей голове раньше времени, я дрожащими от отвращения руками через верх стягиваю с себя платье и кидаю его себе под ноги. Наступаю на него сверху, превращая из дорогой вещи в тряпку для мытья полов.

И только тогда делаю глубокий выдох.

Отвращение, которое я испытывала, пока дошла до сюда – для меня очень болезненно. Эти несколько минут, пока на мне была вещь, запачканная –

меня сейчас стошнит

– засыхающей спермой – это отдельный ад для, в принципе, брезгливого человека. Поэтому даже вырвиглазной расцветки спортивный костюм, когда я его надеваю – сейчас кажется минутным спасением.

Но посмотрев на себя в зеркало, мне снова хочется взвыть.

Размазанная красная помада на лице – и я так вышла в люди! – делает меня похожей сейчас на дешевую шлюшку, хорошенько отработавшую смену в каком-нибудь борделе.

И пока я влажной салфеткой стираю все следы со своего лица, борясь с подступающей тошнотой, именно такой себя и ощущаю.

Грязная.

Дешевая.

Шлюшка.

Которую не только грубо оттрахали, но и неплохо так унизили после. Ткнули всем, чем можно, где мое настоящее место.

И оно, судя по всему, правда моё.

Я бетонирую в голове любые фрагменты о недавнем произошедшем, но слишком хорошо помню руку ублюдка, в которую я вцеплялась зубами. Это должно было выглядеть злостью, но на самом деле являлось прикрытием того, что я в тот момент испытала острый, извращенный оргазм.

Господи.

Я до отвращения жалкая.

Испорченная.

И можно было бы смириться с этим, оставить личным постыдным секретом, но я дала убедиться в этом и Алеку.

Дело не в том, что я кончила – надеюсь, он никогда не узнает об этом.

Я позволила всему произойти.

И мы оба это знаем.

Потому что будь на его месте другой, или не дай бог другие, без сомнений – я бы сейчас не стыдливо меняла одежду в ужасном секонде, а уже давала показания в ближайшем участке об изнасиловании. Черт, я бы свое платье со следами преступления всунула бы копам в руки, чтобы немедленно провели экспертизу, а не топтала его как символ своего падения в примерочной.

Алек дважды предлагал мне все остановить.

И мы оба знаем, что я

действительно

могла это сделать.

А еще оба знаем, что я этого не сделала.

– Почему? – Я задаю это вслух самой себе, своему отражению, искаженному грязным зеркалом. В голубых глазах слезы, которые не прольются. Я не нравлюсь себе – и дело не в ужасном костюме, который одет на мне сейчас. Просто у меня впервые нет ответа на простой и вполне логичный вопрос.

Паника снова нарастает.

Сглотнув, я заставляю себя пока не думать о личном позоре. Это, безусловно, далеко не последняя вещь, которую неплохо бы проработать с психоаналитиком, но на повестке дня у меня есть проблемы куда важнее, чем собственная распущенность и извращенные игры с психом.

Угрозы.

Обвинения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И теперь я не настолько глупа, чтобы не принимать их всерьез. Друзья Брайта – отмороженные психи, как и он сам. Наверное, общее безумие и вседозволенность сплотило этих уродов, которые не в первый раз готовы издеваться над беззащитными людьми. Просто, потому что могут. Потому что хотят.

Проблема не в том, что они такие.

Проблема в том, что их агрессия направлена на меня. И на мою семью, в том числе.

И какими бы ни были мои отношения с семьей, я уж точно лучше встану на их сторону.

Прямо сейчас.

Как можно скорее.

Я должна предупредить близких, что стая отмороженных идиотов хочет добраться до моего брата. Каким бы сильным ни был Макс, но в одиночку он вряд ли справится с этими гиенами. Мы должны что-то придумать сообща, обезопасить себя. Иначе их желание сжечь мою голову может оказаться только начальной ступенькой.

Захватив волосы в пучок, я достаю из сумки маленький флакончик духов и пшикаю им на себя, чтобы сбить все запахи.

Расплатившись на кассе, быстро выхожу на улицу и через приложение заказываю такси до Даствуда.

Переживание о большей беде замещают до зубовной боли постыдный факт того, что я позволила сегодня Алеку трахнуть себя. Мне лучше посвятить себя защите семьи от всей компании, чем грызть себя за связь с самым безумным из них.

Им нужен мой брат.

Они очень злы.

Сама лично я не герой –

третье учение от Макса

– но отец точно защитит от них любимого сына. А если повезет, то защитит и меня, потому что, буду честна сама с собой, если эти ребята уже третий раз захотят меня уничтожить, то скорее всего, у них это получится окончательно.

Знала бы это раньше, может, выбрала бы какой-нибудь силовой спорт вместо гимнастики, чтобы суметь хоть как-то постоять за себя. Но опять же, я не уверена, что мне хоть что-то поможет, если я останусь даже один на один со шкафом по имени Кей Хирш.

Проезжая с молчаливым таксистом по району из детства, я с грустью наблюдаю за знакомыми мне особняками, где живут богатые мира сего.

Одно поместье, утопающее в розах, даже острым уколом отзывается в моем сердце. Там жил Дастин Лайал.

Так произошло, что наши с ним трагедии совпали в одно время. В его случае все закончилось намного хуже, чем со мной. И мне искренне его жаль. Хоть мы никогда не были друзьями, но, пожалуй, Дасти был единственным адекватным парнем из всей компании. И именно он оказался убит в ту страшную ночь.

Возможно, я слишком злая или предвзятая, но будь моя воля – лучше бы на его месте оказался гребаный Алек. По крайней мере, я бы оплакивала его с мыслью, что он больше заслуживает такой участи, чем этот невинный парнишка.

Когда машина останавливается возле моего дома, я уже чувствую себя не тем уверенным солдатом, готовым принести присягу своей семье.

Трехэтажный особняк из белого камня кажется мрачной крепостью, несмотря на свой цвет. Он не уютный. Холодный дом. За тяжелыми воротами и высоким забором, скрывающим настоящие реалии семьи Колди.

Стоя перед ним, я почему-то ощущаю себя невозможно маленькой. Беззубым ребенком.

Мне хочется пойти в обход, забраться через заднюю дверь, проникнуть тайно внутрь и спрятаться от всего мира в своей комнате. Возможно, там самое безопасное место на свете.

Мне отказали здесь в своей защите, не стоит забывать.

Нервно почесав щеку, я все же решаюсь и звоню в видеофон, который сканирует меня как незваную гостью. Ох, без этого я теперь даже не могу попасть внутрь, потому что мне не выдали обратно ключи.

Когда створки открываются, я чувствую себя еще неувереннее, но все же захожу внутрь.

Это все равно мой дом, я тут прожила шестнадцать лет из восемнадцати. И я пришла с предупреждением об опасности, как и полагается члену семьи в таких ситуациях.

Не успеваю я дойти до двери, как оттуда вылетает мама – легкая и воздушная как пташка в своем нежно-голубом платье. Длинные белые волосы распускаются эффектной волной за ее спиной.

От ее красоты щемит сердце, но я не могу оценить ее по достоинству. Никогда не могу. И глядя, как она ко мне подходит, больше чувствую неуместную неловкость за свой внешний вид.

Оттраханная, ненакрашенная, в нелепом дешевом костюме, уродующим любую фигуру, с пучком на голове.

– Моя малышка! – сжимает она меня в своих невесомых объятий, и я на автомате похлопываю по спине.

Мама точно не защитник.

Возможно, она и искренне рада моему присутствию, но ее голос в этом доме никогда не имел никакого веса. Даже Макс, будучи девятилетним пацаном, имел здесь намного больше привилегий.

Такова иерархия семьи Колди.

На первом месте отец. Рядом с ним любимый сын. За их спинами, в отдалении мать. А я… Была не особо важным элементом, словно деталькой от другого конструктора. Старалась никому не мешать, не попадаться на глаза лишний раз и искать свое место в спорте, чтобы хоть где-то стать заметной.

– Мне нужно поговорить с папой, – спешно говорю я, размыкая неловкие объятья.

– Карта, дом, все в порядке? – приходит мама к неверным выводам и рукой поправляет мне волосы, затыкая за ухо непослушную прядь.

– Да. – Быстро отвечаю я, чувствуя стыд.

Все-таки отец довольно щедрый человек и дает мне полную финансовую обеспеченность. Несмотря на то, что я подвела его.

Именно поэтому я не теряю надежды, что однажды он сможет принять меня и простить. Это так наивно, ведь будучи даже безгрешным ребенком, я не представляла для него интереса, но у меня какое-то патологическое желание доказать этому железному человеку, что я могу стать для него хоть немного важной и нужной.

Макс автоматически получил его уважение и внимание, просто потому что родился мужчиной.

Чтобы добиться подобного девушке… Глядя на маму и вспоминая семейные будни, я думаю, что это просто невозможно.

– Мне нужно предупредить Эдварда о твоем приходе, – суетливо говорит мама, а я сцепляю пальцы в замок.

– Предупредить? – переспрашиваю, хотя прекрасно расслышала фразу.

В ее глазах блестят слезы.

Мы обе понимаем, насколько это неправильно. Что о прибытии ребенка домой отца нужно предупреждать. И что меня, по факту, держат на пороге, не впуская внутрь, пока мы не получим на это одобрение.

В какой-то степени я в этом виновата.

Но не настолько – это совершенно точно. И все мы это знаем. Потому и слезы матери. Но что толку от них, если она смирилась с ролью местной суки без права голоса и не может самостоятельно впустить своего ребенка в дом.

– Что она здесь делает, Лиз? – раздается за нашими спинами до боли знакомый холодный голос отца, от чего я невольно вздрагиваю, но оборачиваюсь.

Он высится возле двери словно непоколебимая скала. Несмотря на возраст, седина не тронула ни один его черный, как смоль волос. А карие, как глубокая ночь, глаза не утратили свой надменный, величественный прищур.

Но смотрит он не на меня. На маму, что почти трясется от страха от одного его только присутствия и железных ноток в голосе.

Все не очень хорошо.

Поэтому я начинаю говорить самое важное, чтобы успеть заинтересовать его и дать понять, что я пришла с добром.

– Папа, я хочу помочь, – быстро говорю я, и тут же исправляюсь. – Хочу предупредить об опасности.

– Какой опасности? – Взгляды-молнии теперь летят в мою сторону.

– Я боюсь за брата. – Специально выделяю ключевое, зная, что это, наверное, единственный человек в мире, чья судьба небезразлична отцу. – Боюсь, что его ищут плохие люди и могут сделать что-нибудь с ним. Давайте сядем все вместе дома, и я расскажу подробно.

– Какие люди?

– Алек Брайт, – я чуть не давлюсь этим именем, и хочу продолжить перечислять остальных, но папа, сдвигая черные брови, делает резкий шаг в мою сторону, больше похожий на выпад.

– Брайт? – Он не кричит, но ощущение ярости в его голосе заставляет меня заткнуться. – Ты снова связалась с этим щенком? И после этого заявляешься сюда?

– Нет! – Открещиваюсь я с искренним ужасом от таких предположений, но отец и не думает меня слушать, словив триггер от одного только упоминания Алека.

– Этот ублюдок! – задыхается в своей злости папа, убивая меня взглядом. – Это ничтожество! Мало ему было крови нашей семьи! Теперь из-за него, из-за его шавок я два года не могу увидеть своего ребенка!

Это он про меня? Но отец же сам ни разу не приезжал ко мне за это время в мою школу! И даже сейчас, закончив ее, я всегда открыта ко встречам с семьей.

– Если с Максом что-нибудь случится… –

Как я могла подумать, что он говорит обо мне?

– Я уничтожу и тебя вместе с твоим трахарем, Ива. Запомни это и передай ему – вы дышите, пока мой сын жив и на свободе. Поняла меня!?

Я хочу просто кричать в небо от такой несправедливости.

Я хочу громко рыдать, пока отец не поймет, что я не союзница Алека, я сама его жертва.

Я хочу валяться на этой зеленкой лужайке в такого же цвета спортивном костюме и биться в конвульсиях, потому что я сама боюсь этих уродов, и мне нужна защита. Но…

Плакать бесполезно.

– Макс не убивал Дастина Лайала? – Выстреливаю я коротким вопросом, глядя отцу прямо в глаза. На самом деле, я уверена, что нет, это не имеет смысла. Но я хочу просто услышать подтверждение.

– Да как ты смеешь?

С этими словами папа отрепетированным не раз жестом с силой бьет меня по лицу. Это действительно больно, что на секунду даже ослепляет меня, а дыхание сбивается с нормы.

Он никогда меня не бил.

Раньше для этой роли была только мать, меня просто предпочитали не замечать, а я и не отсвечивала. Даже когда я подвела семью, никто меня не ударил.

Ногтями я впиваюсь в мягкую ладонь, чтобы переключить боль с лица. Чтобы не разрыдаться. И это спасает меня.

Не дождавшись никакой реакции, как бывает в случаях с мамой, отец разворачивается со словами: «Пошла вон!», и заходит обратно в дом, оставляя за собой болезненную реальность.

Только тогда мама кидается меня утешать, хотя я даже не всхлипываю:

– Девочка моя… Да что это за такое?

Я равнодушно смотрю на нее, замечая на сгибе локтя огромный желтый синяк, показавшийся ненадолго из-под рукава.

– Мам, – зову я, не узнавая свой голос.

– Болит?

– Мам, – я отступаю назад и пытаюсь поймать ее взгляд. – Давай прямо сейчас уедем. Вдвоем.

– Куда? – не понимает она.

– Не важно. Снимем все деньги и уедем отсюда далеко-далеко. И никто нас никогда не найдет.

– Но…

– Мам! – не выдерживаю я. – Это ненормально. Твой синяк – тоже ненормально. Давай уедем вместе от них всех!

Потому что одной страшно, а двое – уже какая-никакая команда.

– Мне нужно посоветоваться с твоим отцом.

– Мама! – повышаю я голос, потому что нервы постепенно начинают сдавать. – Уехать от него! Мы справимся! Этот урод больше никогда не посмеет ударить тебя, не сможет. Мы все придумаем. Поддельные паспорта, если нужно. Снимем все наличные. Он не найдет тебя.

– Что? – Голубые глаза смотрят на меня с потрясением. – Нельзя даже так думать, Ива! Он твой отец и мой муж.

Вдавливаю ноготь еще глубже в податливую кожу, раздираю ее.

– Ты что, его любишь?

– Конечно, люблю!

Я сейчас ненавижу ее за этот ответ.

Возможно, у нас все семье больные, но сейчас я сама хочу ударить эту дуру.

Она его любит.

Так просто.

Я окидываю сухими глазами и маму, и дверь, за которой скрылся отец, и в целом этот негостеприимный дом.

И прощаюсь с этой картиной навсегда.

– Тогда счастья вам.

14 глава

Два года назад

Алек

– А, это ты. Привет!

Я никогда не воспринимал Сирену Лайал как девушку. Окей, я практически никого не воспринимал как девушку, чтобы мой взгляд оставался заинтересованным дольше пяти секунд, но тем не менее не могу не заметить, как принарядилась сегодня сестра лучшего друга.

Я привык, что она вечно таскается в спортивных шмотках, что по-моему мнению, супер неженственно и асексуально, но вот сейчас эта рыжая львица напялила на себя изумрудное платье на тонких бретельках, а свои непослушные кудри заплела в какие-то сложнопридуманные косы.

– Собралась куда-то? – Вместо приветствия уточняю я. Потому что в собственном доме «просто так» мало кто ходит. Тем более Сирена.

– Для тебя старалась! Как чувствовала, что заявишься. – Язвит она, показывая усмешку. Но в карих глазах застывает то ли грусть, то ли разочарование.

На автомате я уже готов сказать ответную колкость, но резкое понимание происходящего заставляет меня захлопнуть свой рот.

Сирена ждала нашего общего друга – Кея Хирша, по которому слишком очевидно сходит с ума с момента их знакомства. Я не слепой и не тупой, и заметил это уже давно. То, как девушка меняется рядом с ним. Как постоянно ищет его взгляд, когда мы находимся в одной компании. Как откровенно флиртует, хотя никогда не признаётся в этом прямо. И как расстраивается каждый раз, натыкаясь на глухую стену от этого осла, который вечно мечется в состоянии «и хочется, и колется».

И я болезненно завидую Хиршу на самом деле, хотя черта с два признаюсь сам ему в этом.

Не потому, что мне нужна Сирена самому, а потому что я мечтаю оказаться на его месте. Твою мать, я бы точно не метался в тупых сомнениях, если бы девушка, которая мне нужна, сделала бы хоть один подобный шаг в мою сторону. Хоть один-единственный жест доброй воли, показав, что я ей хоть немного интересен.

Знает Всевышний, если такой момент настанет, и Ива, например, вот так как Сирена будет ждать

меня

, одеваться специально для

меня

, делать хоть что-то, связанное со

мной

– я буду самым счастливым человеком на свете. Я буду рад любой гребаной мелочи с ее стороны, самому мизерному жесту, а остальное готов взять на себя. И никакая гордость меня не остановит.

Но что имеем, то имеем.

Ничего.

– Классно выглядишь, – вместо ехидства отвечаю Сирене. Я не могу искренне оценить «классно» или нет, потому что для меня никто не выглядит так, кроме Ивы, но за ее старания готов поддерживать и одобрять.

– Спасибо? – удивленно говорит она, сама удивляясь моему комплименту и словно ища в нем подвох. – Дасти у себя в комнате, – добавляет она. – Проходи.

Не успеваю я сделать и десять шагов по направлению к лестнице на второй этаж, как ко мне кидается с объятьями миссис Лайал:

– Алек, сынок, – ласково щебечет женщина. – Всегда рада тебя видеть у нас в доме!

Я ей, конечно, не прихожусь сыном, но это не останавливает мою улыбку и радость от встречи с одним из родителей этой семьи.

– Я тоже по Вам скучал, Лесли. – Как по матери друга, конечно же. Но моего теплого отношения этого не умаляет.

– Как дела в школе у тебя?

– Все классно, – тут же кидаюсь я отчитываться, хотя, возможно, это был формальный вопрос. Но кто меня остановит? – Тесты по профильным предметам сдал. Зачет по физкультуре. – Об остальном умалчиваю. Не по всем предметам все гладко, но это уже дело десятое.

– Какой хороший мальчик, – улыбается Лесли, с гордостью глядя на меня. Словно я не выпускник старшей школы, а все еще тот четырнадцатилетний пацан, который однажды впервые появился в этом доме.

– А у Вас как дела?

– Оу, я позволила наглость и взяла себе отпуск на работе.

– Звучит здорово.

– Еще бы, – как маленькая девочка смеется она. – Особенно, когда сама являешься главным редактором журнала. – А это уже сказано с гордостью.

Мы продолжаем вести добрую беседу еще минут десять, обсуждая ее работу, скорое цветение роз в саду, ее планы на поездку в Испанию с мужем и то, что она собирается приготовить сегодня ужин. В моменте, когда я как щенок с виляющим хвостом уже готов предложить свою помощь в готовке, хотя не умею в этом абсолютно ничего, но рад стараться – меня с верхнего этажа окликает Дасти:

– Ты где пропал? Поднимайся!

Еще минуту пораскланиваясь с миссис Лайал, я наконец добираюсь до человека, к которому собирался изначально.

– Боже, и существует же миф, что болтливость – чисто женская привилегия, – ворчит друг, когда мы оказываемся в его комнате.

На это я только пожимаю плечами. Для меня никогда не являлось проблемой заговорить с людьми, знакомыми и не очень, тем более если их общество мне нравится. Возможно, поэтому в том же Сент-Лайке меня считают своим приятелем каждый второй ученик, хотя близких людей у меня по пальцам пересчитать. И один из них – это и есть Дастин.

В его комнате все по-прежнему – приставка, ЖК-экран, полки с книгами и какими-то фигурками. У меня постоянно чешутся руки все перебирать с места на место, поэтому, чтоб не бесить этим друга, я сажусь в кресло напротив компа и верчу в руках гелевую ручку.

– Слушай, разговор есть, – с места в карьер начинает Дасти, садясь на кровать.

– Ага, говори.

– Кей не то, чтобы желает продолжать продавать тебе «Окси».

И снова, и снова.

Кея Хирша подобные мысли посещают стабильно раз в полгода, заставляя меня каждый раз нервничать как впервые.

– Как же меня затрахал этот Святоша, – стону я, прикладывая руку ко лбу – надеюсь, температура не подскочила от таких «приятных вестей». Уже чувствую, как Дасти хочет сказать что-то в его защиту, но не выдерживаю: – Ну что мне делать? Какими деньгами завалить, чтобы он перестал поднимать эту тему?

– Да никакими, Алек. Вообще-то он прав. Таблетки, алкоголь – это ни разу не круто. – Включает друг роль морализатора. И это тоже, увы, не впервые.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ты знаешь, что я это контролирую.

– Нет, я не знаю. Это ты мне так говоришь.

– Не без причины. Мне нужны эти гребаные таблетки.

Дасти упрямо смотрит на меня, будто пытается переубедить взглядом. Но это точно не та тема, которую я могу взять хотя бы на рассмотрение, поэтому бесполезно.

Я действительно употребляю «Окси» только в крайних ситуациях, когда не вижу иного выхода. Да, я физически абсолютно здоров, никто в здравом уме мне эти таблетки не выпишет. Но я и не тупой наркоман, пытающийся словить в них какой-то кайф.

Они, наоборот, дают мне возможность взять себя в руки и не натворить беды.

Когда я теряю контроль над какой-либо ситуацией, когда чувствую, что все идет не по плану или просто допускаю в голове плохие мысли – панические атаки, каждый гребаный раз. Я задыхаюсь, теряю связь с реальностью, готов на что угодно, лишь бы выбраться из этого состояния – и только «Окси» действует на меня как успокоительное, снимая эти симптомы.

– До выпускного. Потом ты должен научиться справляться с собой сам, – безапелляционно говорит друг.

Святой дух, спаси меня, грешного. Когда Дасти напоминает мне об этом дне, я только сильнее ощущаю необходимость принять «Окси» немедленно. Вроде бы и смирился со всем давно, но ненавижу этот день заранее, боюсь его. Проклинаю.

– Алек! Все нормально! – Встревоженно восклицает Дасти, глядя на меня.

И я понимаю, что гребаная гелевая ручка просто ходуном скачет в моих трясущихся руках. Задерживаю дыхание внутри себя, с силой закусив внутреннюю часть щеки. Кладу ручку обратно на стол. Медленно выдыхаю. Снова делаю вдох. Задерживаю. Выдыхаю.

– Нор-рмально, – наконец неуверенно, но говорю.

Какой же я жалкий временами.

Если бы не алкоголь и таблетки, купирующие каждый по-своему все это, то весь мир бы увидел меня в подобных состояниях. И я точно не позволю этому произойти. По крайней мере, я хорошо это контролирую и вовремя прячу, поэтому из свидетелей только Нейт и Дасти.

– Твою мать. Возьми меня с собой, Даст! – нервно прошу я, когда полностью прихожу в себя от слабого приступа паники.

Я как маленький капризный ребенок, цепляющийся за близкого человека – это не круто быть таким в восемнадцать лет, но отчаянные времена требуют отчаянных мер. Я нуждаюсь в друге. Для меня наша не дружба не что-то второстепенное и само собой прилагающееся. Да я считаю было бы лучше, если бы не он, а я болел этим чертовым раком. Если бы я подыхал от неизлечимой болезни, мир бы мало что потерял.

Но ничего не изменить, поэтому я готов как псина таскаться за Дасти, пока он еще живой – год, два, не важно. Мне нечего терять. Он хочет уехать подальше от семьи, чтобы – с ума сойти! – не расстраивать их своим постепенным угасанием. Я хочу отправиться с ним куда он захочет, только меня не берут. Такое себе.

Я должен буду скоро отпустить лучшего друга и как-то не сойти с ума.

Давайте лишим меня при этом и «Окси», тогда есть возможность, что меня так накроет, что я отправлюсь к Всевышнему раньше самого Дастина.

– Не могу.

– Не хочу, – как какая-то обиженная брошенка огрызаюсь на Дасти, и сам же злюсь на себя за это. Я должен уважать его решение.

Не нужен – значит не нужен

.

– Не могу. – Уверенно стоит на своем друг.

Мне остается поднять руки вверх в знак своего поражения.

– Покурю? – Спрашиваю, и получаю кивок.

Для этого мне приходится встать и настежь открыть окно, чтобы высунуться из него почти наполовину. Глотая дым «Парламента», я вроде и снова успокаиваюсь, но вроде и мечтаю получить от него поражение легких. Интересно, если я заработаю какой-нибудь фиброз, Дасти пересмотрит свои взгляды на путешествие в один конец двух официальных смертников?

– Из-за меня Кей никак не может сойтись с Сиреной, вот что паршиво. – Слышу голос друга, вытягивающего меня из удивительных мыслей.

– А че они? – спрашиваю почти равнодушно.

– Будет грызть себя за сохранение моей тайны до последнего.

– Так ему и надо, – беспечно отвечаю, а в душе мелко радуюсь, что пусть у зануды, желающего лишить меня «Окси» тоже будет не все гладко.

– Это я, черт побери, поставил его перед ужасным выбором. Получается, или он должен врать Си, выбрав хранить мою тайну, или расскажет ей все раньше времени, и будет считать, что предал меня. Чувствую себя подонком перед ними, что не просчитал эту ситуацию.

Все бы были такими подонками, как Дасти, глядишь бы мир стал похож на Эдем.

Сделав затяжку, я говорю ему в комнату:

– Да все у них будет нормально, не парься. Хочешь, я после твоего отъезда расскажу всю правду Сирене и приму огонь на себя? –

Надеюсь, за это мистер Умник Хирш ответит мне добром в виде «Окси».

– Мне не привыкать быть ублюдком.

– Нет. Если кто и должен сказать обо всем Си, это должен быть только Кей.

Не берусь выяснять почему, потому что не хочу влезать в эти сложные взаимоотношения, да и не мое это дело по сути.

Поэтому затушив сигарету о специально выделенную для меня в этой комнате пепельницу, я вползаю обратно в комнату и сажусь в привычное место.

Дасти все еще грузится своей озвученной проблемой, чем расстраивает меня до невозможности. Ну черт, даже тупому понятно, что эти двое – его сестра и Кей – рано или поздно сойдутся, на хрен вообще переживать за них?

Поэтому, чтобы отвлечь друга, я снова начинаю свою старую пластинку:

– Но ты все-таки еще подумай, дорогуша. Я и так не собираюсь после выпускного ни учиться дальше, ни работать, поэтому могу в любой момент свалить хоть куда. Придумаю нам супермаршрут с казино, телками, крутыми отелями.

Дасти смеется на это, а я радуюсь, что отвлек его от ненужных переживаний.

– Мне нравится, как ты в любой удобный момент включаешь самообман, дружище. Но зачем передо мной-то? Мы же оба понимаем, не пройдет недели – как ты засобираешься спешно обратно в Даствуд.

– Че ты несешь?

– Ива Колди.

И теперь не смешно уже мне.

Одно только это имя вслух – и из местного клоуна я резко превращаюсь сам в зануду. И вместо чего-то внятного просто издаю неопределённое:

– Ммм…

Я, конечно, могу сейчас стоять на своем и дальше, но и сам себе не поверю. Потому что Ива – слишком серьезный аргумент.

– Ммм, – передразнивает друг, поняв, что попал куда надо. – Что это, кстати, было в коридоре – я частично поэтому тебя позвал, чтобы узнать. Долгожданное сближение, которое я жду – дай-ка вспомнить – четыре года!?

– Я попросил ее нормально носить юбку, – скромно отвечаю, изменяя на «попросил» – «поправил сам».

– И только?

– Да.

– А зачем?

– Немножко ревную, – еще более скромно говорю, потому что это и наглое преуменьшение, да и как-то несолидно такое озвучивать.

После этого Дасти уже откровенно ржет надо мной, до слез из глаз. Мне бы вроде и радоваться, что я его повеселил, но в то же время чувствую себя будто бы паршиво.

– Немножко говорит, – сквозь смех, повторяет друг. – Всем парням Сент-Лайка запретил приближаться к ней, и это называет «немножко ревную»! Господи, Алек, это уже напоминает плохую комедию. Предложи ей уже встречаться как нормальный человек, чего ты тянешь?

– Не могу. – Всеми силами пытаюсь сохранять спокойствие и добродушие. Потому что Дасти знает про мою договоренность с Ивой, я ей обещал, что сам не потревожу ее до определённого времени, и собираюсь это выполнить. В мире и так достаточно вранья и невыполненных клятв, но наши с ней отношения я сохраню от подобной грязи.

– Ну слушай. В четырнадцать лет эта история казалась даже милой и трогательной. Даже когда нам было по шестнадцать, я гордился тобой за трепетное отношение к молодой девочке. Но ты всерьез все еще цепляешься за тот ваш разговор, который, я уверен, она даже не вспомнит.

– Вообще-то да, – не сдержавшись, рявкаю я на него. – И она помнит.

Нет никакой причины сомневаться в этом, если только у Ивы не развивается болезнь Альцгеймера, что вряд ли.

– То есть ты серьезно собираешься стоять в стороне еще два года? – С лица друга не сходит дурацкая улыбка. – А потом просто подойдешь к ней с кольцом и скажешь, что пришло время для свадьбы?

– И что здесь не так?

– Дай-ка подумать. Есть вероятность, что Ива не восприняла тебя всерьез с твоим подкатом, а сейчас понятия не имеет, что у тебя на нее огромные планы. И когда ты к ней заявишься в роли будущего мужа – она будет как минимум шокирована, как максимум – пошлет тебя к черту, посчитав это неудачной шуткой. Без обид, но я бы дал такому развитию событий процентов девяносто.

– Ты ни хрена не знаешь ее! – защищаюсь я.

– Да, но проблема в том, что и ты ее не знаешь.

Я знаю Иву как никто другой.

Все четыре года я наблюдаю за ней, оберегаю от всех и самого себя – в том числе, потому что верен своему обещанию. И кто бы что ни говорил, я не хочу допускать даже в мыслях, что сценарий Дастина хоть немного возможен. Это не про нас с ней. У нас все очень

серьезно.

Поэтому я молчу. И поэтому прячу в длинные рукава свои снова нервно подёргивающиеся руки. Поэтому незаметно от друга слежу за дыханием.

– Алек, блин. Я дико хочу, чтобы у вас с ней все получилось. Но ты ведешь себя ненормально.

Нормально. Правильно. Мы договорились. Если Ива поймет, что готова к отношениям сейчас – она просто даст мне знак. Я этого жду.

– Перед свадьбой, которую ты планируешь, люди встречаются, узнают друг друга.

Я разве против? Но мяч сейчас на ее поле.

– Как она тебя полюбит, если вы даже не общаетесь?

В процессе.

– Тем более, не без причины вся школа считает, что ты самый главный бабник Сент-Лайка. И Ива видит в тебе именно такого парня.

Бред. Я больше года не разрешаю никому даже прикоснуться к себе. Все остальное – сплетни больных на голову идиоток. Ива должна верить мне, а не им.

– Это эгоистично, но мне – лично мне – будет легче, если перед отъездом я оставлю тебя с ней, зная, что у вас

уже

все хорошо.

Я сглатываю горькую от табака слюну и призываю свой разум успокоиться. Считаю до десяти, потом обратно.

Когда Дасти уедет, все, что у меня останется – это Ива. Это правда.

И даже то, что я не смогу оставить ее даже на неделю без своего пристального внимания – это тоже гребаная правда.

И за которую мне стыдно перед другом, хотя это ему вообще не сдалось.

Я считаю его самым классным чуваком в мире. Самым близким другом, настолько, что даже нагло ревную и отвергаю любые нападки на то, что именно я его «лучший» друг, а не кто-то другой. Я готов сдохнуть за него.

Но…

Но если я живу, то выбираю Иву.

Все, что угодно может произойти, но первой для меня всегда была и есть Ива.

Я снова наблюдал за ней. В том же месте. Тайно.

Теперь это моя традиция.

Я не знаю пока даже ее имени, а она вообще меня не знает. Но я чувствую, что у нас есть свой секрет, своя связь.

Все нестабильное в моей жизни уравновешивает эта беловолосая маленькая девочка. Своей стабильностью – всегда одно и то же время для тренировок. Одно и то же место.

Теперь я могу продолжать жить, зная, что дождусь и увижу ее.

Я готов пережить все, что угодно, если просто буду знать, что она будет в наше время на нашем месте. Все, что угодно.

Выходя из лесного массива на проезжую часть, я щурюсь от яркого света и надеваю солнечные очки. Мне некуда спешить – свою девочку я увижу только завтра. Достаю из кармана джинсов пачку сигарет «Парламент», которые стабильно краду у Нейта и уже умело закуриваю.

Не успев сделать и второй затяжки, как делаю шаг назад – мимо меня проносится вихрь в виде незнакомого парня на велосипеде.

Выхожу обратно на дорогу и смотрю ему вслед – потому что он катается круто, то есть очень быстро. Ему повезло, что здесь не ездят на машины.

И тут за моей спиной разносится противный скрежет, поднимается пыль столбом, слышен какой-то звенящий удар и… режущий по ушам тонкий плач.

Обернувшись, понимаю, что велосипедист ехал не один – менее его удачный напарник сейчас навернулся с колес в метре от меня, и, пытаясь подняться, голосит на всю округу.

Это рыжеволосая девочка.

Моя ровесница – на вид ей тоже около четырнадцати лет.

Вроде не такая уж маленькая, а рыдает как ребенок.

Я просто смотрю как она потирает бровь – там все плохо, похоже на рассечение. Кровь почти струится по ее лицу – сто процентов, останется шрам.

Но при этом даже не двигаюсь, находясь в каком-то ступоре, даже когда окурок начинает жечь мои пальцы.

Такая яркая кровь…

– Сирена! – раздается голос первого велосипедиста, который замечает, что его напарницу постигла своего рода трагедия.

Он подъезжает к нам и кидается на помощь ревущей девчонке.

Такой же рыжий, как и она. И кудри такие же.

Брат с сестрой? Возможно, даже близнецы, настолько похожи.

– Это все он! – тычет в меня пальцем рыжая плакса в спортивном костюме, растирая кровь по лицу. – Появился как столб на дороге! Я и не успела затормозить!

Теперь на меня смотрят четыре карих глаза, словно я должен что-то сказать.

Я прячу за спину трясущиеся пальцы и выравниваю дыхание.

Сейчас парень должен начать меня бить за то, что его сестра покалечена из-за меня. Это разумно и логично.

Я выше его на сантиметров пятнадцать и даже, возможно, сильнее, но позволю себя избить настолько, насколько заслуживаю этого.

Еще недавно я бы даже подстрекал любого в такой ситуации, чтобы забили меня до смерти. Но сейчас у меня есть желание жить, поэтому все не должно перейти грань.

– Говорил тебе – надевай шлем! – отворачивается парень к сестре и, достав из бардачка своего велосипеда влажные салфетки, умывает пыльно-кровавое лицо девушки. – Ты местный? – Косится он в мою сторону.

Подумав, я киваю.

Да, я ведь теперь живу в этом районе – Даствуд.

– Не видел тебя ни разу.

Ничего не отвечаю. Не видел – потому что меня и не было раньше. Здесь.

– Он немой какой-то. – Замечает рыжая, уже успокоившись, но все равно еще злая на меня. – Ты откуда вылез на дорогу? Я из-за тебя грохнулась вообще-то!

Сцепляю пальцы рук за спиной, потому что уже ходуном ходят.

С трудом, но все же отвечаю:

– Извини. – И клыком закусываю нижнюю губу, чтобы и таким образом перемкнуть подступающую панику.

– Вампир. Как из «Сумерек», – внезапно смеется девчонка, словно не она недавно рыдала громче пожарной сигнализации. – Там они все красивые. Помнишь, мы смотрели? – обращается она к брату.

Я немедленно прячу зуб, и нервно облизываю пересохшие губы.

– Оборотни круче, – говорит парень.

– Да, оборотни вообще тема.

Сам не понимаю, как это произошло, но последнее – это уже моя фраза.

Зачем я суюсь? Меня не спрашивали.

Но парень уже с интересом смотрит на меня.

– Вот именно! Двое против одной!

– Фигня! – закатывает глаза девчонка, уже напрочь забыв о недавнем падении и готовая вступить в спор. – Вампиры и сильнее, и красивее.

– Ладно, нам-то плевать на мужскую красоту, – улыбается ее брат, подмигивая мне.

Я сдержанно киваю в ответ, осознав, что эти двое даже не думают злиться на меня.

– Фу, ничего особо сильно не болит, только над глазом, – морщится девушка, забавно дергаясь руками и ногами. – Приложилась, блин, лбом о раму.

– Цепь слетела, – подмечает брат, глядя на велик у ног. – Возможно, что-то еще. На сегодня гонки закончены, Си.

– Ха! Это значит, что ты не выиграл! А я не проиграла!

– Да, – соглашается тот.

– Но как потерпевшая требую выигрыш. Смотрим дома «Сумерки». Про стремных оборотней и… – Она косится на меня. – Красивых вампиров.

– Опять?

– Да!

– Ладно. – Сдается парень и всем видом пытается показать мне, как его достал этот фильм.

Я пытаюсь улыбнуться, но останавливаю себя. Зачем?

– А ты чего тут гуляешь вообще? – Спрашивает он меня, поднимая с земли велосипед сестры, и добавляет: – Один.

Потому что больше не с кем.

Потому что я не рискну подойти даже к моей девочке со стадиона.

Потому что я почти никого не знаю. И вообще – сам знать никого не хочу.

Не дождавшись ответа, парень тянет мне руку.

– Меня зовут Дастин Лайал, для друзей просто Дасти.

Но ты же не считаешь меня другом?

Сделав усилие над собой, я вытягиваю уже недрожащую руку из-за спины и жму в ответ.

– Я Алек Брайт.

– А я Сирена Лайал! – спешит к нам девушка, и накладывает свои руки поверх наших.

– Погнали завтра с нами кататься? – предлагает мне Дасти после этого странного рукопожатия. – У тебя есть велик?

Не знаю.

Но на всякий случай киваю.

– А сейчас мы все идем смотреть кино! – снова вмешивается Сирена, и начинает идти в сторону их возможного дома.

Я растерянно прячу руки в карманы и вежливо прощаюсь:

– До завтра.

Дастин с удивлением смотрит на меня:

– В смысле до завтра? Завтра – велики, но сегодня – кино. – И понижает голос. – С Сиреной лучше не спорить. Идем с нами? Родители не против, если к нам придет в гости друг – за это не переживай.

Друг?

Мы знакомы несколько минут, и начали довольно скверно.

Я не заслуживаю дружбы. Мне нужно отказаться.

Но…

Я не хочу.

– Идем, – произношу я.

Впервые за последнее время я узнаю свой прежний уверенный голос.

15 глава

Наше время

Ива

Допускаю, что у многих девушек со словосочетанием «бывший парень» ассоциируется что-то гадкое, отвратительное и постыдное. Но, кажется, мой уровень недоверия и подозрений к такому человеку побьет многие рекорды.

Я ожидаю от Алека настолько жути, что целенаправленно сдаю все необходимые мазки и анализы в женской консультации, чтобы проверить, не стала ли я вдруг хозяйкой и преемницей десятка венерических заболеваний. Мысль о том, что парень мог заразить меня подобным

специально

– вполне допускается моим сознанием. Мое сознание считает его способным на самые ужасные и безумные вещи, а я не нахожу для себя аргументов, что думать такое – совсем уже перебор.

Перебор – это ежедневные заявки от его имени в администрацию закрытой школы о предоставлении встречи со мной. В течение двух лет. Я блокировала каждую.

И да, настолько все плохо, что я больше удивляюсь результатам, что я все-таки здорова, чем испытываю облегчение. Но тут же злобно говорю себе, что некоторые болезни показывают первые признаки только спустя продолжительное время, так что не стоит возможную подставу от Брайта так быстро списывать со счетов.

Даже если мне на голову сейчас упадет метеорит, я и перед смертью найду в этой катастрофе прямо участие Алека.

– Ну как там? Ну чего? – кидается мне навстречу Кэти, когда я покидаю здание частной клиники, попутно запихивая бумажные сканеры в свою сумку.

Она выглядит агрессивно-сексуально со своими красными волосами и такого же цвета кроп-топе, облегающим пышную грудь. Чего уж говорить о коротких черных шортах из натуральной кожи, которые я бы постеснялась надеть.

– Порядок, – отвечаю я.

Ну по крайней мере, пока что.

– А теперь колись, – подмигивает она ярко-накрашенным глазом, садясь задницей на распаленный солнцем капот своей алой «Мазды», и тут же ойкает, вскакивая обратно, ошпаривавшись о горячее покрытие обнаженными участками кожи.

Я прячу улыбку.

Похлопывая себя по бедрам, подруга снова косится на меня.

– Ива?

– М?

– С кем ты уже успела потрахаться? Ты была бледная как смерть, пока я везла тебя сюда.

Несмотря на жаркую погоду, меня немедленно пробивает мерзкий озноб.

Я не хочу этих вопросов, потому что на них подруга не услышит от меня честных ответов. Мне была нужна ее поддержка в этот день, и я ею воспользовалась, но объяснить ничего не могу.

Это ужасно эгоистично с моей стороны.

Тем более, иметь тайны от Кэти – для меня почти что преступление.

Я родилась в полной, обеспеченной семье – но я ими не любима. Меня вышвырнули оттуда окончательно, закрыв рот счетом на банке, но я никогда не желала им зла – видит Бог.

У меня были спортивные фанаты, что клялись мне в вечной любви и поддержке, я их ни разу не подвела, но в тяжелый для меня момент они не встали на мою сторону, а топтались на моей репутации вместе с остальными.

Чего уж говорить о бывшем и единственном парне. Когда я готова была полюбить его, он посчитал, что это самый удачный момент смешать меня с грязью, воспользовавшись помощью своих тупых дружков.

Все, кто должен был быть со мной, за меня – раз за разом меня предают.

И только моя Кэти…

Моя любимая подружка.

Я помню момент спустя год после перехода в старшую школу – меня стало немного душить ее общество. Со мной хотели общаться другие девочки, меня постоянно звали на прогулки, на пижамные вечеринки и, пожалуй, немного выделяли среди остальных ровесниц. Кэти очень ревновала и расстраивалась, потому что до этого мы дружили только вдвоем.

Я раздражалась внутренне, но каждый раз уступала ей и отказывала другим.

И надо же!

После случившегося все те, кто набивался мне в друзья, как оказалось, быстро открестились от меня, и единым хором поддерживали тот миф, что я грязная шлюшка.

И лишь один человек, который даже за моей спиной, спасал мое имя перед остальными – это была Кэти. Моя поддержка и опора. Единственный оставшийся в мире человек, который заслуживает полного доверия. Которую я безмерно люблю всем сердцем.

Но даже ей стесняюсь признаться о том, что я допустила секс с Алеком.

Меня саму все еще тошнит, что я настолько пала, и кажется – расскажи я об этом вслух, то упаду и физически, прямо здесь. И попрошу меня поверх закатать асфальтом.

И из-за этого я нахожусь в ужасной ситуации.

Не надо быть шибко умной, чтобы не понимать, что эта бандитская шайка еще нагрянет по мою душу. Я не знаю, как им противостоять. Не до конца понимаю, что от меня хотят. Не могу представить, чего конкретно я должна сделать, чтобы меня оставили в покое.

Я хочу получить поддержку и совет от Кэти, но для этого я должна рассказать обо всем случившемся в том жутком особняке. Подробно, дословно. Чтобы найти хоть зерно понимания, во что я оказалась впутана.

Но если из повествования напрочь исключить Алека, то мой рассказ уже рассыпается и не имеет особого смысла. Тут или рассказывать все, или вообще не раскрывать рот.

И я выбираю второе, потому что мой рот не готов даже произносить вслух детали того вечера, даже завуалированно обрисовать произошедшее на втором этаже.

– Просто плановая проверка, – произношу нейтральным голосом и для убедительности пожимаю плечами. – Я каждый год проверяюсь. – Это правда, привычка тщательно следить за здоровьем осталась со временем большого спорта, но, как говорится, есть нюанс.

Кэти, как мне кажется, смотрит на меня дольше обычного, словно не до конца доверяя. Но все же кивает головой, принимая ответ, и я вздыхаю с облегчением. И с сожалением. И со стыдом.

Пока под веселую музыку мы едем в сторону моего нового жилища, я все же не выдерживаю и пытаюсь разговорить подругу, чтобы дополнить те бреши, которые возникли из-за моей пропажи от всего мира на два года.

Не то, чтобы я хочу что-то знать, но это кажется необходимым, чтобы хоть немного понимать уровень нависшей надо мной угрозы, и почему она вообще возникла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Кэт, а после моего уезда… – Начинаю я с самой гадкой темы из всех возможных, что могу озвучить. – В Сент-Лайке обо мне долго говорили? Или до начала учебного года все сошло на нет?

Если подруга и удивлена, что я впервые решаюсь «поболтать» об этом, то виду не подает. На ее полных губах появляется злая усмешка:

– Как же! Ты посеяла бурю среди гадюк еще надолго. – Меня эгоистично радует, что в ее голосе звучит явное недовольство, как и огорчает сам ответ. Но это уже не вина Кэт. – Ива Колди, Ива Колди – с утра до вечера. Твое отсутствие как будто только повысило твою популярность.

– Твари, – коротко констатирую я, внутренне содрогаясь.

Мне не нравилось находиться в закрытой школе, я проклинала ее, но были в моем заключении огромные плюсы – я могла не видеть и не слышать всех этих гадостей.

– За это спасибо стерве Лене Дерин, – откровенно морщится Кэти, вспоминая девушку, учащуюся классом старше. – Эта безмозглая сука со своими жополизками постоянно подливала масла в огонь, чтобы он дольше горел.

Меня едва ли не передергивает от сказанного, но я совру, сказав, что удивлена. Лена и до того случая пыталась меня провоцировать, хоть я никогда не желала вступать с ней в конфронтацию.

А если к этому добавить нашу недавнюю случайную встречу с ее предупреждением «будь осторожна» – то это можно смело считать угрозой.

Беру это на заметку и думаю.

Эта девушка наглая и самоуверенная, а еще – умеет добиваться своего и склонять на свою сторону людей. Я ей не нравилась с первого взгляда, и она этого не скрывала. Но до какого размера уровня могла вырасти ее неприязнь ко мне?

Не может ли именно Лена стоять за всем происходящим как умелый манипулятор?

Да может, конечно.

Как гребаный Алек был самым популярным среди парней Сент-Лайка, такую же роль занимала и Лена среди девушек. Красивая пара, которой не случилось… возможно. Я реально не удивлюсь, что Алек мог тайно любить ее, а она использовала его в собственных целях, чтобы через него разрушить меня. И не успокаивается до сих пор.

Я могу принять и эту версию, но меня смущают два момента. Первый – я никак не мешала Лене жить и царствовать в Сент-Лайке, чтобы она так помешалась на моем уничтожении. Это безумие. Второй странный момент – даже если допустить их возможные отношения с Алеком, неужели секс со мной может входить в эту программу?

Да все может быть – люди безумны, на что-то и веской причины им не нужно.

Но тем не менее, для меня это какой-то перебор, и чтобы уверовать в подобное, нужны хоть какие-то веские доказательства.

– Не расстраивайся, – по-своему понимает мое затянувшееся молчание подруга, перестраиваясь в соседний ряд машин. – Это в прошлом. Тем более, как ни старалась эта сука, но большинство ее не поддерживало. Эту тему постоянно смещала повестка об убийстве Дастина Лайала. Помнишь его?

Конечно, помню.

Я киваю, откинувшись на сиденье и тихо радуясь.

Нет, не тому, что этого парня убили, это, естественно, кошмарно – хоть он и был из компании Алека, но казался самым милым из них. Да, казался. Ведь я никогда его близко не знала, а один странный разговор между нами – в расчёт не беру.

Сейчас же мне просто удобно, что Кэти сама перешла на эту тему. И я тут же подхватываю ее, не выдавая себя:

– Ходят слухи… – начинаю я, и тут же давлю эту фразу громким, искусственным кашлем.

Ну какие до меня могли доходить слухи, когда только Кэт и поддерживала связь со мной?

И быстро исправляю неудачное начало: – Слушай, Кэти, а как так получилось, что смерть Дастина связали с моим братом?

Так звучит лучше.

Подобное я могла в теории узнать от родителей, которые на самом деле даже не дали развить эту тему, когда это так необходимо.

– А, вроде у полиции есть какие-то доказательства причастности Макса, – легко отвечает Кэти, останавливаясь на красный свет. И тут же ловит меня: – Родители-то явно в курсе ваши.

– Но Макс же не убивал его в самом деле, – полувопросительно-полуутвердительно говорю я, не обращая намек на предков.

– Не знаю. Меня там не было. Но твой Брайт готов землю рыть, чтобы доказать причастность Макса, как и все друзья этого бедолаги.

Я игнорирую связку «мой Брайт», потому что сейчас мне резко не до сантиментов, что это не так. Все гораздо сложнее и хуже.

– У Алека есть причины так думать? Или это просто повод?

– Поводом для него может быть хотя бы то, что твой безумный братишка слинял из города после убийства Дастина, а перед этим еще на своей тачке тусил на месте убийства.

Все интереснее.

– И что он хочет? Раз Макс… уехал?

На развороте к моему району, Кэти молча следит за дорогой как прилежный водитель. И только потом картинно закатывает глаза перед передним зеркалом – так чтобы я точно увидела и ощутила весь ее скепсис.

– Ива, девочка моя! – Смешливо кривится она. – Ты перепутала наши роли? Откуда я могу знать, что хочет твой Алек, что планирует, что у него на уме? Вся их компания открыто обвиняет твоего брата в убийстве их друга. Но с какой стати им делиться этим со мной? Разве я с ними когда-то общалась?

– Не говори – «мой Алек», пожалуйста, – наконец прошу я. Мы почти доезжаем до здания моего дома.

– Да по хрен уже, – отмахивается Кэти. – Одно ясно – дело там темное. Не лезь в это.

– Я и не хочу

. – Да и будем честны, твой брат – тот еще типок.

И со вторым утверждением я мысленно соглашаюсь.

Заехав на парковку, подруга выбирает себе место у самого края, но не спешит на выход.

– Может, зайдем ко мне? – предлагаю я.

Кэти не отвечает, а что-то сосредоточенно читает в своем смартфоне, от чего на ее лбу появляется милая морщинка. Раньше ее не было.

Через долгую минуту подруга наконец, что-то напечатав, убирает телефон и переводит взгляд на меня:

– Ну так что…

– Зайдем ко мне? – еще раз предлагаю я. Мне хочется предложить больше – чтобы Кэти вообще переехала ко мне – места точно хватит на двоих, я бы чувствовала себя с ней намного-намного спокойнее. Но только по причине моей любви к ней я не хочу подвергать ее возможной опасности.

– Прости, не могу. У меня свидание.

– Вау, – ошарашенно откликаюсь я.

Я так отстала от жизни за два года, что совсем забыла, что нормальные люди ходят на эти самые свидания, строят отношения, семьи. Все это – лично мне даром не нужно, но, кажется, теперь моя очередь ревновать подругу.

Нет, не ревновать.

Меня эгоистично пугает, что она найдет себе хорошего парня, который заберет ее себе, а я окончательно останусь одна.

– Давно вы знакомы? Симпатичный? – интересуюсь я, протирая влажной салфеткой руки, которые стали немного липкими от прикосновений к излишне разогретому кожаному сиденью подо мной, когда я доставала сумку.

Кэти усмехается и поправляет волосы – теперь мне становится еще понятнее, почему она сегодня такая нарядная.

– Красавчик просто! Это наше первое свидание, подробности будут позже! – Она целует воздух возле моей щеки. – А теперь – кыш отсюда, моя королева.

Я хихикаю в ответ.

– Надеюсь, вы хорошо проведете время, и он не окажется мудаком.

– Если у парня красивое лицо и большой член, то я точно хорошо проведу время, даже если он мудак. – Смеется Кэт, а я только изображаю улыбку.

Еще раз попрощавшись, я выхожу из авто, а вскоре с небольшой досадой смотрю, как эта яркая машина с моей подругой отдаляется от меня, пока не пропадает из поля зрения.

– Ладно, – сама для себя произношу вслух, и направляюсь ко входу к высотному зданию.

Администратора нет на месте, но такое иногда случается.

Но хуже, что кажется, по всему дому отключен свет и не работает электричество. По крайней мере, принадлежащий мне первый этаж находится в потемках, разбиваемых солнечными лучами через витражные стекла.

Но и в этом пытаюсь найти положительное, что мне хотя бы не нужен лифт или подниматься пешком на какой-нибудь двадцатый этаж.

Увы, но я бывший спортсмен, и кардиотренировки уже как будто не требуются моему организму.

Но тем не менее, браслет на руке, замеряющий пульс, сияет красным – так, словно бы я уже пробежала несколько этажей туда и обратно.

Но я не пробегала.

Почему показатели моего организма кричат о стрессе?

Почему я сейчас слишком остро чувствую биение своего сердца?

Почему мои ноги холодеют?

Страх.

В темноте возле своей двери я наконец вижу высокий силуэт парня. Мужчины. Застенок прячет его от прямого света, преломляя об себя скудные лучи солнца, пробивающиеся через стекла.

Я знала, что это произойдет. Я знала.

Парень делает шаг в мою сторону, выходя из объятий тьмы и молча смотрит на меня.

Я застываю перед ним, словно проваливаясь в черный омут его глаз.

Это конец?

Вопрос к нему, не озвученный, но висящий в воздухе между нами, пока мы даже не двигаемся, но не отрываем взглядов друг от друга.

Я думала, ты лучше.

Все это в моих глаз. Пустые надежды, хотя этот человек не давал повода думать, что он хоть немного, но на моей стороне. Мне так казалось. Я это придумала и потом поверила.

– Калеб.

Произношу его имя вслух, в моем голосе только смирение и горечь.

– Ива.

В его голосе нет никаких эмоций.

Браслет издает тихий писк, давая понять, что я в панике.

Я действительно в панике.

Но при этом не могу даже пошевелиться.

– Убегай.

16 глава

Два года назад

Ива

– Ну скажи же, что она просто секси?

– Да, – соглашаюсь я, и это не лесть. Может, немного зависть, но точно не лицемерие. – Просто огонь.

Кэти снова забирает свой телефон из-под моего лица, и со знанием дела кивает.

Наш преподаватель по английскому языку уехал на конференцию на целую неделю, поэтому занятия закончились раньше, чем обычно. Но мы с подругой все еще находимся на территории Сент-Лайка, обсуждая грядущее шестнадцатилетие Кэти, как его справить, а главное – выбор ее подарка от родителей.

Мы обе не разбираемся ни в марках, ни в классах – но Кэт поставила себе ориентир в выборе цвета своего будущего автомобиля– ярко-красный. В этом я ее только поддерживаю, а сама считаю дни до начала лета, до своего дня рождения, после чего тоже смогу наконец получить права.

Это не то, чтобы моя заветная мечта, но я точно начну ощущать себя как минимум комфортнее, если стану ездить сама, а не ждать, когда меня подвезут мама, брат или, чего почти не бывает – отец.

А кстати, думаю, никто не будет против, если за мной в оставшееся время станет заезжать Кэти?

Если судить по моей семье – им будет искренне плевать. Вопрос остается только за желанием самой подруги.

– Кэт! – зову я, пока мы идем к школьным воротам на выход.

На нас толпой идут девятиклассницы – группа девчонок классом нас младше, но что меня удивляет, что я даже на секунду забываю продолжить разговор. У них всех распущены волосы и на месте, где обычно носят ободки – повязаны разноцветные ленты.

Вау. Забавное совпадение.

Несколько дней назад я сама так поступила после урока физкультуры, потеряв привычную резинку, но, чтобы влажные волосы не лезли на глаза – убрала их алой лентой, которую обычно использую на своих тренировках. За мной повторила Кэт, взяв у меня запасную, и теперь носим так постоянно.

А, оказывается, это уже популярный тренд.

Или?

Кэти тоже следит за девушками, что тут же скромно опускают глаза. На лице подруги появляется довольная улыбка.

– Нужно было патент оформлять, – хихикает она, поправляя свою уже специально купленную черно-синюю ленту в волосах.

Этим подтверждает мои догадки.

Вау, вау, вау! Мы невольно создали модный тренд в нашей школе.

– Селфи! – тянет она меня к себе, вытягивая телефон перед собой. – Две законодательницы моды в начале пути, мы обязаны отметиться!

– Погоди!

Я не то, чтобы не люблю фотографироваться, но у меня, если можно так назвать – профессиональная привычка. Я проверяю наспех свою красную ленту в волосах – все аккуратно. Из сумки достаю красную помаду и провожу ею по губам – я бледная от природы, поэтому тяготею к некоторым ярким штрихам на своем лице, да и за пределами школы – кто запретит? Поправляю поверх школьной формы светлую спортивную кофту, выданную в тренерском клубе, который посещаю. На ней местная эмблема. Убедившись, что я выгляжу прилично – только тогда даю добро подруге, что готова хоть к фотосету.

Кэти привычно закатывает глаза – ведь это всего лишь дружеский снимок, а я широко улыбаюсь в ответ – фото может попасть в Интернет с ее телефона. В этом нет ничего плохого, но я хочу быть уверена, что буду выглядеть симпатично.

Кэти желает того же для себя.

Поэтому мы делаем снимков десяток, но все никак не найдем тот самый заветный кадр, устраивающий нас обеих.

– Эй, девчонки, вам помочь?

Нас отвлекает мужской голос.

От автовспышки немного слепит глаза, поэтому я не сразу ориентируюсь, кто это именно. Но даже, пару раз моргнув, я все равно пожимаю плечами – парень из баскетбольной команды Сент-Лайка, выпускник, но мы никогда не общались, их матчи я не посещаю, поэтому даже не знаю его имени. Высокий, что требует баскетбол, в форме, модная стрижка.

– Ну рискни, – Кэти с любопытством протягивает ему свой телефон, от чего парень делает шаг нам навстречу.

– Эй, помогатор гребаный, – еще чуть дальше от нас раздается недовольный голос, как только мы с подругой натягиваем улыбки, и это явно обращение к нашему фотографу. – Вернись туда, откуда ты сейчас вылез.

Я фыркаю тихонько от смеха, пока не понимаю, что это голос Алека Брайта.

Глупо будет утверждать, что он мне ненавистен или я считаю его личным врагом – конечно, нет. Но внутренний кодекс словно запрещает проявлять в его сторону даже минимальное одобрение, учитывая, что он все еще у меня немного на подозрении.

Тем более, он и не один.

Компания выпускников стоит возле школьных ворот и дымят сигаретами как гребаные паровозы. Никогда не понимала и вряд ли пойму настолько бесполезный вызов школьной администрации – ведь стоит выйти за пределы Сент-Лайка, объявленные безникотиновой зоной – и курите сколько хотите, но эти идиоты не могут сделать десять лишних шагов за ворота, чтобы не нарушать правила.

Из знакомых мне лиц – сам Брайт, Калеб Грейв, Стив-Да-Как-Там-Его-Фамилия – капитан сборной по баскетболу и еще пара парней, которых я не знаю по именам. Ну и «помогатор», что явно ненадолго отбился от их компании. И который как послушный пес возвращается на место, стоило Алеку сделать ему замечание.

Это немного ужасно. Я смотрю на этого парня, что смирно встал рядом с Алеком и он буквально на моих глазах теряет хоть какую-то симпатичность и мужественность. Интересно, он сам это понимает? Ему нормально? Не то чтобы я ярая фанатка альфа-самцов, но мне бы вряд ли понравилось, если бы мой бойфренд стал бы так покорно выполнять приказы своего приятеля.

Бестолковая иерархия в месте, где она даром не нужна. Это не спорт. Это просто школа. Какое счастье, что нам с Кэти не приходится доказывать свою крутость перед кем бы то ни было.

Подруга с интересом смотрит на них, а я незаметно от остальных пихаю ее под бок со значением «ну идем же!»

Но то ли я делаю это слишком неаккуратно, ли Кэти тупит, но она отскакивает от меня в сторону, потирая этот самый бок и громко спрашивая:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ты чего?

От этого я выгляжу идиоткой. И, конечно же, это сопровождается смехом со стороны выпускников. Вроде такая мелочь, но мы, как назло, все больше привлекаем к себе ненужное внимание.

– Ива. –

О, нет, не обращайся ко мне, пожалуйста!

– Мне нужно научить тебя отвечать всяким бесполезным людям твердое «нет»?

На лице Алека солнцезащитные очки, весьма уместные для сегодняшней погоды. Из-за них совершенно не видно его взгляда. И можно было бы сделать вид, что обращается он к кому угодно и смотрит на кого угодно, если бы не звучало мое имя.

Да что ему надо?

Я была почти близка к тому, чтобы вычеркнуть его из списка подозреваемых.

Мне хочется ответить ему грубо и красиво, поставить его на место одной колкой фразой. Сделать что-нибудь этакое, чтобы Алек понял – со мной шутки плохи. Не спровоцировать на агрессию, но обезопасить себя от него раз и навсегда. Вот только я так слаба в импровизации, поэтому отвечаю, как амеба, коротко и просто:

– Нет.

Не понимаю, что происходит, потому что мой ответ был скучен. Но он очень веселит Калеба Грейва – парня, чью улыбку вообще сложно застать, не говоря уж о смехе. С удивлением смотрю на него – он одет как положено в школьную форму, но поверх нее накинул черную кофту на молнии. И нет, Калеб смеется не надо мной. Его темные глаза направлены на меня, и они похожи на две воронки, что поглощают и топят в себе любое внимание. Такой необычный взгляд… Но при этом внимательный и… добрый?

Калеб первый отводит взгляд, выпуская меня из этой ловушки и, оборвав смех, обращается к Алеку.

– Это был самый короткий и удачный урок на моей памяти, Брайт. Твердое и безоговорочное «нет» с ее стороны

всяким бесполезным людям

.

– Заткнись, Тень!

Тут и до меня доходит этот нюанс, что рассмешил Калеба.

Мы снова переглядываемся с ним с короткими улыбками, и я чувствую с его стороны какую-то поддержку, что ли. Ладно, из всей компании он, пожалуй, самый приятный парень. По крайней мере, он ведет себя достойно, и я ни разу не видела, чтобы он специально нарывался на неприятности или делал их кому-либо – а мне и этого достаточно. Будет вообще замечательно, если в кругу друзей Алека Брайта будет такой человек как он – пусть и не на моей стороне, но хотя бы и не против меня.

– Что здесь происходит? – мимо меня проносится небольшой ураган, который останавливается возле Стива, тряхнув длинными каштановыми волосами. И я узнаю в девушке Лену Дерин – популярную девчонку из одиннадцатого класса в форме чирлидерши.

Отлично. Пусть школьная королева забирает себе все их внимание.

Не то чтобы я сама стесняюсь находиться в центре внимания – вовсе нет, мне эта роль близка, скорее смущает контингент. Люди, которые мне не близки и которым я не доверяю, даже жду подсознательно беды.

Поэтому я снова тяну подругу, чтобы просто свалить отсюда.

– Да ты издеваешься?

Теперь Алек конкретно преграждает нам путь. Нет, между нами по-прежнему некоторое расстояние, он и пальцем не пытается прикоснуться ни ко мне, ни к Кэти, но ясно дает понять, что ему что-то нужно. И пусть даже я по-прежнему я не вижу его глаз, не вижу смысла обманываться, будто он обращается не ко мне, а к подруге.

Своим вопросом он притягивает еще больше внимания к нам, даже недовольную Лену, чей вопрос остается без внимания, повиснув в воздухе.

– Че уставились, кретины? – цедит Алек в их сторону, и снова повторяет: – Ива, ты издеваешься или что?

Немного забавно, потому что у меня даже нет примерных версий, каким образом я могу вообще издеваться над ним, и что я в силах сделать для этого. И он сам это знает. Но у парня, видимо, психическое обострение какой-то болезни. Ему бы к доктору, а не ко мне.

– Нет. Никто над тобой не издевается, – спокойно отвечаю, сжимая в руке ладонь Кэти, что пялится на Алека, едва не раскрыв рот.

– Куда ты собралась?

– Домой.

– Мне что делать?

Твою мать, отведите этого человека на прием к психиатру, мне всего пятнадцать лет, я не разбираюсь в диагнозах!

– Тоже иди домой, – пожимаю я плечами, стараясь ни каплю не выдать внутренней паники. – Отдохни.

– Я не устал, Ива.

– Тогда оставайся здесь, иди на следующее занятие.

Это самый странный диалог в моей жизни с самым странным человеком.

– Как же это тупо, – недовольно откликается парень. В целом, я согласна с его фразой, но ничто сейчас не изменит моего внутреннего ощущения, что я общаюсь с больным человеком, и должна быть вежливой и доброжелательной, чтобы «успокоить» его и свалить без последствий.

Он снимает очки и теперь смотрит на меня своими пронзительными зелеными глазами.

Мне некомфортно от этого. Я привыкла к сотням взглядов, но взгляд именно этого сумасшедшего парня заставляет меня чувствовать себя какой-то уязвимой, будто бы мне не все равно.

Но мне и правда не все равно.

Только не в романтичном смысле. Алек Брайт пугает меня.

Краем глаза замечаю, как он сжимает руки в кулаки, а потом быстро прячет их в карманы темной толстовки. Еще одна причина для того, чтобы мой пульс ускорился –

он что, злится на меня? До такой степени, что едва сдерживается, чтобы не свернуть мне шею? Да какого же черта?

– Чего ты хочешь, Ива?

– А ты?

Ненавижу моменты, когда отвечают вопросом на вопрос, но сейчас не то место, не то время и не тот человек, чтобы я вдумчиво общалась на такие темы.

– Я уже говорил.

Да ну? Явно не со мной.

Я действительно сдержанный человек, но этот бестолковый разговор заставляет меня нервничать и самую малость – злиться.

– Тогда и я тоже говорила.

Теперь я снова подозреваю Алека во всех смертных грехах и почти уверена, что он разыгрывает сейчас неведомый мне спектакль перед своими друзьями, что молча следят за этим тупым диалогом.

И скорее всего, да – этот парень, как ни странно, похож на отбитого, что будет совать записки с предостережениями в чужие шкафчиками. Не понятно зачем – но я уже могу представить его и таким. Тем более, я все еще помню предостережение насчет Стивена, который якобы хочет меня трахнуть, и который появился тогда у моего шкафчика, а сейчас спокойно тусит в этой компании, обнимая Лену Дерин. У них явный сговор, который мне не понять – потому что я нормальная в отличии от них всех.

Я злюсь.

Мне не нравится роль жертвы.

Я не хочу, чтобы этим ребятам вообще было дело до меня.

– Предупреждаю, Колди. – Супер, Алек переходит на обращение по фамилии – недолго его хватило изображать передо мной вежливость. А его более холодный тон голоса только дополняет картину, что общается он со мной точно не из собственного удовольствия. Плевать. Это было ожидаемо. – У меня нет больше никакого желания ждать два гребаных года, когда я не вижу в ответ ничего.

Я улыбаюсь, но это нервная улыбка, которой лучше бы ни было – поэтому я давлю ее.

Алек мне угрожает, что ли?

Да плевать уже. Не знаю, что он – или все они – хотят от меня, но пусть уже исполнят это, черт побери. Это лучше, чем трусливое ожидание беды и взрыв мозга каждый раз, когда я пытаюсь понять, во что я втянута и почему.

– Ну так не жди, Брайт! Действуй!

К чему я его призвала сейчас?

Секунду мне хочется надавать самой себе пощечин за беспричинную смелость, но… Я не заслужила ни одной. Я ничего плохого никому не сделала. И я, черт побери, не забитая тихоня, которую есть смысл запугивать. Мое привычное избегание проблем – не признак слабости, а разумное невмешательство в то, что мне неинтересно и невыгодно.

Сейчас мне невыгодно трястись перед старшеклассниками-идиотами.

Я не кидаю им вызов, я просто защищаю свои барьеры.

– Обожаю тебя, Ива.

После этих слов Алека я начинаю хихикать как дурочка, настолько они неуместно звучат сейчас. И то, как он из состояния полуагрессии быстро перешел в чуть ли не доброжелательность. Театр абсурда – и мой нервный смех относится туда же.

Брайт смотрит на меня с улыбкой, которая цепляет кучу девчонок, а я в ответ на это миленько ржу, хотя, по сути, только что сама дала ему добро на… да хрен знает на что. Даже гадать не стану – уверена, скоро сама узнаю.

– Обожай, – подавив глупый смех, негромко отвечаю я, и отворачиваюсь от него.

На секунду мои глаза ловят в стороне черный гипнотизирующий взгляд.

Калеб Грейв – он не смеется, ни разу.

Он смотрит на меня со стороны, и ему как будто бы ни черта не нравится происходящее.

Как и мне.

Видимо, все очень и очень плохо, и этот парень знает это. И, возможно, единственный, не рад этому.

Склонив голову, я с силой заставляю себя не поддаваться панике и, уверено держа притихшую Кэти за руку, теперь уже точно вывожу нас за пределы школьных ворот.

Спектакль на сегодня закончен.

Чтобы вскоре начался его следующий акт.

17 глава

Наше время

Ива

– Ты ведь просто неудачно пошутил, не так ли, Тень?

Я не успеваю издать ни звука, ни сделать шаг назад, как оказываюсь в стальных объятьях Алека. Хотя объятья – это слишком нежное слово для этой ситуации. Наверное, когда одной рукой сильно сжимают твое плечо, а второй зажимают рот, чтобы я не успела закричать – это определенно нечто иное.

Да и самому парню, судя по всему, любое прикосновение ко мне – омерзительно. Потому что как только он втягивает меня в мою же квартиру, то тут же резко отталкивает вовнутрь, от чего я с трудом удерживаю равновесие.

Калеб смотрит на меня будто бы с сожалением, Алек – с отвращением.

А еще на моем диване с банкой пива сидит Син, и смотрит на меня как на загнанное животное – то есть, соответствующе. Именно такой я себя и ощущаю сейчас. Но будет ложью сказать, что происходящее является для меня неожиданностью.

Подсознательно я ждала эту гребаную встречу, как меня и предупредили. Но представить не могла, что она случится в моем же доме, где из хозяйки я резко превращаюсь в рабыню незваных господ.

При этом мне еще хватает ума спросить:

– А где еще один? Огромный как шкаф?

Син улыбается мне доброй и мягкой улыбкой, но произносит совсем не милую фразу:

– А шлюхе трех мало?

Ладно. Я не буду обращать внимания на подобные оскорбления. Но защита, или ее подобие, приходит откуда не ждали.

– Таких, как ты, дитя природы, и десяток будет мало даже девственнице. Встань, гений.

Хотя вряд ли это защита.

– А ты сядь на его место, – приказывает мне Алек, избегая прямого взгляда.

Я не нарываюсь, даже не думаю. Пусть и огромного парня по имени Кей здесь действительно не присутствует, я все равно в проигрышной позиции. По крайней мере, физически.

Крайнюю встречу, я была более истерична, потому что все было неожиданностью, сейчас же хладнокровие – мое второе имя.

Сидя на своем диване, я складываю руки на колени и выпрямляю спину – делаю вид, что мне все ни по чем, таким самовнушением заставляю свое сердце биться спокойней. Не знаю, на сколько это помогает, но по крайней мере, кардиобраслет не мигает красным – уже маленькая победа.

За моей спиной находится Алек.

И как будто бы это даже хорошо, что мне не приходится его видеть. Потому что он по-прежнему внушает мне больше страха, чем все остальные вместе взятые.

И стыд.

Но с другой стороны – он все равно достаточно близко. Слишком. Нас разделяет только спинка дивана, и я даже затылком ощущаю, насколько он рядом. Одно движение его рук – и они за секунду сомкнуться на моей шее.

Син не станет его останавливать. Калеб… Он всегда будет на его стороне, если придется выбирать.

– Поговорим начистоту? – спрашивает Син, вставая передо мной, чтобы мне приходилось задирать голову.

Калеб молчаливо стоит в стороне рядом с ближайшим окном, перебирая в руке растянутый кожаный черный браслет.

– Поговорим.

Не знаю, что я должна такого сказать, но, если все закончится диалогом – это будет прекрасно. И то, что даже моим временным собеседником становится именно двуличный блондин Син – тоже неплохо. Я от него далеко не в восторге после последней встречи, но я выберу любого из гостей для беседы, если это не Алек Брайт.

– Почему ты попросила своего брата убить Дастина Лайал? – грубо спрашивает Син, специально впиваясь в меня взглядом.

Ангел с манерами дьявола. Ну хорошо.

Я умею справляться с эмоциональным прессингом, и я подготовлена, чтобы ответить ровным голосом на подобное заявление:

– Никогда не просила такого.

– Он вызвался сам на это?

Это странный вопрос. Я понимаю, что меня хотят подловить. Но этого не будет.

– На что сам вызвался? Что он сделал? – переспрашиваю я.

Син хочет ответить мне, но Алек сзади не дает ему продолжить своим предупреждением:

– Повтори просто свой вопрос, Фэйри. Эта сука хочет тебя запутать.

От его спокойного голоса с нотками презрения я ощущаю, как на моей шее встают дыбом мелкие волоски.

– Твой брат сам вызвался на то, чтобы убить Дастина?

– Я ничего об этом не знаю.

– Он хотел убить именно Дасти?

– Я не знаю.

– Что произошло в ту ночь? Где ты сама была после полуночи?

Впиваясь ногтями в свои руки, я молчу. Потому что… я не знаю, что нужно ответить, чтобы от меня отстали. Какой ответ лучший и правильный? Я могу сказать правду, но ее уже как будто ставят под сомнение.

– Я была дома.

– Или ты была с Максом на месте убийства? – рявкает Син. – Что ты ему сказала и про кого? Почему он поехал на то место, Колди?

– Я была дома. Я совершенно ничего не знаю.

– Она врет. Она всегда врет.

Последняя фраза – ну просто благословение от Алека, подливающего масло в огонь. Он прекрасный актер, в этом я убедилась давно, но для кого этот спектакль?

– Это Брайт все придумывает. – В противовес отвечаю я, так же уверенно глядя в глаза Сину, словно он гребаный судья в этом разговоре, и его слово будет решающим.

– Тупая ты сука. – В ответ на свою наглость я получаю давление на шею прохладных пальцев. Задерживаю дыхание, чтобы ни на секунду не чувствовать от них знакомый сигаретный запах, и даже не шевелюсь, хоть мне и немного больно.

– Он приходил ко мне незадолго до этого времени, – тараторю я быстро, пока мое окончательно горло не сомкнули чужие руки, забрав весь кислород. – Он знает, что я была дома. Куда потом делся – я не знаю.

– Ты знаешь, куда он делся, – отвечает мне Син. И я понимаю, что очень глупо попалась. Не на лжи. А на полуправде, потому что действительно не могла не знать, где потом был Алек – и об этом все в курсе. А доверие ко мне снова на нуле.

Мой глупый прокол злит меня больше, чем хотелось бы.

Я вообще не собираюсь обсуждать ничего, касаемо Алека. Тем более, его друзья – на его стороне, и тогда, и сейчас. Моя же версия – они были в каком-то сговоре и раньше. Против меня. Но что-то пошло не так, и в ту проклятую ночь погиб их друг – Дастин. Теперь они хотят связать это со мной, или с моим братом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Хотя, чтобы вообще кого-то в чем-то обвинять, им всем неплохо было бы проверить свое алиби, уверена, там будет не все так гладко, как мне пытаются внушить и объявить меня обманщицей.

– Я была дома, – третий раз упрямо повторяю я.

Син смотрит мне за спину, потом снова пытается поймать взгляд.

– Брат что делал? Подробно! Конкретно за всю ночь!

– Я не знаю! – Тоже повышаю голос. Потому что это всем известный факт! Даже чертов маньяк, удерживающий меня за шею, не сможет ни за что оспорить это. Да даже половина моей гребаной школы скажет, что я точно не была в курсе местонахождения Макса на протяжение той ночи!

– Поэтому два года пряталась в закрытой школе, ничего-не-знающая-овечка? – язвит Син.

– Я оказалась там из-за вашего гребаного видео, – выплевываю я в ответ то, что безумно хотела сказать, и в чем обвинить.

– Нашего? Я что, тоже там был? Или, может, Калеб? Дастин? Девочка, за словами следи! – Еще сильнее злится Син. – Вся идея с видео – это вы с братишкой придумали? Или ты одна? А потом нажаловалась ему, исказив картинку, а? Макс шел в то место у озера, ожидая увидеть ну совсем не Дастина, так?

Че-го?

– Дасти стал случайной жертвой твоего психа-брата? Или он просто заступился за друга, и твой Макс решил таким образом разобраться с ним? – Сыпется на меня град вопросов.

– Что ты несешь, чертов идиот? – Я произношу это шепотом. Возможно, из-за сжатия шеи, но скорее всего из-за злости, что начинает наполнять меня.

Ведь передо мной разыгрывают гребаный спектакль, заставляя бояться.

И пусть мне страшно действительно, это все равно остается самым ненормальным спектаклем.

– За словами следи.

– Пошли вон все. – Это звучит как змеиное шипение, но я вцепляюсь в руки Брайта, чтобы он прекратил давить на меня. Это не получается, потому что он быстро перехватывает их, и сжимает меня еще сильнее. – Я не понимаю, что вам надо! Из-за гребаного видео меня отослали в закрытую школу! Но меня опрашивали уже там про убийство Дастина – и я сказала правду. Я не знаю ничего. Абсолютно. Я не видела его в ту ночь. Я не знаю ни одного мотива, чтобы Макс захотел убить вашего друга. Я не уверена, что они вообще знакомы. А то, что брат не в городе два года – так мне даже никто не потрудился донести эту информацию.

– Если ты ничего не знаешь, – медленно тянет Син, по-прежнему с недоверием глядя на меня. – Тогда какого же черта скрывалась два года?

– Скрывалась… – повторяю я, давясь этим словом. А потом резко и бесповоротно снова беру себя в руки. И отвечаю прямо и спокойно: – Но я не скрывалась. Меня вышвырнули туда подальше от людей. Потому что я шлюха. Вот и все.

Почему-то именно это тупое признание как будто вводит всех в какой-то ступор. Удивительно. Ну и лицемерно.

– Ива, ты можешь предположить, где вообще может находиться Макс?

О, единственный человек, кто проявляет ко мне хотя бы формальную вежливость – это Калеб Грейв. Благодарю, и отвечу тем же.

– Я не знаю. Потому что он может быть абсолютно где угодно.

– Он хотя бы в штате?

– Калеб, – искренне отвечаю я. – Макс может находиться на любом материке планеты. Я не видела его два года, и я точно не могу даже предположить его место нахождения. Не понимаю, почему вы на меня перекладываете ответственность за него? Потому что я слабее брата, и легче на меня свалить все его поступки, раз уж у нас одна фамилия?

– Я ей верю.

Мне хочется плакать от его слов, но я не часто плачу даже когда мне плохо, а от радости тем более. Да и это только мнение одного человека.

Син сканирует меня взглядом:

– Твой брат – кусок дерьма, маленькая Колди. Когда я его увижу – а это произойдет – я отрежу ему все части тела. Медленно. А потом скину их в коробку, чтобы отправить к тебе на адрес.

– Выброси сразу в мусорный ящик, мне это не нужно, – таким же тоном отвечаю я.

– Не жалко братика?

– Если вы из-за него тут пытаете меня – то нет. Расправьтесь с ним поживее, и оставьте меня в покое.

– Если ты врешь…

Уже почти победа. Двое против одного. Двое мне верят или почти верят. Мнение третьего уже не так важно – я надеюсь, эти шакалы как можно скорее покинут мое жилище. Все, что я сделаю потом – подключу десять разных видов сигнализаций, чтобы больше не допустить таких инцидентов.

– Она врет.

Гребаный Брайт!

Я могу допустить причастность своего брата к чему угодно, ведь он действительно неадекватен. Но чертов Алек одного поля с ним ягода – он безумен не менее. На месте его друзей я бы подозревала именно его в чем угодно, вплоть до убийства Дастина.

Потому что он лжец. Он манипулятор. Он актер.

Он даже сейчас отыгрывает какую-то роль, понятную только ему, когда пытается навязать на меня ярмо обманщицы.

Алек в курсе, что из-за него я попала в закрытую школу – он и подстроил это.

Он с помощью кого-то из друзей распространил видео.

Он знал, где я была в ту проклятую ночь и что я делала.

Но при этом притащил сюда своих отморозков и заставляет меня перед ними в чем-то оправдываться.

Ему нравится, когда меня унижают? Когда я в позиции жертвы?

Ну конечно же, да!

Я резко вскакиваю с дивана, сдернув с себя его руки и поворачиваюсь к нему. Я лишаю его этой позиции силы – находится за моей спиной, вне поля зрения. И сама ловлю его взгляд, так привычно прячущийся за низко опущенным капюшоном.

На момент я даже беру свой страх перед ним в свое управление. Под свой контроль.

Как раньше. Как два года назад.

Я умела наслаждаться страхом.

– Можно кое-что скажу? – спрашиваю я. Голос звучит почти что ласково. Даже интимно. – Только тебе.

И не жду ответа.

Просто подхожу к нему, не отводя взгляда от его лица. Два года – вроде пустяк, но для меня казались вечностью, застыв в постоянно повторяющихся картинках будней. Два года назад я была девушкой-подростком, нормальной, обычной, с желанием все-таки прожить свои подростковые годы как положено. За эти почти восемьсот дней я изменилась, став девушкой без будущего и с сомнительным настоящим. Чего-то я лишилась, но что-то и приобрела.

Для Алека эти два года не изменили ничего.

Такой же лживый.

Такой же ненормальный.

Такой же красивый своей утонченно безумной красотой, которую не скрыть никакими капюшонами.

Агрессивный.

Импульсивный.

Хороший игрок.

Умеет делать по-настоящему очень-очень больно.

Я знаю, что ему сказать за мои два потерянные года.

– Алек, – шепчу едва слышно, подойдя к нему вплотную. В его зеленых глазах – предвкушение. Что бы я ему сейчас ни сказала – ему понравиться. Он зацепится одинаково и за хорошее, и за плохое, потому что таким, как он – любая зацепка для игры в радость. И даже боль. Но сейчас меня никто не услышит, кроме него. – Так жаль тебя, что тебе приходится играть эту роль, чтобы хоть как-то зацепиться за прошлое.

– Я не играю, Ива. – Ответ тоже шепотом, с узнаваемой улыбкой, которую он быстро скрывает. – Разве я ребенок?

– Да, – шепчу ему на ухо, вставая на цыпочки. – Ребенок. Который никому не нужен, поэтому ему нужны жертвы. Но тебе нужно остановиться.

Встав обратно в привычно-устойчивое положение, я снова смотрю в его зеленые глаза.

Ловлю его настроение.

У меня либо все, либо ничего.

Либо освобождение, либо затмение.

Какую часть я смогла пробудить в этом человеке?

Наш взгляд прерывается по его инициативе, Алек поворачивает голову в сторону Сина и Калеба, стоящих возле окна и вроде как зла ко мне особого больше не испытывающих. Или я хочу просто, чтобы так было.

– Эта ведьма за несколько минут вас обвела вокруг пальца, два тупых барана. Я вас списываю, ребят.

Он не остановится. Он все решил.

– А ее я беру под свой личный контроль.

Впервые ощущаю, что закрытая школа имела функцию не только моей тюрьмы.

Два года она ограждала меня от этого чудовища.

И прятала чудовище внутри меня.

Только я научилась усмирять своих монстров, а Алек?

Алек в это время их выращивал и берег.

18 глава

Два года назад

Ива

– Кэти, ну фу! Хватит!

Уже десять минут я наблюдаю, как моя упрямая подруга пытается достать из ящика со сладостями застрявший в нем пакет с желейными мишками.

– Ну уж нет, я разделаюсь с этим мерзким вором! – шипит она, пытаясь еще куда-нибудь пнуть равнодушного, поломанного робота.

– Возьми, у меня есть еще одно яблоко.

– Зеленое?

– Ага.

– Не понимаю, как ты ешь эту кислятину! У меня от нее зубы сводит.

Зато полезно в отличии от ее мишек.

Ладно. Мишки вкуснее. Но пока мой организм находится в расцвете созревания – мне спортивный диетолог запрещает кушать подобное. Потому что могут выйти прыщи на лице, потому что может появиться лишний жир. Ни первое, ни второе не должно появиться, когда ты на подмостках, а на тебя направлены камеры.

В спорте ведь не обязательно быть красавицей, но крепкое здоровье необходимо.

И, конечно, огромная стенгазета, посвященная по большей части мне с моими фото на Шоу талантов, сделанная под руководством Сирены Лайал, которая висит на стене буквально перед моим лицом – роли не играет.

Мне неловко признаться даже самой себе, что выгляжу я там довольно неплохо.

Хоть ракурс довольно странный – словно я исполняю стриптиз, а не акробатический этюд – я все равно вышло симпатично. Что странно – считать себя такой в стенах Сент-Лайка мне супер непривычно и кажется лишним. Ну ладно.

Выкинув огрызок от яблока и помыв руки, я достаю из рюкзака бутылку с фильтрованной водой. И продолжаю с раздраженной улыбкой наблюдать за стараниями подругами, больше не пытаясь ее отговорить от столь бездарного занятия.

Мы находимся в коридоре, ведущим в общую столовую, и мимо туда-сюда ходят школьники.

Чтобы не мешаться никому на пути, я специально стою возле стены, но, однако некто из-под бока будто специально налетает на меня, заставив пошатнуться.

Блин.

Это не трагедия – такое случается.

Но из мокрых рук выскальзывает моя приоткрытая бутылка, которая весьма бездарно обливает мою блузку водой, прежде чем окончательно упасть к моим ногам.

– Какая ужасная неловкость! – заламывает руки одиннадцатиклассница Лена Дерин, глядя на меня. Это она в меня врезалась. А если говорить честно – специально толкнула.

И мы обе это понимаем.

На ее красивом лице выражено деланое сожаление, но девушка даже не пытается скрыть свою улыбку.

– Ничего страшного, – отвечаю я, делая еще один шаг назад, напрочь прижимаясь лопатками к прохладной стене.

Я вру. Ощущение мокрой блузки на теле – просто отвратительно, и я еще пока не представляю, как это выглядит со стороны. Но я не сумасшедшая вступать в открытый конфликт с главной стервой школы.

Подружки Лены начинают смеяться как по команде. Так запускается механизм позора. Вроде для других не случилось ничего особенного, но этот смех заражает, привлекает внимание, и теперь все, кто находился начинают пялиться на нас, словно происходит что-то до ужаса интересное.

– Ну как же, маленькая звездочка. – Лена не поддерживает смех толпы, но ее улыбка растягивается шире. – Ведь ты теперь из-за меня выглядишь как жалкая мокрая курочка, это довольно неприятная ситуация, не так ли?

Ситуация становится неприятной исключительно благодаря каждому ее слову.

И Лена ее усугубляет.

Словно маленькому ребенку она длинным, ярким ногтем проводит прямо по моему носу:

– Ива, ты же не заплачешь, да?

Ну конечно же, нет!

И как только я об этом думаю, сразу начинаю чувствовать мерзкое покалывание в области носа и глаз – признак приближающихся слез.

– Нет, все в порядке. Не переживай, – сглотнув комок в горле, максимально равнодушно отвечаю девушке, которая наслаждается этим тупым шоу, в котором еще «словесно» мочит другую школьницу в виде меня.

– А почему так тихо говоришь? Как маленькая, беленькая мышка – такой тихий писк. Ива, милая, точно все в порядке?

– Белая мышь! – раздается восхищенный дурацкий смех за спиной Лены, словно она произнесла какую-то невероятную шутку. Это Алек – прекрасно. Да, в принципе, ничего удивительного. Смейся. – У меня первая мысль такая же была, когда я ее увидел.

Лену только вдохновляет его поддержка.

– Ну как же так? – прижимает она руку к груди. – Нельзя так о ней. Она же у нас местная красотка! Талант! Весь зал ей рукоплескал! Сирена Лайал ей дифирамбы пишет!

Я продолжаю упрямо молчать, все еще надеясь, что это быстро закончится. Я не хочу попадать в неприятности, но меня Лена тащит в них, как мама-кошка за шкирку котенка.

Около нас уже достаточно людей.

Вижу Стивена, Сина, Калеба – из тех, кого знает вся школа. Еще ребята из баскетбольной команды. Кто-то из моего класса. Обзор на Кэти вовсе мне закрыт.

– Лена, не тормози, – кто-то выкрикивает из толпы. – Тут все ждут драку сексуальных цыпочек.

Драку?

Серьезно?

Из-за чего?

Я точно не умею драться, и даже не собираюсь пробовать.

Инстинктивно я прикрываю мокрую рубашку рюкзаком, и молча смотрю на Лену.

– Было бы о кого ногти ломать, – высокомерно отзывается девушка, демонстративно махнув перед моим лицом рукой с красивым маникюром – который я не могу себе делать из-за того, что отросшие ногти мешают тренировкам и могут травмировать. – Ведь эта куколка – ничто и никто. Маленькое ничтожество, которое возомнило себя здесь королевой красоты. Но, – она приближает свое лицо ко мне. – Ты никогда ей здесь не станешь. Ты всего лишь маленькая, облитая мышка, которая и двух слов связать не может.

Я честно не претендовала ни на какие статусы. Какая королева красоты? Это безумие.

Если Лена носит такой титул, то я последняя, кто бы загорелся идеей отобрать его у нее.

Мне не нужны проблемы.

Я всегда избегаю их, и буду это делать впредь.

Вот только я не боюсь Лену и таких выскочек как она. Я презираю и ее, и тупое смеющееся стадо, которое поддерживает ее провокации в сторону более слабых, по мнению большинства.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не скромница, которая не умеет постоять за себя.

Я просто из тех, кто не лезет на рожон.

И годы в спорте научили меня давать ответ. Всегда давать ответ – потому что в течение всей жизни будут люди, желающие мне зла. Они питаются чужими обидами и ранами, как энергетические вампиры, но на самом деле – не опасные и слабые.

У Лены свой подход делать людям неприятно.

Но и у меня он тоже есть, просто я не делаю этого напоказ как она. И никогда не начинаю первой.

Я тянусь к ее правому уху, заправляя за него выпавшую каштановую прядку, словно близкой подружке – от чего Лена заметно теряется, но берет себя в руки и продолжает свою игру – будто и это идет по ее сценарию.

– Лена, – шепчу я ей на ухо доверительно, чтобы никто не услышал. – Стив ведь твой парень, да?

Она хлопает длинными, темными ресницами, глядя на меня как на сумасшедшую с таким вопросом.

– Следи за ним тщательно, пожалуйста, – мягко продолжаю я, едва ли не губами касаясь ее виска. – Мне кажется, он меня хочет. Он постоянно на меня смотрит, пытался заговорить. Это уже ненормально.

– Ты что несешь? – шипит девушка, пытаясь испепелить меня взглядом, но голос тоже не повышает.

– Пожалуйста, – прошу я повторно, скромно улыбаясь, и делая шаг назад, в ожидании ее реакции.

Которой не происходит.

Потому что Лене не с руки говорить об этом при всех и делать общественный скандал на тему, которую я ей нагло внушила. Что ее славный бойфренд залипает на девчонку, которую она только что при всех унижала.

Это уже не так по-королевски, да?

Но на каждую акулу найдется своя маленькая щука, что незаметно вцепиться ей в бок.

Прижимая по-прежнему рюкзак к груди, я уже более спокойно и уверенно прохожу мимо сгрудившейся толпы, которая, наверное, испытывает разочарование, что я сорвала им такое дивное шоу.

Ладно. Плевать.

Когда мне сыпали битое стекло в обувь, я никогда не ревела, я не кричала. Я не истеричка и не плакса. Но я всегда находила потом момент, чтобы таким соперницам перед выступлением шепнуть что-то очень их огорчающее – полуправду-полуложь. Смена настроя – беда, ведь ты не контролируешь страх, сомнение и саму себя, а на табло в итоге – низкие баллы.

Пробираюсь по коридору и, с сожалением, замечаю, что в женский туалет огромная очередь.

Мне нужно высушить блузку до следующего занятия.

Или, как минимум, где-нибудь переодеться – достав из рюкзака запасную футболку, которую я готовила на физкультуру.

Проходя мимо кабинета математики, я дергаю за ручку, но это бесполезно. В Сент-Лайке все двери блокируются электронным ключом, который имеется только у преподавателей. Так просто я не попаду переодеться в первый попавшийся пустующий кабинет.

Ладно.

В любом случае, я просто сырая от воды. Вода – не что-то противное, возможно, я смогу так просидеть, пока не обсохну естественным путем.

Только я смиряюсь с этой мыслью, как оказываюсь чуть ли не прижата к этой самой двери кабинета. Краем глаза вижу чью-то руку, которая подносит к считывающему устройству специальный ключ, а потом оказываюсь втиснута внутрь пустого, темного кабинета, окна которого закрыты рольставнями.

Это не Лена, это определенно парень.

Я живо оборачиваюсь, чтобы понять, что оказалась в какой-то ловушке. Это Алек. Ну это уже совсем ненормально.

Даже если я допущу, что оказаться с ним наедине в закрытом помещении может желать каждая вторая девчонка Сент-Лайка, то и поклянусь, что я не из их числа. Даже если я признаю, что он действительно красавчик, то мой болезненный страх перед его непредсказуемостью и странным поведением – намного-намного сильнее.

Это не Лена, поэтому я даже не стану рисковать. Нет. Я предупреждаю сразу:

– Сейчас я начну кричать.

Мне несвойственно кричать абсолютно – это знает каждый мало-мальски знающий меня человек. Даже сейчас, когда я угрожаю этим, мой голос чуть громче шепота. Но внутренне я готова к крайним мерам.

– Мне придется тогда закрыть тебе рот.

Это вполне вероятно.

Я делаю шаг назад и натыкаюсь задницей о парту.

Глупая ситуация, и не менее скверная.

Я напряжена и жду всего самого ужасного, но Алек просто стоит напротив меня, даже не прикасаясь пальцем. Просто смотрит. Он снова не в школьной форме, а в широкой кофте с капюшоном, который спадает на его лицо, но все же яркие зеленые глаза остаются открытыми. И еще он очень высокий – я будто впервые сейчас замечаю это, когда он находится так близко. С моим метр шестьдесят – у нас разница в росте сантиметров сорок.

Если он действительно захочет меня обидеть – у него это получится, и не надо самообманываться.

Я нервно сглатываю и облизываю сухие губы.

Снова забываю, что позади парта и, пытаясь отодвинуться от Алека, повторно натыкаюсь на нее. Это уже вдвойне глупо. Поэтому я просто сажусь на нее, будто так и задумывалось.

Хотя, кажется, Алеку совершенно плевать. Он так внимательно смотрит на меня, словно чего-то ждет. В помещении темно и тихо, но при этом я почти физически ощущаю его взгляд на себе и почти слышу его дыхание.

Моя кожа, кажется, вся покрыта мурашками, но я сомневаюсь, что это от мокрой блузки. Точнее уверена, она ни при чем. Мне страшно. Мне волнительно. Мне дурно.

– Ты хочешь меня обидеть? – не выдерживаю я и задаю мучащий меня вопрос. Помещение ловит звуки, и от того мой голос звучит почти шепотом. А, может, я действительно шепчу.

Потому что не понимаю…

– Немножко.

Ответ звучит не очень, и даже скверно. Особенно здесь – где мы только вдвоем, и в ближайшее время здесь никто не появится. Алек может обидеть меня… как угодно. Он сильнее, он старше меня на два года, и я наслышана о его постоянных связях с девушками.

А сейчас мы в довольно неоднозначной ситуации – закрытая дверь, полумрак…

Я не хочу даже произносить вслух следующий вопрос, но он напрашивается сам собой.

– Ты меня… изнасилуешь?

– Только если ты об этом попросишь.

Не понимаю.

Разве о таком кто-то попросит вообще?

Он делает шаг ко мне, и я резко выпрямляюсь, поджимая ноги под парту. Мне не нужно прикладывать сейчас руку к груди, чтобы понять, с какой скоростью скачет мое испуганное сердце.

– Тебе ведь что-то нужно от меня, да?

– Да.

– Что именно?

Я не хочу быть трусихой, но понимаю, что, когда Алек так нависает надо мной, я предложу ему все, что угодно, чтобы он прекратил меня запугивать одним своим присутствием.

– Всё.

Я качаю головой.

– Не понимаю. Что вообще именно – всё?

– Это всё абсолютно, Ива. Вот, что мне нужно.

Он слишком близко, что я невольно зажмуриваюсь. От него пахнет сигаретами, и, мне кажется, что я пропитываюсь этим запахом насквозь. Ненавижу табак, но ничего не могу поделать.

Действительно ничего.

Я все-таки могу закричать, может, кто-то из учителей как раз проходит мимо. Но у меня нет голоса, даже спросить что-то еще, чтобы прервать эту тишину. Я могу вскочить и убежать в другой угол класса – подальше от Алека, вероятно, он не станет гоняться тут за мной.

Но ведь я вообще не могу ничего. И это правда.

Я как застывшая статуя перед ним, поглощенная парализующим страхом, но ничего с этим и не делающая. Если Алека я не понимала вообще никогда, то сейчас у меня больше непонимания к самой себе.

Что с моим телом, черт побери? Почему я ничего не предпринимаю?

И в этот момент Алек приподнимает мое лицо за подбородок.

Мое сердце, кажется, лопается от ужаса, а я только сильнее зажмуриваю глаза, но и сейчас не делаю ничего, чтобы остановить его, убрать его руку.

Но почему?

И через секунду мое застывшее тело словно прошибает удар током, что все мелкие волоски встают буквально дыбом от нового, безумного ощущения – когда Алек просто без разрешения, медленно, пошло и непозволительно проводит языком по моей щеке.

Мои глаза распахиваются сами по себе, я вцепляюсь в его кофту рукой, ставя барьер между нами, и с нотками истерики, но все равно шепотом спрашиваю:

– Что ты делаешь?

От его взгляда сверху, от еле заметной улыбки, от выступившего из-под верхней губы клыка я буквально теряю способность нормально дышать.

Алек ужасен. И одновременно притягателен – сейчас, в эту минуту, в эту секунду.

Я захлебываюсь в своем страхе, мое тело испытывает стресс, но я не пытаюсь перебить это ощущение, просто его принимаю.

Этот парень пугает меня, он выглядит как псих и ведет себя как псих. Мне кажется, я способна его даже убить. Но моя рука держит его за кофту, будто я сама его не отпускаю.

– Я наконец тебя немного попробовал, Ива.

Попробовал.

Это даже звучит грязно.

Отвратительно. Мерзко. Пошло.

Он буквально несколько минут назад издевательски смеялся надо мной с Леной, а теперь… облизывал?

Мой мозг не способен осознать все происходящее.

Мое тело не подчиняется мне.

– Уйди.

– Как скажешь.

Я должна выдать нужную мне реакцию и послать мудака к чертовой матери, но пока только собираюсь это сделать, собирая себя по кускам, Алек действительно уходит, хлопнув за собой дверью.

Оставляя меня здесь одну в этих непонятных ощущениях. И все, что я могу – это приложить руку к своей чуть влажной щеке. Я должна достать из рюкзака дезинфицирующие салфетки, вот он рядом, но не делаю и этого. Просто сижу.

И немного начинаю злиться, что не высказала ничего за его действие, хотя должна была. Иначе он подумает, что мне п

онравилось

.

Но это не так.

Мне не понравилось ничего – я просто напугана.

– Какой же он мерзкий, – вслух произношу я, когда меня уже никто не может услышать. – Просто тошнит от него.

Но покалывание в ступнях говорит о какой-то другой реакции.

И тошнит меня на самом деле от себя – так сильно, что приходится достать из рюкзака ментоловый леденец и сунуть его за щеку.

Потому что в последний момент я не хотела, чтобы Алек так просто сдался и ушел.

Я не знаю, что он должен был бы сделать.

Но. Не. Так. Быстро. Сдаться. И. Просто. Уйти.

Он заразил меня своим безумием как псина через слюну? Так бывает? Или я уже была такой?

От этих мыслей меня отвлекает вибрация мобильного. Сообщение от брата – он проезжает мимо школы и, если у меня закончились занятия, он готов подбросить меня домой.

Не закончились.

Но я вру и пишу, что сейчас подойду к парковке.

Ложь, за которую не стыдно и за которую никто меня не накажет.

Быстро покинув кабинет, я мчу к раздевалке в момент, когда школу сотрясает звонок на урок. Кто-то меня окликает – кажется, Кэт. Но я игнорирую – сошлюсь потом, что сбежала, не в силах вынести на себе мокрую одежду.

А на парковке уже дожидается Макс. С сигаретой в руках.

И холодной улыбкой на красивых губах.

Я понимаю, что при свете солнца моя мокрая блузка может просвечивать до лифчика. В голубых глазах брата откровенно читается «шлю-ха!»

Я не шлюха, но от стыда за свой внешний вид опускаю взгляд и прячусь в машину.

– Он тебе нравится? Смотри какой большой и красивый.

Я закрываю глупый рот руками, потому что хочу закричать. Если я это сделаю – будет хуже. Это только сильнее взбесит его.

Все и так на грани – потому что я ощущаю на глазах слезы.

А ведь он учил меня, что плакать нельзя, плакать бесполезно.

– Отвечай, тупица!

От его крика я вздрагиваю всем телом, и начинаю судорожно кивать, словно в меня резко вставили батарейки.

– Словами! Я хочу тебя слышать!

– Нравится. Красивый. – Скороговоркой произношу я, чтобы подавить крик.

За моей спиной – только окно.

Мне некуда больше двигаться.

Если меня вытолкнуть в него – я не расшибусь, здесь всего первый этаж.

Но охотничье оружие, направленное братом на меня – вполне может вышибить мне мозг.

Макс взял его у отца.

Отец не раз брал его с собой на охоту, доверяет ключи от сейфа с оружием, и я почему-то уверена, что брат умеет хорошо стрелять. Тем более, когда мне некуда убегать, я застигнута братом в своей комнате.

– Тебе страшно? Ты боишься эту штуку?

Я киваю головой, пряча лицо в длинные, спутанные волосы. Осенью я должна поступить в старшую школу, но, кажется, сейчас готова описаться от ужаса, как маленький ребенок.

Макс с силой тычет мне дулом ружья прямо в середину лба, заставляя приподнять голову.

– Ты не должна его бояться. Оно само по себе – ничто. Все решаю только я.

– Прости меня, – шепчу я, хотя мне не за что извиняться перед ним. – Я не боюсь.

Макс заставлял меня не бояться, когда в этом нет смысла.

Когда я уже ни на что не могу повлиять.

Сейчас именно такой случай.

– Врешь, маленькая шлюха.

Шлюха – в этой семье уже даже не оскорбление. Это просто синоним всему женскому роду.

И мне даже повезло, что в мою сторону это просто слова, в отличии от моей матери.

– Макс, нет. Я не боюсь.

Ни за что не поверит.

Как можно верить этим словам, когда у человека буквально срывается голос?

– Докажи.

– Как?

– Поцелуй его.

– Его? Поцеловать?

Я все расслышала сразу, но мне не хочется верить, что Макс говорит всерьез. Пусть он рассмеётся, пожалуйста. Пусть обзовет меня. Пусть уйдет отсюда!

У меня от страха уже трясется подбородок, а рот наполняется слюной от отвращения на эту просьбу.

Дуло ружья зависает напротив моих губ.

Я красочно представляю, как раздается щелчок, который разбивает мой череп на две части. Если я не выполню, что требует Макс.

Сдерживая рвотный позыв и закрывая глаза, я вытягиваю губы трубочкой и быстро прикасаюсь ими к холодному металлу.

И тут же отстраняюсь, закусывая губы до крови, чтобы меня так сразу не стошнило.

Макс с усмешкой смотрит на меня.

В его голубых глазах – ледяной ад. С сочетанием черных волос – они особенно выглядят ярко. Он уже взрослый парень, ему почти восемнадцать лет, и даже будучи его младшей сестрой – я понимаю, что он очень красив.

И я мечтаю, чтобы у него появилась девушка, а он навсегда покинул наш дом.

Если он будет издеваться над ней – мне плевать.

Пусть хоть убьет.

Только бы этот ужас перекинулся на кого-то другого.

– Так не считается. Возьми его в рот. И поцелуй по-настоящему. С языком.

Господи…

Как же я хочу сейчас оказаться далеко-далеко отсюда. Потому что безумства брата никогда не заканчиваются, они становятся только страшнее, и я не хочу стать однажды их смертельным пределом.

– Ива!

Я больше не сдерживаю слез.

Я знаю, что я выполню приказ, а потом меня будет долго тошнить.

Облизывая соленые от слез губы, я наклоняю голову к дулу автомата и молюсь, чтобы хотя бы на этом унижении все закончилось.

Но не успеваю приоткрыть рот, как Макс с размаху, отодвинув оружие чуть в сторону, ударяет меня им по щеке.

– Ты была готова это сделать? – С брезгливой интонацией спрашивает он. А я уже рыдаю на всю комнату.

Колени не держат меня, и я сползаю на пол, вцепившись руками в волосы. И реву, реву, реву.

– Какая жалкая ты. И какая шлюха. Все женщины такие?

Он задает еще много подобных унизительных вопросов.

Но я их все заглушаю рыданиями.

Каждый.

Из.

Них.

19 глава

Наше время

Алек

В моей копилке тысячи разных ролей – я могу быть хорошим, верным другом. Я могу быть шутом для всех. Шовинист, грубиян – тоже я. Озабоченный козел, что не пропустит ни одной юбки. Милый парень. Хулиган, плюющий на любые правила. Мажор. Алкоголик. Зануда. Блаженный, верующий, безбожник. Псих, неадекват. Лидер. Тот, кто плетется в хвосте. Душа компании. Одиночка. Зависимый. И самый независимый – тоже. Злой, добрый, мстительный, терпеливый, всепрощающий. Щедрый. Верный. Альтруист, лжец, игрок, сама жестокость во плоти, и в то же время самый жалкий из всех людей.

Называйте любую характеристику, и я точно под нее попаду.

Потому что чаще всего я уже сам не знаю – кем буду в следующую минуту.

Во мне нет ничего стабильного.

И в то же время – я в любом из своих состояний привязан к Иве Колди.

Тоже по-разному.

Раньше я ее боготворил.

Сейчас презираю.

И то, и другое – сильно до одури.

Теперь я знаю, что могу причинить ей боль даже физически, когда сжимаю ее тонкую шею. Но уверен, что спокойно убью любого другого человека, кто решится на подобное с ней.

Мир может рухнуть и третий раз, но, похоже, в его центре для меня всегда была, есть и будет эта девушка.

Друзья верят ее лживым оправданиям, буквально несколько фраз из ее губ – и два года злости как ни бывало.

А может, она и ни при чем. Ага.

Злюсь ли я на этих идиотов, которых обведет вокруг пальца любой дурак – нет. Потому что Иву они знают в основном только из моих рассказов. А раньше я говорил о ней только хорошее.

И именно поэтому сам не верю ей ни черта.

Природа наградила ее охрененной внешностью – вся такая нежная, светлая, воздушная. В этом-то и проблема – только при взгляде на этого ангела уже хочется заочно доверить ей чуть ли не свою жизнь.

Я именно так и поступил, собственно. Однажды.

Ива Колди никогда не кричит. Она не ругается бранными словами. Не плачет, не впадает в истерики. Не вступает первой ни с кем в открытые конфликты. Не ведет себя как тупая стерва с завышенным чувством собственным величия.

Но она приносит боль не сразу заметно. Почти шепотом. Почти с улыбкой. Почти ласково. Выкручивает любую ситуацию в свою пользу так искусно, что не сразу можно заметить, как ты уже полностью окутан в паутине ее обмана и ядовитых слов.

«Ребенок. Который никому не нужен, поэтому ему нужны жертвы».

И на самом деле сложно сказать, кто более опасен – такие открытые психи как ее брат, или же лживые искусительницы-манипуляторши, как Ива.

Насколько сильнее прогнила в своем безумии эта девушка, находящаяся передо мной?

Я выставил Калеба и Сина из ее квартиры, потому что толка от них ноль. Они уже погрязли в ее обмане, потому что, черт побери, не были на моем месте. Потому что со стороны сложно представить, что эта девушка может быть сущим демоном, даже если они прекрасно знают – да, может. Они помнят все. Но это не коснулось их так лично как меня.

И теперь мы сидим с этой ведьмой за кухонным столом, друг напротив друга, как ни в чем ни бывало.

Она знает, что я не отцеплюсь от нее, пока не получу, что мне нужно.

Я знаю, что она будет кормить меня сказками, чтобы я всерьез поверил, будто она бедная-несчастная жертва.

– Ты так и не научилась готовить? – спрашиваю я, наверное, самую дикую фразу, которая вообще может сейчас звучать.

Уверен, для Ивы я теперь тоже сама неожиданность. Взаимно.

Но у меня хотя бы есть основа интересоваться подобным, хоть я этого и не озвучу ей вслух. На деле – это просто еще одна проверка, чтобы убедиться, насколько сильно я ошибаюсь в людях и своих ожиданиях. Если бы я участвовал в ставках на гонки, то мои лошади всегда бы прибегали самыми последними.

– И не собираюсь. – Так себе хранительница домашнего очага.

Ива сидит, сложив руки на стол. У нее длинные, тонкие пальцы и аккуратно подстриженные ногти, на которых никогда не бывает цветного лака. На левой руке болтается массивный кардиобраслет, слишком большой для тонкого запястья. Я знаю, как эта штука работает, и по сигналам, исходящим из нее – знаю, что Колди, как минимум, испытывает сильное волнение под моим взглядом.

– Иди сделай чай.

– Какой?

Ненавижу чай в любом его виде.

Но специально перечисляю побольше ингредиентов.

– Черный. Сухие сливки – меньше половины чайной ложки. Один сахар.

Какие помои, но пусть валит и делает.

Пока Ива находится на кухне, я, пользуясь обучением Калеба, сканирую ее так глупо оставленный на столе телефон, и добавляю резервную почту, принадлежащую мне. Этого до ужаса мало, да я и не считаю реальным обнаружить там какие-то прямые улики.

Зато мне по-человечески приятно забрать себе кусок от ее жизни и лишить личного пространства хотя бы еще и таким образом.

И, конечно, я просмотрю каждую ее фотографию за два года.

Я давно знаю за себя – в моей истории жизни заготовлен паршивый финал. Не хэппи-энд. Но мне хватило и первой сомнительной встречи с Ивой, чтобы понять наверняка –

она моя

. Несмотря ни на что. И как бы я к ней ни относился. Поэтому на дно отправится вместе со мной. В ее случае – даже заслуженно.

Ну и не слишком повезло ей стать центром моего мира. Потому что я точно не из благородных парней, который из добрых, но жалких побуждений все равно станет желать счастья своей избраннице.

Счастье Иве без меня?

Даже не рассматривается.

Когда она возвращается, ее телефон уже лежит на прежнем месте, а я встречаю ее жадным взглядом, который приходится прятать либо за челкой, либо за капюшоном. Не хочу ей давать возможности задуматься о том, что я могу ей любоваться, что она по-прежнему для меня до невозможности красива и желанна.

Но это именно так.

– Пей, – равнодушно говорит она, ставя передо мной белую чашку с красным сердечком, в которой налито какое-то пойло для свиней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Даже в изготовлении такой примитивщины я не верю в ее способности.

– Успела насыпать отраву?

– Выпьешь – узнаешь.

– Делай первый глоток, – двигаю я чашку к ней через стол.

– Я напускаю туда слюней, предупреждаю.

– И выпьешь тогда до дна.

Потому что я и так не собираюсь ничего пить из ее рук, из ее дома, из ее чашки, мать вашу,

с сердечком

.

И мне почему-то становится резко тошно от понимания того, насколько я был глупым, насколько наивным. Просто маленький мальчик-мечтатель, который постоянно бредил наяву.

Ребенок. Который никому не нужен, поэтому он и жертва.

Парень, который ждал восемнадцатилетия этой девушки, чтобы потом вот так вдвоем сидеть с ней на кухне. Это происходит в действительности, желание почти что сбылось, но как все извращено, что это только злит.

Она должна была к этому дню стать моей законной женой. Мы должны были обвенчаться в церкви. Я хотел, чтобы Ива ждала меня каждый день в

нашем

доме. А потом родила мне

наших

детей.

Ничего важнее этого для меня не существовало.

И мне бы хватило отбитости даже в нашей искаженной ситуации осуществить свою мечту до конца. Я могу принудить Иву выполнить все эти пункты через силу.

Только в этом не будет любви ни с чьей стороны – вот беда.

– Я сожалею о вашем друге, – внезапно говорит она, нарушая священную тишину.

Но лучше бы этого не делала.

Колди просто права не имеет говорить эти слова. Точно не мне.

Если у нее отшибло память, то я ту ночь помню ясно. Все ее попытки в «сожаления», которыми она прикрывала саму себя, а потом свалила от меня через сутки, не желая даже объяснить свое поведение.

Калеб не врет – я буквально был в ногах у этой суки.

И мне глубоко плевать, как это выглядело для кого-либо со стороны, но то, каким образом все Ива завершила – это уже, конечно, отдельный разговор. И мы к нему придем обязательно.

– Закрой свой ротик, белая мышка, – отвлеченно советую я, проверяя на своем айфоне связь с телефоном Ивы. А потом поднимаю на нее взгляд и улыбаюсь: – Не, грязная крыса. Ты чума, Колди.

Она ожидаемо отмалчивается.

Конечно, эта маленькая леди не любит опускаться до оскорблений. Это только для такого быдла как я.

– Че молчишь, девочка? Может, все же скинешь маяк своему любимому брату? Пусть он меня накажет, заступится, так сказать, за твою честь и достоинство. Хотя бы за их видимость.

Про меня точно никто не скажет, что я по жизни с уважением общаюсь с девушками. Но если даже представить, что я таким образом разговаривал бы сейчас с той же Сиреной Лайал – та бы уже орала на весь дом на меня, оскорбленная моим тоном и моей грубостью. Такая простая она. И предсказуемая. К ней хорошо – она хорошо. К ней плохо – она ответит линейно.

С Ивой как себя ни веди – в половине случаев получаешь гребаный игнор.

А я как мазохист залип на это «сложное» еще много лет назад. И будто не видел, ослеп на хрен – что Ива никак не вписывается в мой идеальной мирок, где она была бы моей милой невестой, а потом нежной, любящей женой.

Я изначально выбрал нереальный вариант.

– Ты поставил не на того человека, Брайт, – произносит она, грея свои, по-любому как раньше холодные руки о свою чашку. И я даже не удивляюсь, что белобрысая ведьма смогла считать мои мысли.

– Да ну?

– Я не знаю, где Макс. Лучше не трать на меня время, если он так тебе нужен – это бесполезно.

Не верю.

– Ты хотела, чтоб я оказался за решеткой, – напоминаю я, чувствуя, как снова наполняюсь злостью к ней только за одно это желание.

– Это так.

– Ты бы хотела, чтобы на месте Дастина оказался я?

Мне самому это произнести сложно.

Во-первых, меня добьет ответ этой шалавы. Во-вторых – и это главное – я действительно должен был быть на месте друга.

Это

мне

должен был отрезать Макс Колди пальцы рук. Это

в меня

должна была попасть его пуля.

– Я не желаю никому смерти, – не совсем уверенно отвечает Ива, пряча взгляд в чае, который, конечно, и не думает пить.

По ходу, там реально отрава.

– Ты бы хотела, чтобы два года назад вместо Дасти твой брат застрелил меня? – повторяю я свой вопрос.

Я заранее ненавижу ее за любой из вариантов ответа. Меня уже несет самого. Я провоцирую ее, чтобы после этого получить еще один формальный повод для агрессии в ее сторону.

Если Ива посчитает, что Дасти заслужил смерть от рук ее брата – я ее сильно ненавижу. Если она мне такого же желает – я хочу сам ее убить за такие мысли.

– Не стану отвечать.

Через перекладину стола я хватаю ее руку и притягиваю к себе. Ой, это не страстный порыв прикоснуться к любимой девушке любой ценой – я до боли сжимаю ее тонкие пальцы.

– Ты хочешь, чтобы я сдох, Колди?

Я сам этого хочу, на самом деле, но не позволю тебе желать этого.

– Мне больно.

– Тогда ответь.

– Не хочу.

Я мысленно выдыхаю.

Вы-ды-хаю.

Ива себя спасла сейчас.

Что бы между нами ни происходило, она не будет сметь мне желать ничего плохого. По крайней мере, вслух. По большей мере, когда я об этом спрашиваю.

Я был слишком добр к ней раньше, и моя доброта привела к трагедии. Если эта девушка понимает только грубость и силу, то это как раз то единственное, что я могу ей дать из оставшегося.

Больше не богиня.

Больше никого пьедестала.

Даже в своей никчемной жизни Ива больше не будет решать ровным счетом ничего. И это еще слабое наказание.

– Но я бы предпочла больше никогда не видеться, – с неожиданной силой она выдергивает свои пальцы из моей руки.

Значит, сделаю все ровно наоборот.

– К черту твои предпочтения.

– А что ты сделаешь? Прицепишь наручниками к батарее, посадишь на цепь и сделаешь своей личной собакой?

– Своей личной сукой, – поправляю я, немного удивляясь, зачем она так топит-то себя и подает мне интересные идеи.

– Мой брат был психом – и все его боялись или ненавидели.

– И к чему это?

– Ты его тоже ненавидишь. Вот только я понять не могу теперь – какая между вами двумя разница?

Между мной и этим ублюдком?

Разница?

Я пристально смотрю в глаза-озера этой смертницы, которая смеет сравнивать меня со своим братом-ничтожеством и произносить это голосом, не отличающимся от безразличных ведущих с каналов о погоде.

– Настолько тонкая разница, как между тобой и дешевой шлюхой.

– Твои оскорбления – сплошная грязь и пошлость.

– Это был прямой намек, Ива, а не просто оскорбление.

Ее лицо умилительно розовеет, потому что я ткнул эту суку носом в ее же прокол. И я ни за что не поверю, что у нее отшибло память. Я ей подарил власть над собой одним только словом. И даже не собираюсь забирать обратно.

Поэтому каждый раз ее принятие любого моего действия я могу считать молчаливым согласием и почти одобрением, пока она не произнесет то, что меня действительно остановит.

– Найди себе уже девушку, черт побери. Успокойся. Ты действительно нездоров, Брайт.

Девушку мне найти.

Девушку!

Советы мне Ива раздает, добрая душа. Зная наверняка о моей зависимости к ней. О такой зависимости, что других девушек для меня не существует.

Как же удобно говорить об этом, когда на себе подобного не испытываешь всю сознательную жизнь.

Я не хочу быть верен этой суке, это не имеет смысла. Мы даже уже никакая не пара.

Но я верен.

Я на девяносто процентов взбешен каждым сказанным ей словом. Каждая минута с ней рядом – это ад. Эта абсолютно чужая и незнакомая девушка под внешностью моей любимой.

Но я не могу просто взять и уйти.

Я уже точно знаю, что все мои надежды на счастливое будущее и нормальную семью гниют в болоте, закопаны в могилах и даже не приходят ночью во снах.

Не будет ничего с Ивой – факт. Но и ни с какой другой девушкой – тоже.

В этом исключительно ее вина.

Она убила мое будущее.

А я готов еще раз ткнуть в ее будущее, которого она тоже лишилась.

Все честно.

Я хотел быть с ней и в горе, и в радости.

Радости больше нет, но первое – мы точно разделим. И я уже придумал – как именно. Шоу должно продолжаться.

– Вставай. Съездим в одном место.

20 глава

Два года назад

Алек

Какая же херня.

Я думал все будет проще, намного проще и легче.

Я сам по кусочкам собрал свою личность, чтобы представить этому миру Алека Брайта. Брал на себя более удобные и симпатичные мне образы, которые постепенно окончательно становились мной.

С друзьями я был одним человеком, в школе – другим, с родственниками – третьим, в одиночестве – четвертым. С Ивой я хочу быть тем, каким меня никто другой не увидит и не узнает. Это только наша история.

Но я сам себя поставил в тупое положение, когда «Алек в школе» и «Алек с Ивой» – сошлись в одном тупом промежутке времени.

В Сент-Лайке я душа компании, я за любой движ, не важно какой – с позитивной составляющей или отрицательной. Я тусуюсь там с привычными уже – Дасти, Калебом и Сином. Я в приятельских отношениях с отморозками из сборной по баскетболу. Я делаю вид, что отношусь с долей терпимости к Лене Дерин, которая постоянно вместе с подругами вертится с парнями из спорта по праву девушки Стива – их капитана.

Но было время, когда вся школа ждала момент, когда мы замутим с Леной, как своеобразная «звездная пара» Сент-Лайка.

И как прекрасно, что даже подобные попытки были изначально обречены на провал. Потому что я могу быть какого угодно мнения об этой девушке, но она не наивная дура, которая бы смогла поверить, что она мне хотя бы немного нравится. Я бы поступил с ней как со всеми остальными, и Лена это прекрасно понимала. Но ее гордость и самолюбие не хотели мириться, что в итоге она станет просто использованной, ничем не выделенной мной. Случись это – она единственная из школы на тот момент не стала бы молчать и разнесла мою репутацию в пух и прах, выставив меня почти что импотентом. Я бы на это давил тем, что бил по ее самолюбию – что даже в сексуальном плане Лена для меня почти ничтожество.

Мы знали, что в этой ситуации не выиграет никто. Поэтому у меня ничего не было с Леной, а ее женская гордость утешилась тем, что она прибрала к своим рукам капитана баскетбола – Стивена.

Лена ревнивее всех остальных девушек относится к своему статусу, и с удовольствием клюет всех ей неугодных и нежелательных. Мне ни горячо, ни холодно от этого – я сам не особо забочусь о чужих чувствах, и могу вписаться для разнообразия в разные скандалы.

Но когда ее уколы были направлены Иву…

Я все еще находился в роли «Алек в школе».

Потому что совершить резкий переход к другой своей личности – оказывается, не так уж и просто, когда это все выходит за рамки сценария.

Поэтому я поспешил потом за девушкой, уже полностью переключенный в «Алека с Ивой». Я чуть не сдох от этого присутствия вдвоем с ней в одном закрытом кабинете. Планировал быть более вежливым и романтичным, но больше хотел сожрать ее там же, потому что «пробовать ее» – было, пожалуй, самым чувственным переживанием за всю мою жизнь.

Испуганная, непонимающая, красивая, спрятанная за своим огромным рюкзаком – моя Ива. Моя богиня.

После долгого сдерживания любой момент с ней кажется чересчур ярким, а каждое слово – до ужаса важным. Я не уверен в себе, что смог бы сдержаться в рамках правильных отношений, останься с ней еще на секунду дольше.

Я послушно ушел, потому что уважаю ее.

И она не была на меня зла.

У нас все в силе.

У нас все хорошо.

И мне дали зеленый свет, чтобы я действовал.

Я не спешу, чтобы ничего не испортить. Я должен принять на себя еще одну роль «Алек в школе и с Ивой», потому что мы точно должны быть всегда на одной стороне. Больше никакая Лена Дерин не вякнет в ее сторону, пока я буду со своей девушкой рядом.

И все равно меня не покидает ощущение, что я как будто не выложился настолько, насколько требовала ситуация.

Я должен был сказать Иве что-то хорошее.

Без понятия что именно, но должен.

Моя девушка должна знать, что у меня к ней только самые светлые чувства, и что Лена – тупая сука, привыкшая считать себя главной красоткой, но уже весь чертов мир знает, как она скучна на фоне моей Ивы, потому и хочет ее задеть. Но больше подобного не произойдет, я не позволю.

Я спешу следом за ней.

Потому что плевать на опоздание на собственный урок.

Но не успеваю.

Ива вообще сваливает домой.

На машине.

Я вижу это своими глазами как ясный день. И это стремная картина. Хоть я и знаю, что она не ходит постоянно пешком, но все же смотреть, как она садится в тачку – чью бы то ни было – для меня какой-то ад.

Делаю себе заметку, что я должен добиться того, что буду сам привозить и отвозить ее куда только будет нужно.

И уж тем более водителем моей Ивы не должен быть ее гребаный брат!

Я не видел этого парня два года, с момента, как он закончил школу, но с удовольствием бы не виделся бы вообще никогда. Даже с учетом, что этот мудила в любом случае однажды станет моим родственником, мы вряд ли с ним когда-нибудь подружимся и найдем общий язык.

Прилипнув к прутьям забора, я с недовольством смотрю в его сторону и закуриваю сигарету.

Макс, уже готовый сесть в салон, замечает меня – еще бы, своим взглядом я сверлю его черный затылок, потому что злюсь, что это он на сегодня водитель моей Ивы. Вдруг он херово водит?

Мы обмениваемся с ним взглядами.

Я раздраженный. Ублюдок насмешливый. Тупой мамкин фраер в вязаном свитере и спортивных брюках.

Макс делает шаг в мою сторону.

Я выпускаю дым из легких, но не отвожу взгляда.

– Серьезно? – слышу его самодовольный голос, и он головой поводит назад – в сторону машины, где скрылась его младшая сестра.

– На хер иди, – сплевываю слюну на землю, но лучше бы, наверное, было это сделать в рожу Макса.

– Ну что ты, Брайт. Я просто не ожидал. На мою сестренку запал, что ли?

– Иди. На. Хер. – Повторяю ему. Я не запал на нее, это тупое слово. Я Иву люблю, но это не касается ее брата.

А если он имеет что-то против, то это ни на секунду меня не заботит, не печалит и даже не волнует.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ладно, это даже интересно.

Он протягивает свою руку сквозь решетку и хочет забрать сигарету прямо из моего рта. Я немедленно ее скидываю, и она падает вниз на землю, рассыпаясь искрами.

Макс смеется.

– Конченный, – констатирую я, глядя на него с отвращением.

– Как в зеркало смотришься, да? – Он, не стирая улыбки с лица, делает шаг назад, обратно к машине. – Счастливо оставаться. А я повезу маленькую кошечку в это время домой, в ее маленькую комнатку на первом этаже с видом из маленького окошка на маленький двор.

Ничего не отвечаю, а поджигаю новую сигарету.

Макс наконец сваливает, оставив меня с этими гребанными новыми данными, которыми я не должен никак не пользоваться – и ни за что не стану.

Не стану, нет.

Мы не похожи.

Он сигнализирует мне из машины, отъезжая с парковки. Я показываю машине вслед средний палец.

Прислонившись спиной к прутьям забора, ограждающего Сент-Лайк от остального мира, и сидя прямо на земле, я пытаюсь раскурить сигарету из пачки, которую утром промочило дождем.

Может, меня увидят учителя и сделают еще один выговор, но я какой-то равнодушный к таким вещам. За два года, что я здесь учусь – уже привык быть постоянным гостем у директора, и даже наладил с ним своеобразный коннект.

Я развлекаюсь таким образом. Попадая постоянно в школьные скандалы. И создавая их.

Потому что мне постоянно скучно.

Я хочу, чтобы этот учебный скорее закончился, и в Сент-Лайк, наконец, перешла из младшей школы Ива Колди. Хоть я и продолжаю наблюдать за ней на стадионе, слежу за всеми ее соревнованиями, но мне всегда этого недостаточно. Ее все равно так мало в моей жизни, что это просто беда какая-то.

Я с каждым годом, с каждым месяцем и даже днем увязаю в ней.

Она меня даже не знает, а я планирую с ней свою жизнь. И ничто этого не изменит.

Как только Ива появится осенью в местных коридорах, я сразу предупрежу ее, что она-моя. Потому что это правда, да и выбора у нее нет. В ее интересах – полюбить меня так же сильно. Потому что я все равно у нее буду, и лучше бы наши чувства были взаимны. Об этом тоже надо будет сказать.

Я прикрываю глаза от слепящего полуденного солнца капюшоном и своей же отросшей челкой.

Но тем не менее все равно вижу, как из школьного здания ко мне направляется высокая фигура.

Даже гадать не нужно кто это. Его знает вся школа.

Макс Колди.

Одновременно и местная элита, красавец, бабник и все такое. Но при этом и отмороженный псих, что периодически держит всех в страхе.

Классно, что он в этом году заканчивает школу и валит отсюда, прекрасной заменой их фамилии в этих стенах станет его младшая сестра. Вот ее-то я как раз жду.

Но пока имеем, что имеем.

А на сегодня этот фрик притащил в школу охотничье ружье, неизвестно как протащив через пост охраны и пугал им своих одноклассников, наделав шума в Сент-Лайке. До меня – десятиклассника эта новость тоже дошла, хотя до этого времени мне везло не столкнуться с Максом один на один.

Еще не дойдя близко, я уже вижу, как он наставляет ружье на меня.

На самом деле из-за солнца, что горит за его спиной, он выглядит сплошной черной тенью, и картина довольно пугающая.

Но я не шевелюсь и просто продолжаю курить и щурить глаза, глядя на Макса.

Пока он буквально не наставляет ствол прямо мне в лоб.

И это…

Не самое приятное ощущение, однозначно.

Где-то глубоко-глубоко внутри меня даже плещется чувство страха, потому что я допускаю, что этот придурок действительно может выстрелить. Что бесы в его голове ему это прикажут, и я сдохну через минуту прямо у школьных ворот с дымящейся сигаретой в руке.

Но больше, чем страшно – мне плевать.

Потому что, если это произойдет серьезно – ну значит, так тому и быть. Я готов.

Останавливать и просить о пощаде не стану.

– Брайт, – довольно произносит мою фамилию Макс.

– Колди, – уныло повторяю я. Хотя мне не нравится произносить эту фамилию, если я не имею в виду Иву.

– Хочешь сдохнуть?

– Давай в другой раз?

– Не боишься?

– А смысл? Ну пусть будет боюсь.

Но словно в противовес этим словам, я поднимаю руку и отвожу ствол от своего лица влево. Словно это не смертельная шутка, а отломленная палочка у дерева.

– Ты ненормальный.

– Это говорит человек, который пришел сюда с холодным оружием и напугал полшколы?

Неожиданно парень смеется и откидывает ствол в сторону. А сам как ни в чем не бывало садится рядом со мной на землю, вытягивая перед собой ноги.

Потом мы какое-то время просто молчим и курим.

Дико странный парень.

Но я почему-то действительно практически не боюсь его, хотя на это есть вроде есть все причины.

– Ты типа популярный, Бра-айт? – тянет Макс мою фамилию, словно нечто необычное. – Я даже знаю твои инициалы, хотя ты гребаный десятиклассник – почти успех. Растет смена.

Смена ему? Всевышний, упаси меня от этого.

– Многие думают, если ты симпатичный – это залог успеха, – продолжает Макс. – Или если богатый. Но здесь почти все богатые. Некоторые устраивают милые спектакли, ругаясь с преподами. Или ввязываются в драки из-за баб. Но это все так мелко, не находишь?

Я не понимаю, к чему он ведет и какого ответа ждет. Если видит во мне желающего добиться сомнительного успеха в Сент-Лайка, то точно мимо.

Или я обманываю себя, и мне нравится популярность?

– Я не устраиваю спектакли и не дерусь из-за баб, – отвечаю, сминая в пальцах сигарету.

– Оно и не нужно. Я этого тоже не делал никогда.

Но я и не спрашивал.

При этом не отрицаю, что Макс Колди – самый популярный парень в нашей школе, но он не мой гуру, черт побери. Что он о себе возомнил?

– Потому что на самом деле все – буквально все – очаровываются чужим безумием. Люди липнут на подобное как мухи на мед. Они всегда чувствуют рядом с собой чужака – не похожего на них. Другого. Странного. Непредсказуемого. Это пугает, но так же и влечет.

– Ты поэтому…? – Киваю я на валяющеюся у его ног оружие.

– Это фигня, атрибут, шутка. Я бы ни в кого выстрелил, мне это и не нужно. Но они ведь этого не знают.

– И что это дает тебе?

– Власть. Контроль. – Задумчиво перечисляет Макс. – Когда все остальное есть, эти две вещи – самые желанные. Через страх и непредсказуемость можно получить все, что желаешь. Тебя назовут психом в глаза, но ты уже завладел чувствами этих людей.

– Сорри, чел. – Я тушу окурок о песок. – Но я не понимаю, о чем ты говоришь. И зачем мне эта информация. Я же сказал, что не боюсь тебя.

– Потому что ты такой же.

И я серьезно кашляю после этих слов, хотя уже выдохнул никотиновый дым из легких.

– Ты меня вообще не знаешь.

– Прекрасно знаю.

– Мы никогда не общались даже с тобой нормально.

– И тем не менее – знаю тебя хорошо, Брайт. Лучше даже, чем ты себя знаешь. Однажды ты поймешь, о чем я сегодня тебе говорил, когда перестанешь видеть разницу между нами.

– То есть никогда.

Злюсь на себя, что спорю с ним и пытаюсь стоять на своем. Нужно не реагировать на провокации сумасшедшего.

Но я ведусь.

Потому что часть моего сознания уже приоткрывает для меня некоторые вещи, которые не совсем нормальны среди людей, но очень необходимы мне. Даже лучший друг мне об этом говорил.

Но я все равно не похож на гребаного Макса! Ну просто нет!

– Маленький, одинокий мальчик, который не испугался смерти. – Макс смотрит прямо на солнце своими светлыми глазами, словно оно не жжет его роговицу. – Ты скоро смиришься со своим безумием и больше никогда – никогда и ни в чем! – не сможешь остановить себя. Больше никто тебя не огорчит, это станешь делать ты. И для этого действительно не нужно никакое оружие.

Он резко поднимается на ноги и гасит свою сигарету о прутья забора.

Этот странный разговор закончен, и это хорошо.

Но мой рот все равно упрямо произносит:

– Я нормальный!

Макс молчит и поднимает свое охотничье ружье с земли, словно детскую игрушку.

Он медленно отряхивает его от пыли прямо о свою штанину.

И улыбается каким-то своим мыслям.

А потом резко замирает.

– Я тоже нормальный! Смотри! Пиф-паф!

Я не смотрю. Я не слышу.

И не реагирую.

Я действительно не ощущаю ни-че-го, хотя так не должно быть. Потому что возле моего виска только что пролетела пуля.

В тот день я не ощутил страха – и это было ненормально.

Когда в тебя стреляют при такой близости – оставаться равнодушным, это точно речь не о крепкой психике, как бы не хотелось в это верить.

Макс Колди всегда творил дикие вещи, и не чувствовал за это никакой ответственности. Он не стыдился сам назвать себя психом, и едва ли не гордился этим, видел в этом свое преимущество.

Для меня это слово – оскорбление.

Для меня оскорбительно, что Макс видит до сих пор во мне кого-то похожего на себя самого.

И я ненавижу его за то, что он отчасти прав, хотя даже ни черта меня не знает.

А если бы он только увидел алтарь, который я посвятил его младшей сестре – у него бы вообще сомнений не осталось, что я больной похлеще, чем он.

Мне не стыдно за свой поступок, потому что он продиктован исключительно любовью и добром.

Но мои руки позорно дрожат, потому что мне этот человек уже второй раз в жизни намекнул, что я отличаюсь от нормальных людей. Чем больше я об этом думаю, тем эта разница сильнее – потому что я уже четко ощущаю все знакомые признаки приближающейся панической атаки.

Только не здесь.

Не сейчас.

Не в людном месте.

У меня даже нет с собой «Окси» для подобных случаев, потому что я по своей вине пропустил встречу с Кеем, который иногда продавал мне эти таблетки.

Во всем мире есть только одно место, которое может спасти меня из этого состояния. Мое убежище. Моя тайна. Моя лечебница. И нет, это не связанное с Ивой – она больше о хорошем, а не о жутком.

Мне приходится сделать на телефоне набор голосом, потому что руки не могут попасть нормально на клавиши экрана. И, естественно, я вызываю такси до Центра, потому что в своем состоянии за руль сам ни за что не сяду.

Срочно. Быстрее. Приезжайте.

Мне нужно немедленно укрыться от всего мира, чтобы потом снова стать самим собой.

Нормальным.

Ненормальным.

Какой я?

Хорошо, что я в длинной, объемной толстовке. Когда подъезжает такси, я смогу спрятать свои руки в широкие рукава, а лицо прикрыть капюшоном.

21 глава

Наше время

Ива

Гад. Ничтожество. Тварь.

– Не поеду рядом с тобой, – выдвигаю я свои жалкие условия, когда второй раз за сутки оказываюсь возле стоянки своего дома.

Я вообще не хочу никуда ехать с Алеком.

С Алеком я не хочу – вообще ничего.

Но по итогу отвоевываю себе хотя бы место в его гребаной машине. Заднее, блин. Словно это важно.

– Да похер, – отвечает мне парень, разблокировав двери. – Могу в багажник тебя закинуть, не вижу разницы.

Подонок. Мерзавец. Чудовище.

Оказавшись в салоне, я борюсь с тем, чтобы не грызть от нервов свои ногти. Я не знаю, что в голове у Алека. Не знаю, что он задумал. И даже гадать не хочу – потому что вариантов благоприятных для меня попросту нет.

Мне немного радостно, что хотя бы Калеб и Син оказались умнее своего друга и вроде как сняли свои дикие претензии ко мне. Но это такая крохотная радость. Потому что один чертов Алек, упрямый в своем безумии, стоит их всех. Он опаснее их всех. И самое трагичное – что именно с этим человеком меня связывает не единая нить из прошлого.

Это мой бывший парень.

Мои первые и единственные отношения.

Поэтому все, связанное с ним, ощущается более болезненно, чем если бы мы были просто знакомыми с одного района или просто учениками одной школы.

И я допускаю, что это взаимно.

Ладно. Я не допускаю, а отлично знаю это и чувствую.

Поэтому он так вцепился в меня и поэтому так зол.

Нет худшего в мире врага, чем твоя бывшая или бывший. Именно на этих людей хочется скинуть все самое плохое и обвинить во всех грехах. Я не исключение, только мои обвинения не выдуманные, как у Алека, да я и за два года успокоилась и готова была проглотить свои обиды.

Но, кажется, он добьется своего, и выведет даже меня из этого смиренного терпения.

– Ты везешь меня домой? – сухо уточняю я, заметив в окне спустя полчаса тишины знакомые виды Даствуда. Возможно, я начинаю понимать логику Брайта. Тогда она примитивнее, чем у маленькой собачки. – Имею в виду – туда, где моя семья. Думаешь, что, если впихнешь меня к родителям – как они из-под стола тут же достанут спрятавшегося там Макса?

Вспоминаю свой недавний визит домой, и даже перспектива подобного кажется на уровне дебилизма.

Но когда приезжала, то ведь сама на что-то рассчитывала, моя ты умная?

От собственной глупости и огромного разочарования мне немедленно хочется отмотать время назад и вообще не начинать разговор.

Но Алек уже меня услышал.

– Какая же ты тупая, как все эти блондинки из самых дебильных комедий. Естественно, мы не едем к твоей семье гребаных ублюдков.

Я проглатываю и это хамство.

Просто прикрываю глаза и пытаюсь посвятить несколько минут только своим мыслям. О своей жизни, которая расползается по швам каждый день, словно рой пойманных светлячков из разжатого кулака.

Словно тараканы при включенном свете – ведь мы не о романтике.

Мне противно от того, что я не владею своей жизнью, что я слишком слабая, слишком беспомощная, и не могу постоять за себя. Перед сном я часто представляю иную себя – где я могу легко наказать любых обидчиков, достигать своих планов, но просыпаясь, понимаю, что это никогда не станет реальностью.

Я думаю о своей подруге Кэт. Которая всегда была полна жизни. Имела здоровый взгляд на вещи – она и раньше подозревала, что Алек относится ко мне неискренне. Сегодня я ее видела уходящей на свидание – беззаботную и предвкушающую. Она выглядит счастливой и любящей жизнь, двигающейся вперед.

А я?

Я позволяю везти себя черт знает куда человеку, которому не доверяла раньше, и тем более сейчас. Человеку, который всегда вызывал во мне больше опасения, чем девичьего интереса.

Это деградация. Регресс. Сто шагов назад.

Глядя из полуопущенных ресниц на Алека через зеркало, я понимаю, что из него мог бы выйти отличный мошенник. Такой, как он, утонченно умеет втираться в доверие людям, перед каждым отдельным человеком он сможет изобразить такого себя, чтобы понравиться. Сказать такие слова, чтобы растопить самый глубокий лед. Если перед ним будет юная девушка – то тут вообще без шансов, у него безупречная внешние данные и дьявольская харизма. И даже если ты все равно не можешь поверить ему, Алек как гипнотизер – поневоле вызывает желание рискнуть, сделать ему шаг навстречу, дать шанс. Кажется, нет-нет, все под контролем, я понимаю, что он манипулирует, я просто еще ненадолго задержусь, но всегда успею сбежать. Но никогда не сбегаешь по-настоящему, ты уже в его власти, а клетка захлопнулась.

Охотник.

И постоянная жертва.

Почему он определил эту роль для меня? Чувствует, что я та, кто не сможет сопротивляться ему? Позволил управлять собой одним лишь только словом, зная, что сила в итоге ломает любые слова?

И ведь перед ним у меня действительно нет никакой вины.

Алек сочинил ее для меня, придумал обстоятельства и убедил в этом остальных. Зачем?

Чтобы я продолжала оставаться его жертвой навечно?

Но ведь меня он не сможет убедить в том, к чему я непричастна. Или может? Что если спустя еще несколько подобных встреч с ним, я признаюсь, что своими руками убила его друга Дастина, скрываю брата в подвале, а два года назад сама сняла видео и выложила его в сеть, чтобы потом обвинять в этом Алека?

Я могу сойти с ума настолько?

Сам Алек хочет, чтобы я стала такой?

Что он хочет в действительности?

Ему хоть немного бывает совестно за свои ужасные поступки?

За два года он хоть раз пожалел, что так грязно обошелся со мной?

– Ненавижу тебя, – не сдерживаясь, произношу сквозь сжатые зубы. – Ненавижу до небес и обратно.

Я жду его привычное «взаимно».

Но получаю самое глупое, что можно придумать:

– Лишаю тебя права на это чувство, маленькая дурная болтушка.

Маленькая.

Дурная.

Болтушка?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пошел-ка ты нахер.

Но вслух:

– Ты можешь сказать, что тебе от меня нужно? Конкретно?

– Да.

– Что именно? Скажи прямо.

– Всё.

Нет-нет, такие ответы меня больше не устраивают. На самом деле, не устраивали вообще никогда.

– Что именно – всё? – повторяю я с нажимом.

– Абсолютно всё, Колди.

Он ловит меня взглядом через зеркало, и добавляет:

– Вот, что мне нужно. Всё.

Кардиобраслет снова мигает красным, когда я вспоминаю, что примерно такой разговор у нас уже был. В закрытом кабинете математики после того, как старшеклассница Лена устроила мне разбор полетов.

Я не помню все до точности.

Но Алек как будто помнит, и специально дублирует свои ответы почти дословно, как в тот день.

– Но вряд ли получишь хоть что-то.

– Вряд ли, – легко соглашается Алек. – Только тебе самой в итоге от этого будет хуже.

– Ты угрожаешь мне?

Почему-то я замираю в ожидании его ответа.

Его глаза, немного закрытые отросшей растрепанной челкой, все так же холодно смотрят на меня. А мои ступни ног просто ледяные от дурного предчувствия.

Скажи стандартное в таких ситуациях – предупреждаю.

– Именно, Колди. Это угроза.

Мои короткие ногти царапают бедра, прорываясь сквозь тонкую ткань платья, оставляя на коже красные полосы.

Потому что это не игра слов.

Я не в компании парня, который такими фразами заигрывает с понравившейся девушкой и изображает перед ней плохиша. Я в компании монстра, который привез меня…

Я смотрю в окно, и мне хочется визжать как бешеной – от боли, от разочарования, от всех разбитых надежд, которые теперь символизирует это место. Недостроенный стадион Даствуда, в котором я провела не одну свою тренировку.

Место, в которое я бы не вернулась никогда по своей воле.

Здесь я была счастлива.

Здесь меня никто не трогал, не обижал. Я занималась любимым делом, уверенная, что оно станет моим прекрасным будущим.

Это будущее украл у меня Алек.

А сейчас сам же подло привез к этому стадиону, чтобы еще раз дать мне почувствовать этот незабываемый вкус разбитой мечты и детских надежд. И вряд ли есть в мире подобное место, где бы я ощущала это настолько остро и болезненно, как здесь.

С ума сойти, этот человек точно знает, как причинить боль особенно сильно. Мастер. Если бы он внезапно испарился, оставив меня здесь без свидетелей, я бы просто заорала от того, насколько все плохо. И как мне горько, что годы тренировок так и не привели меня к мечте к олимпийской сборной, потому что этому помешал один ублюдок.

Господи, я помню каждую тропку здесь, каждое деревце, каждый выступ на стадион, трещинку на полу.

Словно вижу себя здесь, совсем маленькую, со своим лентами, в белом платье, что упорно разучивает новые движения, чтобы их увидел на следующий тренер и похвалил за эти старания.

Такое все здесь мое, родное. Место силы, превратившееся теперь в место горького разочарования.

– Выходи.

Не могу. Пожалуйста, не проси меня об этом.

Я хочу умолять своего монстра, чтобы он хоть немного сжалился над моим сердцем. Но монстры наслаждаются, когда жертвы их о чем-то просят и потом добавляют мучений. Поэтому, пытаясь спрятать от его глаз свою дрожь, свои застывающие ноги, которые не хотят двигаться, я все же покидаю салон.

Я ступаю на землю.

Подхожу к каменным плитам старого стадиона и прислоняюсь боком к одной из его острых стен.

Не могу произнести ни слова, оглушенная атмосферой отчаяния.

Я знаю, что на моем лице паника, потому что я слишком ошарашена, чтобы себя контролировать и прятать свои боль и незалеченные раны. И знаю, что хоть мои щеки сухие, но глаза едва удерживают потоки слез, которые хотят хлынуть из них.

И Алек видит меня такой…

Снова жертва.

Он специально вышел за мной и ловит взглядом мое лицо, считывая все мои эмоции.

Нравится? Тебе нравится моя боль?

Его открытая улыбка говорит о том, что Алек в восторге от этого. Господи. Мои глаза полны слез, а он смотрит на них и действительно улыбается.

Я отворачиваюсь, потому что не хочу давать этому животному кусать меня за больное.

Выхожу на середину сцены и застываю. Почти что вижу свои прошлые образы здесь. Мучительные первые попытки сесть на продольный шпагат. Вращения вокруг своей оси – до тех пор, пока не начинала кружиться голова. Миллион финальных прыжков, часть которых заканчивалась растяжением ног. Много падений, еще больше подъемов. Красная летящая лента, что повторяет мои движения, сопротивляясь даже порывам ветра. Законченные, заученные номера, когда я доводила их до автоматического совершенства.

Мое место.

Я понимаю, что больше нигде и никогда за всю жизнь не была так свободна и счастлива, как здесь. Раньше. Мое сокровенное место надежд, побед и, в конце концов, окончательного поражения.

Если мое сердце сейчас не выдержит, то будет даже неплохо, если мое тело останется посреди этой сцены. Стадиона без зрителей. Места, которое начинали строить, но бросили на последнем этапе. Это даже символично.

Хотя вру, один зритель у меня все же есть.

И был всегда.

Только он пришел смотреть не на мое выступление. Он рассматривает внимательно мою душу, что покрывается еще сотней трещин.

– Станцуешь для меня, Ива?

Молчи. Молчи. Молчи. Это уже чересчур. Даже для тебя.

– Как раньше.

Не говори такое. Умоляю. Мне уже очень больно.

– Ива, сделай это для меня. Здесь.

Умоляю… Вспомни хоть что-нибудь хорошее, только не мучай таким образом.

– Нет?

Он стоит перед сценой как будто реально пришел на просмотр.

Как будто всерьез допускает, что я смогу сделать подобное, когда мое состояние сейчас как никогда близко к обмороку.

Легким движением Алек запрыгивает ко мне на сцену, остановившись прямо передо мной. Он больше не улыбается – это хорошо, но взгляд его злой – это плохо. Хотя куда уже хуже? Даже если он продолжит приказывать – я не смогу, ничего не смогу. Легче убить меня, чем я сейчас стану как в прошлом разыгрывать танец.

– Тогда раздевайся.

Невыносимо. Вот оно – хуже.

Поверить не могу.

Нет, могу. Потому что это Алек Брайт.

Я отрицательно качаю головой, чувствуя, как по щеке все же скатилась одна слеза.

Но и она его не смущает – потому что он дергает меня за лямку платья, обнажая мое плечо. А потом за вторую, спуская ее вниз, от чего верх платья опадает вплоть до бюстгальтера.

И я в этот раз хочу сказать ему то самое слово. Я хочу, чтобы он остановился.

Господи, мне жизненно необходимо, чтоб этот человек сейчас даже не смел трогать меня. Плевать – слабость, не слабость, гордость, не гордость – но я не могу. Я на пределе физическом и моральном.

Вот только все слова застревают в моем горле.

И это не фигура речи.

Я хочу сказать, но из моего рта не вылетает ни звука. Ни единого. Я полностью обездвижена, мое тело испытывает самый настоящий стресс, а разум не хочет подчиняться.

И только глаза наблюдают каждое движение этого монстра.

И как в итоге падает к ногам мое платье. А потом там же оказывается и белый, кружевной бюстгальтер. И я даже не способна прикрыть свою обнаженную грудь, потому что мои руки висят как плети вдоль тела, пока меня раздевают чужие.

А потом и видимость замыливается – от скопления слез в глазах, все словно в мутной пелене.

Я не вижу четко Алека – только его силуэт, и, может быть, сейчас это даже хорошо для меня.

– У тебя красивое лицо, Ива. – Слышу будто вдалеке его голос. – И идеальное тело. Как минимум, ты можешь построить карьеру как дорогая шлюха или вэбкамщица.

Он наклоняется к моим ногам и поднимает мою упавшую одежду.

Я ловлю сухими губами ту самую единственную слезу, что катилась по щеке, потому что ее быть не должно. Ни за что ее не должно быть.

С моим платьем и лифчиком в руках Алек еще раз оглядывает меня с ног до головы. И мне сейчас даже уже все равно, что я нахожусь перед ним в одних только тонких трусиках.

– Забудь, что я сказал. Это не про тебя история. Теперь тебе надо подумать, как ты доберешься в таком виде домой. А я уезжаю. Без тебя, моя Ива.

Что?

Какое-то время я размытым взглядом действительно вижу, как он уходит.

Вместе с моей одеждой.

Но продолжаю так же неподвижно стоять, словно памятник самой себе.

И только, когда слышу звук отъезжающей машины, я отмираю.

Я смахиваю с глаз слезы и практически голая, просто ложусь спиной на деревяное покрытие сцены, раскинув руки в стороны. И делаю глубокие, долгие вдохи.

Это точно больше не мое место силы.

Я снова могу дышать, но не хочу дышать. Голос возвращается ко мне, но я не хочу говорить. Я просто смотрю на огромное небо – голубое и холодное – такого же цвета мои глаза. Из которых текут молчаливые слезы.

Мне так радостно, что Алек ушел и все же не тронул меня. Забрал только одежду. И я действительно не знаю, как без нее доберусь до дома, чтобы еще раз не умереть от позора.

Но и как же мне злостно. Как горько, больно и злостно.

За это место. За себя. За свою беззащитность. За то, что монстр отлично знает меня, раз смог догадаться, что сильнее всего ранит меня.

И вспоминаю его сильный триггер.

22 глава

Два года назад

Ива

– Прошли, прошли, прошли, – бормочет Кэт себе под нос, сжимая крепко мою руку, но пока еще пытается сохранить на своем лице нейтральное выражение, будто бы мы делаем подобное каждые выходные.

Я взволнованно облизываю губы, но сама же кляну себя за это.

Нельзя!

Если красная помада сотрется на них, выйдет за контуры – я буду выглядеть ужасно. Поэтому я глотаю слюну, и смиренно повторяю за подругой:

– Прошли.

Мы проходим мимо большого зеркала, почти во всю стену – местами заляпанного отпечатками чьих-то губ в помаде и подсвеченного красными неоновыми огнями. И одновременно останавливаемся, расцепляя руки и глядя на себя.

Кэт в лиловом брючном костюме и на высоких каблуках-шпильках – выглядит просто крышесносно. Ее цветные крашенные волосы собраны сзади в высокий хвост заколкой с драгоценными камнями, и вообще она просто та еще горячая штучка. Но я тоже выгляжу классно в относительно коротком черном платье и с ярким мэйком в цвет – темные тени в стиле «смоки-айс» и алая помада. Распущенные белые волосы, достигающие линии талии – делают мой образ тоже довольно секси.

Около нас толпятся незнакомые люди, в основном, девушки, кто тоже заценивает себя, но главный рубикон перейден, можно расслабиться.

– Господи-и! Получилось! – восхищенно стонет Кэт.

– Ты сама говорила, что это выйдет без проблем, – улыбаюсь ей через свое отражение.

– Да! Да! Да!

И я заражаюсь полностью ее радостью.

Это ее день рождения, ее шестнадцатилетие, и Кэти достала нам фальшивые удостоверения прав, прибавляющие несколько лет, чтобы мы сегодня смогли попасть в самый крутой клуб города, если не всего штата. Мы ожидали строжайший фейс-контроль, который раскусит легко наше маленькое преступление с документами, но, как ни странно, нас пропустили спокойно. То ли за охраной в «Леваде» следят от балды его управляющие, то ли мы с Кэти действительно выглядим как взрослые девушки.

Для меня лично поход сюда – своего рода маленькое приключение, которое нетипично мне. Я знаю, что здесь появляется половина нашей школы, особенно, по выходным, но обычно это выпускники, которые достигли возраста восемнадцати лет. Или кто помладше, но опять же в компании с людьми более взрослыми.

Кэти же только-только достигла возраста согласия, а я все еще остаюсь пятнадцатилетней девчонкой, которая по закону точно не должна находиться в таком месте, где продают алкоголь, и, если верить сплетням – а у меня нет причин им не верить – подобные тусовки здесь частенько заканчиваются знакомством в чужой постели. А такое, опять же если следовать закону, мне непозволительно делать еще несколько месяцев до наступления лета.

Я и не собираюсь.

Но само ощущение легкой опасности, как и пугает меня, так и приятно будоражит, заставляет организм вырабатывать странные гормоны, а сердце восторженно сжиматься. Словно я оказалась по другую сторону своей обычной жизни, где существуют только школа и тренировки, и становлюсь чуть-чуть плохой девчонкой. Которая, как и многие другие в моем возрасте, хочет попасть в какое-нибудь головокружительное приключение, чтобы потом долгое время обсуждать это наедине с подругой уже в привычные будние дни.

Только мне нельзя такое.

Потому что я не хочу засветиться в каком-нибудь скандале и оказаться таким образом на обложках газет по типу «будущая надежда олимпийская сборной – пятнадцатилетняя Ива Колди – была замечена глубоко опьяненной в известном клубе в объятьях сорокалетнего мужчины, в кармане которого, судя по всему, обнаружены трусики девушки. Ведется расследование». Это конечно совсем абсурд и кошмар, и я не хочу такого развития событий, но подобные случаи уже бывали даже среди звезд спорта, и очень губили их будущее. А я не знаю саму себя в состоянии алкогольного опьянения, и на что я буду способна – поэтому в любом случае придется контролировать каждое свое действие.

Но мне все равно весело и радостно.

Это все равно приключение, само нахождение здесь, даже если я просто побуду сторонним наблюдателем.

В помещении несколько залов, и первым из них мы с Кэти заходим туда, где играет расслабляющая музыка, стоят столики, но больше всего места занимает длинная барная стойка, за которой находятся сразу несколько барменов.

– Мне кажется, нам надо что-нибудь заказать, – говорит мне прямо в ухо подруга. И напоминает еще раз: – В конце концов, у меня сегодня день рождения, и мы выпьем за это.

Я осторожно киваю.

Если так можно сказать – нам повезло. Ее родители уехали в Вашингтон на какую-то конференцию, и даже не заметят ее отсутствия или запах алкоголя. Что касается меня – моя комната на первом этаже с видом на задний двор позволяет тайно покинуть дом, и так же незамеченной вернуться в любой момент, благодаря слепой зоне камер и низкому забору в том месте.

Я определенно попробую сегодня алкоголь, но только совсем немного.

Так как Кэти на своих невозможных каблуках порядком выше меня и выглядит немного взрослее, миссию по покупке мы возлагаем на нее. И в скором времени я держу в руках бокал с оранжевой пузырящейся жидкостью и ароматом апельсина.

– Это что? – уточняю я.

– Я забыла название, – беспечно пожимает плечами подруга и быстро выпивает свой – такой же.

Я пробую вначале незнакомую жидкость языком – пузырьки щекочут его. Но вкусно. Нет привкуса алкоголя, сладость перебивает его. Поэтому выпиваю довольно легко, как газированную воду.

– Нужно еще, – уверенно говорит Кэт и делает шаг в сторону бара. – Такой же или что-то другое?

Я резко качаю головой.

– Погоди. Я не буду. Пока что не буду больше.

Потому что не хочу рисковать. Такие напитки могут быть очень обманчивы, кажутся слабыми, легко пьются, но, возможно, спустя еще один такой бокал – я окажусь невозможно пьяной.

– Как хочешь, – не пытается давить Кэт, за что я ей благодарна, но себе берет похожий напиток, только малинового цвета.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И после этого мы перемещаемся в более людное и шумное помещение, пройдя немного по коридору.

– Ого! – не могу сдержать я бурного восклицания.

Это явно танцевальный зал. Играет громкая музыка, царит полумрак, озаряемый вспышками света. Но не это привлекает мое внимание.

На сцене, что прямо перед нами – извиваются как диковинные змеи девушки. И вся одежда на них – это трусики-стринги и яркие полусапоги с огромными каблуками.

Я знаю, что есть такой вид танцев – стриптиз. Мельком я могла видеть кадры с ним в случайных видео, но смотреть вживую – это довольно странно и необычно.

Я уважаю любые танцы, но то, что представляет собой стриптиз – почему-то даже оскорбляет меня. Именно как человека, который профессионально занимается художественной гимнастикой.

Слишком вульгарные движения. Слишком пошло и грязно.

Это совсем не похоже на то, чем занимаюсь я.

Это даже не танцевальные движения, а какое-то подобие полового акта в вертикальном положении.

Кэт, не выпуская бокала из рук, начинает двигать бедрами под ритм музыки – в этом тоже нет никакой привычной мне техники, но выглядит, пожалуй, эротично. Тем более, танцующие рядом люди заражены этим общим настроением – и не смущаясь танцуют так. Для других это не выглядит чем-то неправильным.

И только я не могу так, продолжая просто стоять и оглядываться. Потому что считаю подобное оскорблением танца как такового, пошлым его упрощением.

– Чего стоим? – кто-то говорит мне сбоку. – Твоя подружка – просто огонь, бери пример.

Незнакомый парень лет двадцати. Крупный, с модной бородкой на остром подбородке. Он не один, с ним компания еще из парней и девушек, что отжигают, как и моя Кэт.

Я смущенно улыбаюсь и неожиданно уверенно отвечаю:

– Сейчас разогреюсь – и буду танцевать.

Похоже, алкоголь все же ударил мне в голову, потому что вряд ли я бы ответила так трезвой. И танцевать я вроде не планирую. Но во мне кипит внутри какая-то уверенность в себе.

– Тебе помочь?

– В чем?

– Я могу разогреть тебя.

– Разогреть? – переспрашиваю я, не совсем понимая его.

Сбоку доносится смех Кэт, которая слышит наш разговор. Она ставит свой уже пустой бокал прямо на пол, и начинает двигаться еще активнее, переменно оплетая руками свое тело вдоль груди и бедер.

Внимание парня переключается на нее и в его глазах – огонь, который он сразу увидел в Кэт. Я чувствую себя лишней, потому что знаю, что не могу вести себя как она и танцевать так же раскованно, но парень снова пытается меня тормошить, взяв за руку в районе локтя.

– Покрутись вокруг меня, я помогу. Представь, что я шест.

Я закусываю губу, снова забыв о помаде. Я пытаюсь понять – нужно ли послушать его совет и, может, таким образом влиться в атмосферу или это слишком рискованно? Ведь я совсем не знаю его. Но в то же время рядом Кэт, а в ней я уверена на все сто процентов.

И пока я пытаюсь принять окончательное решение, руку парня кто-то с силой одергивает от моей. Это так резко и неожиданно, что я едва остаюсь стоять на ногах прямо, а мой «помощник» буквально валится всем телом в сторону своих танцующих друзей, которые от этого весело визжат.

Алек Брайт – вот кто вмешался и устроил эту маленькую заваруху.

Он стоит рядом с нами, высокий как великан и как будто бы не очень довольный.

Я пыталась блокировать любые мысли о нем после того случая в кабинете, потому что меньше, чем он сам, мне понравилась своя собственная реакция на него. Возможно, поэтому я не задумалась о том, что знает вся школа – этот парень то ли полноправный владелец «Левады», то ли его семья. В любом случае, он здесь явно не последний человек, и это не то, чтобы хорошо для нас.

– О, Алек! – восклицает совсем уже пьяненькая Кэти, с восхищением глядя на него. – Какой ты классный! – Страшно представить, сколько раз он слышал подобные комплименты. – Потанцуешь с нами?

– Я на идиота похож, что ли? – грубо отвечает он, не реагируя на ее игривый взгляд и провокационные танцевальные движения.

А я глазами посылаю подруге сигналы тревоги.

Беда!

Он в курсе, в каком классе мы учимся! И сейчас вышвырнет нас отсюда с позором у всех на глазах!

– Ну… – тянет Кэти, не замечая меня.

И мне становится почему-то до жути обидно. Ведь все складывалось вполне неплохо, пока Алек не пришел. Было странно, но действительно неплохо. Немного весело. Мы ничего плохого не делали, у Кэт день рождения, ну почему бы ему просто не влезать и оставить нас в покое?

Мы побудем тут еще какое-то время и сами уйдем, не создавая никому неприятностей.

И я хочу сказать ему это в лицо, пока алкоголь дарит мне больше уверенности в своей правоте. И плевать, что я вряд ли буду услышана – из-за громкой музыки. Но мной ведет чувство справедливости. Кажется, если я не озвучу это сейчас – то не прощу себе этого никогда.

В голове куча мыслей, готовые собраться в красивое, пусть и пафосное сообщение. Я даже поднимаю подбородок вверх, чтобы видеть взгляд Алека, когда я объясню ему, что мы для него не проблема. Но все здоровое и умное во мне почему-то искажается в дико тупую фразу, которую произносит мой рот.

– Алек, покинь, пожалуйста, помещение немедленно.

Я сама пугаюсь того, что сказала.

Это точно не то, что можно и уместно говорить возможному владельцу всего этого заведения. Тем более, девушке, что по закону вообще не должна здесь находиться.

Просто не понимаю, как так алкоголь спутал мое сознание, я ведь хотела сказать другое, совершенно точно.

Кэти смотрит на меня с ужасом, ведь сейчас, благодаря мне, нас Алек точно выкинет отсюда, добавив в эту сцену унижения. Сам он тоже смотрит на меня как на местную сумасшедшую, которой бы лучше вообще никогда не открывать свой глупый рот.

Но уже поздно. Я неловко пожимаю плечами, делая вид, что сказанное и было задумано мной изначально.

И за эти самые плечи, ни слова не говоря, Алек выводит меня из зала, беспечно проталкивая сквозь танцующий народ, которым мы определённо мешаем. Но, к счастью, быстро оказываемся в коридоре, за дверью, заглушающей музыку.

– Я совсем не это хотела сказать, – тут же кидаюсь я в оправдания, пытаясь исправить ошибку, но Алек еще раз потряхивает меня за плечи, словно игрушечного зайца, и спрашивает:

– Что ты здесь делаешь, Ива?

Не могу ему смотреть в глаза, но благодаря разнице в росте, вполне могу остановить взгляд на его черной футболке с ярким, но незнакомым принтом. И отвечаю, как будто бы ей:

– Мы здесь впервые, если что. Пришли просто посмотреть. У Кэти день рождения, и поэтому…

– Ты пила? – Он даже не собирается меня выслушивать.

И мне снова становится до горького обидно. Хоть мы ненадолго здесь находились, но я не раз за это время в толпе видела парней и девушек из Сент-Лайка, которых знаю, и знаю, что им тоже нет восемнадцати. И некоторые их них производили впечатление уверенных завсегдатаев «Левады». И если на то пошло, я сомневаюсь, что Алек не осведомлен об их приходах сюда. Или как это получается у него, тут я вижу, а тут не вижу?

– А что, хочешь предложить мне еще налить? – Как совершенно плохая девчонка отвечаю ему с вызовом. И продолжаю пялиться на футболку, потому что, если увижу злое выражение лица Алека – вся моя хмельная смелость тут же сойдет на нет.

– Я хочу тебя выпороть. – От этих слов я невольно поднимаю глаза, и встречаюсь взглядом с Алеком. Который действительно выглядит недовольным. Но его фразы – тоже непозволительны. И он продолжает: – Ты же девушка, Ива. Как тебе только в голову пришло пить алкоголь и находиться в месте, где полно извращенцев?

Ох.

Я сейчас, возможно, заплачу или, наоборот, рассмеюсь. От злости. Потому что вся «Левада» полна, черт побери, девушек, которые, да, пьют, и которые, вероятно, совсем не против знакомств с этими самыми «извращенцами». И Алек знает это!

– Это говоришь мне ты? Вот ты?

– Только я тебе это и скажу. – Очень хорошо, что он больше никак не касается меня, я чувствую злость, и сейчас бы, наверное, могла вцепиться в его руки.

– Ты, – киваю я, как будто, так и нужно. – Алек Брайт, который даже в школу приходит в пьяном состоянии. Тот самый Алек Брайт, который точно не извращенец, но переспал с каждой второй девушкой, наверное, всего Даствуда. Мне действительно стоит выслушать претензии этого святого человека?

Я вижу его глаза, которые не скрывает на этот раз ни челка, ни капюшон. Зеленые радужки почти скрываются за черными зрачками за то время, что я произношу свою смелую речь. Это признак злости? Плохо. Ладно, конечно, плевать, но все-таки и плохо.

– Ты меня

таким

представляешь? Ива Колди. – Его голос становится ниже обычного, это вроде бы тоже говорит об агрессии.

– Это ты себя таким выставляешь, – поправляю я, потому что не хочу говорить в формате, что я вообще представляю Алека каким бы то ни было. – Зависимым от алкоголя, от девушек, слишком наглым, слишком самоуверенным, слишком самовлюбленным. Грубым. Плюющим на правила. Не думающим о чувствах других. Очень легкомысленным… – Этот список я могу продолжать долго. Потому что мы учимся в одной школе почти два года, и репутация Алека была сформирована такой уже давно. Я не открываю ему глаза на что-то новое, его любой так опишет и будет прав.

– Ты какого черта описала. – Теперь он словно бы отводит взгляд от моих губ, когда они договаривают последнее слово. – Больше половины – неправда.

– Как скажешь.

Естественно, я не жду, что он станет признаваться передо мной, какой он испорченный. Удивительно, что он вообще пытается оправдаться передо мной – это глупо само по себе, ведь я сказала правду. Но я и не так значима, чтобы стыдить Алека по-настоящему.

– Я сейчас схожу за Кэт, и мы уйдем. Ладно? – Мирно предлагаю я, потому что, пожалуй, это единственное верное решение на сегодня, которое обезопасит нас от неприятностей. Особенно когда я наговорила тут всякого, пусть даже и искренне. Но мало кто по-настоящему любит слышать правду о себе.

– Стой!

Рука Алека смыкается на моем запястье.

И я испуганно смотрю на его длинные пальцы, так легко сжимающие мою руку.

– У меня нет никаких баб. И я думаю о чувствах других.

Не вслушиваюсь в слова, потому что в месте, где он прикасается к моей коже, я чувствую дикую пульсацию. Будто там в венах проносится жидкий огонь, а не кровь. А потом по всему телу зажигает странные искры, словно мурашки.

– У тебя совершенно неверное представление обо мне.

– Л-ладно, – еле слышно отвечаю. Я соглашусь со всем, потому что почти не слышу ничего от высокого давления в ушах, пока Алек продолжает держать меня.

– Нам нужно это исправить, Ива. Мы должны все сделать правильно. Нужно только проверить кое-что. Поехали.

И только последнее слово доходит до моего мозга отчетливо.

Я снова поднимаю взгляд вверх от своей горящей руки.

Зеленые глаза Алека снова светятся ярким светом, а зрачки пришли в обычную форму. Он выглядит нетерпеливым, чего-то сильно ожидающим. Нижняя губа нервно прикушена выступающим клыком.

– Что?

– Ива, мы уезжаем. Сейчас. Вдвоем.

23 глава

Наше время

Ива

Это край. Просто край.

А я не птица-феникс, которой суждено возрождаться вновь и вновь после каждого своего сожжения. Я всего лишь обычная восемнадцатилетняя девушка, не робот, не супергероиня, не бессмертная богиня – поэтому, когда судьба подкидывает мне новую порцию унижений и горя, я проживаю ее полностью. И каждый такой раз заставляет мое сердце еще больше покрываться коркой льда.

У моей судьбы кажется есть имя определенного человека.

Алек Брайт взял на себя эту роль.

Я никогда не понимаю его мотивов, но он который раз откусывает от меня частички моей личности, которые уже не восстановятся никогда.

В последний раз он лишил меня еще одной моей части – поездкой на стадион. Тот, что оставался в моей памяти чистым и приятным воспоминанием, которых и так было немного. Но своим поступком Алек замарал и его, разрушил, почти убил меня там, хотя старался даже лишний раз не коснуться меня. Теперь память о моем месте силы навсегда перебьется последним днем, когда я там была.

Каплей милосердия был оставленный мой телефон.

Немного придя в себя от потрясения, я бросилась немедленно звонить Кэти – единственному человеку на всей планете, который не принес мне зла и любившей меня всем сердцем. В гаджете было так много чужих номеров, и только один – кому я действительно могла позвонить.

Но он был выключен.

Мне пришлось вспомнить, что пока я переживаю свою трагедию, Кэти даже не догадывается об этом, а спокойно проводит время на своем свидании, о котором мне успела рассказать. И если судить по выключенному телефону, оно проходило весьма успешно.

И я поняла в тот момент, что мой кошмар не закончен. Я вдали от населенного пункта, я среди лесного массива, на заброшенном стадионе, и на мне из одежды только трусики и туфли. Я хотела надеяться, что Алек не поступит так со мной и перед тем, как уехать, хотя бы оставит выброшенным на землю мое платье.

Но его отсутствие только еще раз доказало, что он – самый безумный и жестокий человек, способный на такие унижающие любое достоинство поступки.

Еще одна часть меня сгорела безвозвратно – надежда.

И в таком виде я вызвала такси.

Замерзшая, прикрывающая свою голую грудь руками, со слезами в глазах, которые так и не пролились, а теперь превратились в лед. Невероятное унижение. Я не сделала ничего плохого, я снова была жертвой, но испытывала невозможный стыд за свой вид перед водителем, который на удачу оказался милой женщиной средних лет.

Она смотрела на меня в шоке – очевидно,

таких

клиентов у нее еще не было.

А я сочиняла на ходу историю, что хотела покупаться в озере Чара, которое находится не так уж и рядом от стадиона, но в итоге потом заблудилась, и потеряла свою одежду. В этом рассказе были сплошные белые пятна и несостыковки. Наверное, поэтому женщина, все же везя меня к дому, уточнила, не хочу ли я обратиться в полицию.

Возможно, она посчитала, что меня изнасиловали, разорвав одежду.

Но изнасилованной была только моя душа, которую как доказательство не предоставишь ни одному копу.

И только дома, отогревшись в горячей ванне, я поняла, что готова на ответный шаг.

Да, это никогда не будет сравнимым с тем, чего лишил меня Алек. Да, у меня нет друзей-громил, которые могли бы оторвать голову любому обидевшему меня козлу. И у самой нет такой физической силы в руках, чтобы набить морду этому козлу, хотя бы ненадолго ту мерзкую улыбку с его лица.

Но я могу отнять у него нечто важное для него.

Как воришка.

И своим поступком, своей просьбой на стадионе он сам дал мне доступ к своему секрету, к кое-чему, что является для него еще важной ценностью.

Он забрал у меня многое, но в моих силах украсть у него безвозвратно то, что и не должно было ему принадлежать. Но то, что он хочет, чтобы ему принадлежало всегда. Это неравноценный обмен, но не имея иных вариантов, я как голодная собака хочу отобрать у обидчика хоть что-то.

По этой причине через несколько дней я оказываюсь в «Леваде» – принадлежащем ему клубе.

Я здесь второй раз в жизни.

Первый раз я пробиралась сюда тайно, сейчас я здесь в качестве сюрприза.

Не понятно откуда, но в душе моей горит какая-то уверенность в себе. Чувствую себя солдатом на задании, в тылу своего врага. При этом – выгляжу до кончиков ногтей женственно и сексуально.

И даже вульгарно и дерзко.

Провоцирующее.

Моя белая блузка в стиле «бэби-долл» расстегнута на три верхних пуговицы, частично обнажая грудь, поддерживаемую новеньким огненно-красным бюстгальтером. Моя короткая шотландская юбка практически оголяет мои ноги, начиная от верхних частей бедер, но при этом на мне высокие, обтягивающие голень, красные лакированные сапоги на высоких каблуках.

Волосы собраны в высокий хвост на затылке, а на лице довольно яркий макияж с неизменной алой помадой.

Это не мой привычный стиль одежды – столь агрессивная сексуальность, но внутренний настрой помогает мне держаться, словно я полжизни так одевалась и чувствую себя в этом прикиде вполне уверенно.

Мне даже не нужен алкоголь для храбрости, а фейс-контроль я прохожу без секундной задержки.

Несмотря на то, что в «Леваде» достаточно и без того девушек, не стесняющихся броских нарядов, я все равно ощущаю вибрирующее внимание мужского пола. Ловлю на себе чужие взгляды, которые словно облизывают издалека мои обнаженные части тела. Но на этот раз я не избегаю эти взгляды, я их краду и забираю себе. Я широко улыбаюсь каждому парню, встреченному мне на пути. Я игриво подмигиваю и шлю воздушные поцелуи каждому, кто пытается заговорить со мной.

Но не завязываю диалоги.

Это было бы слишком просто.

Я захожу в зал, по памяти, где мы два года назад были с Кэти. В нем и сегодня много танцующих людей, играет зажигательная музыка и жизнь просто кипит.

Расточая улыбки, я уверенно вхожу в эту толпу. Моя походка – от бедра, мне даже не нужно для этого стараться, былые тренировки подарили моему телу естественную грацию и прямую осанку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

По пути к сцене, меня неоднократно пытаются втянуть в свой круг танцующие люди – пьяные и трезвые. Я уделяю им по несколько коротких минут, изображая незамысловатые танцевальные движения, купаюсь в настроении свободы и разврата, и продолжаю идти вперед.

Буквально у самой сцены я вылавливаю одну из стриптизёрш – молодая девушка, почти что моя ровесница. В ярко-неоновом белье малинового цвета и длинными накладными ресницами. Она жадно пьет воду, повернувшись спиной к танцующей толпе, которая хотела бы получить ее в свои объятья.

Я аккуратно прикасаюсь к ее плечу, заготовив вежливую улыбку.

Она вздрагивает, и поворачивается ко мне прямо лицом. Действительно, молоденькая и очень симпатичная, со светлыми, как у меня волосами, но более короткими и покрытыми блестками и лаком.

– Привет? – осторожно спрашивает она, но на лице ее видно облегчение, что отвлек ее не озабоченный мужик, а всего лишь такая же девушка, как она.

– Приветик! – Я улыбаюсь еще шире, делая беззаботное лицо. Мой голос полон эмоций – восторженных, но неискренних. – Вот я и пришла!

Выставляю одну ногу вперед и сильнее выпячиваю свою грудь.

– В смысле? – не понимает девушка, внимательно всматриваясь в мое лицо. Она его не узнает, конечно, но меня это не должно смущать. – Ко мне? Мы знакомы?

Я наигранно хихикаю.

– Ой, а тебя что, не предупредили? – щебечу я, надувая губы в притворном расстройстве. – Тут вечно такой бардак или мне так повезло?

– А о чем должны предупредить? – Разумеется, она меня не понимает.

– Сюда меня привезли на специальное выступление из «Фри-беллза», – называю я второй по популярности клуб города. – Вообще-то я думала, что будет все готово. Мне нужно исполнить один номер, и быстренько возвращаться обратно.

Стриптизерша еще раз оглядывает меня – на мой закос в одежде под сексуальную ученицу старших классов и красные стрипы. И, наконец, понимает, что перед ней так называемая коллега.

– Извини, но я впервые слышу об этом.

– Так и думала – бардак, – изображаю я раздражение. – Даже в честь такого дня не могут сделать ничего нормального. В нашем клубе такая же история.

– А что за день?

– Праздник! – Снова улыбаюсь я ей. – Помолвка! Меня специально пригласили и оплатили мой номер друзья будущего жениха.

Глупышка тут же ответно улыбается и, не скрывая любопытства, интересуется:

– Ой, а кто женится? Я здесь многих знаю.

– Ну так ваше начальство. – Хмыкаю я, словно говорю очевидные вещи, о которых и без меня должны быть все в курсе. – Алек! – И быстро поправляю себя, чтобы не выйти так глупо из образа, называю полное имя. – Александр Дженсен Брайт.

Глаза девушки становятся огромными от моей великой, ошеломительной, но лживой новости.

– Серьезно-о?

– О да! Помолвка буквально на днях, поэтому друзья приготовили ему специальный номер, – подмигиваю я ей. – В виде меня, чтобы никто из местных танцовщиц ему не рассказал раньше времени. Сюрприз!

– Здорово! А что я должна сделать? Черт! – Огорчается девушка, смахивая пот со лба. – Тут у нас на днях девчонки поцапались, и двое из них ушли. Поэтому с программой черт-те что. А Алек… мистер Брайт не то, чтобы любит вникать в местные дела, если между нами. Наверное, поэтому про тебя забыли и произошла путаница. – Она закрывает рот руками. – Нет, не то, чтобы я жалуюсь на мистера Брайта…

– Ох! – Легкомысленно машу я рукой, изображая неведение. – Возможно, возраст, все дела, память подводит.

– Да нет, он очень молодой, – хихикает девчонка. – И очень красивый. Многие расстроятся, наверное, его помолвке – он завидный жених.

– Ну раз молодой и красивый, то по-любому женится на каком-нибудь страшном крокодиле или старухе, мы же не в сказке, – злобно хохочу я. – Так что пусть не расстраивается никто.

Мы даже отбиваем друг другу ладошки с незнакомкой.

– Так, – деловито начинает она. – Сколько тебе нужно времени на подготовку? Гример, одежда? Мне нужно предупредить остальных и освободить комнату для подготовки.

– Да я уже готовая! – Уверенно твержу я свое. – Не первый раз на заказе, у меня свои мастера. Главное, включите музыку погорячее, и пусть ведущий или диджей объявит, для кого номер и по какому поводу.

– Тогда я побегу предупрежу всех? Ох, все так неожиданно! Если что, ты готова идти на сцену следующей?

– Конечно, дорогая! – От радости, как легко я навешала чепухи этой милой дурочке на ее хорошие ушки я готова ее расцеловать, и даже бодро махаю рукой ей вслед, когда она поднимается вверх по ступенькам с такой важной миссией.

И наконец выдыхаю.

Чтобы впустить в себя ожидаемый страх. Потому что откалывать подобные трюки – совсем не в моем стиле. Потому что я никогда не танцевала стриптиз, хоть и могу легко считать базовые упражнения этого танца, которые мне под силу. Но больше всего меня пугает публика – разгоряченная, похотливая толпа.

Я привыкла к зрителям на стадионе, которые превосходят местных гостей даже количеством. Но они оценивали мое искусство и технику движений, здесь – будут оценивать только мое тело.

На запястье нет привычного браслета – он не вписывался в образ, но я и без него ощущаю, как сильно взволновано мое сердце и как настороженно оно перекачивает кровь по венам, пробиваясь высоким пульсом.

Когда звучат финальные аккорды песни, и со сцены убегают две девчонки, оставшиеся в одних стрингах, все мое тело пронзает электрический разряд, который заставляет разбегаться толпы мурашек по всем конечностям.

Я почти не слышу голос из микрофона, который поздравляет гребаного Алека с его предстоящей женитьбой, в надежде, что он обязательно появится в зале.

Нужно идти.

Нужно украсть у Алека то, что ему не принадлежит по праву. На глазах у всех. На глазах для всех. Под поздравление того, что у него тоже не сбылось, как он планировал – я не просто так выбрала эту идею.

Я знаю – у него была всегда идея-фикс, что мои танцы – только для него.

Не те, что на публике стадионов, отредактированные до механики, а все искренние, осторожные, новые. С ошибками. С падениями и взлетами. Со всей гаммой чувств, когда я сочиняла их с нуля, правила, грустила и смеялась над ошибками, улыбалась, когда получалась.

Стадионы и залы – было про технику, мое место силы – про чувства.

Где техника – было много людей и были судья.

Где чувства – только единственный зритель, который забрал все те мои танцы себе, и всегда хотел быть их исключительным и единоличным владельцем.

Все то время я танцевала только для него. Даже когда не знала этого. Всегда был только Алек – мой бессменный зритель из тени.

Сегодня я буду так же танцевать для всех.

Забирая его собственническое право на просмотр. Недавно лишив его этой привилегии, предпочитая остаться без одежды и без надежды, чем подарить ему еще один личный танец.

Сегодня право на него получат многие. Алек лишится своей исключительности в этой части моей жизни. И больше никогда не сможет себе вернуть, потому что сотни других глаз запомнят мой образ.

Самый чувственный и грязный образ.

Так я не танцевала никогда для него, но с удовольствием станцую для многих.

Под завораживающий голос Билли Айлиш я выхожу на сцену и выбрасываю все мысли про Алека из головы. Я знаю, что он обязательно появится в этом зале – захочет убедиться своими глазами, что я пошла на это.

И немедленно хватаю страх под свой контроль. Как перед каждым решающим для меня выступлением.

Я танцую непривычный для меня медленно-тягучий танец.

Тело послушно улавливает ритм и подстраивается под него без специальных тренировок. Стриптиз не требует сложных движений, он требует чувственности, и я как актриса изображаю ее. Изгибаюсь всем туловищем, игриво трогаю себя за грудь, между разворотом провожу руками по бедрам, задирая юбку так, чтобы были видны трусики.

Сотни глаз трахают меня сейчас, но я пытаюсь ловить удовольствие только от прикосновений к себе. От ритма музыки. Даже от самых простых движений, которые бы не оценил ни один серьезный судья в сборной.

Подпевая враз с Билли, я шлю игривые улыбки всему залу, словно люблю их и готова отдаться сразу всем.

Словно я знаю что-то о любви такое, чего не знают остальные.

Подойдя к шесту плавным переходом, я зацепляюсь за него ногой. Словно обхватываю живого мужчину. Я расстегиваю все пуговицы на блузке и прижимаюсь к нему своей грудью.

Носок стопы тянется вверх по этому железному блестящему стволу, растяжка не подводит меня.

Откидывая волосы назад, я слегка раскачиваюсь вверх и вниз.

Я словно трахаю этот шест как горячо любимого и желанного мужчину под звуки музыки и свист разгоряченной толпы.

Это так грязно…

Но я начинаю даже втягиваться в происходящее, словно много лет жизни посвятила стриптизу. Словно не было моей мечты с художественной гимнастикой. Словно не было…

И под разочарованный вздох толпы меня со спины резко отлепляют от моего шеста.

Я знала, что этим может закончиться, но надеялась задержаться подольше. Все-таки я здесь обманом, мое появление и спектакль – фальшь, и охранники рано или поздно должны были увести меня отсюда – подозрительную личность.

Неоновый свет бьет в глаза, когда меня хватают на руки и несут вниз со сцены. И тем не менее, я улыбаюсь какой-то пьяной улыбкой, потому что сделала то, что хотела. Я буду даже не против сейчас встретиться взглядами с Алеком и посмотреть, что он чувствует.

Потому что именно в этом раунде он мне проиграл. Я все-таки своровала то, что хотела и вернула себе. Чтобы раздать потом всем желающим.

Он проиграл.

Но почему же охранник так сильно сжимает меня, что почти невозможно дышать? Луч прожектора ослепляет меня, и я не могу вглядеться в его лицо.

Плевать, сегодня Алек проиграл.

Я буквально не могу дышать, пока меня тащат на выход. Будто специально этот человек сдавливает мне грудную клетку.

Пытаюсь упереться рукой ему в грудь.

Для него – я мошенница, и мне понятна эта злость, но я правда не могу дышать.

И ловлю пальцами цепочку с крестиком.

Да, у него на груди действительно цепочка с крестиком.

Он проиграл?

24 глава

Два года назад

Алек

Приходится считать до десяти.

Спустя несколько секунд – еще раз, но обратно.

Всевышний, дай мне спокойствие и выдержку, просто нужно как никогда. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Мне нужно, чтобы Ива чувствовала себя со мной максимально доверительно и комфортно. Я рассчитывал только на такое отношение к себе, поэтому ее сопротивление и недоверие не то, чтобы раздражает, но я как будто растерян. И как будто бы черт знает, что делать с этим.

Я хочу протянуть ей руку, и чтобы она взялась за нее.

Но вместо этого приходится удерживать ее за запястье, и уводить с собой насильно.

Ива не хочет со мной уезжать, а я не могу ей объяснить, почему так будет лучше для нас обоих. Не могу, потому что, а как вообще объяснять настолько очевидные вещи по типу «трава-зеленая, небо-голубое, а Ива-моя»?

Мне тревожно, что до нее все не так прозрачно. Но я списываю это на алкоголь, который выпила эта девушка. Это из-за него она ведет себя странно и сопротивляется вместо адекватного принятия, что пора бы нам уже быть вместе и не страдать всякой херней.

Я сам дал ей слишком много свободы и времени.

Но, в конце концов, я не очень рассчитывал, что мы всерьез будем ждать ее гребаного восемнадцатилетия для хотя бы минимального сближения.

В машине она выглядит до ужаса бледной и испуганной, жмется к окну, увеличивая даже в этом расстояние между нами. Словно я какой-то маньяк, который забирает и увозит ее силой к себе.

Действие таблетки «Окси» наконец дает свой успокаивающий эффект, и мое мнительное сознание смягчает стремную мысль, что я вроде как

действительно забрал Иву силой и увожу к себе

. Это не так, нет, потому что я не маньяк, а человек, который любит ее самой чистой и светлой любовью.

– Я хочу сам тебя отвозить на машине, – вспоминаю я давно волнующую меня мысль и тут же озвучиваю ее, когда девушка наконец просто замолкает со своими вопросами и прислоняет голову к окну.

– Я заметила, – на ее делано безразличном лице на секунду появляется злая улыбка. – Прямо сейчас.

– Не это имею в виду, – спокойно объясняю ей, не желая огрызаться в ответ.

Я взрослее, умнее, спокойнее.

– Я про каждый день. Ты можешь набрать меня в любую минуту, я подъеду и отвезу куда угодно.

– Спасибо, но у меня есть люди, кто может меня подкинуть.

– Я до ужаса аккуратен в вождении.

Это чистая правда. Надо мной даже друзья порой смеются, потому что я соблюдаю все правила дорожного движения, как дотошный фрик.

Ива ничего не отвечает на это, но на лице ее снова недовольное выражение, словно я говорю какую-то чушь.

И я снова едва не поддаюсь приступу новой агрессии. Потому что чушь из нас двоих, как минимум, сегодня говорила именно она. Потому что верит какой-то гребаной херне, сказанной или придуманной какими-то гребаными людьми.

Как я могу быть извращенцем, если даже полноценного секса у меня никогда не было? Я даже порно выбираю классическое. Бабник какой из меня? Мне физически неприятно даже долго находиться в компании какой-нибудь девушки, чтобы в итоге не наговорить ей гадостей, потому что она не Ива. У меня нет проблем с алкоголем, он, наоборот, решает мои проблемы с нервами. Грубость, наглость – экономия внутренних ресурсов на не слишком важных людей. Плюющий на правила? Только на те, что априори бессмысленны. Не думающий о чувствах других – вообще смешно, я постоянно думаю о ее чувствах. Легкомысленность – я бы многое отдал, чтобы хотя бы временами быть таким.

Очень – сильно очень – плохо, что Ива представляет меня таким отбитым. В таком описании я кажусь каким-то стремным и несерьезным. Точно не тем, с кем такая девушка, как она захотела бы связывать свою жизнь.

Собственно, это и побудило меня смотать из «Левады», и увезти ее в важное для меня место.

Я как будто бы до хрена чего упустил с ней, и сейчас нужно наверстать это в кратчайшие сроки. Иначе я упущу уже Иву саму – а вот этого ни за что нельзя допустить.

– Приехали.

Мы в Центре, в одном из знаменитых и дорогих районе города. Несмотря на полночь, здесь вовсю кипит жизнь, а многометровые стеклянные высотки отражают на себе городские огни, и сами озаряются специальной подсветкой.

Собственно, в один из этих домов я и привез Иву.

И да, мне опять приходится удерживать ее за запястье, потому что она снова недовольна и не хочет спокойно следовать за мной.

А могли бы просто держаться за руки вместо этого.

Поднимаясь в лифте на нужный этаж, она и там остается в самом дальнем от меня углу.

Меня оскорбляет, злит, бесит такое ее показное недоверие. Я хочу наорать на нее, что она полная идиотка, когда так ведет себя, будто я внушаю ей гребаный страх. И, наверное, если бы не «Окси» я бы реально сорвался уже, а так молча глотаю такое мерзкое отношение к себе.

Терпила.

И только войдя в квартиру – это огромные апартаменты, но я называю просто квартира – меня отпускает всякая злость и досада полностью. Целиком. Абсолютно. Как только закрывается за нами дверь, я как по мановению волшебной палочки убираю с души и сердца все негативное и выкидываю это к чертям.

Умиротворение. Убежище. Спасение.

Не снимая обуви, я сразу прохожу в самую любимую комнату размером с отдельный дом. И сразу же сажусь в огромное, величавое кресло с отделкой из красного дерева, которое по праву может величаться местом «главы дома, семьи».

Ива не спешит идти за мной, но я ее не тороплю. Мне супер важно, чтобы она тоже чувствовала здесь комфортно, как я сам. Все равно не выдержит в одиночестве мяться у двери и придет.

И пока жду ее, пододвигаю к себе мраморную старую пепельницу и закуриваю свой привычный «Парламент». В комнате темно – я не включил свет – но из-за огромной луны на небе и подсветки самого здания здесь нормальная видимость. А открытые настежь окна дарят свежий воздух, который потом похоронит сигаретный дым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не проходит минуты, как Ива едва заметно появляется на пороге комнаты. Застывая там и разглядывая внутреннее убранство.

Она похожа на маленького, белого котенка сейчас, который боится сделать шаг вперед неизвестности, не понимая, что в этой неизвестности его любят и очень ждут.

И я остро ощущаю именно здесь и именно с ней очень редкое для меня чувство – нежность.

Которое снова исчезает, будто его и не было, когда Ива задает новый вопрос. Точнее, сразу несколько вопросов, но последний из них просто – бомба.

– Почему ты меня сюда привез? Почему здесь не горит свет? Почему мы одни? Ты собираешься меня изнасиловать?

Это просто безумие. Я едва не давлюсь дымом. И уже сам спрашиваю ее:

– Почему ты постоянно спрашиваешь об изнасиловании? Я не понимаю, ты этого сама хочешь или что?

Серьезно – это какой-то уже бзик. Если бы Ива задала вопрос хотя бы иначе – например, хотел бы я заняться с ней любовью – это куда ни шло. Да я бы честно ответил – хочу, но при этом не сделал бы ничего без ее согласия. А она про

изнасилование

. Когда я целомудренно сдерживаюсь, с божественным отношением к ее телу, не позволяя ни объятий, ни даже невинного поцелуя, пока не вижу ее готовности к этому – ну черт, ну это даже оскорбляет меня.

– Нет, конечно, не хочу. Но зачем мы здесь? Что это за место?

– Постарайся расслабиться, – предлагаю искренне. – Тебе здесь ничего не угрожает. Мы просто побудем здесь какое-то время, и я отвезу тебя домой.

– Я не понимаю тебя.

А, по-моему, я выражаюсь достаточно просто и доступно.

Она проходит внутрь.

Я в который раз отмечаю про себя, что у нее охрененная походка. Даже не понимаю, в чем именно, как отличается от других, но есть в этом что-то грациозное. Вроде пятнадцатилетняя девчонка проходит через комнату к окну, но как будто мимо, расправив плечи, прошла молодая, уверенная в себе королева.

Это сексуально на самом деле.

Но немного нервирует, потому что когда Ива так проходит по коридорам Сент-Лайка, на нее смотрю не только я.

А вот я как раз-таки не любитель делиться своим с чужими. Это для меня охренеть как важно. Все, что связано с Ивой – это только мое. Вся ее красота – моя. Каждый ее шаг, каждое движение – только для меня. Так было, так есть и так будет. Поэтому пусть сосут те умники, что втирают, что парень должен гордиться своей девушкой, если она нравится многим. Это ублюдская философия для куколдов, моя девушка – она только для меня, мне самому ее не хватает буквально постоянно, чтобы хоть на грамм делить ее с другими. И даже если будет хватать – все равно «нет».

На широком подоконнике лежит старая, оставленная кукла, и Ива теребит ее в руках, а потом скучающе отпихивает в сторону.

И она сама как кукла. Платьишки, юбочки, косметика, туфли, ленты в волосах, фотографии в соцсетях со всякими эффектами и фильтрами. Даже ее вид спорта – зрительно самый женственный из возможных.

Обожаю.

Смотрю на нее, освещенную луной и всякими лучами от проекций – и обожаю. Ей даже говорить не обязательно или что-то делать особенное, я переполнен к ней вселенской любовью и готов ради нее на что угодно. Я не знаю, как подобное получается, но это уже не откатить назад. С каждым новым днем моя фиксация на ней становится только сильнее. Ее важность все сильнее, а то время, что я ее еще не знал – постепенно размывается, оставляя ощущение, что я просто родился сразу таким – с любовью к Иве.

– Слушай, Алек. – Говорит она самым красивым голосом на свете. И я сразу весь внимание. – Если на то пошло и мы пока что здесь вдвоем, я бы хотела задать тебе вопрос. Ты сможешь ответить мне честно?

– Я постараюсь.

– Нет, не постарайся, а просто ответь правду. Это ты кладешь мне записки в шкафчик?

Фух. Я ожидал вопрос с какой-то провокацией, а тут такой простой.

– Конечно, я.

Лицо Ивы попадает в тень, и мне плохо видно его выражение, но кажется, она немного обескуражена моим ответом.

– Да? – Голос точно удивленный, словно ожидала чего-то иного. – А зачем?

– Я беспокоюсь о тебе.

– Ты беспокоишься? А зачем?

Я пожимаю плечами, но потом понимаю, что она может меня не видеть достаточно хорошо.

– Я немножко лучше тебя разбираюсь в Сент-Лайке, поэтому предупреждаю, что с некоторыми людьми лучше не связываться.

Ни с кем не связывайся, кроме меня.

– Это какой-то вид контроля?

– Это забота.

– Ты следишь за мной?

– Я смотрю на тебя.

– Ты преследуешь какую-то цель?

– Я ее не преследую, она и так моя.

– В итоге мне будет плохо? У меня будут неприятности?

Это более сложные вопросы. Мне хочется наобещать, что нет и никогда, но я не собираюсь так тупо лгать. Тем более, я вообще не хочу обманывать Иву.

– Не знаю. Но если будут, то мы оба в них окажемся. И плохо будет всем.

– Ты специально пугаешь меня?

– Я просто действительно так думаю.

И не хочу говорить на эту тему. Неприятность существует только одна – если Ива найдет какую-то дебильную причину, чтобы отказаться быть моей. Это не то, чтобы катастрофа, но думаю в таком случае мы переживем немало негативных моментов. Сама даже мысль о том, что какое-то обстоятельство заберет ее у меня – вмиг превращает меня в дикое животное. Я уже терял людей, я потеряю еще раз и даже смирился. Но нахрен ни за что и никогда не позволю никому и ничему лишить меня этой девушки. Даже ее желанию этого не позволю.

Мира, где мы не вместе – просто не существует.

И не будет существовать.

Чтобы ни случилось, даже самое ужасное в мире, с кучей неприятностей, где плохо будет всем, в итоге Ива все равно будет моей. Во всех альтернативных путях будущего Вселенной – она моя.

– Ты спорил когда-нибудь на меня?

Какие странные вопросы.

– Язык и руки будут оторваны у тех, кто рискнет спорить на тебя.

– Это тоже забота?

– В том числе.

Потому что главное – моя любовь к тебе, дурочка. Я никому не позволю тебя обижать.

Кроме себя. Но надеюсь, мы не дойдем до этого, и ты всегда будешь на моей стороне.

– Ты очень странный. Я совсем не понимаю тебя. Я это говорила, да? Ладно.

Ива отходит от подоконника и останавливается возле большого экрана, с которым соединена старая «Плэй Стэйшен», а внизу раскиданы мягкие кресла-подушки и джойстики. Она с холодным интересом перебирает их в руках, слегка наклонившись. В своем коротком, черном платье.

И мне приходится отвести взгляд.

Причина один – я слишком легко возбуждаюсь от ее вида, даже от небольшой части оголенных бедер.

Причина два – это греховно. Я не могу позволить себе лишнего, пока она не моя жена, или сама не даст знак, что готова к физической близости.

Сигарета уже выкурена, и мои руки пусты. Но это человеческое, слабое тело не сильно слушается разума, и у меня уже стоит член – какое недоразумение. Как мало ему нужно, хотя с другими девушками он готов притворяться мертвым по одному только мысленному приказу.

Чтобы отвлечься я тереблю крестик, который ношу с детства. Пусть моя вера во Всевышнего давно ослабла, но я не прекращаю носить его. Чтобы помнить о том, почему я больше не посещаю Церковь. Такой вот парадокс.

Но сейчас его ощущение в моих руках меня расслабляет.

Он кажется такой же неотъемлемой частью меня.

Как и Ива.

Которая.

Которая да! Садится в кресло-качалку, специально расположенного возле полок с книгами, расставленных по одной из стен до потолка.

Я не смогу ей сейчас нормально объяснить, но для меня особенно важно, чтобы в итоге из всех возможных мест в комнате в итоге она выбрала именно это, чтобы окончательно сесть там.

Не показывая своей радости, теперь я задаю ей вопрос:

– Ты любишь читать?

И жду ответа. Сойдутся ли все части мозаики моей Вселенной? Нашей с ней Вселенной.

– Очень.

Всевышний, было бы ей восемнадцать, я сейчас бы сделал ей предложение. Она полностью моя. Надеюсь, ты дашь в свое время благословение.

Ива сидит вполоборота, рассматривая в лунном свете корешки книг – и это самое красивое зрелище. Почти что святое.

Я никогда так не был уверен, что он у нас все получится, как сейчас.

Я только сильнее убежден, что ее мне послал Всевышний как смысл жизни. Хочу забрать ее у всего мира, и остаться навсегда в этом моменте, в этом месте. Ради этого я готов на колени перед ней встать. И, возможно, однажды встану.

Но пока ей нет восемнадцати я не могу получить все, что мне нужно. Вот только ждать тоже не буду. Я как никогда готов начать учиться делать то, чего никогда не делал. Но умеют почти все мои знакомые.

Скорее всего, это будет коряво и неумело. Даже нелепо. Плевать.

Сейчас я даже не знаю, как правильно выражаться в подобных моментах, но со временем я научусь.

– Ива, – зову я ее, отрывая от рассматривания книг.

– Что? – Она поворачивается ко мне. Каждый раз слегка вздрагивает, когда я начинаю с ней говорить.

– Я буду за тобой ухаживать. – Жесть, так вообще говорят? Я доступно выразился? Нужно будет срочно узнать, как вести себя с девушкой и как правильно разговаривать. Ухаживать – вроде бы совсем старомодное слово. Ухаживают еще за растениями и за инвалидами. Нужно дополнить, чтобы не возникло недопониманий. – Как мужчина за женщиной. Вот. Я предупредил. – Добавляю, чтобы не оставлять никаких сомнений.

Я до жути взволнован.

И даже смущен.

Хотя голос звучал уверено, меня выдают руки, лихорадочно сжавшие крестик, обводящие все его острые углы.

А в голове проносится молитва, которую я помню со временем католической церкви, которую когда-то посещал с матерью.

– И еще.

Кажется, меня теперь не остановить.

– Тебе не так сильно идет черный цвет. – Имею в виду платье. – Тебе больше идет то белое. С красным поясом. Ты в нем просто богиня.

И замолкаю, слыша ошеломляющую тишину в нашей комнате.

У меня слишком длинный язык, да.

Я не услышал ответ от Ивы на первое свое предложение, видимо, подарив им ей секунды шока. Но при этом случайно признался в том, чего не планировал. Не так сразу точно.

Потому что это платье Ива надевает исключительно в одно место – мне ли не знать.

Она была в нем в двенадцать лет, когда я впервые увидел ее.

А потом, подрастая, покупала его снова, только размером больше.

Возможно, это было ее маленькой традицией.

Но я как бы не должен знать вообще о существовании у нее этого платья.

– Ты что, наблюдал за мной на стадионе?

Ох, я даже не буду пытаться разгадать, насколько сильно изумлен ее голос. Ива, прости, что все так резко. Я исправлюсь. Я научусь правильно заводить отношения и быть в них – правильным, а не пугать тебя каждую минуту.

Хотя она пока даже не приняла мое предложение.

Плевать. Примет. У нее нет выбора.

– Четыре года. Каждый раз, когда ты туда приходишь. Каждый четверг.

– Ты ненормальный?!

Все же, видимо, да.

25 глава

Наше время

Алек

– Покажи, какой хорошей девочкой ты умеешь быть.

Даже когда произношу это, я не жду, что Ива станет такой в действительности. Что хотя бы изобразит. Особенно, когда так нагнута через широкий подоконник, прижатая лицом к закрытому жалюзи, а ее длинные волосы зажаты с силой в моей руке у самого основания.

– Пусти меня, кретин. Немедленно!

Она честно пытается сопротивляться. Пытается выгадать для себя более удобное положение, чтобы создать себе хотя бы видимость для отпора, но наши силы не равны. Это даже сравнивать глупо. Я, может, и не такой Рэмбо-силач как мой друг Кей, но, чтобы удерживать такую хрупкую девушку – мне даже не нужно напрягаться.

Особенно, когда я в такой тихой ярости, что мог бы одной рукой сломать ей гребаную шею.

– Останови или заткнись нахер!

Я ничего с нее не снимаю, одежда как барьер в голове, которая скроет лишние, случайные контакты с обнаженным телом. Это все про более высокие чувства – прикосновения и ласки, то есть не про нас. Иву я просто трахну. Потому что хочу и потому что могу.

Но ее трусики спускаю вниз к ногам.

Красные, кружевные.

От одного их вида я возбуждаюсь не по-человечески, хотя и до этого момента уже был почти на грани.

Ива вечно подводит к этой самой грани.

Свободной рукой я прячу нательный крестик под футболку, чтобы не вплетать в это все Всевышнего. И только после этого спускаю джинсы, чтобы освободить наконец свой член. Толкнув Иву ближе к подоконнику, чтобы ее спина прогнулась передо мной еще сильнее и выровнять положение, задрав блядски короткую юбку девушки, но пряча взгляд, я с ходу загоняю в нее член так глубоко, насколько это вообще возможно в нашем случае.

Ее киска такая маленькая, такая узкая, что никогда невозможно погрузиться в нее полностью чисто физиологически.

Но будь я проклят, если совру, что это не дает своих преимуществ и изысканного удовольствия.

И будь я проклят, если совру, что эта сука не возбуждена сейчас.

Ива чертовски влажная, и пусть ее узкое влагалище сжимает мой член всеми своими стенками, создавая невыносимое давление, но эта милая влажность внутри гасит любую возможную боль от столь резкого проникновения.

А вот сама девушка издает такой стон, словно повторно лишается девственности.

Не догадываясь – или догадываясь? – как же это сексуально звучит от нее.

– Не смей, – слышится снизу ее хриплый голос.

– Уже смею.

Уже даю члену привыкнуть к ее тесноте, чтобы продолжить все дальше.

– Не хочу тебя.

– Останови.

– Остановись.

– Сопротивляйся.

И Ива пробует – я вижу ее сведенные острые лопатки под полупрозрачной блузкой, а потом она пытается приподнять свой корпус с подоконника, делая опору на руки. Я даже немного подыгрываю ее, выходя членом из нее на треть, будто вот сейчас все остановится.

Но чувство ее маленькой власти дарю ей секунды на две, и загоняю ей обратно до упора. Ощущая еще большую влажность внутри. И если бы я посмел прикоснуться к каким-нибудь другим частям тела девушки, уверен, что нашел бы еще какие-нибудь признаки ее возбуждения.

Но на сегодня достаточно игр.

Перехватив Иву за шею и слегка сдавив – не лишая воздуха, но делая ей возможность дыхания более затрудненной, я фиксирую ее в обратное положение и начинаю уже трахать без подобных остановок.

Головка члена до упора долбит ее матку, что с ходу бьет по всем нервным окончаниям. Я не жалею ее, чтобы получить как можно больше этих ощущений, по самому максимуму, не оттягивая этого плотского удовольствия, ни на чуть-чуть не уменьшая его.

Сюрприз в честь скорой помолвки Александра Брайта.

Эта сука хотел задеть меня своим блядским танцем. И его свидетелем сделала не только меня, а еще всяких дегенаратов, что пялились на ее оголенное тело, на каждое движение его. Чего ни в каком из миров не должно было произойти. Потому что в каждом из них – Ива принадлежит мне. Только я могу ее такой видеть. Только я могу ее трогать. Только я могу ее трахать.

Даже когда мне хочется ее придушить ко все чертям, для меня эти вещи остаются неизменными.

Она пошатнула эту константу.

Притянув Иву за шею к себе, я заставляю ее еще сильнее выгнуться – и ее гибкое тело позволяет сделать это. А у меня появляется от нового положения возможность зайти в нее глубже еще на полсантиметра, и я это делаю. Немедленно. С силой. Мне жизненно необходимо заполнить ее максимально собой за то, что она отняла у меня.

Она упирается руками в рольставни и так по-девичьи хнычет, пока я грубо имею ее. Пытается дышать, с легким хрипом, звук которого заводит меня только сильнее.

Знает ли она, что отвратительнее всего мне было слышать о помолвке, которой не будет?

Меня взбесил ее поступок.

И при этом завел до невозможности. Потому что секс и ярость идут рука об руку.

Но, твою мать, это сучье напоминание о помолвке – которая в моем мире должна была осуществиться, а в реальном – о подобном и речи нет – это просто самая жесть.

Я ждал столько лет ее восемнадцатилетия, чтобы сделать своей женой. Я относился к этому серьезно, как ни один на хрен парень этой планеты. Я сука дни считал.

Как Ива только додумалась играть с подобным, когда я каждый гребаный день считаю проклятым и извращенным, потому что эта сука сейчас не носит мою фамилию, не живет в моем доме, не является моей супругой ни по божьему закону, ни по гражданскому?

Даже друзья в виде шутки не рискнут шутить подобными вещами передо мной, а Колди враз обесценила эту гребаную трагедию.

Ее фамилия Колди. Все еще. И навсегда.

Отдернув ее к себе от окна, я насильно поднимаю одну ее ногу верх, заставляя согнуть в колене, и им упереться о подоконник. Для обычного человека это супернеудобная поза, но для моей гибкой гимнастки – абсолютно нормальная и даже комфортная. Она только тяжело дышит в моих руках, все глубже и глубже, от каждого грубого толчка внутри себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но теперь ее спина прижата ко мне.

Я грудью ощущаю ее острые лопатки, напряжение в ее прямой спине. Даже легкую вибрацию по ней.

И задняя сторона ее шеи буквально перед моим лицом.

Обнаженная. Потому что волосы все еще сдвинуты в хвост, и зажаты в моей руки.

И я невольно залипаю на эту тонкую шею.

Даже слегка замедляюсь, от чего у самого начинают подкашиваться ноги. Потому что такой разгон, а потом замедление заставляют член испытать отдельную мучительно-приятную муку.

Шея Ивы.

Ее особое место.

Которому я причиняю страдание в виде легкой асфиксии.

Ее самая чувствительная часть тела, почти что эрогенная зона, которую я однажды нашел.

И которую никто не найдет кроме меня.

Потому что хоть Ива и дрянь, но эта дрянь – только моя. Никто кроме меня не будет касаться к ней и находить самые чувствительные места на ее теле.

Моя Ива.

И я, на время стирая свои же запреты на подобное, прикасаюсь к ее шее губами. И слышу гребаный грудной вздох девушки, который она выставит неудовольствием, но не обманет этим меня.

Выйдя из ее киски на половину, я достаточно медленно ввожу в нее член обратно, чувствуя, как сопротивления изнутри становится еще меньше.

И провожу по шее языком.

Идиот.

Но мне самому нравится.

Продолжая сравнительно замедленные движения внизу, я втягиваю губами кожу на шее девушки. Закусываю ее зубами.

Слушаю как меняется дыхание Ивы. Как же глубоко она дышит. Даже через ее спину я ощущаю, как сильно сейчас бьется ее сердце.

Снова отпускаю нежную кожу, она краснеет на глазах, и на этом месте еще долго останется мой след.

Мой след.

Блять.

И я снова впиваюсь в эту шею, кусая ее, засасывая, оставляя засосы. Это такое же животное желание, как то, что я захотел ее трахнуть. Снизу снова вбиваюсь в матку Ивы, возвращаясь к быстрым движениям, а сверху буквально пожираю ее за шею.

И вау.

Она кончает.

Ива, которая была так «возмущена» моим напором и «совсем ничего не хотела», кончает в моих руках, нежно и красиво, не в силах больше оставаться в своей позе и опуская ногу. Закрывая свой рот обеими руками, чтобы такой умник, как я, не слышал ее стоны, но их слышно даже сквозь ладони. И сжимая изнутри мой член такими сильными вибрациями, словно я по случайности оказался в невинной девочке – настолько сильно сужаются стенки ее влагалища.

И черт, я как-то даже теряюсь, что ли.

Даже с каким-то трепетом целую ее в шею, в оголенное предплечье, в надежде, что она потом забудет про это.

И тут же себя одергиваю.

Этого была бы достойна Ива Брайт. Не Колди.

Ненавижу ее фамилию.

И буквально несколькими, грубыми движениями догоняюсь сам, потому что оргазм Ивы как-то сам собой способствует моему.

Но Колди в отличии от меня не дает мне возможности насладиться им, а испуганно пытается соскочить с члена, едва ли не забираясь на подоконник. Но я упрямо удерживаю ее за плечи, пока последняя капля спермы не покидает меня.

Из меня в нее. Стекая по бедрам Ивы, когда я выхожу из ее киски.

Отсутствие презерватива – вот что ее напугало и заставило чуть ли не вспрыгнуть в окно. Я осознанно кончил внутрь девушки. Не прервал сам себя, чтобы хотя бы это сделать на ее одежду, в руки или еще куда-нибудь.

Потому что, если Ива залетит – я не против.

– Больной ублюдок, – злится она, в ужасе размазывая руками сперму по ногам. Это так хаотично, забавно и бессмысленно, что я даже смеюсь. Ну пусть засунет в себя губку для посуды, мать вашу, я посмотрю на это зрелище. – Я принимаю противозачаточные. – Наконец, находит влажные салфетки и стирает все с себя.

Я в это время уже одет и мою руки в специальной раковине в своем кабинете.

Противозачаточные?

Она же не думает, что я ей позволю трахаться с другими, нафига?

– Тебе никто не дает, что ли? Я просто не понимаю.

Ого, Ива решила поболтать со мной на задушевные темы в моменте поиска своих трусиков?

Я даже не хочу отвечать на столь тупые вопросы.

Потому что я никого не беру, не рассматриваю ни одно предложение. Но в это невозможно поверить, если ты всегда считала меня озабоченным бабником, да?

Меня больше волнует сейчас тема с противозачаточным Ивы, чем обсуждение этой бессмысленной херни.

– С какой целью ты предохраняешься, Колди? – задаю свой вопрос, игнорируя ее. – Допускала, что я тебя оттрахаю сегодня? Или даже планировала это?

– Я похожа на дуру?

Мой вопрос как будто бы возмущает ее, хотя он вполне себе здравый.

– Да, еще на какую, – киваю я, вспоминая ее гребаное представление. – Ждала, что я тебе похлопаю из толпы? Может, предложу работу здесь? Хоть где-то пригодятся твои

прошлые

таланты.

Ее взбесит мой намек после того случая на стадионе.

Знаю это заранее. И тогда знал, что ткну в больное – поэтому так и поступил.

Но Ива заслуживает и не такое.

Черт знает чего она заслуживает, но от меня не получит жалости и переживаний. Я считаю оправданным каждый случай, устроенный мной, что будет разбивать ее бездарный мирок на такие же бездарные осколочки.

– Ты по-настоящему болен, Брайт. – Она сейчас реально злая. Вижу по ее лицу, даже вибрации в комнате какие-то негативные. Ну и плевать мне. – За что ты мне мстишь-то? Злишься на моего брата? Или тебя бесит сам факт, что существует в мире такой же псих, как ты?

Заткнись.

По мне флэшбэками проносятся воспоминания, когда нечто похожее говорил мне сам Макс. Он и сестренке поведал свои гнилые мысли? А она их взяла на веру?

К черту.

Я не ведусь на эти провокации. Только псих и будет доказывать, что он не псих.

И говорю о важном:

– Так почему ты начала предохраняться, Колди? Ты знала, что я тебя трахну за твои приколы и все равно рискнула?

– Нет.

На ее лице неожиданно появляется улыбка, хотя минуту назад она откровенно злилась. Что странно. Из нас двоих – я вечно болтаюсь между разными состояниями, Ива – наоборот, всегда была предсказуемо сдержанной.

– Это ответ на какой из вопросов?

– Это просто «нет». Тебе. Я планировала и планирую трахаться. Много. Часто. – Ее улыбка становится шире. И как же я ей не рад. Напротив – появляется желание стереть ее. Потому что моя Ива не говорит такие вещи и даже не думает о подобном. – Но не с тобой, конечно же.

Всевышний, мне как никогда нужна твоя помощь в сдержанности, потому что я не опущусь до того, чтобы бить девушку.

Всевышний привычно не реагирует – даже крестик на груди не осветился божественным светом, который бы отвлек все внимание на себя от фразы, что мне сейчас выдала Ива.

– Открой мне дверь. Я не хочу здесь находится.

И вот прикол – я послушно выполняю ее просьбу, хотя это не в моих интересах.

Но я сейчас четко осознаю, что нужно Иву отпустить немедленно, в ином случае – вышвырнуть. Потому что я впервые ощущаю в себе способность, желание и стремление убить человека.

Трахаться с другими, говорит, собралась.

После того, как я ее трахнул, после того как даже проявил щепотку нежности, после того как она после нее кончила – говорит, что планирует трахаться с кем-то там еще. Да пусть даже в шутку. Пусть мне назло.

Такие фразы табу.

Я за такое оправдаю любое убийство, мать вашу.

И у меня больше нет «Окси», я практически не пью алкоголь почти год – поэтому не могу сука просто взять и словить дзен после таких слов. Осознать, что этого не будет никогда просто потому, что не будет, и все тут. Ива и любой другой мужик – не только секс непозволителен, а даже хождение за руку.

В итоге я полчаса, не шевелясь, лежу на диване, закрыв ото всех дверь снова. И веду гребаные отсчеты от одного десяти, обратно, снова обратно. И так несколько раз. Потому что у меня снова дрожат руки и начинаются проблемы с дыханием, хотя приступов подобных давно уже не было. Черт.

Я ведь привык по жизни постоянно переходить из одного состояния в другое, это порой происходит неподконтрольно мне. Но я привык.

Сегодня происходит подобное, хоть и с перегибом. Вначале концерт Ивы и эта херня с венчанием, которого не произошло. Злость. Потом настолько охренительный секс, что я даже позволил на секунду себе представить, будто занимаюсь любовью со своей девушкой, с которой у нас все прекрасно. Кайф. В итоге «я собираюсь трахаться с другими, не с тобой». Дикая ярость.

Да не могу я.

Перебор для одного вечера.

Не я должен страдать, Ива.

Где она там, кстати?

Все еще не справившись с собой, я тем не менее выхожу из своего кабинета-укрытия. Хочу убедиться, что идиотка свалила из «Левады» и перекрыть по всем каналам ей доступ сюда. Ей здесь, в принципе, не место. Убедившись, что она больше сюда не попадет – поеду в Центр.

У меня был не один способ отвлечения из своих подобных загонов, и три из них ликвидированы. Остается только один, но самый древний и привычный. Где я спасаюсь от своих демонов.

И сейчас я в самом безумном состоянии, и нуждаюсь в срочном успокоении.

Всевышний, как же херово-то. Я будто теряю контроль. Снова он у нее.

Девять из десяти – так можно оценить степень моей взрывоопасности в данную минуту, когда я прокручиваю в голове три момента, и все они связаны с Ивой – маразм.

Помолвка-секс-другие мужики.

Помолвка-секс-другие мужики.

Помолвка-секс-другие мужики.

И надо же!

Сегодняшний вечер не перестает удивлять – потому что я не помню, когда мой внутренний баланс безумия все же доходил до крепкой десяточки, а потом перескакивал и ее, напрочь лишая меня хоть какого-то владения собой.

Ива никуда не ушла.

Наоборот.

Моя Ива сидит в баре в компании двух кретинов, имени которых я не знаю, и пьет коктейль прямо из бокала, находящегося в руках одного из этих мудаков. А тот – ну конечно же, как иначе! – пялится на ее сиськи. Едва ли не лицо уже засунул в ее распахнутую блузку.

Вот это да.

Вот это прилет.

Я смотрю на это и улыбаюсь. Ничего не могу поделать – даже тихонько смеюсь, будто вижу что-то очень милое и забавное, приятное и доброе.

Всегда путаю людей своими реакциями, возможно, поэтому некоторые считают меня психом, но они – часть моей нервной системы, искаженной и травмированной.

Я радостно улыбаюсь.

А потом все разъебываю к чертовой матери.

26 глава

Два года назад

Ива

– Теперь у тебя есть мой номер. Поэтому лучше звони мне, если соберешься куда-то ехать. В любое время.

– Ага. Да. – Послушно отвечаю, чувствуя себя максимально странно.

Алек, как и обещал, честно довез меня до дома, и я с легким успокоением вижу, что все окна темны. Все спят. И я хочу скорее в свою комнату, но почему-то мы продолжаем дальше натянутый диалог.

– Я рад, что мы нашли с тобой общий язык, Ива. Мы провели хорошо время вместе, за то я тебе очень благодарен.

Он так странно выражается, что даже мороз по коже.

Алек вообще все это время вел себя странно, а сейчас улыбается такой милой, человеческой улыбкой, не наглой, как обычно в школе. И такая разница выглядит совсем уже на него похоже, поэтому несмотря на всю эту внешнюю доброжелательность, я жду в этом подвох. Вот мы сидим, а через минуту Алек откусит мне голову.

Черт знает, каким образом мы нашли общий язык, по его мнению. Что он вообще подразумевает под этим. Я как не понимала его, так и не понимаю.

Эта мнимая вежливость только пугает. Как он подбирает слова, что даже мне, неопытной, видно, что они ему нетипичны, его речь обычно более проста, полна жаргона или обидных слов. Сейчас Алек словно отыгрывает передо мной какую-то роль, в которой вообще не разбирается и выглядит потому совсем неискренним.

Но я точно не стану указывать ему на это. Тем более в такое позднее время, тем более в пока еще заблокированной машине.

– М-м, – мычу я, подыскивая нейтральный ответ. – Это действительно неплохо. Ну я пойду?

А у самой замирает сердце как у дуры.

В той странной квартире он что-то сказал о том, что собирается за мной… ухаживать? Еще одно теперь редко употребляемое слово, напыщенное и опять же нетипичное в контексте, что такое произносит Алек.

Вдруг он решит сейчас поцеловать меня на прощание?

Он перетрахал полшколы, поцелуи для него тем более что-то из разряда обыденного. Наверняка. Я, конечно, ни разу не видела, чтобы он с кем-то целовался, но это логично по сценарию.

Я тоскливо смотрю через окно на дом.

И слышу звук разблокировки.

– Спокойной ночи, Ива.

Вау. Ладно.

Я тут же ловко покидаю машину и, обернувшись, натягиваю на себя вежливую улыбку, будто все происходящее – вполне естественно, так и должно было быть.

– И тебе. Пока.

Хорошо, мы оба сделали вид, что ничего странного не происходит.

Но оно происходит, конечно, я в легком шоке, и как только попаду в свою постель – точно не усну, а все обдумаю еще трижды, вспомню каждое слово и каждый момент. Потому что это полная жесть.

Но сейчас я даже машу Алеку рукой, ожидая, когда он отъедет, и только потом обхожу забор по периметру в сторону его задней части, чтобы там тихонько пробраться к себе, не разбудив никого.

К сожалению, мой путь оказывается не так прост, как я бы того хотела. Как только я добираюсь до своей террасы, мой нос ловит сигаретный дым, а потом я и своими глазами вижу высокий темный силуэт, прислонившийся к стене.

Не очень хорошо.

– Сестренка.

Макс. Только что вернулся сам? Уходит? Был тут?

Ему уже двадцать лет, и он не живет постоянно с нами. На самом деле, я вообще не знаю, где он живет, потому что наше общение сложно назвать дружеским, да и брат делится своими планами разве что с отцом.

Я совершенно не интересуюсь его жизнью, как и он моей. И даже рада, что он довольно редко здесь появляется, хотя его многие вещи вроде бы на месте.

Но вот так ночью встретиться с ним – это, конечно, совсем ни к чему. Поэтому даже слова не идут изо рта, хотя, наверное, стоило бы поздороваться с ним.

Но я просто молча смотрю на него, и почему-то в голову резко приходит странная мысль.

Макс похож на акулу.

Не внешне, конечно. Внешне он считается красавчиком, хотя мне как близкой родственнице сложно об этом судить. Но у него такие холодные, пустые глаза. Он умеет подходить незаметно. И каждый раз вызывает оторопь.

Даже если выкинуть из головы все поступки, когда он специально доводил меня до истерик, будто бы их не было – он все равно акула, даже когда не делает ничего плохого.

– Чего глаза вылупила, мелкая?

Ладно, хватит.

Лучше немножко поговорить, вдруг он иначе сейчас пойдет, разбудит отца и доложит ему о моем ночном возвращении. Я пока в такие ситуации не попадала, но смею думать, что папа будет недоволен и без наказания я не останусь.

– Привет.

– И откуда ты такая нарядная и в такое время?

– Кэти. У нее был день рождения, – говорю почти что правду, вернее, ее часть. Тем более, Макс ее знает – за всю жизнь у меня была и есть только одна подруга, и хотя бы поэтому ее сложно не заметить, даже если сильно не вглядываться.

– Так это она тебя подвезла?

Он слышал двигатель машины, ладно.

– Такси.

Макс может поймать меня на слове, потому что Кэти пока точно не может иметь прав. На них нужно еще выучиться, она это сделает, но явно не успела бы в свой первый день шестнадцатилетия.

– А Брайт теперь работает в такси? Слышал, да, у такой степени богатых людей есть свои странные причуды.

Боже-е.

Макс видел нас, поэтому нужно было сразу сказать правду. Они, как минимум, два года учились в одно время в Сент-Лайке, и брат может знать его.

– Он просто подвез меня.

– Да ну?

– Единственный раз, – продолжаю оправдываться на автомате. – По пути.

– Ну какой джентльмен, – цокает языком брат, явно не веря мне. – Моя сестричка вырядилась, понимаете ли, как последняя шлюха. А он просто подвез ее по пути. Печально.

Даже не стану пытаться разозлиться на оскорбление. Не с ним. В семье, где женской пол по определению равен этому слову – уже просто нет смысла впустую нарываться. Но я не наша мать. Для меня это никогда не любовь, и я добьюсь успеха в сборной, чтобы после восемнадцати лет не зависеть ни от кого из этих людей. И желательно – их не видеть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Заметив, что я не собираюсь отвечать, Макс улыбается своей холодной улыбкой и швыряет окурок прямо на участок.

– Какой же паршивый вкус у Брайта. Ты же типичная кукла без мозгов, такая маленькая плакса и трусиха.

Уже нет.

Благодаря тебе, твоим учениям, братик, я больше не плачу, а страхом даже наслаждаюсь. Но ты считай, как угодно.

Очевидно, Максу со мной быстро становится скучно, что и славно. Он идет в сторону главного входа, а я, выждав немного, заползаю к себе.

Я быстро принимаю душ, переодеваюсь в пижаму и ползу под одеяло. И только там наконец беру в руки телефон, потому что страшно представить реакцию Кэт на мое исчезновение.

Так и есть.

Море пропущенных звонков и однотипных сообщений в стиле «ты где?»

Несмотря на позднее время, значок показывает, что подруга в сети, и я немедленно пишу ей.

И: «Прости! Прости! Прости!»

Ответ приходит незамедлительно:

К: «КОЛДИ, ТЫ ГДЕ? Я УЖЕ ЧАС ДОМА, ТЫ МЕНЯ С УМА СВОДИШЬ!!!»

Хотя бы за нее могу не беспокоиться, что она попала в неприятности.

И: «Меня увез А.Б. в какую-то квартиру. Но я тоже уже дома».

И понеслось.

К: «ЧТО?!»

Через десять сообщений со стикерами и вопросами зачем, почему, как так вообще вышло?, на которые я не успеваю ответить, приходит самое типичное от нее.

К: «Вы трахались?»

И: «Нет!»

К: «Не вздумай меня обманывать, подруга! Сам Брайт увозит тебя домой, и у вас ничего не было? Не поверю!»

И, допускаю, это нормальная реакция, а так бы написала любая девчонка, кто более-менее знает его. Репутация Алека говорит сама за себя.

Я опять не успеваю ответить, как прилетает новое сообщение.

К: «Начни с главного. От девчонок ходят слухи, что у него ну очень большой. Так и есть?»

Невольно хихикаю, а потом задумываюсь. Если бы я реально была влюблена в Алека, а половина школы обсуждала его размеры, я бы умерла от ревности. Или не от ревности, а какого-нибудь другого чувства. Но неприятно было бы точно.

И: «Мы просто общались. Честно. НИЧЕГО НЕ БЫЛО!»

К: «Как интересно! И о чем же вы с ним общались, вдвоем, дома, что нужно было так срочно уехать?»

И: «Он сказал, что хочет за мной ухаживать».

Вслед за этим шлю два смеющихся смайла, и улыбаюсь сама.

К: «Чем, боюсь спросить? Своим членом за твоим цветущим садом с нераспустившимся бутоном розы?»

Да, это очень плоский и пошлый юмор, но я ничего не могу с собой поделать и смеюсь почти до слез.

И, вспомнив, добавляю еще важный момент:

И: «Прикинь, он признался, что это он мне клал те долбаные записки в ящик! Говорит, что это забота. Ха-ха!»

К: «Ладно, я даже готова поверить тебе, что у вас ничего не было. Но он явно нацелен сделать из моей любимой невинной подружки женщину с долей вины, и настроен на это серьезно! Опасность! СОС!»

К: «Ок, признаю, он слишком горячий. Когда ты будешь изображать, что тебе нужна помощь – так и быть притворюсь слепой и глухой».

Я хочу написать, что на самом деле все не выглядит так, как она думает. После того, как Кэт лишилась девственности, она изменилась и во всем видит исключительно сексуальный подтекст. Тут даже не поспоришь – зная про Алека и его бывших подружек, сложно думать, что он заинтересован не в сексуальной близости.

Но если отбросить все эти моменты и нюансы, то он вообще никогда не проявлял подобного интерес ко мне – и это правда. Ни в одной записке не было ни одного подката или пошлых намеков от адресата. Сегодня он даже не сделал попытки поцеловать меня на прощание – какой-никакой физический контакт.

А случай в закрытом классе? Забыла?

Помню, но дальше ведь не зашло? Скорее мне самой стыдно за свои ощущения, что Алек как будто бы быстро сдался, не получив моментальной отдачи и какой-то вразумительной реакции с моей стороны.

Не знаю, если взять все моменты в целом и прислушаться к своим ощущениям – то нет. Я не ощущаю, что так уж интересна Алеку, чтобы он хотел развести меня на секс. Тут явно что-то другое.

Отправив Кэт сообщение: «Засыпаю. Обсудим подробности при встрече», я убираю телефон на зарядку и закрываю глаза. Но сна нет, потому что мозг находится в активной фазе и не перестает обдумывать то, что произошло сегодня.

Ладно, я не люблю лишний раз обманывать себя саму, и готова хоть сейчас признаться в том, что, как и многие, считаю Алека очень симпатичным парнем, даже красивым. Ему идет его простая, слегка небрежная, мужская прическа, без всяких выбритых висков, как делают часто модники. У него глаза очень яркие, и даже из-под спадающей на них темно-русой челки, виден их насыщенный зеленый цвет. А удлиненные клыки совсем не портят, наоборот, делают его улыбку необычной, наглой и красивой.

И можно, как угодно, относиться к этому, но Алек умеет хорошо одеваться. Да, его часто отстраняют от занятий за то, что он приходит в своих дизайнерских шмотках, но на фоне клонов в одинаковой школьной форме – он опять же выгодно выделяется.

Ему вообще сложно не выделяться, тем более с ростом под два метра невозможно как-то затеряться в толпе. Да ему это и не нужно. Он легко становится ее центром, не важно каким образом – какой-нибудь болтовней, шутками, грубыми подколами, обидными кличками, к нему всегда тянутся люди, и это неоспоримый факт. И если кто-то посторонний зайдет к нам в Сент-Лайк, то Алек Брайт будет одним из первых, кто невольно привлечет к себе внимание, и тем, кто запомнится.

Но все перечисленное – сторона одной медали.

Я ближе знакома с другой ее стороной, которая не притягивает, а пугает.

Почти два года кидать записки-предупреждения в школьный ящик незнакомой, по сути, девушке – я не чувствую за этим заботу, как это ни назови. Это скорее вызывает чувство тревоги, что человек столько времени тратил на то, чтобы пытаться держать чужую жизнь под своим контролем.

Сегодня Алек тоже здорово напугал меня. Привез в неизвестное место – скорее всего, это его квартира в Центре, потому что он в том возрасте, когда может даже сам владеть такой недвижимостью. Но не в этом дело. Все это время со мной словно находился какой-то другой человек, похожий на настоящего Алека только внешне.

В «Леваде», когда он выцепил меня из толпы и увел, он был один. А потом произошел словно щелк, какая-то резкая перезагрузка – и стал совсем другой. Вежливый, задумчивый, довольно молчаливый. Блин, даже таинственный, когда сидел в кресле и общался со мной странными фразами. Это не сравнится с ним, когда он нависал надо мной в школьном кабинете и… облизал мою щеку, так пошло объяснив, что таким образом «попробовал меня».

Но сильнее всего будоражит меня до мурашек – это его признание, что он четыре года следил за мной на стадионе! Туда, куда я стабильно прихожу по четвергам уже долгое время, чтобы репетировать свои выступления. Об этом месте никто не знает, оно давно заброшено и недостроено – поэтому я и выбрала его, спрятавшись там ото всех. На тренировках в студии я показываю уже готовый результат, дома – мне некомфортно вообще выходить из своей комнаты, но на стадионе в полесье – я могла сама придумывать свои танцы, могла дурачиться, или, наоборот, доводить свой номера до идеала. И какой-то моей традицией стало – надевать туда белое платье с красным поясом. Оно дешевое, легкое и удобное. Когда я выросла из первого, то потом купила еще десяток таких на вырост. И если бы Алек до точности не описал его – платье, которое я надеваю там – то я бы даже вряд ли поверила ему.

Но мне приходится верить!

Четыре года он приходит туда за мной и просто наблюдает? Просто смотрит? Кто скажет, что это не странно? Это совсем ненормально. Словно там уже третий Алек – больше подходящий под типаж какого-то маньяка.

Боже, а вдруг он тайный извращенец, который мастурбирует, наблюдая за людьми? Вуайеристы вроде они называются. Он начал смотреть на меня, когда мне было двенадцать. Если это правда, то просто мерзость, фу!

Или все проще, и Алек все-таки ведет с кем-то долгоиграющий спор на меня, и только прикинулся непричастным. Может быть, он только один раз случайно увидел меня на стадионе и специально сказал, чтобы запутать? И поэтому так быстро переключился с обычной роли школьного хама на загадочного мужчину, который хочет «ухаживать за мной»?

Боже-е, я запуталась.

Я не понимаю, что ему на самом деле от меня не нужно и какой он настоящий.

При этом чувствую, что куда-то вляпываюсь, сама того не желая. Прямо за несколько месяцев для главного для меня отбора.

В легкой панике, но я все же засыпаю.

Последним воспоминанием перед тем, как погрузиться в сон, мозг прокручивает, возможно, самое важное из всех наших разговоров, словно сигнал:

«– Ты хочешь меня обидеть?

– Немножко».

Но наутро я об этом забываю, потому что мне приснилось что-то хорошее, и там я была с Алеком.

27 глава

Наше время

Ива

В машине у меня происходит лютая истерика.

Это из-за алкоголя, из-за… всего. Мне хочется просто выть, орать, все крушить. Потому что ощущение, будто я погружаюсь в какое-то болото. Одно происшествие тянет за собой другое, на каждый мой защитный удар я получаю нечто в два раза больнее. И сама уже остановиться не могу из-за этого. Чем хуже самой, тем сильнее хочется нанести урон обидчику, но это замкнутый круг, да и сам обидчик – настоящий монстр, с которым в здравом уме не стоило и пытаться вступить в противостояние.

Я через замутненные глаза вижу руки Алека на руле.

Вижу на них кровь, от вида которой меня почти что тошнит. У меня фобия на ее вид.

А ему плевать, он сейчас само спокойствие и тупо следит за дорогой, хотя несколько минут назад буквально избил двух парней, с которыми я имела несчастье провести чуть-чуть своего времени. Или их несчастье, смотря как на это посмотреть.

Я не помню, чтобы вообще когда-то видела Алека настолько взбешенным. Происходящее никто бы не назвал дракой, это было настоящим избиением, жутким, кровавым, ужасным, словно человек напрочь утратил контроль над собой, испытывая только звериную ярость.

И в таком же состоянии он меня буквально волоком затащил потом в свою машину, под взгляды посторонних людей.

Это все так отвратительно, грязно, мерзко.

Вся моя выдержка умирает, словно всю энергию внутреннюю выкачали. И остается маленькая плакса, которая хочет устроить немедленно истерику, особенно находясь рядом с

максимально спокойным и сосредоточенным

сейчас человеком, который ее до этого состояния и довел.

Хоть бы руки вымыл, вытер, я не могу. Как он может так спокойно вести машину руками в чужой крови?

Нет, я только от одного ее вида почти умираю.

– Выпусти меня! – Я уже не выдерживаю этого зрелища буквально через десять минут, и почти что кричу. – Выпусти!

Догадываюсь, что толку ноль будет с этого – так и есть.

Но я не могу просто так ехать с ним. Я вообще ничего не хочу с ним. Мне лучше быть выкинутой из этой гребаной машины на ходу, чем хоть еще одна минута здесь. В его присутствии.

Псих. Мразь. Ненавижу.

Я снимаю с ног стрипы, от которых ноги и так устали, и собираюсь этими массивными каблуками выбить все стекла этой гребаной машины нахер – так все выводит уже меня.

Заметив это, Алек одной рукой сжимает меня до боли за предплечье и говорит сквозь зубы:

– Только рискни – хуже будет.

Хуже? Да куда уже хуже?

Я не собираюсь его слушать, но его пальцы так сильно впиваются в кожу, что я даже всхлипываю от такой боли. И отбросив в сторону обувь, другой рукой скидываю его пальцы с себя.

А потом сама его шлепаю его по руке.

Пытаюсь схватить ее, ущипнуть, повторяя как молитву:

– Выпусти, выпусти, выпусти…

Через пару минуту моих стараний Алек замедляет движение, съезжая к обочине дороги. И я почти что вскакиваю с кресла, готовая в любой момент открыть гребаную дверцу и бежать от него даже без обуви. Я жмусь всем телом к выходу.

Но Алек не выключает блокировку, как я надеялась.

Он грубо хватает меня за подбородок –

рукой, заляпанной чужой кровью

– и поворачивает меня лицом к себе. В моих глазах снова океаны невыплаканных слез, в его – огненная ярость.

Не выпустит.

– Слушай меня. – Я хочу закрыть уши, но не шевелюсь, подавленная взглядом Алека – столько в нем злости. И власти. Над ситуацией, надо мной. – Ты мне мешаешь вести машину, и это отвратительно, Ива. Хочешь, чтобы мы из-за тебя попали в аварию? – Не знаю, но кажется, сейчас мне плевать. – Ладно, ты готова сдохнуть из-за этого. Ладно, ты готова, что из-за этого я тоже сдохну. Но подумай своей тупой как камешек головой, что я могу врезаться в чужую машину, и что люди в ней пострадают не меньше, а то и больше. Готова нести ответственность за их смерти? На встречке могут ехать пожилые люди, семья с детьми – че, нормально будет в них попасть? До хрена справедливо? – Не дождавшись, моего ответа, он отпускает мое лицо, и возвращает автомобиль обратно на дорогу. – Дома будешь мне такое устраивать – не здесь.

И мне становится еще противнее жить, потому что этот мудак отчитал меня по делу, потому что он прав.

И мне приходится молча давиться своим ядом, пока я наблюдаю в окно, что мы подъезжаем прямо в Даствуд.

Гребаное начало начал. Сгори же это место. С ним сгори.

Что дальше?

Что еще придумал своей больной головой этот человек?

Ох, это просто умопомрачительно – мы заезжаем на стоянку к его дому. От воспоминаний, связанным с этим особняком-громадой мне тоже отдельно плохо. Здесь была проложена моя дорога к пропасти, в которую я упала два года назад. Могла бы вернуть время назад – ноги бы моей здесь не было.

– Че, зайдешь ко мне в гости, куколка? – С издевкой говорит Алек, открывая мне дверь автомобиля. Я шевелиться не хочу даже. У меня триггер на его дом.

Совсем недавно готова была на что угодно, лишь бы выбраться из его машины, теперь хочу остаться в ней любыми возможности способами, только бы не заходить в это здание.

– Ну чего сидим, красотка? – Алек за руку вытаскивает меня наружу, продолжая говорить своим издевательским тоном, словно мы два карикатурных подростка. Он играет роль придурковатого пацана-недоальфу, а я его скромную подружку. – Приехали, моя королева. Хата свободна.

Я вцепляюсь в машину, и не готова ни шагу сделать.

У меня стойкое ощущение, если я попаду в дом Алека, то уже никогда из него не выйду, там меня и похоронят.

– Ни за что, – отвечаю, клацая зубами, собираясь стоять на своем до последнего.

Алек, сложив руки на груди, смотрит на меня со своей искусственной идиотской улыбкой, но пока еще позволяет обниматься с его машиной.

– Ну что ты, котеночек, неужели кусок железа приятнее на ощупь, чем такой классный парень как я?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И сам смеется со своих слов, чертов псих с отстойным чувством юмора.

– Иди ты на хрен, Брайт!

– Ангелочек, тебе нельзя браниться, просто не к лицу даже. Пойдем давай, я тебя как-нибудь поразвлекаю.

– Слушай, развлекись со своей рукой.

– Зачем? У меня же есть такая леди как ты, на все готовая.

– Я тебе не рабыня, урод!

Он обнимает меня со спины – на деле готовится оттянуть от машины.

При этом я чувствую его эрекцию – такую неуместную сейчас, что мне хочется впервые ударить человека по лицу, но пока что – я все еще держусь за машину.

– Мне кажется, мы движемся к этой роли. Медленно, моя девочка, – Алек, поправив мои волосы вбок, проводит языком по обнаженной части моей шеи. И от этого по телу бегут чертовы мурашки. – Медленно, но верно.

– Это… Это было отвратительно. – Сглотнув, произношу я.

И, как ни странно, чувствую, что после этих слов Алек отходит от меня. По крайней мере, я его не чувствую ни единой частью тела – и это уже прекрасно.

– А когда вы видео тут решили снять, скажи, моя сладкая, вам эта идея не показалась отвратительной?

Теперь голос Алека слышится без прежнего наигранного тона, в нем снова пробуждается ярость. Та самая, которую я видела в его глазах, пока мы ехали сюда.

– Дай угадаю – это твой любимый братик снимал? Ему понравилось?

– Это были… –

твои друзья

. Я хочу, чтобы он прекратил лгать, но Алек меня перебивает, намеренно повышая голос.

– Когда вы специально нужный фрагмент вырезали – это отвратительным не было? Кто из вас двоих первым рассказал вашему отцу сказку, что его маленькую девочку хотели изнасиловать? – Теперь он уже почти кричит на меня. – Кто сука из вас был инициатором идеи, ты? Макс был просто помощником?

– Заткнись! – Я резко отлипаю от машины и поворачиваюсь в сторону парня, потому что не собираюсь выслушивать подобное.

– Ну конечно, это ты была идейным вдохновителем. – Он даже не пытается выслушать меня, уверенный в своей правоте и направляя на меня сейчас всю свою злость. – Сама же призналась в итоге, что мечтала меня посадить. Но в последний момент испугалась, да? Сбежала в свою гребаную школу, к которой нет доступа ни у кого, чтобы я до тебя не добрался. Но я тебя ждал, Ива Колди, и вот мы здесь.

Мне хочется плакать и смеяться от его слов.

Смеяться – потому что это все неправда, это было все не так, это даже звучит бессмысленно.

Плакать – потому что то, в чем Алек обвиняет меня, это он был инициатором. Но при этом продолжает и дальше делать меня своей жертвой, словно я заслужила его наказание.

Но больше всего мне страшно, что за два года сон сам стал верить в свою версию событий, и его злость действительно не наиграна. И он сделает, что угодно, лишь бы мне отомстить, ведомый своими больными фантазиями.

С психами говорить вообще бесполезно и убеждать их в чем-то. С психами в ярости – это попросту опасно для жизни.

– А еще я допускаю, Ива, что брат тут твой ни при чем. Все изначально было твоей идеей. Только твоей ложью. Ты рассказала об этом Максу, и он

меня

хотел убить в тот день? За поступок, который я не делал? Но вместо меня ему под руку попался Дастин? Досадная ошибка, да?

Я не понимаю…

– Сука, да ответь ты уже что-нибудь!

От его крика я вздрагиваю.

Ответ. Ответ. Нужен какой-то ответ. Алек серьезно верит во все это. Он даже друзей своих убедил и заставлял отыгрываться на мне.

– Я бы никогда так не поступила с тобой.

И мне больше нечего добавить. Я уже озвучила, что знала. Я говорила все это время чистую правду.

– Алек, – зову я его, пытаясь найти в его глазах что-то живое. – Я не делала ничего из этого. Ничего из того, что ты сказал.

Умоляю, поверь. Умоляю, отпусти это все. Умоляю, не делай мне больше больно.

И… это происходит. Я достучалась до него этими простыми словами.

Вижу, как расслабляются плечи Алека, а в глаза возвращается даже капелька доброты. Он с искренней улыбкой смотрит на меня, и делает шаг навстречу. Я вздрагиваю, но не двигаюсь, чтобы доказать, что уверена в своих словах. Что я даже готова, черт возьми, забыть все плохое, отпустить ситуацию и больше никогда не мельтешить перед ним с провокациями, как сегодня в «Леваде».

Я не выдержу больше.

Между нами расстояние буквально в шаг, и я честными глазами смотрю в его лицо, приподняв голову.

– Такая чистая. – Пальцем он проводит по моей щеке, и мне сейчас даже все равно, что на ней останутся следы крови. – Такая нежная. Такая красивая. – Чувствую, как от его аккуратных, почти что трепетных прикосновений по щеке все же скатывается одна слеза. – Я тебя боготворил, Ива. Молился на тебя. Ты была для меня буквально всем. – Еще слеза.

Мы ведь прощаемся

? – Так сильно любить кого-то – это вообще, наверно, ненормально. Чтобы свою девушку почитать как богиню. – Его рука спускается ниже, ласково касаясь моей шеи.

А потом сжимая ее.

– Но ты оказалась не богиней, а лживой сукой. Не верю ни одному твоему слову.

Не успеваю я осознать, что так резко изменилось, как Алек хватает меня к себе на руки как тряпичную игрушку, и насильно тащит в дом.

Нет, нет, нет.

Вначале отрицание слышится только на задворках мыслей, и я не замечаю, когда начинаю произносить их вслух, судорожно вцепившись в футболку Алека.

- Нет! Нет! Нет!

Но он меня не слышит, или не желает слушать.

Наверное, уже нет разницы.

Я верчусь в его руках как змея, желая улизнуть, уползти, но тем сильнее становятся его тиски. Тем больнее сжимаются его пальцы, впиваясь в мое тело.

Это еще не полноценный страх, но его предчувствие.

Я все еще не знаю, что хочет от меня Алек, но

такой Алек

– не оставляет ни крупицы надежды на что-то нейтральное. Сейчас он воплощение слепой ярости. И вся она направлена только на меня.

Сейчас уже ни брат, ни погибший Дастин – для него не главное.

Сейчас – это исключительно что-то личное между мной и Алеком.

Он резко отпускает меня на пол, когда мы останавливаемся у комнаты на втором этаже, и от этой резкости я едва стою на ногах. Я царапаю себе руки. Я кусаю изнутри щеки. Я глотаю слезы, чтобы они не застилали глаза.

Плакать бесполезно.

Никому не верь.

Молчи…

Вспоминаю все советы Макса – как бы я к нему ни относилась, но я должна оставаться стойкой, несмотря ни на что. Без силы физической, выживать благодаря силе внутренней.

Ключ входит в скважину.

Я не знаю, что там, но знаю, что Алек не приведет меня в хорошее место. Поэтому сама не сделаю ни шагу.

Он оглядывается на меня и, взяв за запястье, тянет за собой.

– Не хочу, – прошу я его. – Пожалуйста.

– Не бойся, – говорит Алек, но я ему не верю. Он наслаждается моим страхом, а я впервые испытываю его настолько сильно. – Идем. Я тебя не оставлю одну.

Я тебя не оставлю одну. –

Это звучит красиво в романе о любви.

Я тебя не оставлю одну. –

Совсем иначе звучит в триллере.

Наш вариант второй.

И я захожу в эту комнату, мои наручники – это руки Алека на запястьях.

– Этот алтарь я создал для тебя, моя богиня.

И это должно звучать в любовном романе, но…

Я смотрю на стены – это довольно большая комната – и все стены обклеены вырезками. С пола до потолка. Это старые газеты, это вырезки журналов, это распечатанные фотографии из всех социальных сетей. Собранные за несколько лет, тщательно, кропотливо, даже самые редкие. Это везде один человек. Девочка. Девушка. Совсем маленькая. Подросток. Почти юная женщина.

Это я.

Только ни на одном снимке не видно лица – оно скрупулёзно закрашено красной краской. На каждой из сотен моих фотографий вместо моего лица красное пятно словно яркая кровь.

Я пытаюсь найти хоть одно, пропущенное, чтобы зацепиться за него взглядом, чтобы не сойти с ума. И не нахожу. Ни одного не нахожу, где бы сохранили мое лицо.

Не могу дышать.

Я не чувствую кислорода, хотя мою шею ничто не сжимает сейчас.

Но я открываю рот, чтобы поймать хоть немного для себя воздуха. Не получается. От этого кружится голова.

Вокруг меня кружится вся комната, смотрящая на меня моими же снимками, но обезличенными. Стертыми.

И ничего более жуткого я не видела в своей жизни.

Когда Алек заковал меня спустя два года в наручники – мне было страшно, но не так. Когда привез меня на стадион и оставил без одежды – мне было еще страшнее, но тоже не так.

Сейчас я словно в самом логове ужаса, словно в голове маньяка с видами своей жертвы, это дикое безумие словно засасывает меня в себя, не оставляя выхода. Я не могу даже пошевелиться, не могу закричать – хотя крик застревает лезвием в моем горле, дыхание так и не приходит в норму.

Вот он – настоящий животный ужас, который невозможно контролировать. Это выглядит так.

– Тебе нравится, Ива? – Я слышу вопрос, но не понимаю сейчас его смысла. Не понимаю, кто говорит. – Ты чувствуешь, как я тебя любил?

– Любил?

Не знаю, это произнесено в моей голове или шепот все-таки вырвался наружу.

– Как богиню. А два года назад уничтожил ее для себя.

– Уничтожил.

– Превратил в ничто.

– Ничто.

Я все еще ищу хотя бы одно фото, где сохранилось лицо. Но везде кровь, кровь, кровь. Красные пятна. Краска. Кровь.

Я чувствую чье-то давление на свое тело, и легко сгибаясь в коленях, падаю на пол. Не пытаюсь встать – так даже легче. У меня кружится голова. Меня тошнит.

– И сейчас добью до конца. Я тебя сотворил, я тебя и прикончу, моя богиня.

Я чувствую чьи-то руки на своем теле, чувствую странную тяжесть, которая прижимает меня к полу.

Но мозг, лишенный кислорода, не позволяет даже осознать, что сейчас происходит.

Все, что он может – направлять мое зрение и искать, искать, искать…

Как тяжело дышать, боже.

– Нет, – молю я, но не знаю кому или чему. Это остаточные рефлексы? Ладно. Не важно.

– Останови.

Мне просто нужно найти. Что?

Я почти ничего не вижу. Сама не заметила, но, когда я все-таки начала рыдать? Все расплывается перед глазами. Все мои лица, которые бы смотрели с осуждением сейчас на меня, но уже никогда не увидят.

Кроме одного.

Я делаю глубокий-глубокий вдох.

Двенадцатилетняя Ива в недостроенном стадионе делает танцевальные упражнения. На улице лето, ее белое платье с красным поясом развевается по ветру. Она не смотри в камеру, ее снимали тайно. Она смотрит куда-то вверх. Поэтому ее лицо не закрашено.

Помоги мне!

Я делаю еще вдох.

И еще.

Не отрывая взгляда от этой фотографии.

Я слышу, как мои рыдания заполняют эту страшную комнату. Я дышу. Я чувствую, как Алек сминает мое тело под собой, чтобы я окончательно сошла с ума от ужаса под всеми этими кровавыми образами. Он не торопится, потому что хочет продлить для меня этот ужас до бесконечности, но я чувствую его желание даже через одежду.

Я с громким всхлипом впиваюсь глазами в свое старое фото, фокусируясь на нем. Делаю еще вдох, чтобы наполнить кислородом грудную клетку.

И наконец слышу свой крик.

– Красный! Красный! Стоп!

Я кричу и повторяю этот цвет до бесконечности. Как свое спасение из ада. Потому что я и есть в аду. Даже когда Алек – сам дьявол – успокаивает меня, укачивая как ребенка на руках, стирая мои слезы, я все равно продолжаю повторять:

– Красный…

28 глава

Два года назад

Алек

Утро началось с того, что я проспал первый урок.

Потому что не могу уснуть до хера долго и нудно. Организм устроил мне подставу в виде обострения всех нервных окончаний, потому что я сам решил его кинуть в его привычной режиме, и первые выходные за долгое время провел без каких-либо стимуляторов. Я был вдохновлен последней встречей с Ивой, мне не нужен был алкоголь, я даже честно сходил в воскресенье в спортзал «Яркие звезды», чем порадовал Кея, и тем не менее.

Но с другой стороны и как-то плевать. Проспал и проспал. Плюс один урок в моей жизни к еще сотне пропущенных мною.

Я ведь один черт не из тех умников, кто планирует получать образование дальше, престижное или нет, а потом, используя интеллект и папочку с портфолио, становится кем-то важным и значительным. Я везунчик в том, что ни мне, ни моей будущей семье не понадобится печалиться о деньгах, потому что у меня охренительное наследство. С бонусом лично от меня, что мне скучно зарабатывать деньги ради денег. Тем более, когда имеющихся и так хватит на несколько жизней. Я слишком ленив и необязателен, когда в деле не присутствует моего личного интереса.

Но огорчает меня другое.

Ни сообщения, ни звонка от Ивы.

Да, я проспал, но телефон специально был включен, я даже переключил режим вибрации на полноценный звук – тот еще ад, когда сквозь сон слышишь гребаные уведомления от всяких приложений или прочего дерьма.

Ну мы же договорились, что я буду отвозить ее сам всегда и везде, ну вот чего она?

Вялый, апатичный и сонный я все же доезжаю до Сент-Лайка, успев как раз к перемене на второй урок. Что там в расписании у нас? Физкультура на улице.

То, что надо, когда чувствуешь себя пыльным мешком, может, имел бы смысл спать дальше.

Щелчок.

Не-не, это идеально, сейчас взбодрюсь, что надо прямо. Физкультура — это хорошо. В здоровом теле здоровый дух. Стану ЗОЖником, как мой приятель Кей, начну заниматься собой регулярно, чтобы не допустить страшный момент. Одна из моих личных пугалок – при моем росте быть тощим, поэтому мне точно заниматься спортом. Качком как Хирш я точно не стану, это слишком надо зациклиться, да и не хочу стать двухметровой глыбой, что будут застревать в дверных приемах. Я золотая середина, идеально!

Перездоровавшись с толпой людей, я наконец добираюсь до общей раздевалки к своему шкафчику, чтобы запихнуть в него рюкзак.

Жму руку Сину Фэйри, что вертится рядом, и слышу от него:

– Ты чего такой довольный?

– Чтобы нести вдохновение людям, – добродушно отвечаю ему и окинув взглядом его, добавляю: – Мой нежный ты эльф.

Потому что внешность у него такая. Не уши, конечно – с ними порядок, а в целом Син производит образ такого миленького, хорошенького паренька. Хотя я бы поспорил, что он таким является в действительности.

– Разговор есть к тебе. Личный.

– Ну говори. Что там за секретики ты мне принес? Давай посплетничаем, подружка.

Син ржет, и в итоге я сажусь с ним на самую неудобную во всем мире низкую лавку, что зачем-то вкрутили под всеми рядами шкафчиков. Мне буквально некуда девать свои ноги, поэтому я их выставляю перед собой, чтобы дать возможность кому-нибудь о них споткнуться. Но, в целом, это, конечно, бывает весело. В такие моменты я смеюсь.

Друг начинает свой очень волнующий рассказ весьма скучным началом.

– Я познакомился с девушкой на выходных.

– Сейчас помру от счастья за тебя, – не могу сдержать комментарий.

– Ну она клевая реально. У нас с ней ничего еще не было, но какие у нее сиськи, какая задница, чел!

Вот такое дерьмо.

Вот такие рассказы от Сина я слышу постоянно, он вечно на кого-то западает, трахается, разочаровывается, забивает и западает снова. И считает при этом до хера важным делиться подробностями своих подобных забав, словно кому-то всерьез интересно это знать.

Но бабник при этом я. Очнитесь, люди, мой милый дружок-блондин давно побил все рекорды по смене подружек!

В добавлении ко всему, Син сует мне в лицо телефон, показывая какую-то брюнетку. Это всегда меня выбешивает больше всего, мне не нужен визуал каких-то левых телок, меня не тянет на них смотреть и никогда не тянуло. Каждый подобный раз, когда Син страдает подобной херней, я ему же назло, не глядя, говорю про каждую, насколько же она отстойна, полное дно.

– Что с лицом-то у этой бабы? Его будто неделю грызла собака. – Выдаю я, не думая и не рассматривая.

– Ты не знаком с ней?

– Син, в моем доме нет собак, але!

Он хочет и посмеяться, вижу по лицу, но делает вид, что такие грубые шутки ранят его душу, и сдерживает улыбку.

– Не хочу проблем. Но у вас с ней вроде что-то было, Алек.

А вот подобное уже не нравится мне. Прошлое, которое я бы вычеркнул из своей жизни, как и любых представительниц женского пола. Ни уму, ни сердцу, ни телу – я уже давно ни с кем не связываюсь, и даже говорить здесь не о чем.

Тем более, Син посвящен в тему и мог бы сам догадаться, что меньше всего меня волнует какая-то тупая шалава, которую я может когда-то по пьяни трахнул в рот. Это вообще его не должно волновать, если на то пошло.

– У меня есть девушка, – напоминаю я. – Мне похер вообще, что там было, чувак.

– Ага, – кивает светлой головой глупыш, не относясь всерьез к моим словам. И это зря. Я максимально серьезен. – Значит, тебе, если что, нет дела, если мы с Энн…

Тупой ты баран!

Я же никогда не скрывал от него ничего!

– У меня есть девушка, Син. Мне совершенно по…

Я не успею договорить, потому что друг неожиданно поднимает руку и указывает мне куда-то в сторону.

– Эта? Она в курсе уже, что ей является?

Эта…

Я смотрю на Иву, потому что даже тугодум Син понимает, что иной для меня быть не может.

Она сидит на подобной же лавке вместе с каким-то… мальчиком. Ну явно он выглядит на класс десятый, если не девятый вообще. Обычно я таких не знаю даже по имени, потому что это как-то несерьезно, что ли. Хотя, может, таким образом я обманываю себя – это для меня парни-подростки лет четырнадцати – слишком маленькие и неказистые, для Ивы они почти что ровесники. По крайней мере, они могут найти какие-то общие темы. Вот сейчас даже. Листают гребаный местный журнал школы, редакцией которого занимается Дастин, чтобы у них было еще одно общее дело с Сиреной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сидят вместе, в общем, Ива и этот парнишка, смотрят, обсуждают, чему-то улыбаются.

Миленько.

Ничего особенного в этой картине нет. Он к ней не пытается лезть, не кидает двусмысленные взгляды, не лезет под юбку, не пялится на ноги. Захочешь – не придерёшься.

Но.

Щелк.

Какого черта Ива впускает в свое личное пространство других парней? Че он сидит-то рядом? Мне не написала ни черта, не замечает даже, зато охренеть – сидит и веселится в компании какого-то китайца. Да, этот парень азиат, а для меня они все китайцы.

Щелк.

Я начинаю злиться. Но не должен. Я против всей этой херни, но не нужно переносить злость на Иву. Ни в коем случае. Она может ошибиться, потому что ошибаются все, я сам не святой. Это я должен научить – вежливо, грамотно, уважительно, что некоторые вещи лучше ей не стоит делать.

Например, сидеть с этим китайцем!

С ним я могу вести себя, как угодно, на его мнение вообще плевать.

Поэтому забыв про Сина, я немедленно направляюсь к этим голубкам. Из-за перемены здесь битком народу, как назло, поэтому приходится их немножечко расшвыривать по пути, не вглядываясь в лица. Даже сейчас слышу чьи-то приветствия и умудряюсь отвечать на них, не глядя, кто ко мне обращается.

И, подойдя, тут же сминаю эту гребаную газету, вырывая ее из рук этих двоих. Потому что нехер. Это неправильно.

За шкирку поднимаю китайца на ноги и, не ожидая пока он начнет выказывать мне свое изумление или тупые претензии, говорю:

– Не надо с ней сидеть так близко, Плоская морда.

Его черные глазки смотрят на меня неприветливо.

– Прошу Вас убрать от меня свои руки, – гундосит пацан. – Я не приемлю грубости по отношению к себе.

Он ко мне на Вы, забавно.

– А я не приемлю, что Вы слишком близко находитесь с моей девушкой, мистер Плоская морда, – в том же духе отвечаю ему.

Но отпускаю его.

Пацан не агрессивный, вряд ли такой впишется в драку. Да и сам не хочу быть замешан в избиении вчерашних детей.

– Не волнуйтесь, я бы не позволил себе вмешаться в чужие отношения. – Он передергивает плечами и поправляет свой отутюженный пиджачок. Мне уже не о чем с ним говорить, хочу, чтобы просто свалил. Жду этого. Но напоследок этот маленький умник еще вякает в мою сторону. – И я не был введен в курс дела, что Ива – Ваша девушка, поэтому Ваша немотивированная агрессия в мою сторону…

У меня сейчас зубы заболят от этой нудятины. Не хочу это дослушивать и добавляю чуваку ускорения, толкая в сторону толпы.

– Свали нахер уже.

Ива все это время безмятежно сидит на лавочке и смотрит на нас снизу, словно вообще сама ни при делах. Я даже кайфую от этого ее вечного спокойствия, чего бы ни произошло, потому что сам вечно катаюсь на эмоциональных качелях.

И вот даже сейчас.

Щелк.

Да, это происходит как по щелчку пальцев. Регулярно. И я ничего не могу с этим поделать. От злости к доброте, от веселья к унынию, от ярости к нежности.

Че вот она даже слова не говорит, когда я ревную ее ко всяким тюленям?

Теперь ее очередь.

В сто раз бережнее, но взяв за запястья, я заставляю ее подняться.

Не то.

Перехватив за талию, поднимаю верх и ставлю Иву на лавку, на которой она и сидела. Так уже лучше – можно видеть ее лицо, не наклоняясь вниз.

Щелк.

Какая она красивая, даже злиться на нее сложно. Такая светлая, с большими ясными глазами. Волосы сегодня собраны в длинную косу, с вплетением красной ленты. Этот цвет и белые локоны – просто сдохнуть как охренительно выглядит это сочетание.

Если я дотронусь до нее, не считая ее рук, это не будет неуважительным?

Не хочу, чтобы Ива даже допускала мысль, что я какой-то несерьезный приставала. Не хочу казаться легкомысленным по отношению к ней. Похожим на какого-нибудь мудака, готовым облапать по-быстрому, потому что ничего больше от девушки особо и не нужно.

Мне нужно от нее все.

Даже когда я чуть-чуть злюсь на нее.

Она ведь тоже не права.

Поэтому я рискую и прикасаюсь к ее шее, слегка притягивая к себе.

Всевышний, я до нее дотронулся, сколько лет я этого ждал!

Где-то позади себя слышу чей-то вопрос: «Брайт, покажи класс!»

Не понимаю, каким образом ждут от меня подобного и зачем, но не оборачиваюсь, отвечаю:

– Отвали, чмо. – Даже не знаю кому именно.

– Не делай больше так, – словно в противовес говорит Ива, и я не знаю, что она имеет в виду. Не прикасаться к ней? Хреново, потому что мне это слишком нравится. Мне кожа ее нравится на ощупь – подумать только. Хорошо, что руки не дрожат от волнения.

– Не делать что?

– Ты был груб с Джином.

Это еще кто такой? Знаю только такой напиток.

А, мистер Плоская морда. Так на него вообще плевать. Я уже забыл о нем, считай. Ива-то на хрена помнит?

Щелк.

Мои пальцы совсем на капельку глубже надавливают на ее шею. Это даже незаметно для самой Ивы, но слишком чувствительно мне самому. Даже чересчур. Потому что я чувствую возбуждение, а вот такие приколы ей точно не зайдут, а может, даже оскорбят.

– Ты больше не будешь так близко сидеть с Джином, – объясняю я, сосредоточившись на голубых глазах девушки. Если я буду игнорировать мысль, что у меня стоит, то, может, это пройдет само собой. – И с другими не будешь тоже.

– Что в этом плохого? Мы же просто сидели.

Большим пальцем я опять еле-еле заметно поглаживаю ее шею, внутри умирая от той остроты ощущений, что дает мне это чувство.

– Со мной так сиди. Я ревную.

И даже предупреждал об этом, когда ты только-только явилась впервые в Сент-Лайк.

– Это странно. И бессмысленно.

– Это честно.

У нее такие длинные ресницы и черные. Хотя у светловолосых людей они обычно тоже светлые, тот же Син. Это с рождения так или она специально что-то делает с ними? В любом случае, красиво.

– Ты всегда так будешь реагировать на подобные вещи?

Не говори так, не порть все.

– Еще не так буду. Поэтому, Ива, мы здесь и сейчас еще раз договоримся. В твоем окружении нет никаких парней – это важно. У меня никаких девушек. Это незыблемо, не обсуждается. Если тебе нужно общение – идешь и общаешься с подругами. Но лучше идешь ко мне. Я могу общаться с тобой сутками, и даже не устану. И, черт побери, я буду отвозить тебя, даже в школу – это не разовая акция, пиши мне или звони – я для тебя всегда доступен.

Хочу ее.

Как в том кабинете, только сейчас мы в окружении сотни бездельников, что пялятся на нас.

На лице Ивы появляется улыбка, но во взгляде – привычный холод. На последнее мне плевать – думаю, это из-за цвета ее глаз. Я видел голубые глаза у людей, теплые, как летняя река, тут у нас айсберг. Но в сочетании с остальной ангельской внешностью, этот вечно равнодушный, и даже слегка высокомерный взгляд просто дают сотню очков Иве на таких антитонах.

Редкая внешность. Изысканная красота.

И я ее забрал себе.

– Ты из тех, кто любит контроль?

– Я называю это заботой.

– И ревностью?

Я уже сам путаюсь. Знаю, что высказал, что хочу и что мне важно, какая разница, как это будет называться, если для Ивы все равно именно так все и будет?

– Я просто знаю, как нужно правильно, чтобы ничего не испортить.

У меня есть идеальный пример, и я сделаю все, чтобы мы приблизились к нему. Буквально все. Плевать, как это назовется. Плевать, какими путями мы до этого дойдем.

Нет, не плевать.

Дойдем правильным путем, для этого Иве нужно просто делать, как я говорю.

– Ты на меня давишь.

Еще не начинал, но сделаю это, если придется. Только ради ее же блага. Потом спасибо скажет и извиниться за свою глупость.

– Главное – не сопротивляйся.

– А теперь запугиваешь.

Да что творится-то? Она провоцирует, издевается?

Почему не может просто на все сказать «окей, поняла, так и сделаем»?

В прошлом другие девушки так и говорили, хотя им-то я как раз предлагал всякую дичь.

И это – вот уж совсем отсутствие логики – заводит только сильнее. Я продолжаю говорить с Ивой, и даже вдумчиво, честно, смотрю ей в глаза, даже не пытаюсь отпустить взгляд ниже. Понимаю, что она не права. Злюсь за ее противоречия на каждое мое слово.

И хочу, хочу, хочу.

Хочу заткнуться, чтобы ей не пришлось ничего в ответ говорить, а прямо, прижимая к ее же шкафчику, вдолбить в Иву то гребаное осознание, что она – моя, все будет, как я сказал, мы зря тратим время на обсуждение.

Конечно, я ничего подобного не сделаю.

Во-первых, у нас тут собралась гребаная публика. Во-вторых, это неправильно для серьезных отношений. В-третьих, я могу вспомнить про закон штата, что нельзя трахать девочек до шестнадцати лет, но последнее я задвину за скобки, пожалуй. Все равно есть первые два «нет».

– Поэтому тебе будет лучше отпустить меня. –

Это в продолжении твоей прошлой фразы, милая?

Больше выводи на злость, больше!

Чтобы укрепиться в своих словах, Ива упирается мне руками в грудь, пытаясь отодвинуть.

Только я иначе это чувствую.

Для меня это –

Ива впервые сама прикасается ко мне

. Даже пытаясь оттолкнуть.

Щелк.

Мой план немного меняется. Я искренне за выходные думал, как и когда это должно будет произойти. Сколько должно пройти время. Какое найти место и момент. Чтобы это было запоминающе и красиво, как любят девушки.

А в итоге целую Иву сейчас.

Потому что от одного ее прикосновения все мои «правильно и красиво» уходят к черту. Мне даже плевать, что это увидят, хотя я ненавижу, когда кто-то начинает сосаться на публике, просто передергивает каждый раз.

На ее желание оттолкнуть, это делаю я, только наоборот. Прижав ее спиной к шкафчику, держа за шею, не давая шансов, чтобы это прекратилось.

Я не просто целую, я кусаю ее губы, потому что все, что у нее есть – принадлежит мне. А я слишком голоден, я не разрешал себе долго того, чего просило мое тело. Я всасываю ее губы в себя. Заставляю их приоткрыться для меня. Ловлю ее язык, и тоже прикусываю его, чтобы не смел сопротивляться мне.

И только потом глажу его своим. Чтобы на время отпустить, когда Ива в моих руках – да, я держу ее за спину обеими руками, прижимая к себе намертво – делает глубокий вдох. И я снова закусываю ее губы, наказывая за все глупости, что поселяются ее в голове. Потом снова ласкаю их, потому что они самые лучшие в мире, и только за это их нужно любить.

И все это словно бы враз – наказание и ласка.

Пока Ива не решается ответить мне.

Своим маленьким языком, она проводит по моим губам, скромно, неуверенно, с любопытством.

И я ловлю его зубами, чтобы удержать в себе. Но ожидаемой ласки после легкой боли больше не даю.

Вот так и удерживаю, остановившись.

Ловя в моменте все, что чувствую вообще – от девушки пахнет цветочными духами, у нее сильно бьется сердце, она любит леденцы и я слишком сильно зажал ее между собой и шкафчиком, что начинаю чувствовать через одежду, как тяжело опускается и поднимается от глубоких вздохов ее грудь.

Стоп!

Останавливаюсь, потому что это тот самый момент, когда я настолько сильно возбужден, что почти готов задрать Иве юбку и трахнуть на глазах у всех, чтобы уже наверняка запомниться в стенах этой школы.

Всевышний, я чуть голову от нее не потерял. Я не знал, что целовать девушку – вызовет настолько сильное желание.

Выпускаю Иву и отхожу на шаг назад, моля о том, что через джинсы она не почувствовала мою эрекцию.

Она облизывает губы и молчит.

Я тоже молчу, но молчать долго не буду.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь игнорировать все реакции собственного тела, что мешают нормально мыслить. С раздражением вспоминаю, что нас видело достаточно людей, портя своим присутствием момент, который бы я не хотел делить с другими. Решаю все же не гнобить себя за несдержанность, потому что поцеловать Иву, даже при таких обстоятельствах – того стоило.

И возвращаюсь к прежнему себе.

К какому из?

К тому, у которого к Иве есть дело, и я готов это обсуждать дальше, словно не засосал ее сам полминуты назад.

И даже потрогал – за руки, за спину, за шею. Да блин, ее грудь сегодня была близка ко мне как никогда раньше.

Но сейчас я деловитый Алек, и вежливый.

– Ива, открой для меня, пожалуйста, свою дверцу, – добродушно прошу я, пока она спрыгивает со скамейки, скромно глядя себе под ноги. Моя просьба вызывает в ее глазах легкий ужас и тотальное недоумение. Твою мать, как же я двусмысленно выразился. – Дверцу шкафчика, конечно же, – быстрее добавляю для ясности.

Наверное, только чувство растерянности, которое так и видно в ней из-за того, что я ее поцеловал, Ива беспрекословно дает мне специальный ключ-карту.

Прижав его к замку, я открываю и вижу прикрепленное расписание занятий сразу на внутренней стороне дверцы. Ну я сам так делал раньше, ничего странного. И, достав свой телефон, фотографирую его.

– Зачем ты это сделал? – спрашивает Ива, выдерживая сейчас между нами расстояние.

– Хочу знать, когда у тебя начинаются и заканчиваются занятия, – объясняю я. Раз Ива сама допускает, что может обойтись в поездках без меня, то я буду человеком слова, и сдержу свое обещание.

– Я не про это.

– Извини. – Понятно, мы о поцелуе говорим, значит. Уже по хрен на мой так называемый контроль, да?

– Извини?

– За то, что не попросил разрешения. –

А стоило бы, это было бы правильно

. – А сделал – потому что захотел.

– У нее губы так сексуально опухли от укусов, господи. Не смотреть на них.

Я знаю, что это был ее первый поцелуй.

И правильнее было бы, чтоб он случился более нежным и романтичным. Но я целовал ее не по правилам, а как захотел. Может, так и должно быть?

И, если что, для меня это тоже было впервые

, и меня самого штормит до сих пор, просто я переключился на другую свою личность. Но, оставшись без свидетелей, я дам себе все осознать и, наверное, просто улечу головой от переизбытка эмоций.

И подрочу.

Свалить бы куда-нибудь и сделать это сейчас, что ли.

Но взгляд на коридор как-то сам собой снижает подобные настроения. Много людей. Большинство девушек. Никто не таращит на нас глаза открыто, но осторожно приглядываются и ко всему прислушиваются. Знакомые истории Сент-Лайка. Потом обязательно буду слышать, «а что это было?», «а что это значит?»

Потому что многим до всего есть дело почему-то.

А женская часть школы так вообще не знает о моем отношении к Иве, потому что – а зачем? Парни в курсе только по причине, чтобы не смели соваться даже к ней. И то пропустил мелких по типу плоскомордого.

Звенит первый звонок.

– После занятий не смей от меня никуда деваться, – предупреждаю я Иву. – Или мне придется на тебя маячок повесить, и я не пошутил.

– Никогда не пойму, почему ты так ведешь себя. Ты странный. – Она уже отвернулась от меня, вижу только ее спину, а сама Ива копается в своем ящике, доставая нужные тетради.

Я тяжело вздыхаю.

И снова ловлю на себе десятки вопросительно-заинтересованных взглядов со всего коридора.

В итоге отвечаю спине Ивы, но говорю громко, и для остальных, чтобы закрыть тему раз и навсегда. Для всех.

– Потому что ты моя девушка. Ясно? Потому что мне не все равно на твою безопасность, доходчиво? А еще я ревную тебя, и всегда буду реагировать, когда с тобой рядом какой-нибудь другой чувак. И поцелую я тебя еще не один раз, и не только так, и не только здесь, и не только поцелую. – Опять меня несёт, потому что на последнем предложении, Ива резко оборачивается ко мне со своим ледяным взглядом, но так мило покрасневшим от смущения щеками. И последнюю фразу получается сказать ей прямо в глаза. –

Я не странный, я люблю тебя, Ива.

29 глава

Наше время

Алек

«Макс никогда, просто никогда бы не сделал что-то для меня, ради меня, вместе со мной. Он считал меня пустым местом».

Сука, нет-нет-нет.

– Ты вообще куда пропал, Брайт? Тебя не видно, не слышно последнее время. Даже как-то тихо в жизни будто без тебя.

Кей Хирш изображает будто ему так интересна моя персона, но даже задавая этот вопрос, он пялится на Сирену, которая прямо в данный момент ныряет в бассейн, еще давно установленный на моем дворе. И, кстати, даже не моим желанием и решением.

Как же везет все-таки этим двум.

Я посвящен, что эта пара в свое время пережила не один кризис, но вот в итоге – они вместе. Во всех смыслах нормального понимания этого слова. Вместе живут почти год, вместе спят, вместе проводят время с друзьями – при этом либо постоянно сосутся и обнимаются, а если нет, то посылают друг на друга влюбленные взгляды. Как вот Кей сейчас.

И все у них сразу было взаимно, все понятно без слов.

Когда остальные тупили, я знал, что эти двое рано или поздно сойдутся, несмотря на то что смерть Дастина напрямую влияла на их отношения. И даже когда Кей тупил целый год и занимался самобичеванием вместо того, чтобы поехать за Сиреной, объяснить ей все и вернуть к себе – я не сомневался, что судьба их сведет. Ошибся только в том, что в ключевой момент больше яйца оказались у нашей солнечной Си, чем у ее мужика, но какая уже теперь разница? Главное, Хирш реабилитировался в итоге, что не мешает мне все-таки немножко считать его тем еще мудаком.

Сука, ну как так можно буквально послать свою девушку, которая так откровенно обожала его, да еще в день похорон ее брата? Считал себя виноватым перед ним? Херня. Я знаю Дастина – он бы ему за такое «благородство» голову открутил. А я бы поддержал, но увяз тогда в своих проблемах, и точно не мог разбираться в чужих.

– Могу к вам третьим переехать, – апатично отвечаю ему. – Буду ежедневно устраивать тусовки, напиваться, водить телок, устраивать концерты с битьем посуды и истериками, заходить в комнату, когда вы трахаетесь, чтобы поболтать, вспоминая светлые, школьные годы…

– Так все, заявка отклонена, – ржет Кей.

– Бедняга Брайт, – подливает масла в огонь Син, сидящий на траве в позе йога без рубашки.

Принимаю солнечные ванны

. – Никто не готов его терпеть двадцать четыре на семь.

«Я всегда себя чувствовала с тобой жертвой, посмотри, что ты делаешь – ты обвиняешь меня во всем на свете, во всем, что тебе не нравится, а потом берешь и наказываешь за это. Я чувствую себя несчастной только из-за тебя».

Если только допустить, что я впустую обвинял ее, и в истории замешан кто-то третий… Всевышний, если она и правда никогда не была виновата? А если и да, насколько это важно мне?

– Вы специально притащились в мой дом, чтобы по очереди сказать, что я никому не нужный человек, гении? – не выдерживаю я.

– Мне лично интересно узнать, как там дела с младшей Колди?

Тень.

Калеб.

Который на пару с Сином принимает «солнечные ванны», полностью одетым в черные джинсы и такого же цвета футболку с рукавом в три четверти. Напрочь шибанутый, и особенно бесящий своим вопросом.

Они ей поверили почти сразу, а Калеб даже хотел защитить от меня. Потому и бесит.

– Последний раз, когда мы виделись, она была очень расстроена.

Я дико преуменьшаю.

Просто гипертрофически.

Я никогда не видел Иву такой, как в той комнате, посвященной ей. Я напугал ее, но ее страх напугал меня.

Ива никогда не плачет. Ива самая спокойная и сдержанная девушка. Ива, которая несмотря ни на что, все равно всегда поднимается.

Как же она рыдала на моих руках.

Как же ее трясло от вида всех своих фотографий, на которых я закрасил ей лицо, когда был особенно зол на нее. Как она задыхалась, как она потеряла голос, находясь пойманной в комнате, больше похожей на убежище какого-то маньяка.

Потом я сжег все фотографии, оставив стены пустыми.

Я обещал тому же Калебу, всем друзьям, памяти Дасти и самому себе, что Ива будет наказана, что я смогу сделать, чтобы она страдала.

Сейчас я бы мог с гордостью поделиться публично, что у меня это получилось.

Но я чувствую хоть что, но не гордость.

Никакого удовлетворения от достижения цели. Просто в ноль. В минус.

Не обманывай себя, в какой-то момент ты почувствовал удовлетворение от происходящего. Ты был готов умножить ей ад, если бы она не попросила остановиться.

Тогда я почувствовал полный контроль над ней, абсолютный. Над ее разумом и телом.

Но это был только момент.

– Как ты и просил, я расшифровал ее переписку с подругой. В той школе в базах хранятся сканы даже бумажных писем учеников. – Холодно делится информацией Калеб. – По крайней мере, два года назад Ива не знала, что ее брат замешан в убийстве.

Еще одно подтверждение, что она хотя бы про это не врала.

Но сейчас я почти готов признаться самому себе, что в глубине души я тоже в это поверил сразу, как и остальные. И что больше, чем ее возможное участие в смерти друга меня волновало то, что произошло в тот день между нами двумя. И последствия этого.

Поэтому я так вцепился в нее сразу.

На протяжении двух лет варясь в мыслях о том, что Ива предала лично меня, специально проживая в памяти все, что связано с ней, каждый день, каждую ночь – я намеренно доводил себя до аномальной ненависти к ней.

Чтобы те же Калеб или Кей не посмели даже в шутку повторно намекнуть мне, что я буду готов валяться в ее ногах, только чтобы она больше не бросала так меня.

Ну ведь выполнил же это?

Теперь можно смело и гордо загнуться, утопая в алкоголе, как и задумывалось.

Несломленный Алек Брайт, настоящий мужик, ага.

– Ну а заколка чья была?

– Может, подружки Макса?

– Ива не знает, кто может быть его подружкой? С кем он общался в те годы?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ива не знает ничего, по крайней мере, связанного с Дасти и ее братом.

«Макс не жил с нами, как закончил школу. Но и раньше он никогда не знакомил меня ни с друзьями, ни с девушками. Да и зачем? В детстве он отрывал головы моим куклам, позже – угрожал ружьем, чтобы посмеяться надо мной. А потом ему и это надоело, когда я перестала реагировать».

Всё это я услышал, пока Ива лежала на моих руках в этом же самом дворе. Я вынес ее на свежий воздух, и она почти час плакала, время от времени выдавая всю эту информацию, пока рядом с нами полыхал костер из ее фотографий.

– Слушай, а ты узнал все-таки, зачем тогда она подставила тебя в итоге? – интересуется Син.

Хочу, чтобы сейчас в моем дворе оказался медведь-гризли, совершенно случайно и со всей яростью на блондина, откусив ему голову, лишь бы не отвечать на эти вопросы.

Потому что…

Тень оборачивается ко мне, спрятанному в настоящей тени веранды, и взглядом холодной рыбины палит на меня.

Окей, Сина жалко, лучше бы медведь сожрал Калеба, он одним взглядом пробуждает все самое неприятное в ком угодно. Чаще всего – во мне.

– Он уже даже не уверен, подставила ли, – равнодушно говорит Тень, сканируя меня черными глазами. А когда его личный сканер сообщает ему, что он прав, что-то непонятное мелькает в нем, но я не успеваю это уловить, потому что он своим мерзостным голосом будто ставит точку для самого себя, словно ему открылись какие-то тайны мира, загадки масона, заговоры мирового правительства. – Интересно.

И мне так хочется навалять ему, согнать его гребаную спесь с лица, но это будет невозможно тупо с моей стороны. Потому что Калеб произнес правду, а за это вроде как нельзя бить человека, а надо принять эту правду и сглотнуть.

Но с этой правдой рушится все, чем я жил последние годы.

У меня был конкретный враг, с именем и фамилией, на которого я всегда мог сослаться, почему вся моя жизнь одномоментно погрузилась на какое-то блядское дно. Что из-за этого человека все мои цели, мечты и желания стали невозможными. Что я был хорошим, любящим и верным, а меня подло предали. Надо мной посмеялись, выставили ничтожеством. Обвинили в самом мерзком поступке. И пару суток с той ночи, когда мой лучший друг был убит, я провел в заключении в гребаных наручниках. Подозреваемый в преступлении, которого не совершал.

А когда я уже мог выйти на свободу, с полностью снятыми обвинениями и хотя бы просто задать вопрос в глаза человеку: «Почему ты это сделала?» – она уже была за пределами моей досягаемости.

Если это не она, тогда…

«Мне плевать уже на все. У меня внутри так пусто. Я любила чувство страха, а сейчас и его ненавижу. Ничего не осталось. Ощущаю себя камешком на дороге – бесполезным и ничего не чувствующим. Так странно – я думала, что к сегодняшнему дню уже буду олимпийской чемпионкой, мечтала об этом, но к сегодняшнему дню я стала никем. А ты мечтал, что будет с тобой сегодня?»

Я не отвечал на ее вопросы, их было мало, но я не ответил ни на один, особенно, на этот.

Ты знаешь ответ, Ива. Я мечтал только о тебе. Чтобы в этот день ты была со мной, как и в любой другой. Это сбылось. Но это не походит на мою мечту.

Тень и Син вскоре уходят, зато из бассейна возвращается Сирена.

На колени к Кею, конечно, и мне приходится смотреть хоть куда, только не на то, как они лижутся, словно не виделись минимум год, а не несколько минут.

Не люблю такое, просто ад.

На хрен при свидетелях-то?

Если у меня и случалось подобное, то это значило гребаную вышку, что типа я совсем не мог сдержаться. Но все же, настолько публично и часто демонстрировать такие интимные вещи – поцелуй для меня считается таковым – это как-то совсем бездуховно, что ли.

Или меня воспитали иначе.

Даже когда я могу прийти в дом к Нейту в момент, когда он трахает свою жену, при виде меня он сделает бесстрастное лицо, что ничего такого не было, а мне послышалось и начать говорить о чем-то умном, но скучном.

– Слушай, я понять не могу, – тычет меня Сирена в плечо, оторвавшись от Хирша. – Я про Иву.

– Вы сегодня все по очереди будете говорить о ней, да? – не выдерживаю я.

Это уже перебор. Куда эта-то лезет?

– Ну прости, – сразу смолкает она, а Кей смотрит на меня как на личного врага из-за моего грубого тона. Еще один.

– Что хотела? – цежу я сквозь зубы и вытягиваю сигарету из пачки.

– Как вообще так вышло, что ты встречался с ней перед выпускным, а я даже не знала про это?

Я молча киваю головой в сторону ее парня.

– Да ну? – не верит девушка, выжимая из волос воду. – Хочешь сказать, что я была так погружена в Кея, что даже не заметила этого?

– Ты бы заметила только в случае, если бы я начал с ним встречаться. – За это получаю легкий удар ее кулаком по плечу.

– О! – восклицает она и забавно выставляет перед собой палец, как какая-то училка, желающая привлечь внимание класса, который забыл о ее существовании пятьсот уроков назад. – Я кое-что вспомнила! Примерно перед выпускным мы немного поболтали с Леной Дерин, она была как всегда недовольна Ивой, а потом сказала, что на нее запали два моих друга, или что-то в этом роде. – Я равнодушно пожимаю плечами – тоже мне новость. Но Сирена находит это смешным. – Только я не подумала, что это окажешься ты. Тебя же всегда тогда считали…

– Бабником, ага.

Даже от воспоминаний об этом бреде трясет.

– Поэтому я посчитала, что на нее запал Син. И даже мой брат.

– Вообще мимо.

– Погоди, – хмурится она. – А кто тогда второй?

Самое время обсудить, какой идиот в своих мечтах два года назад думал, что заберет у меня Иву? Актуально просто жесть. С учетом, что она нравилась слишком многим выяснить спустя время, кто из них имел на нее какие-то особые планы – просто самая интересная головоломка. Сейчас и начну перебирать всех в уме, чтобы потешить детский интерес Сирены.

– Да хоть каждый второй.

– Лена сказала про моих друзей, а не весь Сент-Лайк.

– Она имела в виду Стива.

– Это же ее парень?

– И что?

– Он парень Лены, – как для тупого повторяет Сирена. – Да мы и не были друзьями с ним никогда.

– Парень Лены почти год пытался подкатить за ее спиной к Колди. – Зачем я вспоминаю это старое дерьмо? – А сама она могла считать своего придурка твоим другом, потому что они были в одной команде по баскету с Дасти, и ты какое-то время тусила с ними.

– Но не дружила! Просто знали друг друга, здоровались.

– А Лена что, отличалась когда-то умом? Ее тупоголовый парень не имел ни одного шанса на Иву, однако, она ее считала своей соперницей.

В итоге каким-то чудом Сирена вытряхивает меня из апатии, и мы с ней почти час обсуждаем всякую нелепую хрень, связанную со школой, начиная от преподов, что нам не нравились, заканчивая совсем уж низкосортными сплетнями.

Теперь уже Кей умирает от скуки, потому что не учился в Сент-Лайке, и все это прошло мимо него.

Окей. Я готов признать, что Сирена единственная девушка, с которой я могу долго общаться и не испытывать пренебрежения, отвращения или уныния. Может, и не зря ее Кей называет Солнечный Свет, есть в ней внутреннее тепло из-за ее легкости и даже какой-то простоты.

Мне подобное вовсе непривычно. Даже в лучшие наши моменты Ива всегда была какой-то сложной и сложнодоступной. Но я совру, если скажу, что мне это не нравилось в ней. Я хотел всю жизнь разгадывать ее мысли, слова, взгляды. И добиваться, потому что она никогда не давала ощущения «ну все, я твоя полностью, подходи и бери».

Проводив Сирену и Кея до машины, когда начинает темнеть, я снова впадаю в свою апатию.

У меня закончились цели, поэтому, как и планировал раньше, я могу честно вернуться к своим запоям и больше не выползать из них никогда. Это классно – блокировка мыслей, чувств, я становлюсь просто тупым, равнодушным и безобидным.

Да и чего тянуть?

Я знал, что к этому приду, я к этому готовился.

Если повезет, и я окончательно не сопьюсь, то хотелось бы еще встретиться с Максом Колди, уж ему я точно готов свернуть шею без всяких сомнений. А теперь и повод добавился, если он действительно вел себя с сестрой так, как она сказала.

Не, чувак, может, ты и оказался прав, и в чем-то мы похожи, но я делаю упор на нашу разницу с тобой.

Вот только бы вспомнить, в чем она.

Вместо того, чтобы начать алкогольное саморазрушение прямо сейчас, я захожу в дом и нахожу листок бумаги, который прочел за два года, наверное, триста тысяч миллионов раз.

И все триста тысяч миллионов раз это послание из прошлого превращает меня в самого сентиментального человека в этом мире. Немного радостного, но больше печального. Еще больше – разочарованного в себе.

Потому что лучший друг так сильно в меня верил, и так же жутко во мне ошибся.

Но я хотя бы действительно пытался быть сильнее самого себя, я умел дорожить дружбой и искренне любить. Несмотря ни на что, однажды я это сделал, и у меня получилось. Вот наша разница с Максом, которая хранится в послании от Дасти.

«Алек! Дружище!

Если ты это читаешь, значит, я уже не здесь. Значит, у меня все получилось.

И надеюсь, у меня все хорошо.

Хотя я уже начинаю по тебе скучать. Даже по твоим дурацким шуткам и выходкам. Мне всегда будет не хватать этого твоего легкого безумия и умения быть оптимистом, даже когда все по-настоящему хреново.

Кстати, этому качеству ты меня научил!

Я никогда не знал настолько сильных людей, как ты. Не сомневаюсь в тебе, что у тебя все будет классно. Потому что ты олицетворение духа самой жизни, хоть и упертый как баран.

Прозвучит сопливо, но с тобой можно быть и таким, я знаю – в общем, я обожаю тебя, бро, мы лучшие друзья навек и все такое.

Надеюсь, ты на меня не злишься, что я уехал без тебя.

Знаю, что для тебя мой отъезд будет намного тяжелее, чем остальным. Но ты ведь сейчас не один? Да, ты точно не должен быть один, поэтому я могу быть за тебя спокоен! Обними за меня Иву, мы хоть с ней и не общались близко, но я ей благодарен за то, что она сейчас с тобой.

Потому что вы чертовски уравновешиваете друг друга, и я никогда тебя не видел более счастливым, чем когда она рядом.

Только, пожалуйста, не делай из нее эту самую «богиню». Она и без этого классная, а со своей манией ты сходишь с ума. Я всегда говорил тебе это – Ива замечательная, но она просто девушка. Земная. Смертная. Не играй с этим. Вернись лучше к Богу – даже если ты считаешь, что он многое забрал у тебя, то присмотрись – как многое он подарил.

Я верю в тебя.

Жаль, что не стану свидетелем на вашей свадьбе, но заранее желаю вам всего самого лучшего, любите и берегите друг друга.

П.С. А еще ты самый целеустремлённый чувак, которого я только знал, поэтому уверен, что Иве недолго осталось носить фамилию Колди, каких-то два года.

Переверни листок, пожалуйста».

На другой стороне – про Кея Хирша.

Мы уже разрешили с ним ту ситуацию, я искупил свою вину и смог стать ему настоящим другом.

На этой стороне… Все, что не сбылось, ни у Дасти, ни у меня. Он так и не побывал в других странах, а со мной точно нет рядом Ивы ни в каком статусе.

Я целеустремленно добился того, что теперь навсегда останусь для нее самым последним вариантом из всех в мире мужчин, гребаным монстром, который делал из нее свою жертву.

Но она все еще центр моего мира. И всегда им будет.

По хрен даже на то, что мы ужасно расстались два года назад.

А мы расставались?

Зачем-то я цепляюсь за эту мысль. Это тупо, очень тупо. Я сам считал все это время, что между нами все в прошлом. Пусть она и самое главное, что у меня было, но ненависть сожрала все хорошее.

И тем не менее, никто из вас никогда не произносил фразу, что мы расстаемся.

Это формальность.

О чем я думаю вообще?

О том, что можно зацепиться за этот нюанс, а значит, Ива все еще моя.

Моя Ива.

А нужны ли мне вообще какие-то нюансы и лазейки, если я и без них всегда считал, считаю и буду считать ее своей?

Но можно ли любить человека, когда столько времени провел в ненависти к нему?

Я ведь знаю ответ, просто никогда озвучиваю его даже себе.

«Ты вроде как готов поставить ее на колени, но не произойдет ли обратной ситуации?»

Калеб, гребаная ты Тень, по-моему, я никогда и не поднимался перед ней с колен.

Дасти, какого черта ты так в меня верил?

30 глава

Два года назад

Ива

На моем телефоне хорошие динамики, поэтому любая музыка играет на них достаточно громко, а сама постройка стадиона, хоть и не абсолютного крытого, добавляет больше эха. И было бы неплохо довести до ума тот номер, с которым я пойду на отборочные, но вместо этого я страдаю глупостями – просто повторяю свои старые номера, даже которые были отбракованы и даже те, которые навсегда остались здесь, никем не увиденные.

Увиденные кое-кем.

У тебя всегда был зритель.

Ладно. Все несколько хуже – я специально выбираю самые эффектные элементы, которые умею, делаю сегодня упор не на технику, а на зрелищность.

Сильный ветер постоянно развевает подол моего платья, треплет волосы. Не нужно вглядываться в небо – оно серое, тяжелое, скоро будет дождь, и мне даже слегка прохладно. Стоит только остановиться, как моя кожа тут же покрывается мурашками, леденеют ладони.

И я как будто бы немножечко дрожу.

И как будто бы сердце готово вылезти тут же прямо из моего рта, так сильно оно бьется оно в груди.

Конечно, мне холодно. Да, определенно.

Поэтому тело реагирует.

Он никогда не пропускал твоих репетиций здесь. Никогда.

И сегодня Алек где-то рядом.

Я не пытаюсь всматриваться сквозь деревья, но чувствую на себе взгляд каждую секунду. Само понимание скрытого наблюдателя сводит с ума, и я даже немного не в ладах с собой по этому поводу.

Потому что меня слишком волнует все это, мое тело ведет себя странно, реагирует не так, как было бы правильно. Алек – незваный мной гость здесь, и хоть я не являюсь какой-то хозяйкой данного стадиона, по-хорошему было бы как-то прекратить это безумие. Это отдает сталкерством. Это не здоровая ситуация.

Я головой это понимаю, но моему телу почему-то нравится все это, что на него так смотрят без спроса. Внутри меня выделяется столько адреналина от этой неправильности, все в состоянии «бей или беги». В моем случае это только «беги, прячься», но вместо этого я словно специально привлекаю внимание Алека. Извращенно наслаждаюсь пониманием его близости, и как это все странно до чертиков. Еще дома я хотела назло надеть что-то другое, чтобы сломать ему привычную картину, но в итоге – я в тот самом белом платье, даже несмотря на прохладу.

Падая на шпагат, обхватывая руками свою правую ступню, я незаметно для себя облизываю губы.

Все еще немного опухшие после поцелуя.

Можно сказать, грубого поцелуя. Которого не должно было произойти – не с ним – но чем грубее Алек вел себя со мной, тем сильнее откликалось на него мое тело. Что скрывать, я отвечала ему сама. Наверное, жутко неумело, потому что после этого все быстро закончилось. Словно ему резко перестало быть интересно.

Черт, да что со мной?

Когда приподнимаюсь обратно на ноги, лента вылетает из моих рук.

Тело совсем меня не слушает. Теряет ритм. Все мои рецепторы, все нервные окончания сосредоточены только на моем зрителе.

– Не скрывайся.

Ох, Ива…

Ты сама летишь как бабочка к огню. Нет, ты сама призываешь этот огонь, который однажды тебя сожжет.

Я не смотрю на него, вижу только силуэт в ряду нижних сидений. Делаю вид, будто его не существует. Или я просто на обычном задании под присмотром тренера, сосредотачиваюсь на своих движениях. Ловлю переходы в музыке, быстро переходя от одного танца к следующему.

С виду – все обычно, я снова беру в руки. Но внутри…

Всем телом ощущаю, что нет, это все по-другому. Это не хмурый взгляд тренера, который сосредоточено следит за правильностью моих движений. Это жадный взгляд, собственнический, который не заметит ошибок, потому что ему не важен сам танец, важно, кто его творит перед ним.

И этот взгляд словно физически прикасается ко мне, рассылая по телу сотни мурашек. Мне некомфортно, и при этом – возбуждающе-волнительно. Я хочу, чтобы Алек ушел, но и так же хочу, чтобы сделал что-нибудь. Сама представить не могу, что именно, но очень хочу.

И на фоне таких противоречий у меня, словно бы получается самый чувствительный танец, я даже не чувствую сразу начавшегося ливня, так поглощена каждым происходящим моментом и невидимой никому борьбой самой с собой.

Дождевые капли, набирая силу, оглушают меня плотной стеной, попадают в глаза, но я не могу остановиться и спрятаться от него. Сделав два финальных оборота вокруг себя, я готова к тому моменту в танце, который заканчивается специальным падением на колени, но…

Вместо этого оказываюсь в сильных объятий, взлетаю вверх на чужих руках, и таким образом Алек доносит меня до ряда сидений, которые защищены от ливня покатой крышей.

Он садится сам, но не выпускает меня, поэтому я беспомощно сижу на его коленях, а он накидывает на меня свою огромную по размеру спортивную куртку на молнии. Она пахнет сигаретным дымом, я пахну цветочными духами, а воздух – озоном. И нужно признаться, это необычное для меня сочетание запахов, но и волнующе для обоняния.

С меня стекает холодная вода, особенно, с волос, я кутаюсь в одежду Алека, потому что все-таки замерзла. Да я вся дрожу. Но не могу разделить, сколько в этой дрожи реакции на прохладу, а сколько моего волнения от того, что я сижу на ногах парня, прижатая боком к его груди.

– Ты была прекрасна. Как всегда. – Говорит он тихим, спокойным голосом, который так непривычно слышать от него.

Если бы мои глаза не видели, что это именно Алек Брайт, я бы даже могла подумать, что это кто-то другой. Или я снова лукавлю себе, потому что я и с закрытыми глазами и ушами, всегда отличу его от остальных по одной только ауре.

Опасность. Беда. Проблемы.

Но то, как он сейчас выражает какую-никакую заботу обо мне, я снова путаюсь в своих представлениях. Алек не кажется человеком, который будет беспокоиться о промокшей под дождем девушке. Он из того типа людей, что даже не заметит подобного, скорее сам нагло заберет чью-то куртку, если на него попадет несколько дождевых капель.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он сводит меня с ума. Буквально. Потому что он слишком разный, словно есть несколько его копий с разными вводными характеристиками, и никогда не знаешь, с какой именно сегодня тебе повезет столкнуться.

И, как назло, это привлекает меня. Эта непонятность в нем – потому что неизведанное и странное всегда так же манило людей, как и пугало.

Я не верю ему, не понимаю, почему он стал называть меня своей девушкой и даже сказал, что любит, это походит на какую-то игру. Ведь у меня действительно есть немало причин усомниться в искренности Алека. Но при этом мне хочется заглянуть самой, что должно быть финалом этой игры, что же он такого придумал для меня, даже будучи в роли сакральной жертвы этого парня.

Совсем недавно я мечтала только о том, чтобы не привлечь внимание Алека Брайта, все что мне было нужно – чтобы никто в школе мне не мешал, не втягивал ни в какие проблемы и провокации. А теперь сижу на нем, в его куртке, все еще недоверяющая, но как будто бы что-то пошло не так от моего изначального желания держаться как можно дальше от этого парня.

Сейчас мы так точно очень близко.

Из-за этого я начинаю ерзать, и Алек тут же спрашивает меня:

– Тебе некомфортно? Мы можем просто посидеть рядом, пока идет дождь. Ты хочешь пересесть?

Я положительно киваю головой.

Но вслух говорю:

– Нет.

Черт, да что со мной?

В голове я не хочу с ним сближаться вообще никак, я его не принимаю, не верю. Но какие-то химические реакции тела хотят совсем иного, чего я сама понять не могу.

И они сильнее голоса разума.

– Так тебя отпустить или нет?

– А чего хочешь ты?

Я что, с ним флиртую? Что я хочу услышать, идиотка?

– Не отпускать, в принципе.

Быстро кошусь на него, потому что до этого рассматривала свои колени. Алек тоже попал под дождь из-за меня, его русые волосы влажные, а сбившаяся челка свисает почти что до глаз. Такой словно растрёпанный вид, и милый. Хотя это слово не подходит ему от слова совсем.

И у него такие красивые глаза. Только ими он мог влюблять в себя столько девчонок, вот уверенна.

– Не сможешь.

– Я все смогу, Ива.

– А если я буду против?

– Поймаю, и буду держать как сейчас.

– Ты предложил мне возможность пересесть, чтобы не держать.

– Я уважаю твои желания, интереснее твой добровольный выбор остаться.

После этих слов я тут же встаю с его колен и пересаживаюсь на соседнее сидение.

Меня почему-то задевают его слова, по сути, правильные, которые бы сказал девушке любой «хороший парень» –

я уважаю твои желания

.

Но мне бы хотелось, чтобы он настоял на своем. Произнес то, от чего все феминистки мира задохнулись бы от возмущения. Что-то по типу «я обманул, не отпустил бы все равно».

И только этим безумием продиктовано мое желание пересесть. Что за ненормальная личность открывается во мне с этим человеком? Жертва провоцирует охотника, чтобы он поскорее загнал ее в угол и не выпускал?

Алек тоже замечает странность моего поведения, просто идеально считывает мои позорные мысли.

– Назло мне пересела?

– Назло тебе я бы просто ушла.

– Зная, что пойду следом?

– Тогда бы побежала.

– Зная, что догоню?

– Что будет, когда ты догонишь?

– Ива. – Он поворачивается ближе, чтобы видеть мои глаза. И говорит то, от чего все мое тело пронзает этими иглами страха и больного удовлетворения. – Мы же оба знаем, как это произошло бы. Только один шаг от меня – и я тебя тут же забираю обратно, до бега дело не дойдет.

И, словно желая доказать это, хватает меня и усаживает обратно к себе на колени, только теперь повернув лицом к себе, а сзади удерживая меня руками поперек талии.

– Моя Ива. – На его лице появляется улыбка. Но теперь его заметные клыки вызывают ассоциацию с опасным хищником, а не просто подгон от природы, делающий лицо и без того красивого парня еще более эффектным. – Можно тебя поцеловать?

Зачем ты спрашиваешь?

Я не влюблена в Алека, но глядя на его губы сейчас, сама захотела, чтобы он это сделал. Как в первый раз – настойчиво, жестко. Непозволительно, но именно из-за этого так горячо.

Хочу, чтобы он вел себя более уверенно со мной. Хочу, чтобы так хотел поцеловать, чтобы не спрашивал о разрешении.

– Нельзя.

И ведь послушается – уверена. Поэтому вместе с запретом, я облизываю губы и проглатываю крохотный осколок от малинового леденца, что уже долгое время прятала за щекой.

И вижу, вижу, вижу его реакцию за моей маленькой провокацией.

Вижу эти расширяющие зрачки при взгляде на мои губы.

И он их целует, распознав, что мои слова были обманкой. Только в этот раз очень аккуратно и медленно, почти что бережно касаясь их языком. Мне не очень удобно сидеть, поэтому я обхватываю Алека за шею. Для него это как знак – он заставляет мои губы слегка приоткрыться, чтобы добраться до моего языка.

И снова ласкает его нежно. Разве что чуть-чуть царапает сверху клыком, от чего у меня мурашки доползают до самой поясницы.

Приятно. Необычно.

Меня больше будоражит не сам факт, что я целуюсь, а с кем я это делаю. С каким-то маньяком, психом, безумцем, бабником, тем еще школьным хулиганом. Сама ставила на него запрет, а теперь хочу от него неизвестно чего, хоть головой постоянно отвергаю Алека и вообще не приемлю.

Но сейчас отвечаю ему. Провожу своим языком по его выступающим чуть заостренным зубам, касаюсь тут и там, испуганно прячусь, потом сама же утыкаюсь в его губы.

И снова он первым останавливает все! Только я начинаю чувствовать себя чуть более уверенно!

– Секунду.

Алек берет меня за бока через куртку и отсаживает от себя чуть дальше, ближе к коленям.

Ему не нравится? Второй раз, когда я пробую отвечать, он все прекращает и отстраняет меня.

Не знаю, насколько важна для меня эта информация, если я все правильно понимаю. Но не успеваю зациклиться за ней, как Алек слегка оттягивает меня за волосы назад, и тут же прикладывается губами к моей оголенной шее.

И это.

Просто.

Невероятно.

Он просто слегка всасывает мою кожу в себя, как я уже чувствую легкое головокружение, потому что это очень, очень сильное ощущение. У меня сердце замирает буквально, у меня ноги немеют.

Когда он проводит по ней языком медленно-медленно, то я сама вцепляюсь в него как безумная, потому что дурею одномоментно.

Когда оставляет короткие поцелуи, я уже конкретно начинаю ерзать на его ногах, потому что внизу живота ощущается кое-что такое, что вообще не должно ощущаться.

Когда Алек слегка прикусывает мою шею, я уже не могу сдержаться, и из моей груди доносится тихий, но такой проникновенный стон, какие только озвучивают в фильмах для взрослых. И я от этого так пугаюсь и смущаюсь, что немедленно отклоняюсь назад, прекращая это безумие.

Я не была готова

к такому.

Мне так неловко, словно я сделала что-то очень вульгарное. Лицо горит, от своих ощущений, что еще не отпускают меня. От стыда. От всего.

Мне хочется куда-нибудь спрятаться, чтобы никто меня больше не видел такой.

Но Алек удерживает меня и продолжает в упор смотреть на меня, наверняка, не понимая, почему у меня такая реакция.

Еще бы. Он делал с девушками такое, что все эти поцелуи в губы и шею – для него почти что забава.

Но, видимо, он решает меня как-то подбодрить или что-то в этом роде. Правда, выбирает не те слова, что помогли бы разрядить ситуацию. Честно говоря, вообще не знаю, почему он вообще говорит подобное. Но, возможно, чтобы закрепить эффект словесно в надежде, что я во все поверю и влюблюсь в него тут же как дурочка – если цель его непонятной игры именно это.

– Я люблю тебя.

– Что ж, ладно, – глупо отвечаю я.

Я подыграла ему как-то в подобном, но похоже это сделала зря. Потому что, как оказалось, его внимание ко мне стало еще более пристальным.

Видимо, на моем лице отражается откровенный скепсис.

– Ты мне не веришь. – Произносит Алек, хотя чего он ждал?

Ладно, будем честны, что на него, да еще с такими словами легко повестись – возможно, он так себя ведет с каждой из своих подружек. Мало шансов не влюбиться в него здесь и сейчас, и в честь это подарить свое сердце. В комплекте с девственностью.

Прекрасно, что я заранее знаю, что он не тот, за кого себя выдает сейчас. Мое сердце и девственность останутся при мне.

– В общем, Ива, тогда поступим так.

Он заставляет меня встать на ноги, но не отойти, а сам что-то ищет в кармане джинсов.

Надеюсь, не презервативы – это будет крайне неловко и жутко

.

Я сразу закричу.

Я нервно оглядываюсь назад – проверяю, как там вообще небо, ливень собирается заканчивается вообще? Но пока не похоже на это.

– Я хотел это сделать в более торжественном месте, – Алек заставляет меня обернуться. – Но тут, наверное, тоже хорошо. – Он берет меня за руку, и что-то вкладывает в нее. – Не знаю, как правильно нужно говорить, но теперь оно твое.

Это кольцо.

Не в самой тонкой оправе, но, по-моему, сделанное из платины. С десятком маленьких бриллиантов и одним гигантским на середине. Красивое.

Пытаюсь вспомнить видела ли я его в какой-нибудь последней модной коллекции, но не припоминаю. Да и оно не кажется современным. Может быть, даже сделанным на заказ.

Я верчу его в руках.

Это определенно дорогой подарок, и по-хорошему его не стоить принимать. Но я знаю, что Алек из очень богатого рода, возможно, для него это мелочи, а я люблю красивые украшения.

Не обеднеет, – решаю я окончательно и надеваю эту красоту на указательный палец.

– Спасибо, – говорю искренне. Несмотря на сумеречную, серую погоду камни сверкают словно на них светит солнце.

– Не туда.

– Что?

Я смотрю на Алека сверху вниз, а он берет меня за руку, снимает кольцо с пальца и… надевает его мне на левую руку, на безымянный палец.

– Что? – еще раз повторяю я, изумленно глядя на свою ладонь.

– Я люблю тебя. – Алек возвращает мой взгляд на себя. В его зеленых глазах такие же яркие искры, как от камней на моей пальце.

На том самом пальце.

– Хочу, чтобы ты стала моей женой, и официально делаю это предложение.

Мои губы растягивает глупая улыбка. Это же несерьезно, это какой-то сюрреализм? Он же знает, что мне нет восемнадцати, и никакой свадьбы не может быть, в принципе.

– Это не смешно, – отвечаю я, а сама при этом по-идиотски улыбаюсь, чуть ли не хихикаю нервно.

– Это помолвочное кольцо, его отец дарил моей матери в свое время. Семейная реликвия. –

Ох, Боже. –

Теперь два оставшихся года ты моя официальная невеста, Ива.

Я потрясенно качаю головой.

Да ну бред же. Есть ли в мире какая-то причина, чтобы парень, который сам совсем недавно назначил мне роль своей девушки, так скоро уже называет невестой?

– Люблю тебя. – В который раз повторяет Алек, будто отвечая на мой мысленный вопрос.

– Не верю, – отвечают ему мои глаза.

31 глава

Наше время

Ива

У меня температура, слабость во всем организме и противное жжение в горле, которое перерастает иногда в кашель. Сейчас лето, но я подхватила самую жуткую простуду, потому я целыми сутками могу лежать в кровати и ничего не делать.

Обычно у меня был крепкий иммунитет, сколько помню себя – я даже в холодную погоду редко болела, но сейчас из-за полученного стресса будто во мне произошел какой-то сбой.

Хотя мне даже все равно.

Меня не расстраивают однотипные будни с ничегонеделанием, когда даже читать не хочется, и я просто утыкаюсь в большую плазму на стене, переключая каналы с одного на другой.

Пожалуй, я готова прожить так до конца своих дней – потому что теперь мне страшно выйти на улицу просто в магазин, и лекарства с продуктами я заказываю через специальные сайты, отписывая комментарии для курьеров, чтобы оставили доставку возле моей двери.

Все пугает.

Сны, воспоминания, случайные люди, резкие звуки и страшные фильмы.

То чувство, что раньше вызывало трепет и стихийные желания, теперь становятся моей фобией. Есть вообще такое – боязнь страха? Если да, то это теперь про меня.

Я все еще не могу избавиться от образа тех фотографий перед глазами и ощущением своего тотального ужаса. Мне кажется, это теперь со мной навсегда, это будет преследовать всю жизнь.

И мне так становится жалко себя, что я чуть ли не плачу.

Глотаю горячий напиток с противовоспалительным эффектом, и от жара в горле смахиваю слезы.

Теперь они чаще появляются у меня, после того как я вылила их целый океан во дворе Алека. Это сейчас кажется таким странным и глупым, что я позволила в тот момент успокаивать себя человеку, который мне и создал весь этот ужас. Но, если честно, я вообще плохо помню, чем могла руководиться, о чем думать, поэтому уж как случилось. Но да, я вроде бы лежала в его объятьях и что-то говорила. Какие-то спутанные фрагменты, что я не виновата ни в чем, за что он меня так мучает.

Я не оправдывалась, я надеялась донести все это. Чтобы Алек услышал меня, несмотря на свою одержимую ненависть ко мне. Чтобы оставил меня в покое. Чтобы просто дал мне жить свою тихую, бесцельную жизнь.

Но он ничего не сказал.

Ни слова.

Хотя, думаю, в тот момент он услышал меня, потому что позже довез до дома, и с тех пор о нем ничего не слышно.

Но я все равно переживаю. Из-за него. Как два года назад, я не знала, какой Алек настоящий, так и не знаю сейчас. Может, меня услышала какая-то более человечная часть, но потом в нем проснется другая, которая снова воспылает ко мне яростью.

Кто же он вообще, Алек Брайт?

Я знаю его школьным раздолбаем. Я знаю его достаточно трепетным парнем, который иногда с трудом подбирал слова, чтобы случайно меня не ранить ими. Я знаю его взбешенным и ревнивым собственником. Знаю хорошим другом для его друзей. Знаю замкнутым, спокойным и каким-то сломленным, когда мы были в его квартире в Центре. Знаю намеренно жестоким и унижающим, что относился ко мне как к дешевой шлюхе. И знаю нерешительным парнем, что спрашивал разрешения на поцелуй.

Это все могут быть разные стороны одного человека, и это нормально, но в нем они настолько противоречивы и так ярко проявляются, что сложно представить, как они умещаются в одной личности и до сих пор не разрушили психику.

Разрушили.

Возможно, когда-то он был цельным, но сейчас я уверенно скажу, что абсолютно не знаю Алека Брайта, я могу описать все его характеристики, но не знаю как человека в целом.

И, наверное, именно это спасло меня.

Потому что когда-то я была почти влюблена в него, почти начала доверять. Но это так и осталось на уровне «почти» и не переросло в полноценную любовь.

Потому что невозможно полюбить человека, которого ты знаешь тоже только «почти».

И это славно, это очень хорошо. Если бы я оказалась еще и любящей Алека всем сердцем – то сейчас бы вообще тронулась головой от всех его поступков. А так хотя бы «почти» тронулась.

На какие-то сутки такого моего ничегонеделания ко мне заявляется Кэти. Единственный стабильный, адекватный и преданный мне человек, которого подарила мне жизнь.

Она рассказывает, что с тем парнем у них не срослось, пока я лежу под одеялом и выслушиваю, что тот самый Коул ей показался слишком мягкотелым, несмотря на брутальную внешность, а еще у него прослеживается слабость к какой-то другой девушке из прошлого, что, естественно, ее раздражает. Даже когда он клянется, что там было не о любви.

Я внимательно выслушиваю и сопереживаю, пока Кэти уже конкретно не вытаскивает меня из спасительного одеяльного домика, видит мое состояние, и я, через простудный влажный кашель, рассказываю ей все-все-все.

И вижу, как из удивленного выражения на лице оно становится все более раздраженным, а потом и вовсе злым. А под конец Кэт уже просто на одном выдохе произносит бурную речь из нецензурных слов, где самым нежными словами являются «мудак» и «гребаный, озабоченный маньяк».

Прилетает и всем друзьям Алека.

Кэти уверена, что они в курсе каждого действия Брайта, и даже если не подкидывают ему идеи, то точно поддерживают его во всем.

Что мне нужно избегать их всех, ненавидеть, не верить ни одному слову. Что благодаря им мое будущее слетело к черту, репутация туда же, и мне нужно всегда помнить, что все они – зло во плоти.

Я соглашаюсь с ней, мне ли этого не знать об этом самой, но больше виню Алека, потому что на его друзей мне, по большей части, плевать. Не были они так жестоки, как он, а Калеб вообще один раз даже хотел помочь.

– Уверена, и Калеб Грейв тот еще урод, я бы на твоем месте уже рассталась бы с доверчивостью, – не соглашается подруга.

– Мне казалось, что он всегда немножечко на моей стороне.

– Тебе казалось. Тот еще подонок.

– Но вы даже не общались никогда, – напоминаю я, желая все же сохранять справедливость, и не судить всех по одному человеку. – Ты не можешь так говорить о нем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Да, не общалась. Потому что у меня нюх на мудаков, поэтому я и в школьные годы старалась держаться от этих придурков подальше.

Мне хочется напомнить ей, что какое-то время она и Алека считала «горячим парнем», с которым можно, не жалея, потерять девственность, но решаю забить на это. В итоге ведь Кэти как раз-таки с ним ничего не потеряла.

– И что ты намерена делать? – уточняет она, падая ко мне на кровать, наплевав, что я, возможно, заразная.

– Ничего. Лежать.

– Ничего? – округляет она глаза и трясет меня так, что у меня вот-вот отпадет голова. – Колди, твою мать! Чего ты ждешь вообще?

– Ничего. Пусти!

Кэт отпускает, и еще шире округляет глаза.

– У тебя температура, да? Из-за нее ты говоришь такие глупости?

– А что я должна сделать?

– Что сделать?! – почти верещит она мне в ухо. – Может, уже завтра эти психи заявятся сюда и трахнут тебя по кругу? А потом обвинят тебя же, что ты ведьма, которая чарами заманила их к себе и использовала? Да блин, не тупи! Есть ли у тебя хоть капля здравомыслия, подруга? Чувство самосохранения есть вообще? Они два года над тобой издеваются, думаешь, остановятся так просто?

– Тише, голова трещит! – Останавливаю ее. – Что ты предлагаешь?

– Валить, Колди! Валить из города ко всем чертям! Купить билет и где-нибудь отсидеться надолго, пока какой-нибудь охренительный мужик не поведется на твою тощую задницу и не отпинает за тебя всех этих ублюдков.

– Я не хочу уезжать.

Я хочу просто лежать сутками.

Кэти в ужасе смотрит на меня, а потом делано пожимает плечами.

– Как хочешь. Но, думаю, в ближайшие недели к тебе снова заявятся гости, доступ к твоему дому у них точно есть, как знаешь.

– Черт!

Я это помню все.

Но так не хочется что-то делать, куда-то переезжать. Я такая сейчас ослабленная.

Но и Кэти права – вряд ли, оставаясь в этом городе, я хоть когда-нибудь буду чувствовать себя защищенной. Даже плотные шторы на все окна пришлось заказать, потому что не могу избавить от чувства, что на меня смотрят сквозь высокие стекла.

И, возможно, действительно смотрят.

Смотрит.

Мой вечный наблюдатель.

– Если я уеду, то опять останусь без тебя, – жмусь я к подруге как к спасительному кругу.

Она ласково обнимает меня, гладит по волосам.

– Ты моя маленькая, хрупкая девочка. Не разбивай мне сердце. Каждое твое горе – мое горе. Я за тебя беспокоюсь больше, чем за себя саму. Я ненавижу всех, кто тебя обижал сильнее, чем ты их ненавидишь. Ты у меня нежный котенок, красивый мотылек, что привлек к себе хищников. Я не выдержу, если они еще раз сломают тебя. Ива, я просто не выдержу…

Утыкаюсь ей в плечо, и хлюпаю носом.

Не хочу, не хочу никуда.

Как я буду без нее – моей единственной поддержки на всем свете? Только эта девушка по-настоящему дорожит мной, благодаря ей я не чувствую себя такой одинокой.

Наши объятия прерывает вибрация на телефоне.

Кэти смотрит в свой, но отрицательно качает головой. И меня сразу наполняет легкий страх – мне никто не должен писать. Единственный человек, кто мог бы это сделать и знает мои новые контакты – находится здесь, со мной.

Мы вместе смотрим в экран моего телефона, затаив дыхание.

«Прости».

Я смотрю на Кэт, а она – на меня. Номер не обозначен, но круг подозреваемых отправителей ограничен.

А вдруг, это вообще Калеб? Все-таки я помню его взгляд и желание спасти, хоть он и не смог помочь в итоге.

– Не отвечай, – говорит Кэт.

Я и не собираюсь. Но мы продолжаем сканировать, ожидая, что может прийти что-нибудь еще.

И наши ожидания сбываются.

«Моя Ива».

Нет, это не Калеб. Невольно хватаю Кэт своей холодной ладонью.

«Я люблю тебя».

Ищу нужную кнопку, чтобы заблокировать адресата.

«Навсегда. Аминь».

32 глава

Два года назад

Ива

– Брайт, покинь немедленно кабинет! – Злится учитель по всемирной истории, довольно пожилой мужчина, и в меру строгий. Не из тех, кто с удовольствием станет позволять нарушать привычную дисциплину и порядок в своем кабинете.

– Извините. Но нет. – А Алек не из тех, кто переживает, что учителя им будут недовольны. Особенно те, что не являются

его учителями

– потому что он пришел на мой урок, и сейчас сидит прямо за мной, словно бы так и планировалось. Словно выпускник двенадцатого класса сам собой может затеряться среди десятиклассников.

– Прошу объяснить, по какому праву ты находишься на моем уроке? – Мистер Фитч снимает очки, протирает их о рукав, потом надевает снова. И смотрит мне за спину.

– Провожу время со своей невестой, – смело отвечает Алек, будто в этом нет ничего странного, и так делает каждый второй. И у каждого второго есть та, которую он называет перед всеми «невеста».

Я чувствую на себе взгляды одноклассников, потому что для них уже не секрет, что «тот самый Алек Брайт» так называет девушку, с которой они учатся уже не первый год. Которая никогда ни с кем не встречалась, но каким-то образом за несколько дней сотворила чудо, отхватив себе самого красивого и популярного во всей школе.

Я даже ношу его кольцо, словно подтверждая правдивость своего звания.

Но вот никто в курсе, что в этом что-то не чисто, что-то не так. Все это принимают за чистую монету, но точно не я.

– С невестой будешь проводить время за воротами школы.

– Там тоже буду, – соглашается Алек, и вежливо предлагает. – Может, начнем урок, чтобы не тратить на меня непозволительно много времени?

Мистер Фитч фыркает:

– Не забывайся, Брайт. О твоем поведении будет известно директору.

– Я Вас понял.

На моем телефоне, лежащем на столе, светится уведомлении от Кэти, которая сидит в соседнем ряду.

«Лжец, но хорош».

Конечно же, я ее посвятила во все, что Алек играет какую-то странную игру, но еще недостаточно подробно, потому что он отнимает себе все то свободное время, что я проводила с Кэт ранее. Обязательно это исправлю и поговорю с ней нормально, только не в переписке.

Начинается урок, и Алек придвигает мой стул за спинку ближе к парте, за которой сидит. Не хочу привлекать еще больше внимания к нам, поэтому никак не реагирую, а открываю тетрадь и записываю послушно то, что диктует учитель.

Алек, конечно, этого не делает – ему и незачем.

Он перебирает мои волосы, то сплетая их в косу, то распуская, в общем, развлекается как может, пока его не видит мистер Фитч. Но прекрасно видят все остальные.

Это всё просто… ох, странно. Алек так отлично играет роль «хорошего парня» последние дни, и даже она ему удается. Он замечательный актер и, можно сказать, ввел в заблуждение всю школу.

Если бы не все мои «но», что я знаю о нем, то я бы даже признала, что этот парень ведет себя идеально, истинный «грин флаг».

Он каждое утро встречает меня рядом с домом, потому что я не хочу рисковать, чтобы его увидел отец или брат, мы едем в Сент-Лайк, и даже в машине он участливо уточняет, есть ли у меня предпочтения в музыке или лучше вообще без нее. Когда мы приезжаем, он забирает мой рюкзак и всегда держит меня за руку, каждый раз этим жестом заявляя всем, что мы – пара. И, если честно, я еще никогда не видела особенно в первые три дня столько зависти в глазах девушек, обращенных на меня.

Нечто подобное я наблюдала когда-то во взгляде своей соперницы по конкурсу, когда честно заняла первое место. Сейчас я, видимо, тоже занимаю желанное место многих девушек, хотя «невеста» из меня какая-то фальшивая. Но со стороны они не могут этого знать.

Теперь вместо записок в моем шкафчике каждый день новые букеты цветов, все перемены – Алек теперь тоже проводит со мной. Постоянно узнает до мелочей, как проходит мое время, пока мы не видимся, но мне редко что есть рассказать, потому я чаще отмалчиваюсь. Зато он может говорить за двоих – шутить, рассказывать истории про друзей, да просто что угодно. Это, наверное, его главный плюс – с ним никогда не бывает скучно, потому что он умеет находить тему для разговора буквально из ничего, а над некоторыми его шутками даже я смеюсь.

А еще он меня удивляет.

В первый день, когда он забрал меня из дома, то мы какое-то время оставались на стоянке школы, прежде чем зайти в здание. Алек притянул меня к себе, и я специально, добавив уверенности в голос сказала, что он слишком торопится, чем смущает меня.

Я была уверена, что такой как он не воспримет мои слова всерьез, но именно это он и сделал! Никаких запретных прикосновений, максимум – он держит меня за руку и невинный поцелуй в щеку на прощание.

А я сама не понимаю себя и почему-то злюсь, что он так легко послушался.

Если честно, за последние дни я превратилась в настоящую идиотку – встречаюсь с парнем, подозревая его во всем на свете. Слушаю, как он иногда планирует наше будущее со свадьбой, обязательным венчанием и двумя детьми в придачу, и при этом даже не противоречу ему, хотя хочу узнать, зачем он говорит настолько дурацкие вещи. Отказала ему в малейших проявлениях близости, но сама злюсь, что он как тюфяк легко это принял вместо того, чтобы целовать меня без спроса.

Ладно, Алек ничего такого не хочет сам, ему достаточно просто ездить мне по ушам, и у него это отлично выходит. Тем более, я и не препятствую.

Следующий урок проходит без его присутствия, зато после него Алек ловит на большой перемене.

– Ива, идея!

– Какая?

– На самом деле, это даже не совсем моя идея. – Я с любопытством смотрю на него. – Мне Дасти посоветовал. – Это его лучший друг, приятный с виду парень, хороший. Возможно, идея будет ничего. – Ты знала, что люди ходят на свидания? – Он смотрит на меня с таким живым воодушевлением, словно впервые узнал значение этого слова и готов этим открытием делиться со всем миром.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Догадывалась, – не могу не засмеяться. То ли Алек дурачится, то ли действительно впервые узнал о таких вещах, благодаря помощи друга.

– Почему у нас тогда не было ни одного? Ива, я идиот, прости. Но, если что, я никогда не сталкивался с такими вещами. – Сомневаюсь сильно в правдивости, но не желаю пытаться выяснить, так это или нет. – В общем, мы должны пойти с тобой на свидание. Дасти сказал, что для первого идеально подходит кино. Это же нормально, да, если мы пойдем туда? Если нет, то я могу загуглить другие варианты. Прямо сейчас это и сделаю. – Он уже берет свой телефон, вслед за скачущими мыслями.

Я пытаюсь его остановить.

– Это нормально.

– Точно? Только говори прямо – я пока еще полный лох в таких вещах, но, клянусь, что буду исправляться.

У меня снова нервная улыбка. В каких таких вещах? В свиданиях? В совместных времяпровождениях с девушкой? Где Алек Брайт, которого знает вся школа, а особенно, женский пол, с которыми он провел чересчур много времени? Что это за неопытный мальчик, впервые узнавший о свиданиях?

Передо мной он будет изображать такую роль? Ладно.

– Да, точно.

– Вечером?

Я отрицательно качаю головой. Есть дела, намного важнее любых свиданий и самого Алека – без обид.

– У меня тренировка.

– Черт. Ночью? – Он уже настолько загорелся новой идеей, что уже просматривает телефон, чтобы как можно быстрее забронировать билеты. Человек-энергия.

– Ночью я буду спать.

– Сейчас? Ива, поехали прямо сейчас. Че тянуть? Идем со мной на свидание. Я тебя приглашаю. Скажи – да. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Невозможно не улыбнуться, когда он такой.

– Сейчас еще уроки, и у тебя, и у меня.

– Мы пропустим их. Я придумаю причину тебе, чтобы даже не было замечания. Окей? – Продолжает упрашивать Алек, самый болтливый человек в мире. – Я их какие только не придумывал, но тебе сочиню самую правдоподобную. В крайнем случае, вали все на меня. Точно, скажешь, что у меня сломались руки, ноги, еще что-нибудь, и ты из жалости поехала со мной на скорой в больницу. Пусть тебе выпишут грамоту доброты потом за это, если такая есть. А я потом принесу справку, что реально все со мной плохо было. О! У меня же есть друг, который работает в скорой – он-то и напишет ее. Видишь, как все идеально складывается? Я люблю тебя, Ива. Пошли давай со мной на свидание.

Звучит все так хаотично и глупо, даже забавно, что я в итоге соглашаюсь.

И даже по пути не встречаем никого из учителей – разве что друга Алека – Калеба Грейва, который интересуется, куда мы собираемся.

– На сви-да-ние, – по слогам говорит ему Алек, словно действительно впервые услышал это слово и теперь хочет произносить его постоянно разными интонациями. – Я иду на сви-да-ние со своей не-вес-той. Какая гребаная жалость, Тень, что у тебя никогда не будет ни первого, ни второго.

Тот показывает ему молча средний палец, и скрывается в коридоре.

Потом так же беззаботно Алек берет меня за руку, и мы идем к его машине.

У него хорошее настроение, потому что всю дорогу до ближайшего кинотеатра, он напевает под радио хиты Тейлор Свифт, которая кажется захватила своими песнями всю страну. Получается у него не очень, Алек явно не обладатель музыкального слуха, но такие мелочи его не стесняют ни капли. И, если честно, он даже кажется милым – такой простой и довольный, что хочется на время забыть все факты о нем, что меня пугают.

И по итогу мы попадаем в практически пустой, темный зал – потому что в такое время люди, наверное, не ходят в кино, а находятся сейчас, как и положено, в учебных заведениях или на работе. Только трое подростков – шумных и громких – расположились прямо на первом ряду, и уже вовсю обсуждают трейлеры фильмов, что обычно идут перед началом сеанса.

Но и мы с Алеком хоть и не так близко к экрану, но и не на последнем ряду.

Человек просто пришел посмотреть кино и выбрал вполне нормальные места, что тут такого?

А я выбрала жанр, конечно, мои любимые ужасы. На самом деле, я всеядна и не стесняюсь смотреть и простые молодежные фильмы и сериалы с глупыми фразочками, пошлым юмором и предсказуемым финалом, но ради большего экрана все же подходит тот сюжет, что может действительно пощекотать нервы.

У Алека в руках два больших стакана с диетической колой. На кассе он немного вынес мозг, одновременно желая угодить мне и скупить все, что возможно. Я бы взяла сладкий попкорн, но решила зря не баловать себя. Не время для такого катастрофического приема углеводов и сахара – до главного отбора в сборную остается считанное время, он состоится ровно через месяц после моего дня рождения, который уже совсем не за горами. И я, конечно же, переживаю и тщательно следу за питанием сейчас – будет ужасно, если в этот день меня обсыпет прыщами или тело наберет лишний жирок!

– Тут есть специальные устройства, чтобы поставить стаканы, а не держать их в руках, – не выдержав, советую Алеку, который словно готов просидеть так до конца сеанса с занятыми руками. И тут же помогаю поставить колу в разъемы между сидениями. – Ты первый раз здесь, что ли?

– Да. Нет. Не совсем. – Быстро отвечает он.

– Это как? – Спрашиваю более тихо, потому что начинаются титры.

– Однажды заехал с друзьями. Но уснул через пять минут.

– Скучный фильм?

– Сонный я.

Или просто был нетрезвый.

Но я не комментирую, потому что сейчас я больше не вижу Алека в таком состоянии, собственно, ну и славно, ну и хорошо.

Приняв расслабленную позу, я сосредотачиваюсь на фильме, и вполне себе погружаюсь в сюжет, хоть и ребята с первого ряда шумят как не в себя, обсуждая все реплики актеров.

Иногда, незаметно для него, я кидаю взгляды на рядом сидящего Алека.

У нас же, в конце концов, свидание – как миленько.

Но в отличии от меня, он не выглядит погруженным в фильм, хоть и смотрит перед собой.

Он нервничает? Может, у него вообще фобия на фильмы ужасов – такое тоже бывает.

Просто Алек то и дело достает из карманов толстовки то свой телефон и вертит его в руках, то убирает его. Крутит на пальце брелок от машины, роняет его на пол, поднимает, ворчит, но снова начинает его крутить.

Или синдром дефицита внимания? Там вроде человеку сложно долго сидеть спокойно на одном месте.

Я тактично покашливаю, когда он уже в пятый раз роняет теперь уже связку ключей, потому что его нервозность начинается передаваться мне, и я уже мечтаю, чтобы Алек просто сидел и не двигался.

Не знаю, что он из этого понял, но нашел свой выход из положения.

Взял меня за руку.

Теперь это чуть больше напоминает свидание. Наверное.

Только теперь неспокойно мне, хоть я выгляжу полностью сосредоточенной. Вроде бы невинный жест, да и совсем нередкий для нас, но Алек не просто переплел наши пальцы и успокоился. Он их гладит. Или рисует какие-то узоры на моей ладони.

От последнего немного щекотно, и я делаю несколько глотков колы, чтобы не захихикать вслух.

Пока я аккуратно ставлю стакан обратно, слегка развернувшись, Алек из-за этого проводит рукой мне до самого локтя.

И тут же убирает вообще.

– Извини меня.

– За что? – шепотом спрашиваю я, потому что для меня не произошло ничего особенного.

– За прикосновение. Я так понял, мне разрешены только твои ладони. Еще раз извини, я случайно.

Ну это что, шутка какая-то?

Это точно Алек? У него не было ни разу свидания, он даже не пытается поцеловать меня после случая на стадионе, сейчас извиняется за то, что коснулся моей руки, рассказывает постоянно о священности брака перед Всевышним. Ему осталось добить меня информацией, что он девственник, и я точно начну думать, что встречаюсь с каким-то его двойником. Может, у него есть брат-близнец? Тогда скорее их несколько, очень много, природная аномалия, во что я не готова поверить.

– Ничего страшного, я не настолько против, если мне заденут руку.

И он немедленно возвращает свою на то место, с которого спешно убрал.

– Значит, тут можно?

– Можно.

Пять минут я снова смотрю на происходящее в фильме, где герои погружаются в темную пещеру.

Но это только пять минут.

– А здесь?

Рука Алека поднимается до моего плеча, слегка сжимая его.

– Можно.

– Здесь? – Теперь он гладит мою шею, и я нервно сглатываю. Опять эти ощущения, опять. У меня покалывания по всему телу, немеют пальцы, а сердце начинает биться чаще. Мне приходится даже здесь глубокий вдох, прежде чем ответить.

– Можно.

Благодаря своему росту, Алек легко, даже через сиденье склоняется ко мне, и для большего эффекта проводит по моей шее языком. Ме-едленно. Мне хочется сказать нецензурное слово, потому что это вызывает совсем уж сильный отклик в моем теле. Ожидание, беспокойство и… наслаждение? Дышать не могу, застываю как статуя, проживая каждую эту секунду. Кусаю губы, чтобы не начать просить «не останавливайся, повтори».

Да, я хочу, чтобы он повторил. Хочу.

Даже немножечко грубее. Дольше. По-разному.

Это неправильно, возможно. Но тело говорит, что если настолько приятно – то это, может, и не так плохо.

– Здесь? – Этот шепот у шеи, даже от дыхания я покрываюсь мурашками.

И не сразу замечаю руку Алека на своем колене.

Но мне так плевать на все сейчас, поэтому я легко киваю головой в знак согласия.

Я понимаю, что, когда он так касается моей чувствительной зоны, судя по всему, которая оказалась шеей, есть риск, что я соглашусь на каждое его «можно?» – прямо здесь и сейчас.

Уже чувствую, как скользит ладонь вверх по ноге, слегка задирая краешек школьной юбки.

– Алек, – зову я.

– М?

– Давай договоримся.

– Слушаю.

Его рука останавливается, и я автоматически смыкаю коленки, но этим самым жестом сама и зажимаю его ладонь между ними, и даже удерживаю.

– Ты знаешь про стоп-слово?

– Что это?

Ох, он явно из тех, мимо кого прошла мода на «Пятьдесят оттенков серого», но в свое время я прочла всю трилогию.

– Не нужно проверять все на «можно или нет», но, если я озвучу вслух слово, о котором мы договоримся, значит, ты немедленно останавливаешься. Это табу. Все остальное – можно, если оно не произнесено.

– Но, если ты его не говоришь – я могу делать с тобой

все, что угодно

?

– Да.

– Выбирай слово.

У меня не такая красочная фантазия, и я немного все еще не контролирую реакции своего тела, поэтому просто краду пример из книги:

– Красный.

– Красный, – повторяет за мной Алек, вытягивая руку из зажима и возвращая ее на мои колени. – Я запомню. Как сигнал «остановиться» на дороге.

Хочу сказать что-то еще, что он тоже может что-то придумать для себя, как Алек резко поднимает подлокотник между нами, перехватывает меня за талию и тянет к себе. Это происходит так быстро, что я не успеваю осознать, как уже сижу на его коленях, вплотную прижатая спиной к его груди.

Я делаю только вздох, а он уже убирает мои волосы и впивается губами в мою шею.

Грубо. Властно. Захватывая ее зубами. Втягивая в себя, после чего точно останутся характерные следы.

– Боже, – шепчу я потрясенно, потому что у меня голова буквально кругом от этого. Я чувствую себя слишком доступной, одной из тех, с кем Алек мог вытворять подобное и теперь понимаю, почему все эти девушки его не останавливали, а даже соглашались на большее. Я и сама не хочу останавливать.

Одной рукой он крепко сжимает мое бедро, блокируя меня на себе.

И я благодарю небеса, что сейчас зал почти пустой, а те парни с первого ряда нас не видят.

Потому что едва не умираю от всех этих сильных ощущений.

Я наслаждаюсь ими.

Не могу сидеть спокойно, потому что внизу живота поднимается просто вихрь, от чего хочется одновременно и сбежать, или, наоборот, усмирить его. Только не представляю как.

Представляешь.

Алек переменно то останавливает себя, смещая все на короткие поцелуи в шею, виски, плечи, то снова сильнее прижимает к себе, и начинает грубо ласкать мою шею, только уже держа меня за талию, и даже поднимаясь чуть выше руками – до уровня груди.

Мне приходится самой зажимать себе рот, чтобы глушить свое шумное дыхание, чтобы не дать вырваться ни одному непозволительному здесь вздоху или стону.

Чем Алек грубее, тем для меня все острей.

Боже, когда он просто нежно целует меня, я уже начинаю ждать момента, когда его снова накроет, и он не будет меня жалеть.

Я вся извожусь как бесноватая девчонка, но мне придется уже сегодня признаться себе самой – что мое тело обожает Алека, что оно с ума сходит от того, что он с ним делает.

И мое адекватное сознание просто уходит в сторону в такие моменты, позволяя твориться этому беспределу.

«Красный» – я произношу только тогда, когда мне становится совсем неудобно сидеть, и я понимаю, с чем это связано

. Возбуждение. Он возбужден.

Как и я.

Потому что почти допускаю руки Алека под моей юбкой прямо у резинки своих трусиков.

Красный.

Срочно.

Немедленно.

И все останавливается тут же, только я произношу это вслух.

33 глава

Наше время

Алек

Никогда бы не подумал, что наступит день, и я дойду до такого. Сам с себя в шоке, и до конца не осознаю, остальные, кто меня знают – так вообще подумают, что я не в себе. Похвалят, возможно, но все равно про себя скажут – «Че с ним вообще? Это точно Алек Брайт?»

– Я рад. Ты не представляешь, как я рад.

У Нейта такое лицо, будто он сейчас заплачет как девчонка. А я от этого чувствую себя немного пристыженным, что так долго делал ему мозги своими отказами, загулами и общим видом мудака, паршивой овцой, недостойный носить свою фамилию.

– Но все-таки сильно не радуйся. Я не собираюсь тем не менее вникать во все дела и зацикливаться исключительно в этом бизнесе.

Нужно сразу расставить все по местам, чтобы не давать ложных представлений.

Да, я все-таки поставил эту финальную подпись, где все многомиллионные активы, которыми владеет не одно поколение семейства Брайт, переходят на меня. Все клубы, спорткомплексы, торговые центры, рестораны, семейные комплексы и прочие места, где толстосумы могут провести свой досуг и которые раскинуты по всей стране – уже официально, как в принципе, и задумывалось – мои. Двадцатилетний Александр Брайт – генеральный директор всего этого актива, не акционер, а полноценный, единоличный владелец.

Это все функционирует, уже устоявшись годами, приносит миллионы на специальный счет, но не развивается дальше, ничего больше не строится, не открывается, деньги не вкладываются в новые проекты. В каждом отдельном объекте есть свои назначенные директора, надсистемно у них есть свои начальники, а у этих начальников – их царь и бог, директор директоров, начальник начальников, который может их легко вышвырнуть, заменить или повысить.

Я.

Но принял эту наследственную должность я не потому, что такой до хрена умный или захотел повысить самооценку настолько высоким статусом. Я даже не уверен, что стану сидеть в главном кресле центрального офиса «Брайт-империалс», встречаться с другими умными дядями и думать, как же наварить еще больше денег.

Херня. В этом смысле я прежний.

Но у меня возник интерес. Он зрел еще давно, когда я даже не осознавал его в себе, но тем не менее всегда был частью меня, моего мышления и моего мировоззрения.

Деньги правят миром – факт, а власть с деньгами делают мир таким, каким нужно.

Свою страну я считаю адом и помойкой. В ней все неправильно и извращенно.

Всевышний не сохранил Америку, и теперь ей правят черти.

Я ненавижу все это модное дерьмо – радфеминистки, ЛГБТ-парады, «черные важнее белых», мигранты-дилеры, сука даже Церковь извращена, когда там благословляют на брак двух мужиков, мать вашу, вдуматься только! Святой союз между мужчиной и жениной обесценен напрочь, никаких традиционных ценностей – одно извращение. Парни похожие на девушек, девушки похожие на парней. У всех свои одиозные цели вместо того, чтобы создавать нормальную семью, растить детей и быть…

просто нормальными.

Я жуткий консерватор во всем этом. И самое тупое – таких как я единицы, мы почти что изгои и фрики в этом дивном, новом мире.

Ладно, это перебор. Таких, как я достаточно, просто еще не время. Но я готов повлиять своим новым статусом, своими деньгами, чтобы продвигать в правительство страны партию, возвращающую альтернативу всей этой грязи. Я точно найду подход к лоббистам этой партии, чтобы с их помощью, с их властью, с присутствием в Конгрессе – вернуть стране Бога.

Эмигранты свалят, в Церквях будут нормальные священники, белый христианин станет показателем здоровой нации, женщины вернуться к семьям, осознав себя хранительницами того самого пресловутого очага.

Моя семья всегда была такой, самый лучший пример для подражания. Отец – владелец фамильной империи, мама – моя прекрасная мама, которая верно ждала его дома и воспитывала двух детей, которых подарила ему.

Я не имею права их подвести. Это будет посвящено их памяти.

Нейт ничего не уточняет, но понимает это без слов.

Диснейленд. Фу!

Это несправедливо, это мне исполняется четырнадцать лет! Мой день рождения! Я не выбирал такой девчачий подарок.

Потом спросят меня в школе пацаны: «Алекс, ну че, как справил?»

А я им такой – «Ой, я посетил Дисней! Я такая маленькая хорошенькая девочка, и каталась на пони в карусельке!»

Просто позор! Это развлечение для девчонок.

Вот Эш точно будет счастлива, хотя вообще-то это не ее праздник! Для девятилетней сестры такие парки развлечений за радость, она уже сидит вся такая довольная, в предвкушении, выпросила какой-то дорогущий фотоаппарат у отца, чтобы еще поделать там миленькие-миленькие фотографии.

И наставляет его сейчас на меня.

– Отстань, Эшли. – Киплю я, закрывая рукой объектив.

На самом деле, мы ладим с ней, хоть она еще и ребенок. Но нормальный ребенок, не совсем балда, дома мы с ней обожаем рубиться в видеоигры. Она постоянно проигрывает мне, я над ней смеюсь, она жалуется маме, та ее жалеет, а потом Эш всегда возвращается ко мне с реваншем. Но снова проигрывает и хнычет.

Зато взамен я с ней собираю ее любимые паззлы – это кошмар какие полотна с картинками из кучей мелких деталек. Эшли их обожает, и вечно просит меня помочь в самых стремных местах, где каждая деталь ни по цвету, ни по форме не отличается от другой. И я как лучший в мире старший брат копаюсь в них и соединяю в надежде, что в будущем это подарит мне прекрасную моторику. А в настоящем – дарит мне любовь сестры, когда у меня все получается, и она летит в комнату родителей с новым шедевром, который потом зальют специальным лаком и повесят в очередной комнате.

– Не ругайтесь, дети! – С переднего сидения машины к нам оборачивается мама.

И я, чтобы порадовать ее, разрешаю сделать Эш снимок, но все-таки в последний момент корчу лицо. Из-за этого она снова начинается капризничать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Алекс! – Теперь уже папа, не отрываясь от руля, одергивает меня. – Хватит доводить сестру.

Папа у нас классный – он крутой начальник, жаль, что только часто мотается в Вашингтон по своей работе, и мы втроем постоянно ждем, когда он вернется. Мы с Эш – с долей выгоды – после поездок папа всегда задаривает нас крутыми подарками. Мама просто ждет, ну, потому что он ее муж, и она его любит.

Хочу быть как папа.

Тоже крутым начальником, чтобы все считали меня умным и «настоящим мужиком».

Но пока в четырнадцать лет от него у меня только внешность – я уже выше своих ровесников, как мой двухметровый отец среди своих коллег и друзей, у меня такие же темные русые волосы и зеленые глаза.

Мама и Эш – ну просто блондинки.

– Вы и так устроили ей поездку в Диснейленд! В мой день рождения! – Спорю я. – Кто тут еще обижаться должен?

Папа хмыкает и обращается к матери.

– Кристина, любимая. – Это он всегда к ней так обращается. С мамой мой крутой отец просто «сюси-пуси». – Достань, пожалуйста, айпад и покажи этому парню фотографии с сайта, куда мы едем.

– Да видел я все! Это для девчонок. Маленьких.

Я вру. Не смотрел даже. Одно только название меня оскорбляет, всю мою мужественность сводит на нет. Мне там нечего делать.

– Аттракционы, доступ к которым от восемнадцати лет, тоже для маленьких девчонок?

Там есть аттракционы? Я не знал.

Надеюсь, меня пропустят? Если с таким ограничением – то там должно быть круто. Нужно будет сделать серьезное лицо на проходе, а из-за роста я вполне сойду за парня постарше своих лет.

Короче, пофиг.

Может, и не так плохо там.

В конце концов, даже папа взял себе несколько дней отпуска, чтобы провести с нами. А я обожаю, когда наша семья в полном сборе. Тем более, чтобы продлить приключение как можно дольше – отец даже решил ехать до Калифорнии своим ходом, и по пути мы должны заехать еще в кучу прикольных мест.

– Хочу писать!

Мы все с тоской оборачиваемся на Эш.

Полчаса назад выехали за черту штата, где бы она могла посетить туалет, а сейчас мы проезжаем какой-то темный, лесной участок в полном одиночестве, где кажется вымерла вся цивилизация.

– Потерпи, милая, – нежно просит ее мама. – Через час мы доберёмся до…

– Через час?! – пищит Эшли.

Папа со вздохом давит на тормоз, замедляя ход машины.

– Алекс, пусть она сходит куда-нибудь… за кустик. Не знаю.

– Эй! – теперь уже возмущен я сам. – А я тут при чем? Нет!

И толкаю Эш в бок – иди, блин, одна. Я тебя люблю, но не настолько.

– Просто выйди из машины и проследи, что все в порядке. А ты, Эшли, отойди подальше, чтобы тебя не было видно с проезжей части. Если что не так – кричи брату, он постоит у нашей машины для твоей безопасности.

– Да тут все равно никто не ездит, – морщусь я, понимая, что все-таки лучше послушаться.

– На всякий случай!

На фиг мне выходить?

Среди деревьев могу обнаружиться волки, которые хотят сожрать мелкую? А если да – я смогу с ними вступить в драку за свою сестру?

Эшли путается как обычно в ремнях безопасности, мама со своего места пытается ей помочь расстегнуться.

А я уже выхожу из машины и потягиваюсь.

У меня затекло все тело, особенно, досталось ногам, которые не особо помещаются на заднем сиденье.

Я прыгаю и потираю руки, чтобы немного встряхнуться и офигеваю от оглушающей тишины в этом безлюдном месте. Так непривычно от Центра, в котором мы живем. Там постоянно шумно, даже в такое время суток.

Сейчас еще не ночь, но на небе висит огромная как сырная голова луна.

А если сделать шаг от дороги – огромное поле с кустарниками и высокой травой, которая даже мне будет по шею.

Черт, как Эш проберется сквозь нее?

Ближайшие кусты не так уж и близко.

Все так же, прыгая, как идиот я добираюсь до этой травы, и захожу в нее. Ого, да я ошибся. Она такая высокая, что достигает моей макушки – это точно трава вообще? Я рву длинный тонкий лист, вырывая с корнем из земли, чтобы показать его потом маме. Она хоть и не работает, посвятив себя мужу и нам, детям, но имеет диплом по ботанике и, наверное, разбирается в такой фигне.

Скоро там Эш, кстати?

Я хочу обернуться. Я хочу выйти обратно из этих зарослей, из-за которых даже не видно нашу машину.

И раздается взрыв.

А может, что-то другое. Скрежет. Звук чего-то разбитого. Я не могу понять, потому что впервые слышу такое.

Слишком громко.

А потом звук отъезжающей быстро машины – уже знакомый.

Что такое происходит вообще? У меня от испуга чуть сердце не выпрыгнуло прямо через грудную клетку. Кто куда уехал? Меня оставили что ли?

Нужно срочно выбегать.

Но у меня почему-то ноги приросли к земле, а руки дрожат так, что из них выпадает эта тупая огромная травина, которую я собираюсь показать маме. Да по хрен на эту траву.

Что-то не так.

С трудом, но я заставляю свои ноги идти, и выбираюсь обратно из зарослей.

Все вроде, как и было, никто никуда не уехал – по крайней мере, наша машина все еще тут. Но с ней что-то не так. Когда я только вышел, она стояла прямо вдоль дороги, а сейчас съехала на обочину.

Поэтому был такой громкий звук?

Я потираю нос, а потом нижнюю губу. На светлом рукаве остается небольшой след крови.

Оказывается, последние несколько секунд я так впиваюсь зубами в губы, что даже прокусил их.

Что-то совсем-совсем-совсем не то.

Я подхожу к машине и первым делом замечаю, что со стороны отца и Эш – выбиты стекла, они осколками сверкают под лунным светом. Потому что фары тоже разбиты, оказывается. Совсем темно.

Всевышний, побудь сейчас со мной, пожалуйста! Что-то не в порядке здесь.

Хорошо, Всевышний?

Почему папа лежит, уткнувшись головой в руль? Почему мама уснула, прислонившись виском к оставшемуся окну, но которое покрыто огромными трещинами? Почему у них кровь льется, Всевышний?

Я достаю из-под футболки крестик и сжимаю его в руке.

Эшли так и не вышла. Она все еще запутана в ремнях, а ее маленькая светловолосая голова склонилась к коленям.

И никто не двигается.

Вообще.

Тишина и обездвиженность. После такого громкого звука.

– Мам? Пап? Эш?

Мой собственный голос кажется каким-то неуместным и лишним в такой тишине.

Я обхожу машину к месту, где ехал до этого.

Дверца открывается с небольшим трудом, а на стекле тоже огромная трещина, которая делит его на две равных части.

Я аккуратно сажусь на свое место, боясь потревожить столь глубокий покой в салоне.

И просто сижу.

Не двигаясь, как остальные. Стараясь не дышать.

Но никак не могу обездвижить свои ладони – они намертво вцепились в крестик, но сильно трясутся, как у какого-то невротика или старика.

Через несколько минут я все же позвоню в службу спасения.

Еще чуть позже здесь будет много людей в форме.

Спустя час я уже буду знать, что произошла авария, в нашу машину кто-то врезался на большой скорости, но, судя по всему, пострадал лишь наш автомобиль.

В ту ночь я стану круглым сиротой.

Нейт хлопает меня подбадривающе по плечу и предлагает выпить за мое решение, но я отказываюсь, от чего, он, наверное, вообще в шоке.

В итоге мы просто обсуждаем юридические формальности, потому что младший брат отца имеет частичный доход с его предприятий, собственно, на них и живет – вольный художник. Есть у нас с ними схожее – ни он, ни я не желали никак влиться в семейный бизнес.

Но я сохраняю на имя Нейта его прежние средства, хоть по наследству все переходит только на меня одного.

Потому что обожаю этого чувака.

Нейт – самый добрый, понимающий и просто лучший дядя в мире, и я не знаю, как бы сложилась моя жизнь без него.

После той страшной аварии, когда у меня не осталось семьи, я должен был отправиться в детский дом.

Несмотря на всю влиятельность фамилии, но четырнадцатилетний подросток ни по какому закону не мог оставаться без присмотра и продолжать жить один.

Тогда немедленно вмешался Нейтан, и вместе с супругой они оформили на меня опекунство. Перевезли из Центра в свой район – Даствуд, в котором проживали до этого свою размеренную жизнь. И как-то сильно расчувствовавшись, даже завели разговор о полном усыновлении, от чего я все же отказался.

Несмотря на хорошее отношение к дяде, мне не нужны были никакие другие родители, даже на бумаге.

Мне было плохо даже от подобия другой семьи и было важно не рушить то, что теперь останется только воспоминанием.

Из-за этого я задыхался, просто проживая в их особняке.

Постоянное напоминание, что это – не мои родители, а я не их сын, но зачем-то мы живем вместе. Чем больше я погружался в этот бесконечный ад, когда мозг стал полноценно осознавать случившееся, тем меньше мне хотелось оставаться в этом мире, в котором меня предал Всевышний и забрал самое важное и любимое.

И Нейт сделал почти невозможное, видя, что если я дальше продолжу жить в этом подобии семьи, то вероятнее, самостоятельно отправлюсь к своей настоящей. Он приобрел соседний со своим домом особняк и предложил мне там своей жизнью.

Формально я числился проживающим у Нейта, на самом деле – стал жить с ним по соседству, сохраняя хорошие отношения, но не играя роль, что я все еще «ребенок», а они с Натали мои временные «взрослые родители». В его доме всегда находилась комната с некоторыми моими вещами, и когда приходила инспекция – я приходил туда, словно бы и живу там.

Я мог выжить только таким образом.

Да, у меня появились панические атаки, я стал собирать себя по кусочкам, хватая то здесь, то там, свое и чужое. Я познакомился с Дастином Лайал, который мне стал лучшим другом, потому что никому на свете кроме него я тогда так и не смог первым произнести правду, что моя семья погибла, а я сирота. Я ничего у него не просил, но он сам сохранил это в тайне, давая мне возможность самому решать – хочу ли я, чтобы это стало всеобщим достоянием для наших новых знакомых и друзей. И просто всегда старался находиться рядом, когда у меня начинались приступы панической атаки. Если мы были в социуме – Дасти в такие моменты резко переводил внимание людей на себя, чтобы я мог в его тени незаметно успокоить свои руки и выровнять дыхание.

Поступив в Сент-Лайк, я обнаружил, что многие обсуждают мою трагедию.

Ого, в аварию попал какой-то очень богатый чувак, он владел до хрена чем, погибла его семья, сразу же. Нет, там даже камер нет, поэтому вряд ли найдут тех, кто врезался в их машину, неудачное место. Кстати, в живых остался старший ребенок. Чудом спасся. Интересно, что сейчас с ним? Да откуда теперь узнать? Бедная семья.

Тот самый ребенок находился среди этих людей, и никто даже не подозревал, что они говорят о нем.

А я прятал трясущиеся пальцы под парту, а потом включался в режим компанейского, жизнерадостного парня.

Чуть позже благодаря Дастину я получил таблетки, купирующие панические атаки. Еще чуть раньше я понял, что алкоголь вообще позволяет не переживать эти вечные картины в голове с автомобилем, где навечно замолчала моя семья.

Потом вообще многое, что произошло.

Но я слишком хорошо помню тот день, когда только отошел от посттравматического стресса и впервые понял, что потерял. И как хотел уйти вслед

за ними

. И из-за кого я захотел остаться.

Все еще разбираясь в бумагах с Нейтом, я на минуту отвлекаюсь на свой телефон. Некоторые уведомления, особо важные, у меня поставлены в режим звука.

И это точно важное.

Покупка билетов в Лос-Анжелес, бессрочный договор аренды в какой-то квартире. Несложно сложить одно с другим, чтобы понять, о чем думает человек, бронируя подобные вещи.

В выходные я впервые за долгое время подошел к местной Церкви.

Хотел зайти внутрь. Но в итоге так и не решился.

Не перед Всевышним я грешен, а перед человеком.

Который так сильно хочет от меня сбежать, что я не имею право отсиживаться в сторонке, а должен сделать то, что правильно.

Удержать

.

34 глава

Два года назад

Ива

– Это точно не подделка? – Кэти внимательно изучает кольцо, которое мне подарил мне Алек, едва ли не пробует на зуб. – Выглядит слишком круто, реально как фамильная ценность. Может, у бабки своей какой-нибудь угнал?

Мы сидим у меня в комнате с питательными масками на лицах. Точнее сижу только я, подруга нагло заняла мою кровать, раскинувшись на ней звездочкой.

– Может быть, – жму я плечами, и забираю кольцо назад.

– Надеюсь, моя неопытная подружка не успела развесить свои маленькие уши и поверить в сказку о предложении руки и сердца?

Я смеюсь, и со своего кресла-пуфика пихаю ее под ногу.

– С ума сошла?! Конечно, нет!

– Уф, а я уже начала переживать за тебя. Все, конечно, выглядит со стороны довольно интересно, ой ладно, даже сказочно, – цокает подруга языком. – Все только и стонут, глядя на вас: ой какая красивая пара, – писклявым голосом передразнивает кого=то Кэти. – А в душе завидуют. Но в этом ничего удивительного как раз-таки.

– Было бы чему завидовать.

– Немножко есть чему – все эти «невеста», хождение за руку, совместные приезды – как в лучших фильмах Голливуда.

– В этом ведь и суть, – киваю я. Все действительно так киношно красиво, что еще сложнее можно поверить в искренность Алека.

– Ты там ведешь еще свое расследование, чего наш мальчик-красавчик в итоге-то хочет от тебя?

Расследую, ага. Вот даже сейчас вспоминаю то, что было в кинозале, и ощущаю свое пылающее лицо, как хорошо, что его сейчас скрывает влажная маска.

Кэти словно интуитивно чувствует эту маленькую тайну.

– Или ты уже поплыла, подруга, и вы там по-быстрому проходите все стадии отношений? Ты ему случайно не подарила кое-что взамен колечка?

– Бо-оже, нет! – Это даже звучит отвратительно.

Взамен.

– Окей. Просто боюсь за тебя. Ты у меня такая хрупкая и невинная, как нежный ангелочек. – И я снова краснею, вспомнив, как на коленях Алека желала, чтобы он вел себя пожестче. – Не хочу, чтобы он тебя использовал и разбил сердце, а все на это указывает. Когда тебя мистер Фитч задержал после занятий с остальными, я видела Брайта с Джесси Браун из группы поддержки, случайно совершенно. И знаешь, они так общались о чем-то бурно, а он в этот момент просто трахал ее глазами.

Вау.

Ладно.

Срочно ищу в себе честные мысли, как я отношусь к подобной информации. Немножко неприятно – блин. Но в большей степени, мне все равно. Как бывает все равно, когда и так ждешь серьезного подвоха, поэтому такая мелочь кажется пустяком.

В целом, я и сама подозревала нечто подобное.

Алек прекрасно знает мой режим дня, мои одинаковые маршруты и круг друзей в виде одной Кэти. А что знаю я? Ну вот, когда мы не вместе? Где он сейчас, с кем он? Может, вообще в своей «Леваде» в компании горячих и раскрепощенных девчонок, я видела – там таких много. И симпатичных – более, чем достаточно.

Если я позволю себе его ревновать, то, наверное, за неделю сойду с ума, постоянно находя поводы и устраивая бурные истерики.

Нет, спасибо.

Если меня и тянет к нему физически, что приходится признать, то голову я храню в ясности. Я зачем-то продолжаю эти отношения, но в любой день жду, когда они закончатся, и мне любопытно, какой же все-таки будет повод? Ради чего все затевалось-то?

– Кэти, мне плевать на это. Возможно, он даже сейчас с кем-то делает что-то подобное, но не только глазами.

– Мне нравится твой настрой. Но, наверное, все проще. Как я и говорила изначально, он хочет тебя трахнуть и все. А скоро у них выпускной, потом он просто испарится из школы, и из твоей жизни. Ну и, возможно, поспорил со своим дружками, что сделает это. Не знаю, я только по глядя на них думаю – как бы ни были горячи, но нет, Кэти, нет, с такими не стоит связываться.

– Кстати, про спор говорила я, а ты немного не верила.

Поежившись, я вспоминаю недавний, короткий разговор, который произошел возле зала, где проводятся уроки по физкультуре. Я как раз шла на свое индивидуальное занятие, и прямо у входа столкнулась с Дастином Лайал.

– Привет? – приостанавливается парень. За его спиной вижу разминающихся ребят из баскетбольной команды. Дасти когда-то тоже был среди них, но сейчас, видимо, заходит только поздороваться. Не понимаю, как можно добровольно бросить спорт.

– Привет, – отвечаю я, и собираюсь идти дальше, потому что мы не так близки с ним, и говорить нам, по сути, не о чем.

Но Дасти замирает на полпути, и в итоге следом за ним я – нужно обойти, либо вправо, либо влево.

– Ты девушка Алека? – Внезапно выдает им. Я не понимаю его тон, то ли вопросительный, то ли утверждающий.

В любом случае, мне это не нравится. Даже наоборот. К чему об этом нам говорить с ним – они и так достаточно близко дружат с самим Алеком, чтобы знать подобные вещи даже лучше, чем я.

– У него и узнай, – непривычно грубовато для себя отвечаю ему.

Я не плохо отношусь к Дастину, точнее нейтрально. Изо всей их компании он кажется самым адекватным и милым.

– Я это знаю.

Прекращаю попытки обойти его и, остановившись, смотрю ему в лицо.

А ведь они действительно с Алеком близки, тот доверяет ему – и вполне мог рассказать то, ради чего вообще играет при мне роль заботливого парня. С постоянным «люблю-люблю-люблю», что это слово уже звучит обыденно на уровне «Как дела?»

– И многое знаешь? – Делаю голос суперравнодушным, но взглядом сканирую лицо парня.

Дастин как-то неловко пожимает плечами.

– Я знаю, что Алек со стороны может показаться легкомысленным придурком, – говорит он, засовывая руки в карманы школьной формы. – Но на самом деле, он хороший парень. Не оставляй его, когда придет время.

Я едва ли не ахаю.

Если Дастин пытался мне «прорекламировать» таким образом Алека, то сделал все с точностью до наоборот. «Когда придет время». А что это за время должно такое прийти? Кульминация всего этого спектакля? Та самая развязка, на момент которой я должна точно быть с Алеком, этим «хорошим парнем»?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А может, примерно, где-то там и суть возможного спора на меня? А Дастин один из тех, кто ставит, чтобы я слепо верила его другу? Чертовщина какая-то. Давайте мне уже этот финал, мне самой любопытно, что они задумали.

– Ну конечно, не оставлю, – холодно улыбаюсь парню, и обхожу его, чтобы пройти в зал.

Через несколько секунд оглядываюсь, чтобы проверить его реакцию.

Но Дастина Лайала уже не видно в коридоре. Там в одиночестве стоит незнакомая черноволосая девушка в школьной форме, глядя в свой телефон.

Ладно.

– Ну насчет остального – точно говорила я. – Гордо парирует Кэт, сдирая резко маску с лица. – Моя чуйка кричит, что ты зря связалась с ним вообще. Не закончится это ничем хорошим.

И я за ней следом.

А потом Кэти звонят родители, что уже довольно поздно, и она быстро собирается уезжать, чтобы не нервировать их.

На своей собственной машине – красного цвета, как и хотела.

На прощание мы привычно целуем друг друга в щеки, и мне прилетает тихий шепоток от подруги.

– Если он тебя все же трахнет и бросит, то получи хотя бы от этого удовольствие. А потом мы с тобой изобразим «страдашки» и будем обсуждать, какой Алек мудак до тех пор, пока нас не начнет тошнить.

Я обожаю эту идиотку.

Ее фраза такая циничная, пошлая и грубая, но я не выдерживаюсь и все равно смеюсь. Кэт тоже хихикает и быстрой походкой выпархивает за дверь моей комнаты:

– Не провожай!

Оставшись одна, я решаю не тянуть время, быстро принять душ и почистить зубы. Вставать придется рано – перед уроками нужно будет отвезти тренеру заверенные нотариусом копии документов для предстоящего отбора.

С мокрыми волосами я забираюсь под одеяло, немножко сомневаюсь, но все же сую под щеку любимый леденец с малиновым соком.

Только быстро уснуть все равно не получается.

Кручусь и верчусь, и все кажется неудобным.

Получаю стандартно-ежедневное сообщения от Алека – «Люблю тебя. Спокойной ночи», отвечаю на автопилоте – «И тебе».

Кладу вторую подушку на голову, но состояние близко не сонное.

И все же, с кем он сейчас? С другой девушкой? Это не помешало бы ему отправить сообщение, они все равно каждый раз одинаковые, может даже копирует одно и то же.

И сразу в мыслях мелькают всякие картинки – Алек сейчас у себя дома. Или не у себя. Рядом с ним красивая девушка.

Как он с ней ведет себя? Нежно или грубо?

Я выметаю эти образы из головы, и у меня даже получается забыть о нем самом. Но я уже начинаю зацикливаться –

нежно или грубо

?

И представляю мужские руки, которые оказывается у меня на шее. Сильные. В этой фантазии они не принадлежат никакому конкретному парню, это просто абстрактный образ.

И даже от этого я вся где-то сжимаюсь, где-то напрягаюсь.

Эти руки гладят меня, но постепенно все больше смыкаются на шее, из-за чего мне становится труднее дышать.

Убираю вторую подушку с головы и раздраженно зажимаю ее ногами, пытаясь очистить картинки в голове, выгнать их оттуда, но никак не получается.

Я делаю попытку вырваться из этих рук. Я подаюсь вперед, чтобы сбежать, но Он перехватывает меня за талию и тянет обратно к себе.

Сжимаю зубы и крепче зажимаю подушку, чтобы с помощью нее погасить загорающее возбуждение между ног. Это уже происходит со мной не впервые.

Умоляю остановиться, отпустить меня. Пытаюсь бороться. Но Он перехватывает мои руки и прижимает спиной к стене.

Это просто кошмар, но у меня все тело горит. И этот тот пожар, который потушить невозможно. Разве что один способ есть… Перевернувшись на живот и слегка подогнув ногу, я запускаю руки под пижамные короткие шорты и прижимаю крепко ладонь к пульсирующему месту между ног. Пожалуйста, хватит!

Я не могу ничего поделать. Он меня обездвижил. Я молю отпустить, чем еще больше завожу Его. Своим бедром Он раздвигает мне ноги, и прижимает ближе к себе. Одной рукой тянет меня вниз за волосы, от чего мне приходится поднять голову верх. И тогда Он впивается губами в мою шею.

Я давлюсь своим же дыханием, удерживая эту картину в крепко закрытых глазах, и все же проникаю рукой под трусики. Они влажные, я сразу это чувствую, но не задерживаюсь на этом, а касаюсь того крохотного бугорка, скрытого верхними половыми губами, который сейчас контролирует мое тело и посылает в мозг всякие картинки.

Его губы терзают со всей своей грубой страстью и жестокостью, оставляя следы на мне. Я тяжело дышу, освободив одну руку из захвата, давлю Ему на грудь в попытке оттолкнуть от себя. Но Он сжимает ее в своей, не давая мне возможности для какого-либо сопротивления. Я поймана Им. Я в Его руках. Он может делать со мной все, что хочет. И делает это. Спустившись ниже, он облизывает мои ключицы. А потом кусает сверху за грудь через тонкую майку, я чувствую острую боль, перемешанную с таким же острым желанием и наслаждением.

Мои пальцы круговыми движениями гладят клитор. Чтобы смочить его, приходится на секунду спустится ниже и собрать ту самую жидкость у краешка влагалища. Глубже я не рискую, провожу пальцами и снова возвращаюсь к заветному бугорку, чтобы немного сильнее зажать его. От этого из груди вырывается стон, но я быстро заглушаю его, уткнувшись лицом в подушку.

Его поцелуи везде, где Он может дотянуться. Его руки блуждают по моему телу, но, когда я делаю свои попытки вырваться, он перехватывает меня за талию и сильнее прижимает к стене. Или стягивает волосы до боли. Заламывает мои запястья одной рукой, а второй грубо сжимает за бедра. Когда я пытаюсь кричать, не выдерживая этой пытки, он затыкает меня грубым, жадным поцелуем. Хватает меня за ягодицы, и за них поднимает к себе, удерживая в воздухе. Мне приходится обхватить его ногами, чтобы чувствовать опору, но при этом мы продолжаем этот поцелуй, в котором мои губы уже обкусаны, а язык обласкан и истерзан. Прижавшись к нему, я чувствую всем своим естеством его упирающийся в меня…

Мои пальцы почти постукивают по пульсирующему комочку, а тело полностью напряжено до пальчиков ног. Я вытянута как стрела и вцепляюсь зубами за наволочку подушки, чтобы не застонать, когда…

Моя Ива. Я люблю тебя.

Стоп, Он никогда ничего не говорит.

Но пальцы уже зажали клитор, выпустили, еще раз слегка надавали. И все.

Я мычу в подушку, в глазах мутнеет от слез, а все тело сжимается словно вода, уходящая из берегов перед цунами. Чтобы потом это цунами настигло меня сильными волнами. И настигает.

Тихо всхлипывая, я позволяю оргазму пройтись по всему моему телу, освобождая все напряженные нервные окончания, даря то самое блаженство, о котором я читала в книжках.

Я проживаю его до самого конца, ловлю каждую волну, пока мое тело не ощущает полный покой, вялость и ту самую сонливость, которую я ждала.

Что со мной не так? Почему у меня такие картинки?

С рядом стоящей тумбочки я беру упаковку салфеток и вытираю ими свои руки и, отодвинув резинку трусиков, влажную промежность.

Снова чистая, расслабленная и теперь готовая ко сну.

Ладно. В моем возрасте не только такое делают, Ива. Но представляют ли такие картины? Не думай об этом. Не думай. Спи!

35 глава

Наше время

Алек

Стучать в окно, а не в дверь – я не из тех, кто выбирает стандартные решения.

Потому что раз – это не совсем окна, а просто стеклянная стена, все это здание построено из него, но нужный мне первый этаж имеет возможность изнутри приоткрыться. И потому что два – нет особой разницы, куда стучаться, мне все равно не откроют, а так меня хотя бы видно.

Потому что я не собираюсь скрываться и смотреть со стороны.

Ива, я здесь. Приоткрой эти рольставни, которыми ты закрыла все свое жилище, у тебя важный гость.

Сам смеюсь от своей роли – важного, а на деле – нежеланного. И сам же грущу – потому что это довольно унылая перспектива, а в сравнении и вовсе – мрачная. Было же время, когда я практически так же пробирался в комнату на первом этаже, только тогда все еще не скатилось к чертовой матери, и это были хорошие встречи.

Я и сейчас мог бы спокойно зайти к Иве, потому что мы уже это делали, дубль электронного ключа – спасибо хоть в чем-то Калебу. Да я бы мог даже так озаботиться, что демонтировать эту часть стены к чертовой матери, и хрен меня остановишь.

Вот только это вряд ли приведет девушку в восторг и умиление, а мне приходится напоминать свою роль в наших по-новому сложившихся отношениях. Что это я нуждающийся, что это я просящий, это меня не хотят видеть, не хотят отвечать даже на сообщения.

И приходится, в конце концов, думать хотя бы на один шаг вперед, а не как обычно поддаваться импульсам – захотел и немедленно сделал.

Все.

Я максимально вежлив, но никуда не денусь.

Все дороги мира ведут в Рим, а мои все пути всегда приводят к Иве.

Достаю из кармана красную пачку «Парламента» – как начал курить именно эти сигареты у Нейта, так вот и до сих пор. Какой я постоянный, просто жуть. Вдыхаю никотин, когда подобие шторы слегка приподнимается, и я попадаю под прицел ледяных голубых глаз.

Моя Ива.

Сейчас закроется обратно.

О, оказывается, нет. Наоборот. Открывает пространство полностью, встав перед стеклом, встает на носочки и дотягивается до небольшого отделения размером в полметра, сделанного под вид маленького окна.

Успеваю пока полюбоваться ей.

Какую же охрененную девушку я себе выбрал, с ума сойти. Помню, как искренне называл ее белой, лабораторной мышью – но, однако. Ее фигуре позавидует любая фотомодель – такая тонкая, гибкая, с идеальном размером груди – не гребаное вымя, но и не печальная «единица». Ноги кажутся длинными, несмотря на не самый высокий рост. Хотя и рост у нее нормальный, но рядом со мной она всегда будет казаться маленькой.

Маленьким, хрупким ангелом. Светлокожей, беловолосой, голубоглазой и иногда с губами, окрашенными красной помадой, что придает ее кукольно-красивому лицу частичку порочности. Я просто балдею от внешности Ивы и какой сексуальной девушкой она стала, хотя был готов принять ее совершенно любой, но Всевышний вырастил из моей избранницы королеву красоты.

И вот пока я мысленно молюсь на эту девушку, в приоткрытое пространство она гонит меня прочь.

– Брайт, вали отсюда к чертовой матери!

Это даже… вау?

Не часто Ива Колди позволяет себе выражаться грубо, особенно, так сразу и с ничего. Она ни разу не размазня, что не будет даже пытаться защитить себя, когда нападают. Но обычно у нее иной подход – милая улыбка, таинственно молчание, а потом тихие и вежливые слова, сказанные на ухо или переданные через кого-то. Но почему-то они оказываются намного болезненнее, чем если бы Ива орала, устраивала истерики и материлась как пубертатный двенадцатилетний пацан на разборках с такими же.

А вот сейчас я возьму на себя ее привычную роль.

– Ива, здравствуй! – улыбаюсь вежливо, почти что скромно. – Я пришел пожелать тебе доброго дня!

И дать понять, что так просто не уйду. Но это будет пока за кадром.

– Пожелал? Теперь свали.

– Может, пригласишь меня на чашечку чая? Кофе?

На ее лице, которое я прекрасно вижу через стекло улыбки что-то нет. Ива злая, Ива недовольна мне – плохо.

– Подойди поближе и подожди несколько минут. Я вылью тебе этот кипяток на голову, или можешь подставить руки, открыть рот – не знаю. Какого гребаного черта ты притащился?

– Может, сходим на свидание? – Как можно скорее купирую негатив. На хрен его.

– На свидание? С тобой?

Ива считает мое предложение абсурдом, и не может сдержать смех. Она постоянно находит забавными самые простые вещи и смеется с них как маленькая девочка – охренительно мило.

Ой да ладно, на самом деле она до сих пор еще маленькая девочка, совсем недавно исполнилось каких-то восемнадцать лет. Да чего там – я сам не взрослый, солидный мужик в свои двадцать, недалеко ушел, в общем-то. Просто у меня непомерно огромные планы на жизнь.

И я достигну каждую свою цель.

– Со мной, – киваю я, прикуривая сигарету. – Открывай мне эту дверь, и погнали. Прямо сейчас отвезу тебя в Лос-Анжелес и проведу по всем крутым местам.

Конечно, не просто так озвучиваю этот город.

Потому что не собираюсь тут играть перед ней.

– Откуда ты знаешь? – На секунду теряется Ива. – А ладно. Я даже не удивлена.

– Так ты согласна?

– Конечно, нет! Я хочу, чтобы ты ушел отсюда. Без меня. Навсегда.

Я подхожу ближе к стеклу.

– Верим в это?

– Верю.

На лице действительно уверенность, сигнализирующая о том, что девушка не играет со мной, а считает возможным, что сможет убедить меня, что я найду в себе желание уйти и жить свою жизнь в отдалении.

И у нее есть причины этого хотеть после последнего инцидента – особенно.

Если бы я действительно мог исполнить ее это желание – то сделал бы это тут же. Подарил бы ее свое отсутствие и невмешательство. Но это единственный подарок в мире, который я не способен ей подарить.

Я всегда возле Ивы как магнит, мне сука медом намазано, хрен знает, почему все настолько сильно, я даже прекратил считать ее своей святыней – но все равно каждый день как начинался для меня с «моя Ива», так и заканчивается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это не смешно и даже не романтично.

Но как есть.

Я нуждаюсь в Иве.

И мне резко хочется прекратить вести себя как клоун.

Щелк

.

Я ведь знаю, что болтаю все это просто так – она никуда не захочет со мной ни поехать, ни пойти, ни просто впустить к себе. Сколько тут ни улыбайся, сколько ни строй из себя дурака наивного.

Я не знаю, как все изменить.

Выбрал для себя хотя бы заповедь «не навреди» и готов ей следовать, но как полноценно вернуть себе Иву – я правда не имею понятия. Извращенная часть меня просто хочет забрать ее силой, как раньше, и отвезти к себе, спрятать от всего мира и… да, получается, удерживать с собой против ее воли.

А еще она говорит – что я на такое способен.

Но я сам не хочу доходить до такого, да и не собираюсь.

Если только совсем однажды не останется выхода, кроме этого, так?

Тупые мысли, тупые.

Не этого я хочу.

– Ива. Мне плохо без тебя. Очень.

Сопливо, немножко жалко, но честно.

Уже не улыбаюсь, не играю, а просто смотрю на девушку, чтобы хотя бы по глазам поняла – реально плохо.

– Люблю тебя.

– Меня триггерит уже от этого слова, – морщится она. Тоже искренне, словно я сказал гадость. – От тебя. Самому не надоело это болтать за столько-то лет?

Болтать?

Я всегда говорил это искренне. Да, часто. Разве это плохо? Это меня как раз всегда триггерили люди, в основном, парни, которые из этого слова делали какое-то тупое табу, считали вообще «любить девушку и не скрывать этого» – чем-то неприемлемым. Словно они выше этого. Словно любовь – это что-то постыдное, а если уж и признать ее вслух, то обязательно нужно пройти перед этим десять кругов ада.

Никогда этого не пойму. Для меня абсолютно естественно говорить «люблю», если я люблю действительно.

И я даже давно послал нахрен зачатки самолюбия, осознавая, что Ива никогда не говорила мне этого в ответ. Вообще никогда. Хотя мне хотелось бы это услышать от нее хоть единственный раз за столько лет знакомства.

– Никогда не надоест это говорить. Я люблю тебя, Ива.

Она садится прямо на пол в своей комнате, обхватывая свои колени и склоняя на них голову. Из-за длинных волос, что опутывают ее тело сейчас прямо до пола, совсем не видно ее лица.

– Ложь.

– Я тебя подвел, извини. – Что есть, то есть. – Я правда был уверен, что ты заодно с братом. У меня друга лучшего убили тогда, а ты меня бросила по сути.

– Ты обвинил меня за то видео. Хотя это ты распространил его, ну или твои друзья.

– Зачем мне это делать? В итоге я столько потерял из-за него.

– Не столько, сколько я.

До сих пор не понимаю, что за херня с видео, из-за чего все потом так закрутилось. Все указывает на Иву – делать не напрямую, скрытно, неожиданно, больно. Как и в «Леваде», когда чужой голос поздравлял меня с помолвкой. Я даже допускаю, что она может до сих пор меня обманывать, но…

Я сажусь на землю примерно напротив Ивы, чтобы хоть так ближе к ней.

И понимаю, что мне уже плевать на то, даже если она врет, даже если не хочет признаваться, что хотела два года назад сделать мне такую подставу.

Я так устал вариться в этом котле ненависти и обиды, когда вообще не люблю и не хочу долгое время пребывать в негативе. Это нормальное чувство, человеческое, но Дастин был прав – как бы мне не было плохо и злобно, я все равно всегда пытался найти сотню альтернатив, чем заменить эти чувства, и находил. Даже ненавидя весь мир, я упрямо искал в нем то, что мне может понравиться, что станет важным и дорогим. И тоже находил.

– Когда я впервые увидел тебя, то был очень злой, – вспоминаю я. – И ненавидел вообще все. И себя, и свою жизнь.

– Это когда мне было двенадцать, судя по твоим словам? – Голос Ивы приглушен и стеклом, и закрытой позой, и вообще какой-то грустный. Жаль, что не могу ее сейчас обнять – она кажется хрупкой и маленькой как никогда.

– Ага. А мне четырнадцать. Случайно набрел на стадион. А там ты. Танцуешь. Мне тогда это не понравилось. Назвал про себя тебя тогда лабораторной мышью, такой бледной казалась. И неуместной в тот день.

Неудобно сидеть, поэтому меняю позу.

– Зато теперь. На коленях стою перед тобой. – Как есть, Ива слегка поднимает голову в мою сторону, и мы на секунду встречаемся взглядами. – Как верный пес готов тут сидеть и выполнять команды, потому что вообще не могу без тебя. Я люблю тебя, Ива. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю.

– Замолчи, – просит она, закрывая лицо руками.

Но я уже не могу остановиться и повторяю это слово раз за разом. Потому что «люблю» — это самое сильное чувство, что есть во мне. С любви Божьей родилась Вселенная, и мы, его дети, всегда будем испытывать это чувство.

Люблю.

Люблю.

Люблю.

– Брайт!

Пока я как молитву произносил это слово, Ива уже поднялась.

И открыла передо мной эту чертову стеклянную дверь.

Я смотрю на нее снизу вверх, стоя на коленях, не веря, что подобное происходит.

Вот и не верьте предсказаниям.

– Встань!

Послушно делаю, что она говорит и, не пытаюсь отряхнуться, встаю на ноги перед ней, поглощая своей тенью.

В глазах Ивы слезы, на щеках ее слезы. И от вида этой светлой, плачущей девочки у меня замирает сердце. Такая грустная, растерянная, маленькая.

Моя.

–

Я люблю тебя. – Чисто на автомате повторяю еще раз, когда между нами исчезла преграда, и я могу сказать это Иве в лицо.

Она опускает глаза, прячется за длинные волосы, сжимает руками края своего домашнего платья.

Я просто жду и смотрю на нее, не решаясь в этот момент что-то испортить каким-то неуместным действием или словом.

Заправив волосы за ухо, Ива делает вдох и снова поднимает лицо, теперь глядя на меня.

Слезы исчезли, будто их и не было.

Глаза снова морозят голубым холодным светом. А на губах неожиданно появляется улыбка, что так сильно контрастирует с колючим взглядом.

– Убирайся отсюда. – Произносят ее губы с этой самой милой улыбкой.

– Все равно люблю тебя. Говори, что угодно.

– Прочь пошел.

– Люблю тебя.

– Плевать мне на твою любовь. Уходи – сейчас дверь закрою.

Открыла, чтобы в итоге послать меня и закрыть? – хочу произнести вслух.

Но не произношу.

Я понял.

Твою мать, я все понял.

36 глава

Два года назад

Алек

– Что здесь? Здесь? А здесь?

Ива перебирает блестящие, шуршащие пакеты, а я чувствую гребаный стыд, потому что не могу ответить на ее вопросы, так как сам не знаю, что в них находится. Но упрямо молчать как партизан тоже будет выглядеть странным, поэтому я говорю нейтрально-абстрактное:

– Всякое разное. –

И не соврал, и ответил, Алек молодец

!

Но на самом деле, Ива тоже виновата – вообще-то могла и сама как-то уведомить меня о своем дне рождения, а не так, что я узнаю об этом за несколько часов до окончания суток совершенно случайным образом.

Случайным образом у тебя стоит уведомление на телефоне. Именно случайное.

И оно сигналило еще с самого утра, и я должен был увидеть его сразу, потому что внимателен до таких вещей. Но гребаный кошмар под названием «окончание школы и все с этим сопутствующее» меня долбит уже целую неделю. И даже несмотря на то, что со школой у нас взаимные наплевательские отношения к концу года, она все равно отбирает кучу моего времени и внимания. Все равно приходится завершать все учебные проекты, сдавать несданные зачеты, сидеть на экзаменах – и я это делаю, со скепсисом, недовольством, но да. Потому что не хочу создавать проблем Нейту – в главной степени.

Мне хоть уже и исполнилось восемнадцать, и даже уже далеко не первый день, но мы оба с ним затянули процесс снятия опекунства. То есть, оно снято со стороны государства по достижению необходимого возраста, но с нашей стороны не подтверждено ни на одном документе.

И сейчас проходят последние процедуры, даже проверки. В общем, будет крайне неудобно, если я все завалю в школе, не получу документы. Нейтана выставят хреновым опекуном, а если копнут глубже и узнают, что я еще и проживал с четырнадцати лет без обязательного надзора – то ему еще могут предъявить и уголовное наказание.

Конечно же, я не подставлю так Нейта, которого за эти четыре года просто обожаю.

Но естественно по итогу я вечно нервный, дерганый и раздраженный, пытаясь успеть везде и сразу. Это еще усугубляется тем, что я вот-вот попрощаюсь со своим лучшим другом.

Когда тема тайного отъезда Дасти была только в зачатке, было намного проще это воспринимать. Это казалось, что будет «когда-то», «в обозримом будущем», да даже «вдруг он передумает, нельзя же меня оставлять, я никогда не буду готов».

Но нет, не передумал, даже немного ускорился.

Сразу после выпускного, ага.

Я ему сказал, что тогда устрою еще один выпускной, у себя дома, чтобы потянуть время. Но выиграю от этого несколько жалких дней.

Алкоголь мне нельзя – потому что пьяным я вообще все испорчу, но держусь постоянно на «Окси», иначе просто съеду с катушек из-за гребаных приступов. Из-за гребаных панических атак, которые мне подарила авария и смерть семьи. Из-за гребаных страхов, потому что в последние дни не всегда успеваю побыть в роли водителя своей девушки, а у меня, конечно же, фобия, что без меня она может попасть в автокатастрофу. Из-за гребаных нервов, что у меня утекает время, которое я могу провести с другом, а вся остальная компания его кретинов мне не то, чтобы сильно важна.

Конечно же, я пропустил это уведомление, иначе быть не могло.

Туда же – так как у меня никогда раньше не было официальных отношений и быть не могло, я понятия не имею, что нужно дарить. В идеале – я бы сделал опрос среди всех своих знакомых, что лучше всего выбрать в подарок. Как вариант – хотел спросить совет у одной хотя бы Сирены, но та уже свалила на встречу с Кеем, с которым недавно сосалась у школьных ворот. Крайний случай – глянуть форумы и посидеть в интернете, и убить на это несколько часов, которых у меня уже не было.

Мне остался единственный вариант для недостойных своей женщины мужчин – это вбить на запросе всякие фирмы с однотипными названиями «Подарки для любимых людей», и по-быстрому заказать чего-нибудь да побольше. Что я и сделал. Особо не глядя, что вообще заказываю.

Будет эпично, если Ива сейчас при мне начнет разворачивать эту груду, и обнаружит там какое-нибудь белье для «крупных женщин после сорока», набор галстуков или «эффективное средство для роста волос на голове для уверенного в себе мужчины».

Надеюсь, там будет хоть что-то нормальное, чтобы могло бы понравиться и выглядело классным подарком?

Сижу на краешке кровати Ивы, и делаю незаметно упражнение для рук, в надежде, что сегодня обойдусь без панической атаки.

Хотя сам факт, что я в ее доме, в ее комнате, поздним вечером – это уже повод не оставаться равнодушным.

Меня не приглашали, я пришел сам, потому что это святая обязанность – прийти и поздравить свою девушку с таким праздником.

Приходится признать, что с этим однажды мне подсобил ее брат, поэтому я знал расположение ее комнаты и, как можно туда попасть. Если Ива и была удивлена моему внезапному появлению, то не сильно показала это. Главное – впустила к себе, и уже хорошо.

Плохо только, что она намеревается при мне разглядывать подарки.

Чисто вывозя на инстинкте, отрываю ее от этого дела тем, что приподнимаюсь, беру ее за руку и тяну к себе на кровать. Подумав, отсаживаюсь чуть подальше и убираю руки.

– Может, ты потом посмотришь все это? – предлагаю я самым доброжелательным тоном.

Ива складывает руки на колени и, повернувшись ко мне, разумно интересуется:

– А у нас что, какие-то планы на это время?

Мой тупой мозг готовит мне типичный плоский ответ в виде пошлой, примитивной полушутки – «потрахаться и спать». Даже в таком случае это не было бы призывом к действию, просто я так устроен. Несу порой всякую чушь. Сказать, чтобы сказать. Ерунду так ерунду. Обидно, вульгарно или неуместно – похер.

Но с Ивой мне постоянно приходится останавливать себя, потому что хочу казаться перед ней больше джентльменом, чем шутом или озабоченным мудаком. В конце концов, она не какая-то проходная блядь в моей жизни, а будущая жена. И я точно не припомню, чтобы мой отец разрешал себе общаться с матерью как с дешевой шалавой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Жаль только я еще не достиг того уровня выдержки, к которому стремлюсь.

Я могу заткнуться, но это не значит, что обстановка в комнате Ивы с приглушенным светом, где мы на всем этаже одни – оставляет меня равнодушным. Я могу прямо сейчас начать смотреть строго в потолок, и это не собьет той картины, что девушка даже в своей домашней одежде – коротких шортиках и топике на бретелях –

без бюстгальтера, я заметил

– затмевает все мои эротические фантазии о ней. А еще в голове после этого зудит настойчивая мысль – теперь она в возрасте согласия, даже по закону теперь

можно

, и никто не осудит за это, если все по взаимности.

Вообще-то я собирался, нет, собираюсь честно ждать первую брачную ночь, как и положено в счастливом, правильном браке.

Да, определенно. Только бы еще это объяснить своему члену, который считает два года ожидания и хождения за руку – выбором мазохиста.

Ну ведь можно рискнуть, хотя бы до стоп-слова? Это вообще ее идея, все, что до него – можно?

Твою мать, не думать об этом, не думать. Я честный христианин, правильный человек и должен заботиться о том, чтобы сохранить чистоту отношений до брака.

Натягиваю улыбку и начинаю быстро говорить, вытесняя все ненужные, мешающие жить мысли.

– Ива, я хочу тебя поздравить с твоим праздником. Я очень рад, что могу это сделать лично. И вообще счастлив, что встретил в своей жизни такую замечательную, умную, красивую, добрую, нежную, понимающую, чистую, верную, самую лучшую в мире девушку, которой являешься ты. Ты уже идеальная, поэтому сложно тебе что-то желать. Но со своей стороны готов обещать, что всегда буду стараться делать твою жизнь еще лучше и легче. Ты всегда можешь положиться на меня, буквально всегда, и я сделаю для тебя все, что угодно. Поэтому счастья тебе.

Пару секунд думаю, и уверенно заканчиваю.

– Счастья со мной. Разумеется.

Без вариантов. Но мне несложно сделать нужный акцент.

Над последним Ива хихикает, слегка расслабляясь после того, как я ее утянул на кровать.

– Как мило. Спасибо.

– Ты не позвала меня сама, потому что не хочешь знакомить с родителями?

Черт, я не хотел задавать этот вопрос, хоть мне и интересно до жути. Или даже немножко обидно. Но звучит всё, словно я в позиции униженного. И все-таки опять, как говорится, язык – мой враг.

Сделай вид, что не услышала. Чувствую себя навязчивым. Блин.

Не то чтобы мне правда хочется знакомиться с чьими-то родителями и сидеть с ними на семейном торжестве. Не хочется абсолютно – встретиться с ее старшим братом Максом, потому что он стремный чувак с неприятными вайбами. Но я знаю, что в любом случае обязан поддерживать хорошие отношения со всей семьей Ивы, нравятся они мне или нет. Правила хорошего тона, только и всего. Обычно я их игнорирую, но не там, где дело касается моей невесты.

– Мы не особо справляем. Нет такой традиции. Поэтому я вообще не из тех, кто шумно отмечает дни рождения, вряд ли бы тебе это было интересно.

Ну супер.

Все знают, что я справляю свои дни рождения именно шумно. И очень многолюдно. Ко мне в дом, где постоянно отсутствуют взрослые –

никто ни разу не задался вопросом, а почему так?

– приходит в такие дни половины школы, треть всего района Даствуд, и еще много типов, с которыми я мог познакомиться, где угодно.

Но это не значит, что я воспринимаю только такие праздники.

А ради Ивы я бы пришел даже на самую скучную вечеринку в мире.

– Мне все интересно, – озвучиваю вслух, а сам залипаю на шею Ивы, пока он заправляет волосы в хвост, стянув с запястья резинку.

Красную.

– Я вообще человек интересующийся. Хочу познать все в мире. –

Особенно тебя

.

– Возьму на заметку. Ладно.

Волосы в хвосте прикрывают вид обнажившейся шеи, но поздно. У меня уже стоит.

– Ладно. – Повторяю за ней как идиот. – Ты придешь ко мне на выпускной? – Это я хорошо придумал. Нужно говорить на нейтральные темы, особенно теперь, когда Ива с ногами забралась на кровать, и мне так отчетливо виден контур ее груди сквозь тонкий топик, что… что это уже невероятно сложно сидеть и изображать, будто я слепой и ничего не замечаю, и ничего не чувствую.

– А мне-то что там делать? Я не выпускница. Пока что.

Ну это глупый вопрос.

– Ты будешь со мной. – Ну вот. Уже сам не узнаю свой голос, когда уже не могу не пялиться на нее. – Моя. – Что я хотел сказать, черт? – Моя Ива. Можно тебя хотя бы поцеловать? – не выдерживаю.

– Мило, – тихо смеется она. Не знаю, что ей там кажется милым, потому что ситуация страшная. Я до ужаса хочу ее, и это нисколько уже не смешно. – Мы договорились же не спрашивать до стоп-слова.

Значит, это правда?

Чувствую, что это у меня день рождения сегодня.

Забываю, что просил о поцелуе, а резко перетягиваю Иву к себе. Сам упираюсь в спинку ее кровати, а ее сажу на свои вытянутые ноги и даю себе пару секунд просто полюбоваться своей девушкой.

Согнутыми ногами она касается моих бедер, а руками упирается в мой пресс.

Я обратно распускаю ей волосы, потому что так Ива выглядит более сексуально, когда они спадают через ее плечи и вниз, кончиками доставая сейчас даже до моих ног.

Сука вот недаром наложил запрет на приближение к ней любых других мужиков. Ива слишком красивая, мне даже в тягость понимать, что на нее другие хотя бы просто смотрят. Как проще жилось, когда в гребаной школе была одна главная красотка Лена Дерин, которую хотели все, но на которую мне было похер. И как же херово мне придется, что теперь Ива будет учиться еще два года в Сент-Лайке без меня, и я, наверное, буду с ума сходить от ревности, не имея больше возможности контроля над людьми там.

Да я уже сейчас схожу с ума от ревности, стоит только подумать о будущем.

– Ты моя.

Я впиваюсь в ее бедра и нажимаю на них, словно прикрепляя Иву к себе как можно сильнее.

– Ты только моя.

Двигаю Иву к себе ближе, и сейчас мне уже плевать, что я прямо ее усаживаю на свой стоящий член. Пусть даже через одежду, но она точно его почувствует.

– Никому не отдам.

Сам наклоняюсь к ней и наконец целую.

Это даже сложно назвать нормальным поцелуем, потому что я больше кусаю ее губы, царапаю ее язык, впиваюсь ей в подбородок, шею, ключицы. Оставляю ей десятки засосов, чтобы убедить ее или самого себя, что это все – принадлежит только мне. Это моя драгоценность. Моя девушка. Все в ней принадлежит мне.

Зажимая часть кожи чуть ниже ее шеи между зубов, я облизываю этот участок.

Ива издает тихий, болезненный стон, который чуть-чуть отрезвляет меня.

Ловлю ее взгляд – все в порядке?

Она сама кусает свои губы, словно наказывая себя за то, что не смогла молчать.

– Мне нужно быть помягче? – спрашиваю ее, мне не нужны проблемы, если она потом будет шарахаться от меня из-за того, что я причиняю ей сейчас боль.

При этом, несмотря на то что в моих руках такая хрупкая, нежная девушка, мне сложно быть с ней мягким. Я хочу эту хрупкую и нежную целиком и полностью сделать своей – исцеловать, искусать, истрогать, оставить кучу меток на ее теле от своих губ, рук.

– Наоборот.

Невероятная. Богиня. Моя.

Я прижимаю ее к себе до упора, запуская свои руки ей под топик. Глажу обнаженную спину, острый позвоночник. Грубыми поцелуями покрываю ту часть груди, что доступна из-под тонкой майки. После каждого – там остаются чуть красные пятна.

Но будь я проклят – Иве это нравится.

Потому что сквозь топик становятся все отчетливее видны контуры ее возбужденных сосков – таких небольших, аккуратных, на идеальной форме груди.

И прямо через ткань прикусываю один, получая от Ивы еще тихий стон, после которого она уже просто закрывает рот обеими руками, но, к счастью, даже не думает остановить меня.

Убрав одну руку со спины, я оттягиваю ей волосы вниз и снова целую шею. Почти облизываю ее, чтобы потом резко поймать зубами. А потом и слегка надавить на нее сзади, ощущая, какая она безоружная в моих руках.

Ива так тяжело дышит, чувствую это по ее медленно понимающей и опадающей груди, по редким вздохам. И не понимаю, дышу ли сам.

Почему я рядом с ней становлюсь грубым животным? Эта девушка невинна, любима, и заслуживает максимальной нежности с моей стороны.

Потому что она позволяет быть таким, потому что она провоцирует быть таким. И – ей нравится именно это.

– Скажи, что ты моя. Произнеси это, Ива.

Снова сдавливаю ее бедра, прижимая ближе к члену, который уже готов трахнуть ее даже через ткань джинсов.

– Не буду такого говорить.

Ива пытается слегка приподняться, но я с силой усаживаю ее обратно на нужное место.

– Скажи.

Сжимаю корни ее волос до легкой боли, и целую в нижнюю губу.

Ива отрицательно мычит.

– Скажи.

Сдавливаю ее шею, и засасываю ее сбоку, слегка прикусывая.

И снова это наглое «не-а» от нее, произнесенное самым провоцирующим тоном в мире, когда она уже вся в мурашках в моих руках, и уже дважды скользнула бедрами над моим членом, чтобы добить меня окончательно.

Нравится, когда грубо? Хочется пожестче? Побольше сопротивления, чтобы я совсем от желания весь контроль потерял?

Да пожалуйста! В такие игры я с удовольствием поиграю с тобой.

Я стаскиваю Иву с себя и почти кидаю ее на оставшееся пространство кровати. А сам склоняюсь над ней.

Одно быстрое движение – и оба ее запястья захвачены одной рукой.

Еще движение – и она сдвинута ровно под меня, а вторая рука зажимает верхний край ее крохотных шортиков, оттягивая их так, что потом точно останутся следы на коже.

Я уже сам еле дышу при этом, и не могу ни о чем думать, потому что возбужден до такого предела, что можно себя поздравлять – настолько сильно я этого еще никогда не испытывал.

– Тогда я тебя сейчас оттрахаю, моя Ива. Оттрахаю так, что у тебя не останется сомнений, чья ты.

Говорю чистую правду.

Эта девушка с ума меня сводит.

И делает это специально.

И знает, что сейчас добьется того, что наш первый раз вряд ли уже имеет шансы на бережность и заботу.

По ее глазам вижу, что и до нее доходит это.

Именно поэтому я слышу то, что сейчас, в своем таком состоянии слышать просто физически больно.

– Красный.

Я дико хочу Иву. Жесть как хочу ее. Бог мне свидетель, как сложно сейчас не сделать этого. Потому что она в моих руках. Потому что не сможет остановить меня, если я продолжу, что хочу. До хрена причин.

Но стоп-сигнал прозвучал, будь он проклят.

А это значит – я не сделаю ничего. И всегда буду останавливаться, услышав это слово.

Всегда.

37 глава

Два года назад

Ива

Ты сходишь с ума, Ива. Ты извращенная, грязная девчонка, и тебе должно быть стыдно.

И мне стыдно. Правда.

Потому что последнюю неделю я только и делаю, чего делать не должна ни в коем случае. Сама себе говорю – «не смей сближаться с Алеком Брайтом», но все равно сближаюсь.

И еще как сближаюсь.

В течение дня мы оба постоянно заняты. Алек погружен в свои дела, в которые я не суюсь, а сама – ежедневно пропадаю в студии вместе с тренером. Теперь, когда учебный год закончился, он просто терроризирует подготовкой моего номера для отбора. На самом деле, это правильно, и я не пытаюсь отлынивать, повторяя заученные упражнения с утра до вечера в специальном зале. Но как же я потом устаю – мои мышцы уже привыкли к такой нагрузке, даже ни капельки не болят, но я потом час готова лежать дома, просто глядя в потолок.

Пока не начнутся сумерки.

В это время уже никто из родителей не появляется на первом этаже, я впускаю Алека по договоренности в свою комнату, он рассказывает мне как провел день, как всегда спешно, словно пытаясь угнаться за временем. Потому что времени не так уж и много.

Ведь потом до полуночи начинается

это

.

Я придумываю какой-нибудь повод, чтобы его побесить, уже изучив то, на что он особенно остро может отреагировать. Алек подхватывает эту мою игру, поняв ее правила и… Нет, мы не перешли ту самую черту, но и без нее я уже позволяю многое. С каждым разом больше и больше. Пытаясь сильнее сопротивляться, получаю от него больше жестокости, больше агрессии, больше доступа к своему телу. Мое тело уже все в его отметинах – засосах, легких синяках, укусах, что приходится даже на тренировки надевать высокие водолазки.

Но уже самой так сложно произносить стоп-слово «красный».

Сегодня я впервые оказываюсь на территории Алека, потому что взяла и согласилась прийти к нему на выпускной, устроенный вне школы. Здесь не будет даже Кэти – а кроме нее я особо ни с кем не общаюсь близко. Поэтому чувствую себя неуверенно. Тут люди веселятся, отмечают праздник, кипит жизнь, а я все же не настолько раскованный и общительный человек как тот же Алек, и не могу так просто вписаться в компанию людей, с которыми из общения было только «привет», и разговаривать с ними как будто делала так всегда.

Ладно. Все нормально.

И выгляжу нормально, не привлекая к себе неоднозначного внимания. Надела цветочное платье на лямках и молнией на спине, собрала волосы в хвост, повязав их красной лентой. Немного косметики и алая помада. Не выгляжу более вульгарно на фоне присутствующих здесь девушек, но и не раздражаю взгляды неуместной для праздника одеждой по типу спортивной формы или чего-то совсем уж повседневного.

Улыбаюсь, когда со мной здороваются, но на самом деле хочу найти среди этой толпы молодежи Алека, потому что не особо знаю, что делать. Пить до бессознания алкоголь, раздеваться прилюдно до белья и прыгать в бассейн или громко петь под музыку – это не совсем то, что я привыкла делать или хочу попробовать.

Мое сообщение в телефоне висит непрочитанным, хотя Алек сам просил предупредить его, когда я приду. В итоге стою в компании парней из сборной по баскетболу вместе с их девушками и просто группой поддержки, чтобы совсем не выглядеть глупой и неуместной. Эти ребята хотя бы сами втягивают меня в разговор, хоть и постоянно смещающийся в пошловатые шутки. Но даже будучи достаточно пьяными, не пытаются приставать ко мне.

Мимо проходит Сирена Лайал в обнимку с незнакомым мне парнем – явно не из Сент-Лайка, и она выглядит, пожалуй, сегодня как настоящая красавица и самая яркая девушка. В сочетании с ее рыжими волосами золотое платье заставляет девушку просто сиять.

Засмотревшись на нее, я вздрагиваю, когда мне на плечи опускаются чьи-то руки и притягивают к себе, заставляя на секунду потерять равновесие.

– Сэми, чувак. – Узнаю голос Алека, но обращается он не ко мне, а к рядом стоящему со мной парню, который больше всех выдал мне шуток на грани фола. – Тебе мячом совсем мозги отбило, теперь ты хочешь, чтобы эта участь постигла и твое лицо?

– Ива, – сразу напрягается тот. – Скажи, я ведь даже тебя не трогал? Ничего же не было!

Я киваю головой – потому что так и есть.

– Кретин! Если бы трогал, то тебя бы уже не было – ни здесь, ни на этой гребаной земле!

– Да я клянусь, Брайт…

Алек его не дослушивает, а разворачивает меня к себе и целует. Но от этого поцелуя я ничего не чувствую, потому что он слишком показательный и механический. Зачем-то Алек решает продемонстрировать наши отношения таким публичным образом, привлекая к нам чужое внимание, подбадриваемое пьяными голосами: «Горячо!», «Требую продолжения!»

Это бессмысленно – тут же выпускники, и мы вряд ли вообще с ними еще встретимся в дальнейшем после этого дня.

Но зато я с приятным удивлением отмечаю, что сам Алек абсолютно трезв, хотя была уверена, что на таком празднике без каких-то ограничений я его таким не застану.

Он отпускает меня, и только я хочу узнать, где он пропадал, как вокруг нас собирается народ. Один из выпускников, расплескивая жидкость из стаканчика, кричит громче всех:

– Король и Королева выпускного! Мы должны устроить конкурс хотя бы здесь – как в нормальных школах! У нас отняли эту традицию! Кто за? – Его поддерживает гул одобрительных голосов. Парень восполняется духом и указывает пальцем в нашу сторону. – Будь я проклят, но я готов поставить все, что у меня есть на этих двоих!

Черт побери, и эта идея начинает набрать оборот, а мы стоим перед этими девушками и парнями, которые всерьез обсуждают нашу кандидатуру. И эту волну уже не остановить.

И сейчас я просто думаю о Лене Дерин, которая в любой момент может оказаться на горизонте и услышать о том, что я – даже не выпускница – сейчас будто бы претендую на статус школьной королевы. Алек не в счет, к нему претензий не возникнет ни у кого – он и без титулов всегда был самым популярным парнем. Поэтому гнев взрывной Лены падет исключительно на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Алек, я не хочу, – взволнованно шепчу ему, сама вцепляясь в его руку.

– Ты точно станешь королевой, вот увидишь, – говорит он, не понимая, что я не горю желанием этого титула.

Тем более, мне еще целый год придется учиться в Сент-Лайке с Леной, когда ты уже, считай, покинул его.

– Я не хочу. – Говорю более уверенно, хотя не знаю, как даже Алек сможет остановить этот народ, так загоревшийся идеей.

– Мы можем пойти ко мне в дом. Он заперт – я никого не пускаю туда со двора. Так никто не доберется до нас.

– Но у тебя же праздник? Ты не можешь пропустить его, прячась в доме из-за меня.

– Уверена, что не могу?

В доказательство своих слов, он берет меня за руку и уверенно ведет сквозь народ, не обращая внимания на чужие оклики. Сейчас я за ним действительно как за каменной стеной – как бы банально ни звучало подобное. Но я чувствую некоторое облегчение, когда мы действительно заходим в дом, а Алек закрывает за нами двери.

Сразу попадаю в большую гостиную – с дорогой, но, честно говоря, безвкусной мебелью и отделкой. Разглядываю комнату, и нахожу плюс – здесь очень чисто, ничего лишнего и, пожалуй, это хорошо. А родители Алека, которых очень удобно сегодня здесь нет – любят минимализм в интерьере. Ну по крайней мере, для такого большого пространства будто бы недостаточно одного лишь пусть и дорогого, пусть и широкого дивана, плазмы в треть стены и… пожалуй, все.

Не зная куда присесть, потому как на диван не хочу, выбираю подоконник у высокого, открытого окна. За спиной слышен шум продолжающейся без нас вечеринки, но отсюда ничего не видно. От остальных людей отделяет и расстояние, и стены, и высокие газонные кусты, ветви которых почти врываются в помещение.

Мы с Алеком меняемся взглядами, и на его лице появляется привычная улыбка «плохого парня», которую он использует для школы.

– Вот ты и попалась. Мы во всем доме одни. И никто тебе не поможет. – С этими словами он подходит ко мне, и кладет руки на мои голые коленки.

Я нервно сглатываю, потому что эта информация должна меня смущать, но на самом деле вызывает совсем другое чувство.

– Ты специально меня сюда завел? – спрашиваю я, зная прекрасно, что нет. И зная, что он это знает.

– Конечно. Чтобы нам никто не смог помешать.

Его руки сильнее сжимают мои колени, и я уже забываю о каком-то выпускном, о каких-то людях, и что вообще пришла сюда по другому поводу.

Даже от одного взгляда Алека я уже начинаю привычно сходить с ума. Благодаря высокому подоконнику, мы находимся с ним на одном уровне, и я могу наблюдать, как темнеют от расширяющихся зрачков его зеленые глаза.

– Тогда я попрошу выпустить меня.

– Сегодня ты так просто никуда не денешься, Ива.

Его пальцы поднимаются выше, слегка раздвигая мои бедра. И я уже готова допустить, что если эти пальцы поднимутся еще немного выше, то обнаружат, что мои трусики стали влажными за эти несколько мгновений, за эти несколько произнесенных им слов и сделанных движений.

Я убираю его руки со своих ног.

– Не трогай меня.

– Попробуй останови.

Не останавливаю, эта стадия до стоп-слова нами уже пройдена. Но кроме «красный» есть много других, которые не значат для нас ничего.

– Алек, я хочу домой. Хочу уйти. Мне не нравится все это. Ты меня пугаешь.

И он тоже знает, что это пустые слова. Поэтому обхватывает мою шею, слегка сжимая ее.

– Мне больно. – Это так, мне правда немножко больно, и становится трудно дышать. Но это только сильнее повышает уровень адреналина в крови, а моя киска выделяет все больше секреции с каждым новым затрудненным вдохом.

– Не сопротивляйся мне, поняла?

Алек отпускает мою шею, и я начинаю быстро дышать полной грудью. На которой я уверена взбухли соски, слишком сильно чувствую в этой области натяжение бюстгальтера. Ничего не успеваю ответить на последнее, как его руки за моей спиной делают какое-то резкое движение, после которого моей обнаженной кожи сзади касается теплый, хоть и вечерний ветер.

Молния на моем платье, он ее расстегнул.

– Алек, что ты делаешь? – Я руками упираюсь ему в грудь, отталкивая, чем завожу и его, и себя только больше. – Алек! – Он трогает мою обнаженную спину. Проводит ладонями по бокам от шеи до копчика. – Я не хочу! Что ты делаешь?

На долю секунды он замирает, игнорируя мои упирающие в него ладони, и просто смотрит в глаза, еле заметно зажимая губу клыком.

– Собираюсь тебя трахнуть, Ива.

Я успеваю только взвизгнуть «Нет!», как он хватает меня на руки и кидает на относительно рядом расположенный диван, который габаритами превосходит целую мою постель. Платье разлетается по бокам, его лямки как-то еще цепляются за плечи, но белый кружевной бюстгальтер уже показывается наполовину из-под ткани.

Обездвижив меня собой, Алек сверху впивается в мою шею губами.

Мы здесь абсолютно одни.

И я впервые не сдерживаюсь, и по всей этой комнате звучит мой стон, который совершенно точно свидетельствует о наслаждении, а не о боли.

И это только начало.

На каждое прикосновение Алека я позволяю себе не останавливаться, не зажимаю привычно рот рукой, а стону как страстная женщина, находящаяся на грани. Когда парень, освободив мою грудь от лифчика, кусает и лижет ее, я тоже не сдерживаюсь, даже сама обхватываю его за плечи, привлекая ближе к себе. Когда он возвращается к шее, оставляя на ней болючие засосы, я не молчу, хоть теперь мои стоны становятся более хриплыми.

Никто не услышит. Не прибегут родители на звук.

Алек уже сам отстраняется от меня. Он тяжело дышит, сжимая меня за талию и глядя в лицо непривычно темными глазами.

– Ива, ты такая… – Впервые он не может подобрать слова, хотя точно не из тех, кто долго думает над речью. – Твою мать, по-моему, тебе уже пора кое-что сказать. Без обид, но я уже сам не знаю, как смогу потом остановиться.

Мое сердце стучит где-то у горла, а ноги трясутся от безумного напряжения.

Пытаюсь поймать глоток воздуха.

И произношу это вслух – громко, спокойно, уверенно – и для него, и для самой себя в какой-то степени:

– Не останавливайся.

Кажется, Алек сам не до конца понимает, что я имею в виду. Или считает меня совсем наивной.

– Ты понимаешь, что я имею в виду? Я…

– Я тоже хочу тебя. Не останавливайся.

Все еще не веря мне полностью, Алек приподнимается надо мной и, не отрывая взгляда, спускает мое и так полураскрытое платье до пояса. Я задерживаю дыхание. Он спускает его еще ниже, помогая мне, чтобы оно не запуталось в ногах. Я напряженно закусываю щеку изнутри. Он все еще ждет, что я сейчас произнесу «красный», когда полностью освобождает мою грудь от лифчика.

Я инстинктивно прикрываю ее руками, но Алек не позволяет этого сделать, разводя мои руки в стороны. А потом лишает меня и последнего элемента одежды – трусиков, и они сейчас становятся главным свидетельством происходящего со мной. Если парень и сомневался, не готовлю ли я ему очередной стоп-сигнал, то этот влажный комочек кружева в его руках все говорит обо мне вместо тысячи слов.

На мне нет больше ничего, а парень молча разглядывает меня словно перед ним не обычная девушка, а какая-то картина.

И я жутко смущаюсь от его взгляда, хотя еще совсем недавно стонала в этой гостиной как мартовская кошка. Сжимаю ноги в коленях, пытаясь втянуть в себя грудь, чтобы… нет причины для этого, но это мой первый раз, когда я оказываюсь полностью обнаженной перед мужчиной.

Для Алека это не что-то новое, но для меня – новый мир ощущений и чувств, и принятия самой себя

именно такой

.

Он аккуратно проводит рукой по моим ребрам, спускаясь на живот.

Я непроизвольно его втягиваю и напрягаюсь.

– Сними с себя хоть что-то, – прошу я. Потому что нечестно. Может, если мы будем наравне, я справлюсь с охватившим меня диким смущением.

Но когда Алек послушно снимает с себя футболку, я, кажется, краснею еще больше. Даже не из-за него. У него прекрасное мужское тело, абсолютно подтянутое, с заметными мышцами на руках, но без перебора как у качков, идеальный пресс. И темная дорожка волос, уходящая под джинсы.

Но мое внимание привлекает крестик, висящий на цепочке на шее Алека.

И я кажусь сейчас из-за него грязной, распутной девчонкой. Весь мой внутренний жар и желание будто слегка гасится под видом этого распятия – так необычно увиденного у парня, на которого я бы никогда не подумала, что он верующий.

Ко мне снова начинает возвращаться понимание происходящего.

Пару минут назад я распадалась на молекулы в руках Алека и грубых ласках, готовая принять его уже окончательно – так же жестоко и безвозвратно. А теперь испытываю легкий страх, но не тот, что обычно накрывает меня, возбуждая мое тело до всех нервных окончаний.

Алек видит эти изменения, они слишком очевидны, когда я так замираю и не издаю ни звука, кроме тихого дыхания.

– Я не буду с тобой грубым. Не сейчас. Кивни, если ты готова.

Его руки едва весомо гладят мои бедра, поднимаются выше, но не доходят до того самого места.

Признаться, я благодарна ему за это, потому что понимаю, если бы все произошло в той дикой страсти, хоть и уже привычной, то это принесло мне бы только огромную боль, и вряд ли наслаждение. Может, стало бы травмой психики.

И еще удивлена, что Алеку не все равно на это, когда я и так позволила ему все.

Отводя глаза от крестика, я перевожу его на лицо Алека.

Он зажимает губу клыком – как делает всегда, если чем-то взволнован. Сейчас он выглядит едва ли не более взволнованным, чем я!

– Для меня это тоже будет впервые, – еле слышно произносит он. – Все должно быть правильно.

У него впервые?

Я хочу спросить это вслух, но не делаю этого. Конечно, это ложь, и на нее указало бы много девушек, но Алек, видимо, этими словами пытается подбодрить меня, что мы будто с ним на одном уровне опыта, касаемо сексуальной жизни.

Должно ли меня это как-то успокоить? Не знаю.

– Поцелуй меня.

Алек склоняется надо мной и ласково касается губами. Я приоткрываю рот, чтобы впустить его и получаю самый нежный поцелуй. Он едва касается моего языка, а потом слегка посасывает его. Ме-едленно.

Я немного приподнимаюсь в локтях, и отвечаю ему в таком же темпе.

Руками он гладит мою шею, но без боли – исключительно поглаживания, но и они посылают сигналы к заветному месту между моих ног, от чего там снова зарождается приятное набухание и тяжесть. Все не так остро, но да, приятно. И новое чувство – когда моя грудь касается обнаженной кожи Алека. Это не самое чувствительно место, но от тяжести его тела на себе, от касаний сосков по коже, по холодному металлу цепочки, я начинаю снова возбуждаться.

И довольно успешно.

Потому что моя киска начинает ныть при каждом прикосновение к ней ткани джинсов в той части, где Алек упирается в нее.

Я издаю тихий стон, когда это надавливание происходит в пятый раз, и невольно сама прикусываю парня за губу.

– Люблю тебя. – Шепот на ухо.

Я прикрываю глаза, когда Алек снимает с себя джинсы. И нижнее белье.

Потому что все еще стесняюсь увидеть его

таким

.

Я просто не буду открывать глаза вообще, не обязательно смотреть.

Но интерес сильнее меня и через ресницы я все же подглядываю. А, подглядев, широко открываю глаза и просто хочу сейчас встать, одеться, извиниться и уйти далеко-далеко.

Мозг невольно рисует в голове линейки, чтобы хоть примерно представить, что это вообще такое, но все равно это ни на что не налазит. В книжках это всегда подчеркнуто как достоинство для мужчины и что-то крутое, но я не была готова к тому, что у Алека настолько большой член. Не уверена, что даже двадцатисантиметровая линейка помогла бы оценить этот размер.

И уже понимаю, как хорошо, что

вот этим

он не лишил меня девственности резко и без подготовки, потому что я бы точно умерла на месте в этот момент. Это даже не смешно.

Да и сейчас не хочется шутить, эта штука физиологически не сможет в меня поместиться.

Я инстинктивно вцепляюсь Алеку в плечи, не зная, что сказать. Но он это принимает за объятие, поэтому касается мне между ног – все так же осторожно, проводя несколько раз от клитора до влагалища и поселяя в этих местах искрящие заряды, заставляя забыть обо всем.

Я делаю глубокий, громкий вдох.

Алек собирает мою влагу, которая несмотря на испуг, все еще выделяется, благодаря его движениям. И смазывает ей головку этого огромного члена.

Я сильнее вцепляюсь в плечо Алека.

Он раздвигает мои ноги, притягивая меня ближе к себе.

– Мне страшно, – еле слышно произношу я. – Не уверена, что создана для таких размеров.

Алек почти скромно улыбается, но не отвечает ничего по существу.

– Ты создана для меня – поэтому все будет хорошо.

И целует мою шею. Немножко более активнее, чем до этого, но не до боли. Всасывает в себя, лижет. Я откидываю голову назад, чтобы дать ему больше пространства. Возбуждение сильной волной накрывает меня, и я тихо стону, утопая в этом чувстве с головой.

Пока не ощущаю сильное давление у входа к своему влагалищу.

Это происходит.

Алек продолжает целовать мою шею, чтобы гасить любые неприятные ощущения внизу. Поэтому боль терпимая, хоть я и чувствую жуткое наполнение внизу себя.

Стирая слезы, выступившие от напряжения, я сама тянусь к Алеку с благодарностью за то, что избавил меня от более страшного сценария в моей голове. Целую его губы.

– Я думала, будет больнее.

– Ива. – Он мягко закусывает мою губу. И отпускает. – Это даже на четверть.

Я не понимаю, при чем тут математика и дроби, как он делает одно движение, и я мычу в его плечо, вцепившись крепко зубами.

Это только начало. Он разорвет меня напополам.

Я уже чувствую дикое жжение между ног, не знаю, перейдена ли та черта, когда я перестаю быть технически девственной, но это все

слишком.

Слишком много. Слишком больно.

Ощущение, что Алек уже настолько внутри меня, что если поглажу живот, то через кожу и ткани, поглажу и его член.

– А сейчас? – глотая слезы, спрашиваю я.

Я не идиотка и знаю, что первый раз не приносит оргазмы, но все же надеялась, что приятного будет больше, чем болезненного.

– Может, где-то треть.

Треть? Только треть?

Шок читается в моих глазах, поэтому Алек всеми силами пытается успокоить меня и хоть как-то расслабить. Он хаотично целует меня везде, говорит какие-то приятные слова, которые я не слышу, постоянно замедляется, слизывает мои слезы. И даже предлагает сделать перерыв. Но я не соглашаюсь, потому что, если сейчас он выйдет – я точно не смогу впустить его обратно, даже если пройдет не одна минута.

– Сделай это разом. Сделай это уже! – я почти кричу, царапая его спину пальцами, на которых нет отросших ногтей. – Не растягивай мне это надолго!

И снова вцепившись зубами в плечо парня, получаю то, что хотела.

Одним резким движением он заполняет меня до конца, насколько я вообще могу физически позволить это. Свой крик от пронзающей боли я оставляю следами зубов на коже, слезами и, пожалуй, еще кое-чем, чего я сегодня лишилась.

Алек неотрывно целует меня, даже дует мне на пылающее лицо, пока я пытаюсь хоть как-то приспособиться к его члену внутри себя.

Он не продолжает двигаться, и мы просто так лежим.

Ладно, я просто лежу. Алек за двоих делает все нежные ласки, хотя, наверное, сам не рад, что связался с такой слишком чувствительной мной. Мне требуется еще несколько долгих минут, чтобы я могла нормально дышать, функционировать и чувствовать.

Огромный член в моей вагине все еще, конечно, не уносит меня в прекрасные дали, но сильная боль сходит почти на нет, оставляя лишь чувство невозможного наполнения.

– Ты привыкнешь ко мне, Ива.

Его рука теперь ласкает мой клитор, и я даже начинаю немного сама елозить, потому что это приятно.

– Никуда не денешься, моя любимая.

Легкое движение внутри, но уже нет той боли. Еще одно.

– Только я тебя буду любить так.

Следующее движение более уверенное, и самое что главное – член движется более плавно во мне, а значит, мои соки от возбуждения стали снова выделяться.

– Ты стоила того, чтобы дождаться тебя.

Медленные, но теперь беспрерывные движения внутри. Так непривычно, так странно. Самые непонятные ощущения, что я испытывала за свою жизнь.

Клитор разбухает от тоже беспрерывного давления на него.

Внутри меня двигается член в каком-то своем ритме, натягивая мою киску во всех местах. Это все еще не приносит особого удовольствия, но теперь ласки в месте повыше ощущаются особенно остро. Я сама приподнимаюсь немного вверх, чтобы ловить каждое касание пальцев парня.

– Я просто охренеть как люблю тебя, Ива.

С этими словами все останавливается, и я издаю разочарованный стон.

И получаю сильный нажим на клитор.

А член новым, более властным движением ударяется мне в матку.

И я кричу как не в себя, потому что меня накрывает оргазмом, которого я и не ждала в этот вечер. Такой сильный, такой серьезный, что у меня словно выбивает дух из тела, а из глаз рекой текут слезы, пока я содрогаюсь от каждого нового щупальца этого чувства, что пульсацией заряжает мое тело.

Я стону, кричу, хватаю Алека за плечи.

Наверное, очень сильно воздействую на его член, потому что все во мне сжимается и разжимается, и я никак не могу это остановить.

Все это время Алек смотрит на меня, ловя каждое движение, каждый вздох.

Я дико смущаюсь от его пристального взгляда, и в итоге прячу лицо в его груди.

– Скажи, что ты моя.

– Твоя, – повторяю тихо вслед, еле выходя из этого бурного состояния.

Или из-за моего ответа, или просто время пришло, но сделав еще пару движений во мне, Алек резко выходит из меня, поливая мой живот своей спермой. Я пытаюсь увернуться, но он удерживает меня на месте, пока этот процесс не заканчивается полностью.

– О, Боже, – хриплю я, не понимая как к этому относится. – Наверное, для этого придумали презервативы.

Алек удовлетворенно улыбается мне. Смотрит так ласково, словно я действительно его первая женщина.

– Мы никогда не будем ими пользоваться.

– Почему? – Дело не только, что он решил кончить прямо на меня, это даже дело десятое, я просто немного брезгливая, но противно или нет мне от мужского семени – я еще не понимаю сама. – Без них можно забеременеть.

– Вот и славно, Ива. Значит на то воля Всевышнего.

Я перевожу взгляд с лица Алека на его крестик.

И мне кажется, что распятый на нем Иисус смотрит на меня в ответ – с неодобрением и порицанием.

Прости меня, пожалуйста.

Это все грех.

38 глава

Наше время

Алек

– Кто ты такой, черт возьми? Расскажи, наконец, правду.

Ничего себе, какой интересный вопрос. Еще и сказанный с ноткой агрессии – не самая частая тональность, которую вообще можно услышать в голосе Ивы Колди.

Но я принимаю и ее.

Потому что испытываю огромное человеческое удовлетворение, когда она находится в моем доме. Даже так – Доме с большой буквы. Доме, где я был рожден, был счастливым ребенком, у меня была семья.

И еще будет.

Ива выставила мне ультиматум для того, чтобы нас перестало разделять гребаное стекло – я должен рассказать о себе

всё

. Я в ответ применил стратегическую наглость и выставил свой – чтобы быть предельно честным, мне необходимы определенные условия, чтобы я чувствовал себя комфортно. И мне жизненно важно для этого находится здесь.

В этом больше наглости – правда. Просто мне дико захотелось увидеть Иву снова в этом Доме, а другого шанса заманить ее сюда у меня попросту нет.

Мне нравится ее видеть в этой комнате, где собиралась вся семья. Нравится, что она сидит среди книжек на месте моей матери, когда я сам в любимом кресле отца. Это так все гармонично и

правильно

, что я бы мог просто молча часами находится в этом моменте.

Но от меня ждут ответа, ага.

Самое смешное – я и так всегда говорю исключительно правду. Во-первых, редко выпадали случаи, где мне пришлось бы придумывать откровенную ложь. Во-вторых, я просто такой человек. Всегда говорю, что думаю. Это нравится, другое – нет, этот козел, с этим приятно общаться. Эту люблю, на других похер вообще. И даже если ненавижу, тоже скажу прямо, и это тоже будет правдой, но не единственным чувством.

Черт, да я порой сам себя проклинаю, что не могу уследить за языком, и выдаю без фильтра все свои мысли.

– Мм, окей. Я Алек Брайт, мне двадцать лет, белый мужчина, христианин…

– Ты издеваешься? Я приехала сюда, чтобы выслушивать подобное?

Ну и зачем злиться?

– Ива, скажи конкретно, что ты хочешь услышать? Я тебя не обманывал.

Мой максимум – я что-то не говорил. И даже то, что не говорил – никоим образом не влияло на наши отношения. Ни вчера, ни сегодня, ни два года назад, когда наши отношения еще не были в таком критическом состоянии.

Я считаю, что они все еще продолжаются, именно так.

Вижу, Иве трудно сформулировать вопрос, но не тороплю ее. По мне так лучше, если даже она будет выдавать в час по слову, значит, дольше здесь останемся. Раскуриваю сигарету и просто наслаждаюсь моментом, пока могу. И этим местом, потому что оно меня всегда лечит. И девушкой, которая не понимает, что оно должно стать и ее домом.

– Где мы находимся? – Ива словно читает мысли. – Ты привозил меня сюда еще раньше, я запомнила. И сейчас настоял. Это что-то знаковое?

Об этом знал раньше только Дастин из ровесников, сейчас еще друзья. Но прикол в том, что никто и не интересовался. Той же Иве я мог все рассказать в первый раз, только она не спрашивала.

– Да, конечно. Это квартира моей семьи, я здесь родился, люблю это место за память о них и чувствую здесь себя… спокойнее, что ли.

– Погоди, ты сказал «в память»?

– Я сирота. – Все еще непривычно произносить это вслух. – Когда мне было четырнадцать, вся моя семья погибла в автокатастрофе. Какие-то уроды врезались в машину на трассе, где нет камер. – Все-таки об этом сложно говорить, пожалуй. Хоть последние годы я уже более научился справляться с собой и панические атаки как-то отпали, но легкое подрагивание в пальцах все же ощущаю, когда в них сигарета держится уже не так уверено. – Их или его не нашли. Все это произошло на моих глазах, но как видишь – я выжил.

Ива уже не кажется такой уверенной, какой выглядела до этого.

Ну да, возможно, несчастный сирота вызовет в ней больше мягкости по отношению ко мне. Вот только мне не нужно особое положение за

это

.

– Только не жалей меня, ок? Я уже смирился и живу дальше.

– Почему ты раньше не говорил?

– Ты не спрашивала. – По факту. – Да и что это меняет? Именно для тебя?

Ива берет с близстоящей полки случайную книгу и вертит ее в руках, не открывая.

– А как ты тогда оказался в Даствуде? С кем ты там жил? – Не отвечает она на вопрос.

– С дядей. По соседству. Он был моим опекуном на то время.

– То есть там не твой настоящий дом?

– Там мой дом. Здесь мой дом. Если хочешь твое жилище тоже будет «мой дом», – перевожу все в шутку, но она остается неуместной. – Ива, блин. Тебе не обязательно думать об этом. Это трагедия – однозначно, как я ее пережил – хреново, справился ли я с ней на данный момент – да. Но, конечно, это место всегда было, есть и будет для меня важным, потому что мне не отшибло память. У меня были самые лучшие родители, крутая младшая сестра и сгорят в аду те мрази, что врезались в них в тот вечер.

– Ты поэтому так аккуратно водишь машину?

– Ну еще бы. Не получится из меня крутого гонщика, смирись. Буду крутым в чем-нибудь другом.

Как же легче все переводить в шутку. И самому – поменьше драмы, и чтобы Ива отвлекалась. Не собираюсь особо мусолить эту тему, чтобы в ее голове не возникло ассоциаций с «бедолагой Алеком», что на личной трагедии пытается выторговать хорошее отношение к себе.

- Ты из-за этого…такой? – Теперь она кладет книгу на свои коленки, виднеющиеся из-под юбки, и я даю себе пару секунд позалипать на них.

– Мм… Какой такой? – Стараюсь быть серьезнее, и поднимаю взгляд на лицо Ивы. Так непривычно, блин, что она задает вопросы обо мне. Словно мы впервые знакомимся и узнаем друг друга, когда я знаю о ней уже практически все.

А может, для нее именно так и есть? Не припомню, чтобы даже в официальных отношениях, когда мы еще в школе ходили за руку, она особо сильно интересовалась мной. Ну да, у нас были свои роли – влюбленный до одури Алек и позволившая себя любить Ива.

– Разный. В тебе словно сто личностей. От безвредного шутника до мудака высшей степени, и между ними еще много разных ролей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Думаешь, ты всегда одинаковая? – Ловлю ее в моменте, потому что это одна из моих любимых тем. – Как минимум, я знаю два твоих состояния. Вечно невозмутимая Ива днем, а ночью…

– Т-ц, – щелкает она языком. И так мило розовеет, как могут только натуральные блондинки, но быстро возвращается в состояние своего спокойствия и непоколебимости, и даже строгости. – Я про другое.

– Да я понял. – Реально понимаю, о чем она. – Есть такое, или было. –

И опять вспоминать про жизнь после аварии!

– Когда не стало семьи, я был несколько дезориентирован. Слетели все социальные настройки. Поэтому собирал себя то там, то сям. Для школы один образ – самый легкий для меня, с друзьями – другой, наедине – вообще меня не узнать, я тот еще меланхолик. Какой я с девушкой – тебе лучше знать, другой не было. О, сейчас еще один добавился – великий Алек рулит семейной империей, – сам смеюсь с пафосного оборота, но взяв себя в руки, добавляю серьезно. – Посмотрим, что из этого выйдет.

– А какой из всех этих образов настоящий? Алек, кто ты?

При этом ее в глазах бегущая строка: «Ты спамишь мне сообщениями о любви, до этого напугал и довел до истерики, сейчас признаешь, что постоянно меняешь маски, так чего тебе от меня нужно в итоге?»

– Я –

всё

это. Я с каждой этой частью прожил не один год, и в итоге они стали мной, или я ими. Вот такой я

разный

. Переменчивый. Но это всегда я, и всегда настоящий. Вот у дяди украл в четырнадцать лет привычку курить «Парламент», хотя до этого даже не баловался, – тушу окурок в пепельнице. – За все годы Нейт сменил кучу других марок, даже пару раз бросал, а я кроме этой пачки себя с другой уже не представляю.

А еще я сумел избавиться от той части себя «Алек-зависимый алкоголик» и «Алек – дайте мне «Окси»», но сказать это уже будет хвастовством.

– Тогда скажи прямо, что конкретно ты хочешь от меня? Твои сообщения не в счет.

Вообще-то в счет! Как я отвечу, если откинуть признания в любви в них и надежды на светлое будущее?

Окей, я ухожу в глобальные планы.

– Хочу, чтобы это место, где я сижу стало полноправным моим. А там, где находишься ты – твоим.

– Что это значит?

Замечаю, что Ива после моих слов готова тут же встать на ноги, и свалить в другое место.

Плохая девочка.

– Место отца и место матери. – До нее не доходит. Еще попытка. – Семья. Муж, жена – все просто. Ты думала, я шучу, что ли, когда делал тебе предложение?

– Сейчас я

хочу думать

, что это была и есть шутка. – Не то, что я хочу услышать. - Чье это было кольцо? Оно правда ваше семейное?

– Разумеется. Я же сразу тогда сказал. Отец с ним делал матери предложение в свое время, и там история еще дальше уходит.

Как бы только сейчас не зацикливаться на том, что Ива, вероятно, его выкинула за два года, потому что я не вижу его с того времени на ее пальчике.

Успокаиваю себя тем, что я человек современный и не придаю значения таким вещам. Семейная реликвия, ну подумаешь! Новое куплю, делов-то. Нет, меня это не парит. Вообще. Нет-нет.

– Это не отвечает на мой вопрос все равно. Алек, мы с тобой не будем никакой семьей – надеюсь, ты это сам понимаешь. Почему ты меня не можешь оставить в покое? Почему преследуешь? И это длится уже охренеть сколько лет. – Она встает на ноги, опираясь спиной о книжный шкаф и продолжает добивать. – Какого такого гребаного результата ты на хрен добиваешься? Только не смей отвечать про какую-то там любовь.

Какую-то там.

Я не злюсь. Разве что немного. Потому что, когда твои чувства обесценивают и считают шуточкой – то я не знаю, как реагировать на это безобразие. Столько лет – Ива права – бегать за девчонкой, забивать на то, что в ответ от нее получаю крохи внимания, смириться с тем, что она обещала меня не бросать, но через два дня именно это и сделала, попытаться за это простить, в конце концов, даже самому в ноги ей упасть –

ну, конечно, это просто затянувшаяся на несколько лет шутка. Мне вообще похер на тебя, Ива. Сейчас провожу тебя и поеду в «Леваду», где быстро найду подругу на ночь, потому что я зачем-то храню какую-то верность, что никогда ни к кому не притрагивался, кроме тебя, милая. Конечно же, это точно не любовь. Абсолютно.

– Чего ты молчишь?

– Сама запретила говорить

это слово

.

–

Так

не любят.

–

Я

так люблю. Не сравнивай меня с другими. – Все же злюсь. Определенно. – Твою мать, ну какими словами мне еще это сказать, чтобы ты поверила? Очнись, Ива, уже – я любил свою семью, но они все погибли. Я любил своего лучшего друга – его убили. У меня никого не осталось, все, кого я любил – мертвы. Гребаное сука проклятье. Мало мне было потери в четырнадцать лет, так еще после этого привязаться к Дасти, который вытаскивал меня из всех панических атак – кстати, о них ты не спрашивала, но они были – чтобы что? Чтобы в восемнадцать лет похоронить и этого друга. У меня изо всех, кого я любил – только ты. Поэтому уж прости, но я буду настойчив, потому что если еще не будет тебя – то нахер мне этот мир вообще?

Встаю сам и подхожу к этой непонятливой.

И крепко обнимаю ее.

Потому что к черту злость, она явление временное, а Ива для меня – навсегда.

– Дай

нам

шанс, пожалуйста.

Мне он необходим.

Я готов засунуть все свои обиды куда подальше, реально уже простил и принял, что эта девушка может в любой момент отшвырнуть меня как ненужного пса.

– Я не верю тебе, Алек. – Бормочет она мне в грудь, но я только крепче обнимаю. – Ты хороший актер. Мне жаль, что ты пережил – и про семью, и про друга. Это ужасно. Но на счет себя – не верю.

– Дура. – Целую ее в светлую макушку. – Обожаю.

– Мне было плохо, когда ты сделал ту штуку с видео.

– Глупая. – Целую еще раз. – Это ведь ты сделала. Но я тебя простил уже.

Она меня будто не слышит.

– Я бы все могла понять, но не это. И ты после этого так легко говоришь «люблю». Алек, пусти!

– Нет.

Ее попытки освободиться из моих рук обречены. Впрочем, так было всегда.

– Почему ты это сделал тогда, если я такая важная для тебя?

– Да не я это был, Ива! – Сжимаю ее плечи и смотрю в лицо. – Гонишь, что ли?

– А кто тогда? Твои друзья?

– Нет. Ты. Но я уже простил тебя, как сказал раньше.

– Я тебя нет. Потому что не верю.

Так, этот разговор начинает походить на абсурд, мы можем обвинять друг друга бесконечно, но это так себе история.

Черт.

Гребаное видео.

Я точно ни при чем, друзья тоже. Тот же Калеб совершил чудо два года назад, найдя и удалив первоисточник. Тот еще заносчивый козел, но на самом деле я обожаю его за это. Как бы мы не ссорились с ним постоянно из-за всякой херни – он охрененный мой друг.

Твою мать, я просто хочу забыть все как страшный сон, отпустить и начать все заново, будто не было того дерьма. И надеюсь, у меня это получится. По крайней мере, я стараюсь, выбрав сейчас любовь, а ненависть.

Глажу задумчиво Иву за волосы, накручиваю эти длинные пряди на руку. Чувствую привычный аромат цветов, исходящий от девушки.

Она мне не верит.

Или не хочет верить.

Чуть сильнее натягиваю ее волосы на себя, ловя этот мой любимый холодный взгляд.

– Плохая девочка.

39 глава

Два года назад

Алек

У меня был секс с Ивой. У меня был секс. Самый настоящий. Не имитация. Не прелюдия. Не замена. А самый настоящий секс.

Вечеринка в честь выпускного еще продолжается, Иву я отвез домой, потому что для нее уже слишком позднее время, и вообще с утра тренировка.

Не нравится мне это ее занятие. Если попадет в сборную – а она попадет – будет слишком много Ивы для других, и слишком мало меня.

Похер – пока что.

Не уверен, что в будущем так все и останется. После свадьбы я найду ей дело куда более важное для женщины – воспитывать наших детей.

Сейчас я слишком перевозбужден вообще всем, чтобы так сильно забегать вперед. Вернулся во двор – и благо он огромен – нашел даже себе безлюдное место возле, блин, забора – сидя на лужайке и устроив под себя летнюю, спортивную куртку, которую купил за десять тысяч долларов, чтобы она в итоге стала моей тряпочкой от грязного песка.

Твою мать, я действительно трахнул ее. Словно исполнил гребаную мечту. Почему словно? Я так сильно этого хотел столько времени.

Да я чертов везунчик.

Это было в сотни раз лучше, чем я себе мог представить. Я охренеть как горжусь собой, горжусь Ивой, что мы будем друг у друга первыми и единственными, как положено.

Но сука…

У меня чертовы сомнения, правильно ли я себя вел

для нее

?

Курю сигарету, устроив из чьего-то пустого стаканчика себе пепельницу, и в который раз пытаюсь вспомнить детали и проанализировать, потому что меня не покидает ощущение, что я налажал.

Ей было больно.

Большинство форумов, что я сейчас проглядываю в телефоне, глотая дым, говорят о том, что в первый раз для девушки – это даже естественно. Допустим.

Мимоходом проверяю, чтобы убедиться, что отсутствие крови у девушки в первый раз – это тоже не такое редкое явление, и ни хрена это не значит, что Ива трахалась с кем-то до меня.

Но я должен был быть более внимателен.

Должен был больше думать о ней, а не о том, как хочу скорее засунуть в нее свой член.

Интернет подсказывает, что я действительно упустил многое.

Я должен был нормально подготовить девушку. И вот для этого есть у меня те же пальцы. И ими я должен был в идеале помочь ей привыкнуть к размеру. Именно ими вначале – одним, потом и вторым. Возбудить ее, убедиться, что она готова, и только после этого – член.

Сделал я это? Нет.

Поэтому ей было больно?

Еще больше вариантов Интернет подкидывает, что лучшее средство для подготовки – это язык. Если уметь им правильно пользоваться, то девушка кончит вообще при одном лишь его участии. А как стимуляция перед сексом, особенно, первым – это самое идеальное. Плюс, многие мужчины сама возбуждаются в процессе куннилингуса.

Тема прямо лично для меня.

Скажи мне кто-нибудь год назад, что я буду читать такое и брать на заметку – я бы такому шутнику чисто на инстинкте по морде заехал. Потому что всегда считал подобные вещи каким-то унизительными для парня, что ли.

Ну типа, какой уважающий себя мужик будет отлизывать?

Просто нет.

Первый раз моя уверенность пошатнулась благодаря подруге Сирене, хотя она вот бы удивилась, узнав. Я тогда сидел на гребаном Шоу талантов в школе, потому то пришел попялиться лишний раз на выступающую Иву, и там меня спалила эта рыжая. Я не хотел посвящать ее ради кого я пришел в этот дурдом, а она возьми и ляпни ни с того –

не хотел бы я отлизать Иве

? Она пошутила надо мной, зная мое отношение к подобному, и свалила, а я в итоге до конца того мероприятия провел со стояком. Вроде как бы все равно считаю такое зашкваром, но если соединить это как-то с Ивой, то уже как бы и нет.

Я бы ничего не потерял, если бы додумался и сделал это сегодня. Моя ошибка.

И могу найти еще ошибок несколько – что мог бы и не продолжать вообще, закончив все, когда Ива первый раз ощутила боль,

когда я ввел в нее только головку, господи

. Мог бы то, мог бы это.

Много, че мог бы.

Повторить, например, а не отпускать домой. Кончить прямо в нее. Трахать без перерывов, чтобы она не успевала приходить в себя.

Но я типа реально волнуюсь.

Вдруг Ива вообще изобразила оргазм? Вдруг она считает меня ужасным? Больше никогда не захочет повтора, и будет мне вечно «красный», «красный», «красный»?

Была бы другая вместо нее – ой как бы мне было плевать, но в итоге волнуюсь. Сильно.

Переживаю.

Боюсь оттолкнуть от себя.

Боюсь отказов.

Боюсь недопониманий в этой сфере.

Я чертовски неопытен во всем, что касается отношений. Не сумел их красиво предложить изначально, с подарками налажал по-любому, не знаю, как правильно проявлять внимание, чтобы не казаться навязчивым, а быть нужным.

А еще у меня завтра сваливает друг. Я увижу его в последний раз. И вместо того, чтобы страдать из-за этого, страдаю о том, не обидел ли я Иву я своим членом, черт побери?

Мне хочется выпить.

Напиться вхлам.

Потому что я на взводе, и вдобавок сам себя распаляю.

Но на алкоголь сам себе поставил табу, и держусь. От сигарет уже скоро начну выкашливать легкие, за последние полчаса – десятка выкуренных, такое себе.

– Эй! – Кто-то орет мне весело в ухо, специально подкравшись из тени. Ясно. Это пьяный Син.

– Ага, эй. – Без интереса отвечаю ему, глядя как этот чудак внаглую тоже усаживается на мою куртку.

– Ты чего тут один? – Спрашивает друг, но не ждет ответа. Грустно смотрит в темное небо, и выдает. – Хреново, что Дасти сегодня не пришел.

– Табу-тема, – напоминаю я, потому что тот отписал, что плохо себя чувствует, и прийти не может и видеть в таком состоянии никого не хочет. Я ненавижу его гребаную болезнь. – Завтра увидим его.

– Мне уже его не хватает.

А мне-то как. В альтернативной счастливой Вселенной, я бы сейчас сидел тут с ним, а не с тобой, чувак. И ныл бы Дастину, что напугал свою девушку большим хером, а потом трахнул им без правильной подготовки, а сейчас парюсь за будущие отказы от нее. Потому что Дасти я рассказываю просто вообще все.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ты сам где пропадал? Последний раз тебя видели с Колди, а потом вы исчезли, – пьяным голосом лезет Син не в свое дело.

– С ней и был.

– Трахались?

– Отвали.

В такие вещи я готов посвятить или самого близкого друга, или вообще никого.

– Да мне то-че, я просто спросил. Один черт – все подобное всегда заканчивается паршиво.

– Это ты о чем? – напрягаюсь, и закуриваю новую сигарету.

– Да с девушками. Все они одинаковы. Ты их пытаешься полюбить, а в ответ – знаешь что? – Он пьет прямо из горла бутылки, так и не заканчивая мысль.

– Что в ответ? – заставляю продолжить.

– А ничего, чувак. Им похер на тебя, всегда. Им любовь вообще неинтересна, понимаешь? Сегодня они с тобой, завтра – целуются с другим.

У меня трясутся руки, сильно.

Благо в темноте этого не видно, но это очень плохой знак.

Ива никогда не говорила мне, что любит. Даже признание, что она моя – я выбил из нее насильно.

Незаметно для Сина, я набиваю сообщение.

А: «Дасти. Очень плохо. Мне нужны таблетки. Умоляю, попроси Хирша последний раз – я готов приехать за ними сейчас хоть куда».

– У них нет сердца, – в это время продолжает Син, видимо, не подозревая, как такая тема сейчас взрывает меня. – Им нравится твое внимание, но все остальное – гребаная лажа.

– Не факт, что все такие. – У меня даже голос меняется, потому что сейчас все силы направлены на поддержание дыхания.

Д: «Через час. У подхода к озеру Чара, под табличкой «Не купаться»»

А: «Ты как сам? Как чувствуешь себя?»

Д: «Уже полный порядок. У тебя то, что случилось? Мы же решили, что ты больше не…»

А: «Две причины. Ты. Ива. И спасибо тебе, я знаю, что потом Хирш и так мне не даст ничего».

Посылаю ему два смайлика – один плачущий и разбитое сердце.

И продолжаю выслушивать тонны дерьма, какие все девушки – жестокие, нелюбящие и пошли бы они нахер. Син жалуется мне на ту самую брюнетку, о которой уже говорил в школе. Я проецирую все на себя, и проваливаюсь в темную, глубокую яму.

Со стороны кажется, что сидят два друга и просто общаются.

Но говорит только один.

У меня каждая минута – боль и хаос. Полоскаются мысли в голове про Иву, что она может бросить меня. Туда же – мысли про Дасти, что он уже точно бросает. Еще одна гребаная встреча с ним завтра – и она прощальная. После нее мне нужно будет уйти, покинуть его дом, будто ни в чем ни бывало. Но это будет навсегда. А я больше точно не найду такого друга, с которым мы можем делиться всем на свете, который поддержит, посоветует, не предаст, не посмеётся, не выдаст ни одной тайны.

Плохо.

Ужасно.

Не справляюсь.

Слишком много всего враз. И при этом разочарованный Син, пьяный и давящий на все больные места.

У меня уже не только руки трясутся, а холодный пот прошибает. Я делаю вид, что часто зеваю, а сам таким образом ловлю кусками воздух, который будто покинул мои легкие, и никак не может вернуться обычным путем. В ушах шумит, и спустя час уже миллион раз умерев, я слышу от Сина только «бу-бу-бу».

– Мне надо отъехать, – с трудом поднимаюсь я, перебивая его на полуслове.

Он что-то спрашивает, но я уже мысленно не с ним.

Пьяным был он, но именно я направляюсь к входным воротам такой заплетающейся походкой, еле стоящий на ногах, словно пил с утра, не просыхая.

Однажды я научусь справляться со своим телом самостоятельно.

Но сейчас мне нужен «Окси».

Потому что ощущение паники достигает таких масштабов, что я почти допускаю, что может не выдержать, например, сердце.

Если сейчас я не приму таблетку.

Если я сейчас не расслаблюсь. Если сейчас не успокоюсь.

По пути едва не валюсь на людей, которых сейчас не узнаю. Но из последних сил навешиваю на лицо привычную улыбку, которую использую в школе. Они подумают, что я напился, но оно и к лучшему.

Да и все равно.

Просто не трогайте.

Сейчас я съезжу, тут недалеко от дома, приму лекарство, и снова стану самим собой. Может, даже вернусь к Сину и докажу этому мудаку, что не хрен всех девушек равнять. Что моя Ива не такая. Что она умеет любить.

С чего я это взял, она не говорила.

В наших отношениях я делаю сто шагов навстречу ей, она только принимает мое внимание. Может, Син прав?

От этой тупой мысли меня так мутит, что, стоя у ворот, мне приходится сглотнуть желчь, иначе меня сейчас стошнит на хрен.

Как я вообще поведу машину в таком состоянии? Ехать реально недалеко, но иногда можно и не ехать вообще, но тебя собьет какой-то ублюдок.

И будто специально, будто мало мне – мозг подкидывает воспоминание дня аварии, когда я сижу в машине с мертвой семьей.

Всевышний, что ты творишь?..

– Брайт, – кто-то тянет меня за капюшон от кофты, которым я скрываю свое бледное лицо на всякий там случай.

Я не знаю, кто это, но, если сейчас обернусь, просто разобью лицо этому человеку, не выясняя.

Ага, своими трясущимися ручками.

– Остановись, блин.

Будьте вы все прокляты. Я оглядываюсь. Ну просто на хрен прекрасно. Великолепно и восхитительно. Само Высочество Калеб Грейв жаждет моего внимания!

– Тень, пошел нахер. Не до тебя.

– Нам нужно поговорить с тобой, Алек.

– Уже говорю с тобой. – Произношу еле ворочающимся языком. – Отвали. Занят я.

– Бухать – это не занятие, – не распознает меня дурачок, ну и правильно.

– А ты поучи меня как жить, мой сенсей. Впиши в свое гребаное расписание, вот только на какой-нибудь другой день.

– Брайт, твою мать. – Чуть не трясет меня подонок. – Ты можешь хоть иногда быть серьезным?

– Могу. Всё, пока.

– Алек, это важно. Для тебя, в первую очередь.

Похороните меня прямо здесь.

Потому что трясет уже всего, и я вряд ли проеду и пару метров.

Хватаясь за ворота рукой, смиряюсь с жизнью.

– Ну давай поговорим.

Сам достаю телефон и вглядываюсь слезящимися глазами в экран. Это дно, я такой слабый и беспомощный, что постоянно нуждаюсь в этом человеке. И сейчас с моей стороны это уже наглость, но вот такой я жалкий неудачник.

А: «Дасти, не спишь? А ты не сможешь забрать сам и привезти к моему дому?»

– Давай отойдем, – зовет Калеб.

– Подождешь, – огрызаюсь я, глядя, что Даст появился в сети и печатает.

Д: «Мм, окей. Что-то случилось еще?»

Смотрю в черные глаза приятеля-мудака.

А: «Калеб не дает уехать, хочет поговорить о чем-то важном, ходячий сука прикол».

Д: «Поговори с ним. Я заберу и заеду. Жди!»

Святой человек.

Почему их нельзя поменять местами с Калебом? Разлуку с ним я бы пережил вполне без потрясений.

– Куда отойдем?

Тот уже сам палит в свой телефон, забыв обо мне. Прислонившись спиной к забору, хмурит лицо и что-то печатает.

Я закуриваю еще сигарету и жду.

И жду.

И жду.

Раздражение на него даже частично снимает симптомы, по крайней мере, руки дрожат меньше, даже сигарету держу ровно.

– Тень, я уже почти в ярости. Куда отойдем? О чем поговорим?

Тот поднимает на меня глаза и смотрит, будто впервые видит.

– Забей, Брайт. Я вдруг понял, что ты не самый интересный собеседник для меня и передумал.

Он дважды ударяет меня по плечу, и скрывается в тени двора, где все еще звучит громкая музыка. Тень – странный идиот, который постоянно доводит меня, и кайфует с моей злости.

У всех свои развлечения, да.

Ну я даже не удивлен, что в очередной раз попался на его развод и тупой стеб.

Мне хочется пойти за ублюдком и так отделать его, чтобы его мамаша не узнала, папаша не узнал, чтобы сам бы себя не узнал в зеркале и удивился – что это за урод в отражении?

Но вместо ожидаемой злости я выдаю совершенно иную реакцию.

Просто смеюсь.

40 глава

Наше время

Ива

У меня только от его голоса, которым он произнес, «плохая девочка» – сразу мурашки.

А от того, как Алек схватил меня и внаглую перенес в другую комнату – я снова чувствую все то, что запретила себе чувствовать.

– Только не говори, что это твоя комната из прошлого, – молю я, глядя на очевидно подростково-мальчишескую обстановку вокруг в виде плакатов с баскетбольными командами, огромным компьютером и даже неразборчивым граффити на одной из стен.

Он ничего не менял здесь с того дня, ничего.

– Бинго.

– Зачем ты меня сюда притащил?

– Исполнить мечту из прошлого. Не помню точно, но уверен, что не раз тут ночами представлял, как затащу к себе в постель красивую девочку и трахну ее.

Ладно, допускаю, что в тринадцать-четырнадцать лет парни вполне себе думают о таком. И иногда не только думают – судя по некоторым социальным статистикам у части подростков к этому возрасту уже может начаться активная половая жизнь.

– Или не только представлял?

Ни капли бы не удивилась этому, если Алек и том возрасте был таким же активным и симпатичным.

– Я жил мыслью, что секс до брака – это непослушание Всевышнему, за которое постигнет небесная кара. По крайней мере, когда мы ходили по воскресеньям с мамой в Церковь – там звучало именно это.

– Ты католик, да?

Вспоминаю его крестик, и тут же понимаю глупость своего вопроса.

– По крайней мере, считал себя таким.

– Так что мы здесь делаем?

– Совершим грех, Ива.

Он сбрасывает меня с рук на кровать, покрытую темным покрывалом, и садится рядом, кладя мои ноги к себе на колени.

– Я не собираюсь с тобой трахаться.

– Окей. Можешь просто полежать так как сейчас, я все сделаю сам.

– Ну хватит.

Я приподнимаюсь, и присаживаюсь ближе к Алеку.

Мне неловко вообще говорить о подобных вещах в комнате подростка, который жил здесь и не догадывался, какое трагичное будущее его ожидает. Даже если теперь подросток находится рядом со мной и уже выглядит почти что взрослым мужчиной.

И я не знаю, как вообще реагировать на полученную новую информацию.

У меня опять в голове не укладывается, как этот беззаботный с виду, вечно полушутливый, болтающий всякие глупости парень мог оказаться вмиг одиноким мальчиком, лишившийся любящей семьи и предоставленный, по сути, только самому себе. Как он вообще находил силы улыбаться, заводить кучу знакомств, быть чуть ли не везде и во всем первым, если вспомнить тот же Сент-Лайк?

Меня топит глупая нежность к нему, когда я думаю, сколько раз Алеку пришлось натягивать на себя улыбку, прежде чем он стал тем, кем стал – весельчаком, другом для всех, заводилой, организатором всяких вечеринок и главным украшением школы. Когда я его впервые встретила – он уже был таким.

И как бы он ни убеждал себя, что все в прошлом и это он пережил – это вовсе не так. Он хранит этот дом в первозданном виде с момента аварии. Даже ведет здесь себя немного иначе. И все его странности – думаю, имеют корни из ужасной трагедии.

Он ищет себе новые привязанности, и находит.

Скорее всего, я стала одной из них, хоть это и не отменяет жестокости Алека. Ко мне. Так странно – сделать многое, чтобы оттолкнуть человека, но при этом не желать его отпускать.

Я уже один раз попалась на это, и хотела отказаться от него полностью.

Но два года спустя он снова меня нашел.

Что я чувствую насчет этого? Бесконечные эмоциональные качели – от любви до ненависти, и обратно. От безумной страсти до желания скрыться от Алека на край света. Даже в данную секунду – мне хочется грустить от его рассказа, сидя в его старой комнате, ненавидеть его за прошлое, немедленно уйти домой, и при всем этом я чувствую зарождающееся возбуждение, потому что Алек уложил меня обратно на спину, и в данный момент, обхватив руками мои бедра, целует их.

Я с ним на пару схожу с ума. Может, это заразно?

Я пытаюсь увернуться от него, отползти, но уже сама себе перестаю верить – что хочу этого всерьез.

– Я все равно тебе не верю, – заставляю себя разозлиться, специально дразня себя негативными воспоминаниями.

– Она мне не верит. – Кивает Алек, вернув мои ноги обратно к себе. – Какая недоверчивая девочка, надо же. – Его руки под моей юбкой. – Что я вообще должен сделать для нее? Набить татуировку «прости меня» на видном месте? Сделать предложение руки и сердца? Стоп, это уже было. – Трусики сползают с меня, пока он продолжает говорить. – Может, пообещать сделать из нее Первую Леди страны, и однажды добиться этого? Не хочет? – Он ловит мою ногу, которой я пытаюсь затормозить лишение себя нижнего белья. – Ну ничего себе, какая мне женщина досталась. – Приблизившись ко мне и приподняв край юбку, Алек дотрагивается до моего набухающего клитора. – Труднодоступная. – Рука чуть ниже, где он может уже точно убедиться, что я влажная. – Почти недосягаемая. Но! – Он склоняется надо мной и проводит языком по самому моему чувствительному участку тела, от чего я тут же прогибаюсь в спине. Заметив это, Алек заканчивает мысль. – Самая сладкая в мире.

И снова облизывает этот бугорок.

И снова.

Снова.

Это слишком сильные ощущения, что у меня даже начинают дрожать ноги, а сознание куда-то уплывать.

Вот только мне нравится кое-что другое.

Облизывая пересохшие губы, я хрипло произношу:

– Может, она просто не в восторге от мужчин, которые не умеют

владеть

ею правильно?

– Маленькая, вредная сука! – Алек тут же понимает мой намек.

Резко переворачивает меня со спины на живот, заводя руки за спину. Я мычу в подушку, пытаясь найти себе какую-то отдушину. За это получаю шлепок по ягодице.

– Молчи теперь, плохая девочка.

Найдя лазейку, чтобы дышать через нос, я делаю глубокий вдох. Удерживая меня за запястья одной рукой, судя по звуку, Алек расстегивает свою ширинку.

И меня прошибает на слезы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

От того, какая я извращенная. От того, что мне нужно это принуждение, чтобы получить полноценное удовольствие от секса. И от того, что я его получаю, каждый раз, хоть и клянусь себе, чтобы больше не позволю такого, найду себе однажды обычного парня без тараканов в голове, милого и доброго, самый «зелёный флаг» и буду заниматься классическим сексом.

Но в итоге все превращается в один цикл – мой псих Алек, жесткий секс, я теку сильнее, чем от куннилингуса только от его приказного голоса, и при этом все еще думаю, что в любой момент сама смогу уйти от него без проблем, а он меня так или иначе отпустит.

И знаю, что так не будет.

Может, мои сексуальные желания — это что-то большее? В жизни я провоцирую Алека своим уходом, зная, что это только подстегнёт его удерживать меня сильнее и быть со мной более грубым из-за этого?

Так он ли один сходит с ума?

Может, я давно тронулась головой, и сама устроила шоу с видео, чтобы найти повод уйти? Допуская, что он меня дождется и покажет накопленную за годы ярость на максимуме?

Черт, о чем я думаю?

– Прогнись.

Я не двигаюсь, будто не слышу.

Алек чуть сильнее надавливает на мои сведенные руки, что я уже сама вскакиваю от легкой боли и прогибаю спину. Поворачиваю голову вбок подушки, чтобы не задыхаться от слез и прикусываю губу, чтобы не закричать.

Но когда в меня вбивается этот огромный член, не закричать просто невозможно. Только мне уже не так больно, как первый раз, это боль другого уровня. Когда от нее возбуждается каждая часть тела, а нервы превращаются в горящие спички.

Меня снова тянут за руки вниз, удобнее пристраивая для более полного погружения. Хоть я и так ощущаю себя заполненной до предела, но на самом деле – это только лишь половина.

– Все еще такая маленькая и узкая.

Всхлипывая, принимаю его. Все болезненные моменты глушатся тем сумасшедшим возбуждением, от чего я становлюсь все более влажной с каждой секундой.

Каждый миллиметр заполнения проходит по всем огневым точкам.

– Лишила меня себя, сука, на целых два года.

С этими словами, больше не жалея меня, Алек сразу до упора вводит член прямо до моей матки, и я снова кричу в подушку, которая не заглушает ничего, вцепляюсь в нее зубами. Еще один толчок заставляет сжиматься мое влагалище, потому что я уже на пределе.

Все слишком резко, чувствительно, болезненно, сладко – я обездвижена, мои руки скованы за спиной, а во мне огромный член, который жесткими ударами вбивается в мою киску.

Не ласково, не романтично, даже невежливо.

Все, как мне нравится. И нравилось всегда.

Еще сильнее.

Все. Я уже точно ощущаю наступление оргазма – он подступает ко мне с пальцев ног, заставляя их неметь. Первое приближение, перед тем как мое тело застынет на секунду, концентрируя все ощущения – и удовольствие, и боль – и меня нахрен смоет полностью на какое-то время из этого мира, когда я могу только беспомощно стонать, принимая этот взрыв внутри себя.

– Мамочки, – всхлипываю первое попавшееся слово, дрожа от прилива наступающего оргазма.

– Здесь только папочка, Ива.

Алек отпускает мои затекшие запястья, не давая мне полностью погрузиться в свои ощущения, подкладывает свои руки под мой живот, и приподнимает вверх. Я тут же падаю грудью на подушку, но он притягивает меня за волосы назад, заставляя выгнуться до невозможности.

Я хватаюсь руками за стену, чтобы иметь хоть какую-то точку опоры в новой позиции. Ловлю воздух, но получается через раз, приоткрываю рот, глотая потоки слез. И уже теперь стону на всю квартиру, лишенная средства приглушения в виде подушки.

Алек склоняется над моей шее сзади и прикусывает ее, заставляя меня вздрогнуть от легкой боли. Но этим самым коротким движением я сама каким-то образом насаживаюсь на член еще глубже, хотя, кажется, что во мне просто нет больше нет места.

И это добивает меня, стенки влагалища сужаются мгновенно, ловя в свою ловушку то, что находится в их власти.

С окончательным, полноценным и более сильным оргазмом я больше не могу держаться ни за что и просто падаю обратно на подушки. Внутри меня все вибрирует, снова разжимается, выпуская член из тесного захвата, и я ощущаю что-то теплое и вязкое там внутри.

Он кончает. Снова в меня.

И даже эта мысль странным образом делает мой оргазм особенно острым. Пошлым, грязным,

неправильным

. От стонов и криков уже саднит горло, а шея болезненно пульсирует из-за прикуса. Но это все не важно, не сейчас, когда мне так хорошо, что я готова поверить, что слезы из глаз льются от счастья.

А когда Алек выходит из меня я, наоборот, чувствую странное одиночество и покинутость.

Он обнимает меня со спины, а я сама нахожу его руку, и переплетаю наши пальцы. Все, еще тяжело дыша, слегка касаюсь губами его мизинца.

Мне кажется, что я повторяю судьбу матери – сейчас, с ним.

Все, чего я боялась – подчинение, покорность, вседозволенность перед тираном. Алек походит на моего отца – желанием все контролировать, особенно, свою женщину. Я ничего не могу с этим поделать, не противостоять ни словом, ни делом.

Или нет?

Я не чувствую себя сейчас в роли жертвы.

Даже будучи подчиняющейся, только я даю ему это право на управление. Моя ненормальность накладывается на его ненормальность, где никто не чувствует себя хозяином или прислужником. А у меня всегда остается стоп-слово, когда можно все остановить до того момента, когда желанная грубость переходит в унизительное терпение.

Смогу ли я построить с кем-то еще такой союз?

Я фиксирую этот вопрос в голове, потому что пока еще не готова к честному ответу. Или я попросту хорошо оттрахана, в этом все дело? И теперь допускаю возможность, что наши отношения, какими бы они ни были странными для других, нормальны именно для нас?

Хочу принять душ и оставляю Алека за дверью, сразу произнеся:

– Красный. – Потому что не хочу менять привычки принимать его одной.

И это слово его сразу же останавливает.

Когда мы приводим все в порядок, я собираюсь уйти. Уже слишком поздно – за окном видна луна, а у меня нет никаких сил ни на что.

– Ива, останься.

К такому я не готова. Не сейчас точно, и отрицательно качаю головой, ища свою сумку и телефон.

Алек ловит мои пальцы, когда уже хочу забрать айфон с того кресла, где я сидела еще в зале.

– Ива, останься хотя бы на одну ночь. Все, что я прошу – ляг рядом и спи. Для меня охренеть важен сам факт, что ты просто уснешь со мной – обещаю, даже приставать не буду.

И я сдаюсь.

Потому что хочу попробовать этот опыт сама – заснуть с кем-то рядом.

С кем-то? Ладно.

– Алек, – зову его позже. Как и обещал, никаких приставаний, только держит за руку – и это такой контраст по сравнению с тем, как он вел себя со мной до этого. Трогательная аккуратность.

– Ива.

– Ты хотел заместить мной семью? – задаю волнующий меня вопрос, который вертится в голове и не дает уснуть. – Поэтому стал следить за мной еще в раннем возрасте сразу после трагедии?

– Глупости, – сразу отрицает он.

Но я так не считаю.

– Никто не делает предложения так рано. Ты привел меня сюда, усадил на место матери, и сам… Ты любишь не меня, а образ, который себе создал как будущей жены, и сам в него поверил. Просто совпало, что в тот день ты встретил меня.

– Так. Я уже понял, что ты любитель вынести мозг на ровном месте. – Алек приподнимается и сгребает меня двумя руками, прижав к себе. Я хочу возмутиться, но он быстро целует меня в губы. – Ну и классно, буду всегда в тонусе с такой женщиной.

Теперь я лежу в его объятьях и, ладно – так даже нравится больше.

– Ива. Может, я и хотел себе найти действительно будущую невесту, но ты точно не совпадение. – Гладя меня по линии талии продолжает он. – Вот не поверишь, но ты не единственная девушка в мире. По такой логике я бы мог так запасть на первую попавшуюся девчонку. На сестру Дасти, например, и тащиться от того, как она катается на велике. Или любую другую. Но мне на всех было похер, я захотел только тебя. Я каждый день выбираю только тебя. Поэтому спи спокойно, чтобы утром была надежда увидеть тебя выспавшейся и хоть немного благосклонной ко мне.

Я закрываю глаза, получив свой ответ.

А утром проснусь и покину квартиру, пока Алек еще будет спать, не предупреждая его.

Потому что мне нравится уходить от него.

И знать, что он обязательно меня начнет возвращать.

Как делал всегда.

41 глава

Два года назад

Ива

Сквозь и без того тревожный сон, я слышу какой-то настойчивый стук, но никак не могу отличить, происходит ли он в реальности. Надеюсь, что нет, ведь откуда бы ему взяться. Поэтому заворачиваюсь глубже в одеяло – как мерзляк, я укрываюсь им и летними ночами. Пытаюсь натянуть его до ушей, но пока барахтаюсь, понимаю, что мне не снится этот звук.

Приоткрыв наполовину глаза, понимаю, что в комнате уже светло – но не слишком. Рассветное солнце уже поднялось – или только поднимается, но все равно это рано, потому что уснула я поздно.

Стук более настойчив.

Я окончательно раскрываю глаза и приподнимаю голову.

Сразу вижу и узнаю высокую тень на террасе, и несколько секунд просто смотрю в ту сторону, потому что удары костяшками и стекло сейчас совпадают с тактом моего сердца. Совпадают, потому что я тут же вспоминаю события минувшей ночи, и в подтверждение этого у меня будто сразу начинают болюче тянуть между ног, а мышцы ног гореть от напряжения.

Я не жалею о том, что произошло, потому что это был мой выбор, но чувствую какое-то дикое стеснение, что один человек на этой планете видел меня вот

такой

, и делал вот

такой

, и была я без ничего при этом.

Зачем он пришел ко мне, еще и так рано? Сколько часов прошел после того, как я попала домой?

Все так же укутываясь в одеяло, я все же поднимаюсь с кровати и, несмотря на общую помятость, стараюсь идти прямо, чтобы не акцентировать внимание на последствиях первого секса моей отдельно взятой жизни.

И перед тем, как сдвинуть защелку мои пальцы замирают.

Голова еще сонная, но в ней мелькает осторожно-испуганная мысль: а правда, что Алек пришел-то? Без договоренностей, звонка, в конце концов?

Надеюсь, он не протусил на вечеринке до утра, а сейчас пришел, чтобы

повторить

?

Только за эту мысль у меня начинают болезненно тянуть внутренности, подтверждая то, что хоть все в целом прошло хорошо, меня не обидели, не торопили, заботились и успокаивали, а еще и в итоге я даже кончила, что можно назвать первый опыт даже удачным – но в ближайшее время я бы точно не согласилась на подобное, хотя бы пока не пройдет неприятное жжение между ног.

Если он серьезно пришел за этим, я откажу. Нет, я просто скажу «красный», чтобы не подумал, будто я играю.

Пальцы щелкают по замку.

– Привет, – здороваюсь я первой, немного щурясь из-за бьющих в глаза лучей рассветного солнца.

И тут же оказываюсь в сильных объятьях Алека, уткнувшись ему головой в грудь. Даже несмотря на то, что я укутана как кокон в объёмное одеяло, все равно чувствую, насколько крепко он сжимает меня. И замираю так.

Мне необычно спокойно в этот момент. И появляется впервые мысль – этот человек не похож на того, кто желает мне зла. Возможно, я сильно ошибаюсь, но сейчас я впервые этого не чувствую. Как и неловкости за произошедшее между нами. И знаю, пока я не решу, что хочу это повторить – этого не будет.

Все мои тревожные сигналы, которые звенели долгое время, сходят на нет, пока я стою в его объятьях. Возможно, они просто еще не проснулись, но в их отсутствии – Алек это просто мой парень. Странный, непонятный, порой неловкий в проявлениях внимания, но, по сути, ни разу не сделавший мне ничего плохого.

– Пройдешь? – шепчу я слегка хриплым голосом, то ли со сна, то ли потому что успела его немного сорвать.

Алек отпускает меня, и я возвращаюсь в комнату.

Все еще не знаю причину его прихода, но сажусь на краешек кровати, слегка откинув одеяло в сторону.

Ну конечно кровать. Сейчас он воспримет это как намек.

Я уже хочу встать обратно, но… не могу.

Потому что Алек, зашедший за мной, опускается на пол прямо передо мной и просто кладет мне голову на колени, обнимая теперь нижние части ног.

То ни разу не интимный жест, хоть я и в коротких шортах.

И вообще я не понимаю ничего.

Он… снова другой?

Но какой именно – я пока не понимаю, но руки автоматически гладят его по темно-русым волосам, спуская с них капюшон. Аккуратно, немного взволнованно.

Может, он просто пьяный, вот и все? Отмечал дальше выпускной после того, как проводил меня?

Но нет. У меня порядок с обонянием. Я ощущаю запах никотина, уже привычный, что я отличу его от любого иного, потому что Алек всегда курит одни и те же крепкие сигареты. Но запах алкоголя я не чувствую.

Да что происходит? Что с ним? Почему он так судорожно держится за мои ноги? Почему молчит?

– Алек? – зову я.

– Обними меня. – Слышу незнакомый голос у себя на ногах. – Пожалуйста.

Я перемещаю руки ниже и обнимаю его за плечи.

Замечаю под тонкой кофтой, что они слегка подрагивают. Слегка.

– Что-то случилось?

Это не дежурный вопрос.

Почему-то мне не все равно. И почему-то я впервые готова признаться себе – я бы не хотела, чтобы у него что-то случилось. В смысле – плохого. Не то чтобы раньше я жила мыслью увидеть Алека страдающим, но если бы то, в чем я его подозревала у него не осуществилось, и он был бы огорчен – я бы, допускаю, обрадовалась. И взглянула бы на него в такой момент с удовольствием.

Но сейчас даже думать о таком не хочется.

Я обнимаю его вполне искренне.

Алек приподнимает голову, и я впервые за это время могу нормально увидеть его лицо. Нет, мне показалось, он не плакал – глаза и щеки абсолютно сухие. Но что-то с ним не то. Какой-то другой взгляд – воспаленный, словно у него высокая температура. До царапин закушенные губы. И руки… Нет, это не было поглаживанием моих ног, сейчас я понимаю, что они просто сильно дрожат, почти трясутся.

У меня внутри все замирает, когда он так смотрит на меня – словно мыслями далеко не здесь, но пытающийся сконцентрировать их, глядя мне в лицо.

Это же не он.

Алек не может быть таким… подавленным? Разбитым? Я не знаю – правильно ли подбираю описание того, какой он сейчас. Просто он всегда уверен в себе, даже чересчур, жизнерадостный и легкомысленный. Язвительный и наглый. Человек, которому все ни по чем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Алек?

– Ива. – Непривычно испуганным голосом произносит он, концентрируясь на моих глазах. – Скажи, что никогда не оставишь меня.

– Что случилось, Алек?

– Скажи, Ива. – Просит он, но в его тоне нет привычной наглости, которую слышу от него в таких случаях. Он словно… умоляет? – Ни при каких условиях. Чтобы ни случилось. Скажи, что ты никуда не денешься, пожалуйста. Что ты никогда меня не оставишь, Ива, скажи.

Алек снимает мои руки с себя, и сжимает их в своих. Они слегка подрагивают, заставляя дрожать и мои. Я ничего не понимаю. Я не узнаю его.

– Ты можешь рассказать мне, если что-то произошло.

Алек слегка прокашливается и повторяет:

– Ива, спаси меня сейчас. Мне это очень важно – знать, что у меня есть ты и всегда будешь. Подтверди это вслух, что ты меня не оставишь.

Не понимаю. Не понимаю ничего.

Но когда произношу эти четыре слова, чувствую, что говорю правду.

– Я не оставлю тебя.

Он целует мои руки сухими губами.

– Спасибо тебе. За все. Моя Ива. Люблю.

У меня сердце падает куда-то вниз – настолько непривычная эта картина. И какое-то предчувствие появляется. Оно только зарождается, и я не могу понять, какие последствия оно принесет.

– Алек… – зову испуганно.

– Я сейчас уйду.

– Погоди, – заставляю его снова посмотреть на меня. – Что происходит? Я ничего не понимаю.

– Я сам пока ничего не понимаю. Черт. – Алек отпускает меня, встает на ноги и прячет руки в карманы. Я тут же вскакиваю с постели за ним, и опять пытаюсь зафиксировать его бегающий взгляд на себе. – Ива, богиня моя, – на его лице появляется неестественная улыбка, когда глаза останавливаются на мне. И резко пропадает. – У меня друга убили. Дастина.

Я трясу головой и говорю откроенную глупость.

– Этого не может быть.

– Я тоже так считаю. Но, кажется, это произошло.

Я хватаю его за рукав.

– Да нет же. Кто тебе такое сказал? – Мы с Дастином не близки, но его смерть, тем более уж убийство звучит как бред, и не усваивается в моей голове. Но я знаю, что Алек считает его лучшим другом – может, его кто-то разыграл? Дурацкая шутка с выпускного от подвыпивших школьников?

– Там полиция. – Не уточняю где, просто держу его за руку. – Я просто не смог. Мне было необходимо увидеть тебя и узнать, что здесь в порядке. У нас. Иначе… – Он не договаривает. – Ива, мне нужно уйти. Я должен понять, что случилось.

Неужели это правда?

Если да – то это просто какой-то ужас. Но, возможно, Алек все же что-то не до конца понял. Тем более это слово «убил». Нет, точно нет. Я готова поверить в трагическую случайность, в горькую смерть – постоянно в мире кто-то умирает и даже те, чье время, кажется, не пришло. Аварии, падения, пожары…

Или это все же чья-то жестокая шутка, и Дастин Лайал – жив и здоров. Сейчас Алек сможет убедиться в этом, встретившись с ним.

Надеюсь.

Отпускаю руку Алека, когда он уже подходит к открытой террасе.

– Ты потом расскажешь мне все, да? Ты вернешься?

Он кивает, уже полностью уходя в свои мысли.

Ладно.

Сейчас не время настаивать и лезть с преждевременными вопросами. Но перед тем, как окончательно уйти, взгляд Алека снова возвращается ко мне. Как и его нервная улыбка.

– Конечно же, я вернусь к тебе, Ива. Всегда буду возвращаться, всегда. – Он быстро целует меня в губы. – Люблю тебя. Скоро встретимся.

Закрыв за ним дверь, я снова падаю в кровать и прячусь в одеяло.

Я уже точно не усну, но мне дико холодно, хоть в комнате установлена сплит-система, и на самом деле температура очень комфортная. Но не сейчас, не для меня.

В голове какой-то хаос мыслей – вчерашний выпускной, первый секс, разговор об убийстве Дастина, Алек, который был сам на себя не похож.

Я так лежу, обнимая себя, пока меня чуть ли не подбрасывает на ноги.

Мне нужно было пойти с ним. Я не должна была оставлять его!

И эта мысль просто свербит во мне. Не знаю, что именно там произошло, но мои глаза видели, мое сердце понимало –

Алеку сейчас плохо

. Возможно, он действительно сейчас теряет лучшего друга. А я просто отпустила его. Это неправильно, я не должна была оставлять его одного в такой момент. Если все так, как он сказал – я хочу быть рядом, поддержать хоть как-то своего парня.

Своего парня?

Да.

Он мой. Мы вместе. Все просто.

И он хороший, не такой, каким я себе его представала. Не важно, какой он с другими – важно, каким был со мной. И важно, какой с ним была я – настоящей. Показавшей ему всех своих тайных демонов, с которыми только он знает, как обращаться. Я боялась Алека, честно, не доверяла ему, но в итоге открыла ему всю себя и приняла его полностью. В него сложно не влюбиться – об этом скажут многие девушки – и, видимо, я не стала тем самым исключением, как бы ни убеждала себя. Потому что только десять процентов сомнений останавливают меня от полноценного признания хотя бы самой себе – я влюблена. На девяносто процентов я люблю Алека Брайта.

Поэтому, если ему плохо, я хочу быть сейчас с ним.

И я уже готова сорваться с постели, искать телефон и одежду, чтобы немедленно найти его, где бы он ни был.

Но в этот момент дверь в мою комнату распахивается с такой силой, что рикошет бьет по стене. А на пороге возникает отец.

Я обычно не запираю дверь, потому что он никогда не заходит ко мне. Старший брат редко появляется дома, а если и появляется, то Макс считает меня пустым местом и ему скучно теперь даже травить меня, поняв, что я больше не плачу. Ко мне могла заходить мама, но она всегда предупреждающе стучала, ожидая приглашения войти.

Да что за день такой сегодня?

Папу я никогда не интересовала вообще – а теперь он врывается ко мне и смотрит какими-то дикими глазами, словно видит впервые.

– Ива?

– Да? – Не буду скрывать, что он довольно пугающий меня человек. Меня не обижал – но постоянно так поступает с матерью, и это на моих глазах. То, что я глубже прячусь под одеяло при виде него – это вполне объяснимо.

Несмотря на раннее утро, отец всегда уже собран в эти часы – полностью одет, а от него исходит запах дорогого мужского одеколона. Рабочие будни для него начинаются рано, и было бы здорово, покинь он мою комнату сейчас и уйди на работу в Суд. Потому что я вижу в его тёмных глаз неприкрытый гнев, а это довольно жутко.

– Это случилось сегодня? Почему ты сразу не сказала мне? – В его голосе неприкрытая ярость. Но она будто направлена не на меня.

Хотя это ничего не объясняет.

Случилось что? Что я должна была ему сказать?

Меня пронзает догадка, что это может быть связано с Дастином Лайалом. Если его действительно убили – у папы много связей в полиции, и они уже могли ввести его в курс дела. Хотя это не его личная рабочая обязанность – он судья штата, но, возможно, собирает для себя всю информацию, что происходит вокруг. Но я и сама ничего не знаю, а если бы не Алек – то даже бы и не подозревала до сих пор. Да и не такие у нас отношения с отцом, чтобы он интересовался моим мнением в таких вопросах.

Вообще ни в каких вопросах.

– Мне плевать, что ты, идиотка, допустила такое! – неожиданно рявкает отец с презрением глядя на меня. – Никто и не ждал от такой девицы ничего хорошего. Но сам факт случившегося – оскорбляет лично меня! Меня! Потому что ты все еще моя дочь, и с ней позволили сделать подобное!

– Папа, я не понимаю, о чем ты говоришь. – Это уже не лезет ни в какие ворота.

– Сделав это с тобой, щенок оскорбил меня! Вот что ты должна понимать!

Его злющая аура доползает меня, холодит еще сильнее.

– Я так этого не оставлю. Никто не смеет унижать Эдварда Колди. Даже через его детей. Потому что они носят мою фамилию.

– Да о чем ты говоришь? У тебя все хорошо?

– Все хорошо? – Орет он. – У меня все хорошо!? Мою дочь изнасиловал ублюдок, а у меня все хорошо?

Мою дочь изнасиловал ублюдок?

Я единственная дочь этого человека, и меня точно никто не насиловал.

– Это какая-то шутка?

Зря я это произнесла. Нельзя в таком тоне общаться с ним. От испуга задерживаю дыхание и хочу исчезнуть.

Отец подходит к моей кровати, и я съеживаюсь еще сильнее, ожидая, что вот и настала моя очередь – теперь устроят порку и мне, не одной матери страдать.

Но вместо этого он подносит к моему лицу телефон и включает видеозапись.

Она только начинается, как мне хочется ослепнуть, чтобы не видеть ее. И умереть от стыда.

Потому что я вижу свою спину. На записи я – сидящая в доме на подоконнике Алека. И знаю, что будет дальше.

Как же до этого дошло? Кто это снимал?

Я загораживаю собой парня, но его все равно легко можно узнать.

Бледнея, я зачем-то продолжаю смотреть дальше. И понимаю, что всю эту сцену наблюдал мой отец – какой же позор.

– Вот ты и попалась. Мы во всем доме одни. И никто тебе не поможет.

– Ты специально меня сюда завел?

– Конечно. Чтобы нам никто не смог помешать.

– Тогда я попрошу выпустить меня.

– Сегодня ты так просто никуда не денешься, Ива.

– Не трогай меня. – Как же искренне звучит мой голос, словно я действительно напугана.

– Попробуй останови.

– Алек, я хочу домой. Хочу уйти. Мне не нравится все это. Ты меня пугаешь. – Как же я тут умело изображаю панику. – Мне больно.

– Не сопротивляйся мне, поняла? – И Алек тоже прекрасный актер в нашей игре. Эта угроза выглядит натуральной. В голосе полная уверенность.

А в том, как его руки грубо спускают застежку на молнии моего платья, обнажая мою спину – сила и власть.

– Алек, что ты делаешь? Алек! Я не хочу! Что ты делаешь? – Натуральная паника, даже сложно представить, что девушка на видео контролирует ситуацию.

И вот оно – ключевое.

– Собираюсь тебя трахнуть, Ива.

После чего меня хватают с подоконника, не оставляя сомнений, что сейчас произойдет. И в этот раз произойдет действительно. Но…

На этом запись обрывается.

Я честно, обмирая, прослушала и досмотрела все это, но это видео, что стало доступно, закончено.

Оно неполное.

И, не зная контекста, все действительно выглядит неоднозначно.

– Мне это на почту прислали анонимно, – шипит отец, убирая телефон. – Несколько часов назад. Где ублюдок собирается насиловать мою дочь! – На этом его голос снова переходит в крик. – Это же щенок Брайт, да? Александр Брайт – это он изнасиловал тебя?

Что может быть хуже, чем признаваться отцу-тирану, который тебя за человека не считает, в том, что ты этой ночью добровольно лишилась девственности? Пожалуй, только то, что он видит все иначе и обвиняет человека в том, чего он не совершал.

– Он не насиловал меня, – признаюсь честно, уже который раз умирая от стыда и страха.

– Ты смеешь еще защищать его? – Сильнее бесится отец. – Гены матери-шлюхи. –

Которая всю себя посвятила любви к этому человеку, и боится смотреть на других мужчин

.

– Я говорю тебе правду.

Он едва не щелкает зубами, включает в комнате дневной свет – от чего у меня появляются мушки в глазах. После этого резко сдергивает с меня одеяло.

И смотрит, пристально разглядывает.

Убеждаясь в своих мыслях.

Я знаю, что он видит – засосы на моем теле, легкие синяки и небольшие кровоподтеки в области шеи.

– Дешевка, которую использовали и выбросили. – Делает свой вывод отец, возвращая одеяло, словно ему омерзительно меня видеть. – После этого ты действительно продолжишь отрицать факт насилия?

– Да не насиловал он меня! – Чувствую тошноту, как же все это грязно и мерзко. Не то, что произошло, а то, как выставляет это отец.

– Мне противно от тебя. Противно, что в моем доме находится шлюха, которую отодрал насильно какой-то сопляк, а она его защищает. Знай, я это сделаю не ради тебя. – Его холодный, полный ненависти взгляд останавливается на моем лице. – Я это сделаю, чтобы никто не смел подумать, что Эдвард Колди позволит терпеть унижение и вытирать ноги о свою репутацию и фамилию. И мне не нужны твои жалкие слова, у меня есть видеодоказательство. – Он прячет телефон в карман пиджака. – Этот щенок получит пожизненное, я сделаю все для этого!

Я вскакиваю с постели, и вцепляюсь в его пиджак в надежде то ли остановить, то ли выхватить телефон и разбить его на части.

– Нет! Папа, нет! Это все неправда!

Он с силой отталкивает от меня и кричит в коридор:

– Лиз! Немедленно сюда и забери у своей дочери абсолютно все доступы к связи. Не приведи Господь, если ты что-то упустишь – я за себя не отвечаю. – Подходит к двери – меня уже для него не существует в этот момент. – Сейчас я свяжусь с охраной, все входы и выходы из этой комнаты будут контролироваться, чтобы девчонка не сбежала. Ты в это время находись с ней и следи, никуда не выпускай. Даже в гребаную ванну иди следом. Пока на Брайте не окажутся наручники, а судья не зачитает ему срок наказания за изнасилование – эти правила сохраняются в доме.

С этими словами он выходит, впуская в комнату свою взволнованную жену.

Я прислоняюсь спиной к стене и еле слышно произношу:

– Мама?

Ловлю ее глаза – она же тоже женщина. Она знает, какой отец. Я могу ей объяснить все, сказать, как все было.

– Мам?

Но по ее ответному взгляду понимаю, что все бесполезно.

Она всегда на его стороне.

42 глава

Два года назад

Ива

Это два самых жутких дня в моей жизни.

За мной постоянный надзор. Со мной почти никто не разговаривает. В первые часы после ухода отца в комнату к нам заглянул Макс с огромным рюкзаком за спиной, будто собирался куда-то надолго уходить, и, смерив меня насмешливо-презрительным взглядом, произнес: «Еще одна шлюха, не повезло с тобой Брайту». Вряд ли он так переживал за него или был уверен в его невиновности, но брат бы принципиально нашел возможность унизить меня, только мне снова было плевать на его комментарии.

Мама произнесла только «Прости», но с ней уже не разговаривала я сама.

Потому что она не желала разбираться ни в чем, а просто стала выполнять то, что приказал ей отец.

И я никак не могла связаться с Алеком, чтобы предупредить его. У меня не было ни одного средства связи, и я не знала, что с ним происходит.

То, что отец возьмется за эту тему с его арестом, я понимаю – это не шутка. Он сделает все, чтобы спасти свою репутацию, даже если на нее падает только лишь тень. Ему не нужны разбирательства – он в ярости. Он защищает себя, хотя на него никто и не нападал.

И все это добивает меня воспоминанием, как Алеку и так было тяжело в последний раз, когда мы виделись. Теперь я не могу даже узнать ни от кого – что же произошло с его другом, но зато из-за меня теперь у него более серьезные проблемы.

В момент, когда я так хотела быть с ним, поддерживать, быть той самой девушкой, которая и должна быть в отношениях, доверяющей и влюбленной – произошел сущий кошмар.

И я даже не могла дать понять Алеку, что я ни при чем. Какой-то подонок нас снял, выбрав удачный момент, чтобы послать моему отцу. Словно знал, какой триггер тот словит от этого.

Но допускает ли Алек, что не я натравила на него папу, обвинив в изнасиловании?

Я постоянно лежу в кровати, игнорируя пищу и чувствуя из-за этого слабость. Мне нельзя посещать тренировки, хотя отбор уже через пару недель, но сейчас я даже не могу думать об этом. Не знаю, что будет через две недели, если ничего не изменится. И не знаю, как пойду спокойно исполнять свою мечту, если Алек в это время будет из-за меня за решеткой.

Моя мечта становится под угрозу, мой парень в беде из-за меня, а я не могу на это повлиять совершенно никак. И самое обидное – нет никакой причины и повода, чтобы мы оказались в такой ситуации. Все было хорошо еще совсем недавно, а потом начался какой-то ужас без конца.

Но сильнее всего меня мучает какое-то необъяснимое предчувствие.

Когда уже и так все плохо, я постоянно ощущаю, что это еще не предел, что как будто в любой момент станет еще хуже. Наверное, это чувство навязано моим истощенным от острого стресса мозгом, но никак не получается избавиться от этого.

Если бы у меня был кардиобраслет, то он бы сейчас беспрестанно сигналил о беспорядочном и высоком пульсе, потому что я сама его чувствую. Мои ледяные конечности кричат о высокой степени напряженности в теле и мыслях.

И спустя два дня я дожидаюсь той самой развязки.

Не той, что рисовали мне кошмарные сны, но не менее трагичной.

Вот только, как оказывается – только для меня одной трагичной.

И на самом деле в этот момент я понимаю – что ведь всегда ждала нечто подобного. Я даже не сильно удивилась, потому что наконец все встало на свои места, и я получила, что хотела.

Разгадку.

И она меня сильно разочаровала.

Слишком скучная и без фантазии. Словно читаешь хитрый детектив с интересными и загадочными героями, строишь самые разные версии, потому что не должно с такими яркими персонажами оказаться все так просто. А получаешь по итогу пшик. Самая примитивная концовка. «Убийца-дворецкий». Который весь сюжет об этом намекал сам, но ты ему не верил, потому что ну не может такой интересный детектив так скучно и пошло закончиться.

Отец пришел в тот день особой ярости.

Мать стала тут же уволена из надсмотрщиков. Охрана у двери и террасы исчезла, будто ее и не было.

В комнате остались я и папа.

– Довольна?

Его голос скрывал бочки с ядом, которые готовы в любой момент лопнуть и источиться на меня.

Мне нечего было ответить – потому что довольной я себя не ощущала ни капли, а все предчувствия, что точили меня, обострились до крайней степени.

– Твой Брайт на свободе, ты довольна? – повторил отец.

Да, это звучит хорошо. Но я уже знала заранее, что за этой позитивной новостью будет что-то не столь приятное. Поэтому и радоваться не спешила.

– Спасибо.

После этого простого слова я увидела сжатые кулаки отца, и поняла, что он не хочет слушать мои благодарности.

– Радуйся за него. С этим щенком полный порядок, хотя ты как верная сучка пыталась защищать его.

Я влюблена в него на девяносто процентов. Я должна радоваться. Но что-то здесь не так.

Из специальной сумки появился на моем столе папин рабочий ноутбук. А на нем – ну снова видео!

– Можешь взглянуть, дочь. – Последнее слово как пощечина. Он бы не хотел сейчас больше всего, чтобы я таковой для него являлась.

И я стала молча смотреть все, что он хотел мне показать.

Вначале было неловко, потом очень-очень неловко.

Это была более полная версия видео, точнее расширенная и все меняющая – она заканчивалась теперь на том моменте, где я могла слышать свои бесстыдные стоны, которые точно невозможно было бы связать с насилием. Видно ничего не было, диван не попал-таки в фокус снимающей камеры, но благодаря моим звукам и моим словам «Не останавливайся» – все было понятно и так.

Это ведь более честно, да? Потому что Алек меня правда не насиловал. Такое видео точно сняло с него все обвинения, если он их и получил.

И папа ничего не мог поделать с этим.

Например, удалить из своей почты, будто его и не существовало.

Потому что полное видео было расположено в Интернете – оно множилось, распространялось, лайкалось и комментировалось, даже в момент, когда я на него смотрела. И не было уже понятно, когда и где появилось первое. Оно переносилось по всем моим знакомым, по группам Сент-Лайка, и даже всего района Даствуда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это как цунами, которое уже и не остановить, остается только смириться. Потому что его не спрячешь под подушку, не накроешь тряпочкой и не уговоришь отойти в сторону.

Это просто случилось.

Со мной.

Я смотрела даже комментарии на школьной группе, хотя и знала, что увижу там. Мне просто хотелось еще капельку надежды себе, хоть откуда-нибудь, что разгадка должна быть другой.

Это было наивно.

«Он все-таки трахнул ее».

«Брайт, красава!»

«Я трижды кончил только от ее стонов».

«Оператор – гондон! Научись снимать! Где можно посмотреть полностью, как скачет на члене эта куколка? Жду ссылку! П.С. Алек, гребаный ты везунчик!»

Мужские комментарии пестрели разнообразием пошлости, женские были более скупы на полет фантазии и ограничивались чем-то по типу «строила из себя не пойми что, а сама обычная шлюха, которая запрыгнула на Алека при первой возможности».

Вот и все, собственно.

Вот и разгадка.

Девяносто процентов моей влюбленности были моей ошибкой. Десять процентов моих предчувствий, что Алек со мной играет жестокую игру – были тем, чему я должна была быть верной до конца.

Просто не верилось, или не хотелось верить, что он станет разводить весь спектакль, чтобы потешить публику тем, что он доведет наши «отношения» до секса. А может, это был его спор? А разве важно?

Он его выиграл, если так.

Он герой и самец, а я просто шлюшка.

Как и сказал отец – с ним полный порядок и, наверное, он сейчас счастлив, что у него все получилось. Возможно, в последний момент он был готов передумать, когда приходил ко мне под утро. Возможно, он впервые подумал, что его игра слишком жестока, поэтому был немного не в себе.

Но какая уже разница. Когда он ушел – уже принял решение довести все до конца. Наверное, поблагодарил своих друзей, кто там это снимал – Син? Калеб? Не важно. И выложил это видео. Или друзья его выложили – кто сейчас узнает, когда видео распространяется со скоростью света.

Оно уничтожает не только меня, но и мое будущее.

Думал ли Алек об этом?

Вряд ли. Легкомысленный и жестокий, ему плевать было на последствия для меня.

Мой мир рассыпался не только в рамках школы или места жительства.

Мое будущее рассыпалось тоже.

Мир спорта жесток – там ты не только должен был бойцом, но и человеком с идеальной репутаций. От моей не осталось ничего. Даже если это видео исчезнут по требованию из интернета, то не сотрутся из памяти людей и памяти на их телефонах, кто решил это сохранить.

Это конец.

Про то, что я позор семьи и грязная шлюшка, я выслушала от отца уже без эмоций. Хорошо хотя бы не бил – я ждала и такого. Репутация нашей семьи, благодаря видео, действительно стала подмочена – Алек сумел насолить моему отцу, но тот отыгрался не на нем, а на мне.

И, возможно, мне жаль.

Особенно жаль, что из-за жестокости Алека Байта никогда не появится на олимпийском стадионе новая звезда художественной гимнастики – Ива Колди. Остальное я бы пережила.

А так уже нечего терять.

Когда отец сказал, что я немедленно отправляюсь в закрытую школу для девочек, где буду лишена всего, что имела – я даже не сопротивлялась.

И так никогда и не поняла – заточением ли это было для девочки, опозорившей семью?

Или все же спасением?

43 глава

Наше время

Ива

Это что еще за долбанная хрень?

Черт, в последнее время я совсем перестала следить за чистотой речи и помыслов, и порой ругаюсь как Алек.

Да, с которым мы в непонятных недоотношениях. Ему нужно больше – намного больше – но я оставляю между нами дистанцию. Как бы меня не влекло к нему, а мое тело не оживало под ним – прошлое все равно стоит незримой стеной.

Алек хочет забыть обо всем, что связано с прошлым, когда было выложено компрометирующее меня видео. Я, может быть, тоже хочу забыть, но не могу – тем более, когда вижу его и помню, что тогда чувствовала.

А сейчас, выйдя из магазина с руками полными пакетов новой одежды –

юбки и платья моя вечная слабость

– я наблюдаю максимально странную картину. Да я даже останавливаюсь у двери, перегородив проход и мешая остальным.

Кэти – ее яркие волосы невозможно не узнать. Это точно она. Стоит у незнакомого мне автомобиля, повернувшись спиной ко мне, но повиснув на шее у парня.

Казалось бы, что тут такого?

Это не помешало бы мне нарушить их покой, и подойти поздороваться с подругой.

Но парень? Я ведь его знаю, это не какой-то незнакомец на сайте, где Кэт по легенде ищет себе любовь своей жизнью. Да по их открытой позе, по взглядам, по всему – даже ребенок легко считает, что эти двое близки и знакомы не первый день.

Но как?

Моя Кэти и… Калеб Грейв?

Моя Кэти встает на носочки, чтобы урвать его поцелуй?

Кэти, что сегодня писала мне о свидании с парнем, недавно приехавшим из Далласа?

Подруга, что советовала не так давно немедленно уезжать из города, потому что уверена, и Алек и его друзья – на них тоже стоял акцент – по-любому мне хотят зла? Недовольная, что я осталась и сильно рискую. Не раз повторившая за последние годы дружбы, что не имеет ни с одним из них связи, и тем самым Бог ее отвел от беды?

Они все зло – говорит Кэти.

А потом целует одного из них.

Я возвращаюсь в торговый центр и ищу свободное место, чтобы присесть. И нахожу – возле отдела итальянской кофейни. Сажусь на лавку в коридоре, скинув под ноги все свои пакеты и наконец достаю телефон.

Набираю номер Кэт, но вызов ожидаемо отклоняется.

А вслед летит сообщение, от которого мой мир вообще перестает быть узнаваемым.

К: «Сорри, не могу пока говорить. Сид взял нам билеты на яхту, мы тут совершенно одни, а пока я писала это – он уже снял с меня один чулок».

Сид? Яхта? Чулок?

Моя подруга находится в городе, полностью одетая и целует парня, которого давно считает сущим злом.

Что еще за гребаная ложь?

Мне хочется перезвонить ей немедленно и сказать, что я все видела, а она обманщица, и так нечестно – ведь она моя подруга. Но если эта ложь продолжается давно, то я даже не знаю, каким образом вообще можно понять ее мотивы. И я допускаю, что могу услышать оправдания, которые тоже будут не совсем честны. Потому что я не знаю тот момент и почему он вообще произошел, когда лучшая подруга начала вводить меня в заблуждение.

А со мной-то что не так? Почему каждый человек, которого я допустила к своему сердцу, так или иначе пользовался моим доверием, чтобы потом обмануть? Неужели у меня на лбу написано – «Привет! Я непроходимая дура и верю всему, что ты скажешь. Давай дружить?»

Почему-то странное поведение Кэти ведет меня саму к странным поступкам. Потому что я нахожу в интернете человека и назначаю встречу здесь и сейчас. И этот человек такой – что скажи мне кто-нибудь раньше, что я захочу с ним побеседовать и буду инициатором этого, это было бы страшной глупостью. Ровно такой же, как сложно представить, что Кэт скрывает от меня свою связь с Калебом, при этом уверяя меня, что с такими людьми лучше вообще не связываться. Уж она-то бы ни за что!

Я слишком загружена и мыслями, и пакетами, поэтому место для встречи выбрано самое простое – та самая кофейня, перед которой я и остановилась. И может, мне немного повезло, но девушка быстро ответила полным согласием на все, и уже через полчаса мы сидим с ней за столиком, оглядывая друг друга.

Лена Дерин не скрывает ухмылки, я улыбаюсь ей вежливо, словно старой приятельнице.

Она по-прежнему привлекательна и уверена в себе – это видно по одному ее взгляду. Длинные острые ногти держат маленькую чашечку кофе, и такими ногтями я думаю легко выцарапать глаза. И я надеюсь, наша встреча не закончится чем-то подобным, потому что у меня нет такого оружия, но зато я быстро бегаю – это можно считать успехом?

– Итак, – красивым голосом, растягивающим гласные произносит Лена с интересом глядя на меня. – Сама Ива Колди захотела меня увидеть. Это так любопытно само по себе, но является единственной причиной, почему я здесь.

Я дарю ей еще улыбку и наливаю из чайничка себе зеленый чай с мятным запахом, который по счастливой случайности оказался в этом заведении.

– А ты все такая же, – подмечает Лена.

– Взаимно, – отвечаю ей.

И это не комплименты друг другу. Она всегда недолюбливала меня, а я считала ее стервой. Так что, видимо, мнение друг о друге у нас сохранилось до сих пор.

– Куколка, ты ведь не рассчитываешь, что я приехала просто молча посидеть с тобой в этом помойном заведении? Свои улыбочки и вежливость припаси для других лохов – я на такое не покупаюсь. Говори, что надо.

Ладно.

Я не уверена, что сделала правильно, позвав ее, но Лена уже здесь – и это нужно принять и отнестись к ней хоть с каким-то уважением, которое я безрезультатно пытаюсь найти в себе по отношению к ней.

– Наша последняя встреча с тобой. Ты мне угрожала. Хочу знать, почему.

Лена произносит короткое слово на родном языке, которое я не понимаю, но подозреваю, что это и есть знаменитый русский мат. Эта девушка имеет корни из России – может, там все такие как она – жесткие и плюющие на правила хорошего тона?

– Колди, – фыркает Лена. – Я не из тех, кто угрожает и предупреждает. Я буду бить сразу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не сомневаюсь.

– Тогда что это было? «Будь осторожна»? – Как-то так же она сказала?

Лена откровенно смеется мне в лицо.

– Это значит самое прямое значение – будь осторожна, куколка. Как пометка очевидного факта. – Она отбрасывает каштановые волосы вбок и кладет подбородок на сложенные руки. – Ты такая вся чистая и невинная, аж бесишь. Мне стало тебя жалко.

Во мне только крепнет уверенность, что Лена знает что-то большее. Я не любила ее, когда мы учились в Сент-Лайке, в том числе, за ее сплетней. Но сейчас мне может помочь это ее умение видеть то, что не замечают другие.

– Что, по-твоему, со мной должно случиться?

– Я тебе не гадалка, очнись, – недовольно фыркает Лена. – С тобой уже случилось все, что должно было. И не буду скрывать, что это принесло маленькое удовлетворение. Как низка пала всеобщая любимица, ох-ох! – Картинно закатывая глаза, изображает девушка чей-то голос. А потом тихо смеется. – Это ужасно, но так всем интересно. Шок-новости! Художественная гимнастка раздвинула ноги не по назначению.

Это жестоко.

Даже сейчас.

И даже от нее.

Мне очень тяжело не реагировать, потому что это слишком больная тема, разделившая мою жизнь на «до и после».

Лена наглая и любит провоцировать в лицо – поэтому ее многие побаивались. Но ее провокации слишком прямые, не собираюсь вестись на это.

К черту иди, я тоже умею поднимать неприятные темы.

– Но, наверное, большее удовлетворение тебе принесло, что она это сделала не, например, – я делаю вид, что вспоминаю имя ее парня. – Со Стивом? Вот бы было неловко.

Ее лицо тут же меняется, будто я не ответила ей спокойным голосом а, как минимум, вылила горячий чай на ее макушку. Но уважение к ней – Лена быстро берет себя в руки и прячет явное раздражение.

– В отличии от остальных тупых-слепых я всегда знала, что скрывается за твоим красивым личиком, Колди. А скрывается там та еще сука с зубками и коготками, не так ли? Внешность обманчива.

– Ты ненавидела меня? – задаю свой вопрос, игнорируя ее.

– Много на себя берешь, ты меня только бесила. Красивая куколка, вылупившаяся из кокона – и все сразу потеряли остатки мозгов. Но, признаю, я видела в тебе конкурентку, вот только не скрывала этого. Ты одним своим появлением забирала все внимание себе, а я такое не люблю – и заметь, говорю прямо. Но все это не ненависть. – Лена поднимает голову и щелкает ногтями по своей кружке. – Не в ту сторону смотришь, Колди, я не такая жалкая, а ты для меня не такая охрененная для такого сильного чувства.

– Но ты знаешь, кто такое чувство мог испытывать?

Лена заходится язвительным смехом, а я пью чай.

Замечаю, как в помещение входит Алек, и быстро находит меня взглядом. Я уже привыкла и для меня абсолютно естественно, что он находит меня в любых местах, где бы я ни находилась. Слабо верю в силу его интуиции, но, возможно, в моем телефоне появился маячок.

И я ничего не пытаюсь изменить.

Мы обмениваемся улыбками, и он, хватая стул с соседнего столика себе, садится с нами. Невозмутимо пьет из моей чашки под изумленный взгляд Лены, и только потом обращает на нее внимание:

– Привет, хамка. Давно не виделись.

Усмехнувшись, Лена отвечает ему:

– Привет, красавчик. – Ее взгляд скользит между нами, а усмешка становится все более очевидной. – Можно только я не буду изображать вежливое удивление тому, что вы все-таки вместе?

Это не совсем так, но Лене знать не обязательно.

– Ну если ты не полная дура – то удивляться нечему здесь, – выдает свою версию Алек, а под столом зажимает мою ногу своими. – О чем болтаете?

– Когда девочки болтают – мальчики сидят в сторонке, – парирует ему Лена.

Зная, что вот Алек точно не промолчит и сведет нужную мне тему в сторону, я быстро перехватываю инициативу обратно:

– Так ты знаешь, кто мог меня и ненавидеть и почему?

Лена снова ухмыляется и закатывает глаза.

– Рядом с тобой сидит одна из причин, куколка. Ты забрала сердечко мальчика, у которого на тот момент были дюжины чужих сердечек – неплохой повод, да? Столько разбитых женских сердец осталось в Сент-Лайке, такая трагедия. При чем только сердец, да? – Она странно подмигивает Алеку.

Но тот игнорирует ее и смотрит на меня:

– Тебя кто-то ненавидел?

– Ага, – комментирует Лена вместо меня. – Кому нужна такая подружка? Вся школа с ума сходит по ней, самый популярный парень готов целовать пол, по которому та ходила? Красивая внешность, при этом – золотое будущее мировой звезды в женском спорте? Ммм, – она театрально качает головой. – Если у тебя буквально нет ничего из этого списка, а эта куколка постоянно находится рядом и как будто бы не видит своей популярности, то дружба приобретает новые оттенки.

Кэти?

Я просто не хочу в это верить, но это сбывается.

– Могло ли это дойти до того, что та ситуация с видео – ее инициатива? – спрашиваю прямо. Потому что после его распространения я разом лишилась всего из перечисленного Леной.

Та удивленно смотрит на нас.

– Извините, а можно услышать ваши версии?

– Ива думает, что это сделал я, – тут же включается Алек, но уже не таким беззаботным голосом, как до этого. – Мне казалось, что это она, потому что меня, черт побери, чуть не арестовали за фейк об изнасиловании.

– Слышала эту чушь, – равнодушно отвечает ему Лена на автомате. Ее глаза округляются: - Мать вашу, вы оба того? Брайт, очнись, – обращается она к парню. – Твоя куколка годы убила на свои кривляния в спорте, а потом после вашего ухода в Сент-Лайке еще год поминалась как шлюшка. Только идиот посчитает, что она рискнет потерять все и разрушить себе будущее своими же руками! Колди! – Ее глаза теперь сканируют меня. – Этот чувак годами трахал мозги всем парням, что посмотрели на тебя дольше секунды, просто табу наложил. И ты думаешь он сам же пустил в доступ видео, где видна будет твоя голая спина? Или слышны твои… – Она смеется. – Ужас, это самые нелепые версии из всех возможных.

Отсмеявшись, Лена резко поднимается, хватая телефон со стола.

– Это все очень мило, но у меня есть дела поинтереснее, чем тут шутки с вами шутить. Пожалуй, я пойду.

Я тоже поднимаюсь, освободив ногу.

Ловлю ее взгляд и произношу искренне:

– Спасибо.

Лена словно не хочет принимать даже благодарности, судя по ее секундной заминке. Но ее следующие слова удивляют:

– Знаешь, куколка. Иногда мне кажется, что интереснее было бы, стань мы с тобой подругами. – Она подмигивает мне, оставляя в растерянности, и отодвигает стул. – Брайт, выйдем на пару слов?

– Говори здесь, Дерин.

– Тебе бы была эта интересна информация, ну что ж. Нет так нет.

Я примерно понимаю, что она скажет. И думаю, она права – ему лучше услышать это на улице, где меньше народа, потому что он слишком вспыльчив. А я догадываюсь, что сказанное его взбесит.

– Сходи, – советую я.

– Пусть тут говорит. Что за тупые шпионские игры?

– Алек, выйди с ней! – Я уже психую и повышаю голос. Только после этого он, выражая крайнее недовольство, раздраженно встает за Леной.

Заметив это, она пользуется моментом, чтобы вставить свой комментарий:

– Мне нравится, когда она ведет себя как наглая сука. Иди за мной, послушный котик, я хочу видеть, как ты превращаешься в бешеного хищника.

– Конченная баба, – уже бесится Алек, и выходит первым из помещения, чтобы принципиально не идти за Леной «вслед».

Я остаюсь в одиночестве и пью чай.

Как ни странно, во мне океан спокойствия, будто это не я получила информацию только что, которая переворачивает мой мир с ног на голову. В этом наша главная разница с Алеком – когда он узнает все полностью, будет в настоящей ярости, даже не знаю, к чему это приведет.

Мне тоже больно разочаровываться.

Я вспоминаю Кэти, все моменты с ней и ее поддержку. Она точно не зря поступила на актерский – ни разу я не замечала в ее игре фальши. Все казалось таким естественным.

Ее советы, что Алек относится ко мне несерьезно и все сведет к сексу – этот спектакль сработал на ура. Все идеально совпало для нее к тому дню. И как хотела она, чтобы я уехала из города – потому что тут был высок риск, что я смогу узнать правду.

Удивительно – я узнала ее от Лены, которая однажды предупредила меня об опасности, видя со стороны, какая у меня подруга.

Восхитительно – та, которую я считала стервой, помогла мне разоблачить подругу, которая будет похуже этой стервы.

Кэт, ну черт, ты же знала, как я хотела попасть в сборную. Довольна ли ты сейчас, что хотя бы это отняла у меня безвозвратно?

Только за это я чувствую легкую печаль.

Остальное – уже не важно. Я выросла из Сент-Лайка, и уже все равно, что обо мне говорили тогда. Окончательно оборванные связи с родителями – они тоже уже не волнуют, там не было ничего нормального изначально. От меня откупаются деньгами – и хорошо, я уже не буду стремиться ко встречам ни с папой, ни с мамой. А Макс – о, его вычеркнуть из жизни проще простого.

И тем не менее я кое-что приобрела сегодня.

Алек мне не врал. Не выкладывал видео. Он не был разрушителем моей жизни.

Возможно, он единственный в мире человек, кто действительно любил меня все эти годы, пусть и порой это чувство сложно отличить от одержимости.

Но для меня самой было важно – поверить, что в тот самый день злодеем был не он.

И это был не он.

А что насчет Кэт?

По-хорошему бы устроить ей трепку, да?

Несчастная моя подруга, которая чувствовала себя ущемленной в моей тени. Знающая, что я сама брожу вечно во тьме, не стремящаяся к популярности, не желающая заполучить Алека Брайта, а наоборот, боющаяся его. Кэти знала о моей ненормальной семье, и почему мне так хочется сбежать от нее на тренировки, в спорт, стать хоть кем-то, уйти хоть куда-то.

Лена Дерин устроила бы ту еще взбучку такой подруге.

Но я не она.

Я Ива Колди, которая никогда никого не ударит и предпочитает особо не повышать голос. Я Ива Колди, которая знает слабое место бывшей подруги – быть в тени, незначительной, неважной.

Думаете, только открытая агрессия ранит? О, нет.

Я пишу сообщение:

«Я знаю все, Кэти. Но мне плевать и на видео, и на вас с Калебом. Слушай, я скоро вернусь от Алека, сгоняем на шоппинг?»

Прочитано. Не отвечено.

Катись к черту.

Заказываю себе еще чай – невероятно вкусный, перед уходом нужно будет записать его название.

44 глава

Наше время

Алек

– Бедная куколка, ее подруга оказалась такой сукой… – Лена закуривает сигарету и рассматривает вытянутые перед собой длинные ноги, словно они могут представлять хоть какой-то интерес.

– Слушай сюда, Дерин, – не выдерживаю ни ее наигранного тона, ни затянувшейся паузы. – Мне больше интересно, а ты каким образом все узнала? Может, ты с ней заодно?

– Ты слишком дурного мнения обо мне, красавчик.

– Я этого и не скрываю. Отвечай.

– Ой-ой, боюсь, – ухмыляется она. – У меня просто хорошее зрение и аналитический склад ума.

– Обойдемся без твоего самовосхваления. – Еще немного и я просто свалю, потому что пустые разговоры с этой мерзотно-вульгарной девкой выведут из себя кого угодно. А я не то, чтобы умею вывозить, когда мне что-то не нравится.

– Видела своими глазами, как эта девчонка крадется к твоему дому в тот день. А потом сопоставила факты.

– И молчала два года? – Если это так, то она мне омерзительна еще больше. Сука два года! И кто-то знал все это время правду, пока я обвинял во всем Иву и убеждал в этом остальных, словно обиженный жизнью мудак. Окей, я, по сути, таким и был. Но сейчас не хочу думать об этом.

– А вы мне не друзья, чтобы я вас спасала.

– Все. Иди нахер, Лена. И спасибо. – Последнее только за то, что у нас с Ивой наконец отвалится эта гребаная тема. Потому что, твою мать, это реально дико думать, что я бы настолько тронулся, чтобы устроить видео-рассылку с гарантией того, что нахер лишусь потом Ивы. В чем вообще мне смысл? Я до сих пор хочу стереть память тем, кто успел ее увидеть такой.

– Рано, Брайт.

– Что-то еще? – Сам закуриваю – теперь мой единственный вредный наркотик.

– Не только Ива слепа к своим друзьям.

А это к чему?

– Продолжай.

– Завистливая малышка Кэти не получив тебя, переметнулась быстро к твоему дружку.

– К какому из? – Отметаю из головы самых близких сразу, а все остальные... - Стоп, а какое мне дело?

– Самое прямое. Они были вместе в тот день, хоть и пытались тщательно это скрывать. Сложи дважды два, кто такой умник, что умеет тщательно заметать следы первоисточников в Интернете?

Это звучит как полная дичь.

Я, конечно, не фанат Калеба Грейва, и раздражает он меня чаще, чем радует. Но, черт побери, каким бы он ни был фриком, этого человека я искренне называю другом. Случись что – я порву за этого дебила любого.

– Ты гонишь? Какой ему профит от этого? Лена, ты тупая? – Повышаю голос, и едва не давлюсь дымом. Кашляю как старый дед, и продолжаю на тон спокойнее, напомнив себе, что общаюсь с существом недалеким, а значит, нужно быть милосердным. Сам Всевышний велел не обижать убогих. – Ты всерьез намекаешь, что Калеб замешан в этом дерьме? Чтобы что? Ради этой девчонки? Я не поведусь на такую муть.

– Может, ради этой. – Пожимает та плечами, явно высаживая меня. – Может, чтобы другая освободилась. Может, ты ему не нравишься лично. Факт остается фактом – Грейв либо был помощником своей дурнушки Кэт, либо соучастником или сам руководил процессом.

Мне не нравится, что она выглядит слишком уверенно, словно на сто процентов и еще один знает, что права.

– Какая гребаная херня! – взрываюсь я, потому что мой мозг всячески отвергает причастность к подобной низости человека, которому охрененно доверяю. И все же сука я как будто уже смиряюсь с этой дрянной мыслью. – Окей, допустим, если это правда, с какой целью ты мне его сейчас сдала?

– У всех нас есть свои причины на что-то, как и разные способы добиться желаемого. Главное, чтобы были возможности. Так что ты в мою голову не лезь! – Стряхивая пепел в урну, Лена гасит свою сигарету и отряхивает руки. – Информацию получил – сам решай, что с ней делать или не делать ничего. И не смотри на меня как бешеная собака! –В ее глазах зато гребаное веселье. – Передай мое уважение своей женщине, я искренне восхищаюсь этой маленькой сучкой – так подсадить тебя на поводок, просто вау!

Она показывает мне большой палец и, не прощаясь, идет в сторону своей дорогой тачки.

Я все еще молча докуриваю, переваривая разговор. Вспоминаю все моменты, связанные с Калебом. И вспоминаю все мелкие гребаные подозрительные нюансики, которые не раз проскальзывали, но я на них быстро забивал, потому что считал Тень просто поехавшим фриком.

Да, у меня есть друг-фрик, и что?

Да, я люблю его травить при каждом удобном случае, но без негатива. Он отвечает мне тем же. Ниче, вполне по-дружески, с кем не бывает?

А с чего я сейчас так уверен, что он меня хейтит без негатива?

Не потому ли, что не хочу поверить, будто может быть иначе?

А вот именно поэтому.

Я просто не хочу в это верить.

Сука!

Спокойно, Алек, спокойно. Ты будешь вести себя хитро и продуманно, как осторожный лис. Чтобы ублюдок ничего не заподозрил. И таким образом, ты поймаешь его на лжи, когда он начнет изворачиваться.

Впервые в жизни я превышаю скорость, пока направляюсь в сторону Даствуда. И черт знает, то ли самого пугает свое подобное преступление, то ли меня просто бросает в холодный пот от злости и возможности, что слова Лены в ближайшем времени могут обрести подтверждение.

– Тень! – включаю я громкую связь на телефоне, набрав нужный вызов.

– Брайт, у тебя мерзкая привычка чуть что орать по телефону как девочка в ПМС, – слышу знакомый язвительный голос.

И впервые задумываюсь.

Калеб никогда так не общается с тем же Сином или Кеем. Это потому, что у нас с ним свой стиль общения, выработанный годами, или именно мне он целенаправленно хамит?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Спокойнее, тебе самому бы поучиться вежливости, хамишь ты больше всех остальных вместе взятых.

– Ты дома? – игнорирую его вброс.

– Да.

– Выходи. Я скоро подъеду в Даствуд – выходи мне навстречу. В чем ты есть – вставай и выползай к въезду.

– У тебя все в порядке, Брайт?

– Да, в полном, – цежу сквозь зубы, глотая злость, чтобы не выдать себя тоном. – Нужно с тобой увидеться.

– Мне что, идти вдоль трассы?

– Да мать твою! – ору я, и вовремя. По пешеходному переходу идет женщина с ребенком, и я резко торможу. – Сорри, это не тебе. –

Или не только тебе

. – Вали к спортплощадке у первого дома, там остановлюсь.

– Окей. – И связь обрывается.

– Окей он мне говорит, – шиплю я, снова набирая скорость. – Хорошо типа все. Приколист хренов. Тень сука. Ну посмотрим-послушаем.

Через сорок минут я влетаю в Даствуд, и сворачиваю к баскетбольной площадке, где обычно пасутся великие баскетболисты ростом в девяносто сантиметров и возрастом не старше десяти лет. Но сейчас их нет – и то благо. Наверное, на сборах в какой-нибудь Лиге. Шутка.

Зато возле сеточки меня так мило ожидает Калеб в своем дрянном черном шмотье и еще бейсболку такого же цвета надел, не менее дрянную.

Какое гребаное послушание, а ведь даже не уточнил, чего мне надо. С чего бы вдруг? Обычно это он ноет как ПМС-ная телка, стоит его позвать на какой-нибудь движ, который не удовлетворяет его великоэстетический вкус.

Спокойный. Хитрый. Осторожный. –

Сейчас Александр Дженсен Брайт будет именно таким.

Но Алек уже мчит к своему «обожаемому другу», и вместо приветствия толкает его спиной в железную сетку, у которой тот стоит.

Калеб хочет как-то отреагировать на такой поворот событий, но получает тут же с размаху в свое тупое лицо.

– Это был ты? – Хватаю его за ворот футболки, пока не очухался, и еще раз со всей силы впечатываю в жесткую сетку. – Ты сука распространил то видео? Отвечай!

Калеб сплевывает кровь под ноги, но даже секундное неполучение ответа на вопрос меня провоцирует в новый приступ ярости.

Два года. Я потерял два драгоценных года.

Хватаю его за шею, а другой рукой наношу не менее сильный удар по виску.

– Это был я.

Это просто…

Гребаный пиздец!

Сука я же реально тебя считал другом. Что ты натворил, Калеб?

Он даже не пытается сопротивляться, получив по коленям, а просто падает на землю. Я склоняюсь к нему и трясу за футболку, игнорируя его кровь на лице – потому что это далеко еще не конец. А после его признания – я еще только начал.

– Ты это сделал из-за той цветноволосой шалавы?

Давлю ему коленом в живот.

Тень вытирает кровь с разбитой губы, но немедленно получает новый удар в то же место, и ее становится еще больше.

– Я это сделал ради светловолосой девушки.

Что?

Просто –

что

?

Если у меня и оставались до этого времени какие-то остатки самоконтроля, то они все слетают к чертовой матери.

И я просто избиваю это бесполезное тело, которое бесполезно пытается блокировать удары, но я уже не вижу человека перед собой.

– Ради моей Ивы? – На мне ни ушиба, ни царапины, но голос дрожит так, словно это меня убивают.

– Я не хотел, чтобы вы были вместе. Ты недостоин был получить ее.

Поднимаю его ближе за ворот футболки, отрывая его окровавленную башку от земли, чтобы еще раз услышать слова смертника.

Я ненавидел Иву. Она ненавидела меня. И все, потому что конкретные мудаки посчитали, что мы не должны быть вместе.

Потому что я ее был недостоин.

– А кто достоин, Калеб? – Смотрю в его черные как дыры глаза на бледно-кровавом лице. – Наверное, ты?

– Никто.

– Ты хотел мою девушку? – Я сглатываю противный ком в горле, потому что даже произносить такое противно.

– Возможно. – Он закашливается кровью, которая попадает мне на руки.

– Поэтому ты решил показать ее остальным, урод?

Тысячи просмотров.

Сотни комментариев от мужиков, взглянувших на ее тело.

Наручники на моих руках.

Два года тишины, и никакого доступа.

Не могу. Затылком ударяю мудака об асфальтированную дорогу. Из его рта течет кровь, марая мне руки, но я снова поднимаю его за шею.

– Это должно было произойти иначе. Я даже хотел все остановить, но было уже поздно. Оригинал записи был еще у Кэти. Она ненавидела Иву, с ума сходила от ее популярности, когда подруге было плевать на это. То есть, сама Колди об этом не знала, потому что была в вакууме. А потом еще ты. В глазах Кэт – «золотой мальчик», который нравится всем, но выбирает Иву. Она хотела всего самого плохого подруге, оставаясь в ее тени. А я просто хотел разрушить вашу пару, потому что мог. И потому что хотел, чтобы Иву ты не смог получить.

Вспоминаю, как он задержал меня в ту ночь у ворот моего дома.

Он хотел что-то сказать.

И мог бы сказать.

Я бы мог простить со временем. Я бы не допустил того, что произошло в итоге.

Калеб сам сделал свой выбор.

– Я ведь убью тебя здесь сейчас, ты это понимаешь? – Злость, чистая ярость, ненависть – все, что сейчас есть во мне.

Никакой жалости.

Просто ноль.

Это существо потом два года втирало мне, что он на моей стороне.

Я ведь действительно думал, что Ива захотела уничтожить меня. Выставила наш секс изнасилованием, попросив того же брата записать видео, а потом показала своему гребаному папочке. И только чудо спасло тогда меня, что полная версия оказалась в Интернете, где девушка уже не выглядела жертвой сексуального маньяка. Поняв, что просчиталась – немедленно сбежала и спряталась в закрытой школе.

И все еще так совпало со смертью Дасти. Ее брат – любой бы за два года начал строить версии о сопричастности. С учетом, что на месте убийства должен был оказаться именно я.

И все это полная херня.

Но Калеб изображал молчаливое понимание, когда я лил грязь на Иву. Позволял моей тупой обиде на нее расти пышным цветом, превращая меня в безумца.

Теперь это безумие направлено на него – я точно за себя не отвечаю.

– А, может, ты и к убийству Дасти причастен напрямую? – приходит в голову новая мысль. Потому что уже теперь можно допускать, что угодно. Все, что казалось невероятным – оказывается реальностью.

Я ведь как раз тогда собирался уезжать за таблетками.

Но именно из-за Калеба задержался и попросил их забрать друга. Который именно это и сделал. Только уже никогда не вернулся с того места, сколько я его ни ждал потом. И уже никогда не вернется.

– В отличии от нас, Дасти был нормальным, – полушепотом произносит урод, захлебываясь кровью. – Нет, никогда.

– Значит, только я самый ужасный и недостойный?

– Только не заплачь, золотой мальчик, что не все тебя обожают.

– А я тебя искренне считал другом,

Ка-алеб

, – еще один удар за это в лицо, которое уже и так не видно из-за залитой крови. Поднимаюсь на ноги, чувствуя, как все тело напряжено – во мне все еще кипит ярость, которую невозможно остановить. – Все могло закончиться иначе, если бы дело не касалось Ивы. Ты понимаешь, что не оставляешь мне выбора?

Тишина.

От всех ударов – не удивительно. Но он все еще жив и продолжает дышать. Я вижу, как поднимается и опускается от вдохов его грудная клетка.

Пока что.

Пинаю его в живот.

– Отвечай, понимаешь?

– Да. Я жду этого. – Ответ ему дается все с большим трудом, после каждого слова Грейв давится своей же кровью.

Два года ада.

Ни за что.

Этот человек наблюдал все это время, как я медленно сходил с ума, зная, что собственноручно устроил нам с Ивой этот кошмар.

Ставлю кроссовок на его горло и надавливаю.

– Стой! – сипит он.

Заставляю себя изо всех сил дать ему шанс на последнее слово.

– Кто меня выдал? – Через кашель и кровавые потоки, задает Калеб уже неважный для него вопрос.

И я могу подарить этот ответ. Прощальный подарок.

– Лена. Лена Дерин.

Замечаю на его лице жуткую улыбку, словно подонок получил удовлетворение от этого имени. Плевать нахер. Плевать.

Хочу с этим закончить.

Возвращаю кроссовок обратно на его горло, и надавливаю. Смотрю на прикрытые глаза того, кого считал другом, на всю кровь, на неестественный подброс тела, когда я начинаю ломать кости его шеи.

Еще одна секунда – и этот человек будет мертв.

Мир меня, может, осудит, а я буду считать это справедливым. И никогда –

никогда и ни за что

– не пожалею о том, что сделал.

Сделай это!

«Маленький, одинокий мальчик, который не испугался смерти. Ты скоро смиришься со своим безумием и больше никогда – никогда и ни в чем! – не сможешь остановить себя. Больше никто тебя не огорчит, это станешь делать ты. И для этого действительно не нужно никакое оружие».

«Однажды ты поймешь, о чем я сегодня тебе говорил, когда перестанешь видеть разницу между нами».

Это говорил мне Макс Колди, когда мы оба были школьниками.

А через два года он убил моего лучшего друга.

С того времени прошло еще два года – и теперь я собираюсь убить человека.

«Потому что ты такой же».

45 глава

Наше время

Алек

«Всевышний, сделай меня орудием Твоего мира, там, где есть ненависть, позволь мне принести любовь. Там, где есть травмы, простите. Там, где есть сомнение, есть вера. Там, где отчаяние, надежда. Где тьма, там свет. Где печаль, радость. Великий Божественный Учитель, даруй мне возможность не столько искать Утешения, сколько утешать, быть понятым, чтобы понимать, быть любимым, как любить. Ибо, отдавая, мы получаем, именно, прощая, мы прощаемся, и именно, умирая, мы рождаемся для вечной жизни. Аминь».

Молитва святого Франциска, почитание к которому мама привила мне и Эшли, Церковь которого мы посещали каждое воскресенье, до единого слова хранится в моей памяти, когда я читаю ее про себя. Я снова здесь, спустя шесть лет, только уже в одиночестве.

Открытой ладонью слева направо, я перекрещиваюсь, прежде чем зайти в это Святой дом и, едва ли не чувствуя слезы в глазах, попав в столь в пречистое место. Прохожу к самому заднему ряду лавок – там практически пусто, и я никому не помешаю.

Преподобный Отец читает строки Евангелия от святого Матфея перед небольшим собранием прихожан. Я опускаю голову и складываю смиренно руки на ногах, одетые в черные брюки. Очень редко одеваюсь по классике, но сюда пришел смиренно в строгой одежде.

Всевышний, прости за то, что был так грешен. Прости, что отвернулся от тебя. Прости меня, своего сына.

Я был готов убить человека.

Я был в секунде от этого.

Собирался отнять чужую жизнь, словно сам являюсь подобием Бога.

Всевышний, прости, что меня преисполняла уверенность, что я имею право принимать такие решения за тебя.

Я не посмел. Я остановился.

Потому что я – не убийца.

Я не похож на Макса Колди, я не смею убивать других ни по законам человеческим, а главное – божьим. Даже если мне кажется это справедливым, даже если я отчаянно зол, даже если в своей ярости теряю контроль над собой.

Хороший человек даже не смеет думать о таком.

Я совершил грех одним только своим желанием и принятием себя в этой роли. Я не совсем нормален. Многие мои поступки свидетельствуют о том, что я действительно имею определенные отклонения от нормы.

То, что увидел во мне однажды Макс, сравнивая нас.

Но я концентрируюсь на наших различиях, не на сходстве.

Я никого не убил.

Калеб останется изгоем в нашем кругу – теперь о его поступке знают Кей и Син, которые восприняли такие новости тоже агрессивно. Но я их остановил от новых возможных разборок с Тенью, сказав, что он уже получил свое.

Этот человек залижет свои раны, но останется одинок. В этом будет его ключевое наказание. Моя Ива считает, что такое полное отстранение от близкого круга людей может угнетать не меньше, чем физические раны. И я доверяю ей.

Всевышний, прости меня за то, что неправильно обращался со своей женщиной. Я был слаб плотью и телом, познав ее до брака – и совершил этим грех. Ты наказал меня за это последствиями в ту же ночь, и я смиренно принимаю твой гнев за это.

Два года, пока Ива доучивалась в закрытой школе – для меня была настоящая пытка, как бы я не старался казаться другим, что вполне себе держусь. Два года ненависти и взаимных обид. Бесконечно долгих два года, пока благодаря Лене – да, спасибо ей – до понимания, что мы никогда не должны были стать врагами.

Ужасные люди сделали все, чтобы нам пришлось пережить весь этот ад. Но я полностью признаю свою вину, что совершил ряд действий, чтобы дать им оружие, направленное на нас. Теперь я более осторожен, и больше не допущу ни одного фактора, ни одной причины, что разлучит нас с этой девушкой. Я буду делать для нее все, чтобы все темные воспоминания перекрасить в яркие цвета.

Я больше никогда ее не оставлю, никогда.

Я потерял родителей, я потерял сестру.

Я потерял лучшего друга.

И никогда их не забуду, я стану молиться каждый день, чтобы люди, совершившие преступление против них – однажды оказались перед лицом закона. Я смиряюсь, что это не в моих силах – найти их всех, я буду смиряться с этим каждый день, что я не всесилен – я приму это.

Но, Всевышний, прости заранее – если я увижу их лица, не смогу сам дать им прощение.

Могила друга, развеянный прах семьи – всегда будут со мной. Мое личное кладбище любимых людей. И где-то в нем мне вырыта яма с табличкой, на которой написаны мои имя и фамилия.

Я всегда чувствую запах этой сырой земли, иногда копал эту могилу сам себе. Однажды хотел лечь уже в нее, чтобы никогда не вернуться и остаться среди любимых. Но всегда от этого отделял последний шаг.

Шаг в высокую траву, когда машину со всей оставшейся с ней семьей сбивают –

я один остаюсь жить.

Шаг за другую сторону ворот, чтобы поехать туда, где я бы встретился с Максом Колди. В том месте были заложены таблетки для меня, я их попросил, я их должен был забрать. Я должен был встретиться с этим человеком тогда – не Дасти.

Дасти, прости. Ты забрал мою смерть, которая ходит за мной давно.

Если бы приехал я сам – все было бы иначе. Сумасшедший Макс – и дико ослабленный я. В своем состоянии я бы вряд ли оказал серьезное сопротивление этому маньяку, а с учетом оружия у него – то мои шансы спастись были бы равны нулю.

Но вместо меня там оказался Дастин.

По моей просьбе.

А я снова остаюсь жить.

Со своими грехами, со своим чувством вины и всегда заготовленной могилой.

Дважды меня спасли от смерти люди, которые любили меня. Сами не зная, что за это лишатся своих жизней. Родители попросили меня выйти из машины за несколько минут до аварии. Дасти, согласившийся самостоятельно забрать «Окси» для меня за несколько часов до убийства.

Всевышний, или это твой замысел, и ты меня зачем-то бережешь?

Когда я хотел уйти сам, ты подарил мне Иву.

Ива – все, что осталось у меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Из-за нее я захотел жить. И для нее я живу.

Если не вмешается третья сила, то все только в моих руках. Я не подойду больше сам к своей возможной могиле, пока со мной будет она. Выжить несколько раз на краю пропасти, всех потерять, но найти в итоге ее. И сохранить.

Не богиню – просто любимую девушку.

Мою Иву.

После службы, благодарю Всевышнего за то, что принял меня к себе обратно. Через неделю – я снова сюда вернусь. И буду посещать все воскресные службы – потому что, несмотря ни на что, я сохранил в себе веру.

Я верю в Триединого Бога, его силу и мудрость.

Сам я слишком слаб, чтобы постичь его полностью, я очень грешен – и наверняка, согрешу еще не раз. Наберусь однажды смелости для исповеди перед Преподобным, и расскажу о себе все. И получу из уст Святого Отца прощение от Всевышнего.

Потому что он всегда прощает, каждое свое дитя, а я его сын.

Который сейчас хочет просто оказаться рядом с любимой девушкой.

По дороге к ней я покупаю огромный букет цветов – окей, я их покупаю для нее каждый день.

И каждый день делаю ей предложение.

Потому что хочу жить с ней в священном браке, а не во грехе.

Туда же – мне безумно хочется стереть с нее проклятую фамилию Колди, которая ассоциируется с ее мерзотным братом, и заменить уже своей.

Ива встречает меня, открывая сразу дверь.

Секунду мы с интересом смотрим друг на друга. Ей непривычно видеть меня в классическом костюме. А я просто подмечаю ее красоту – короткое светлое платье, алая лента в белых волосах и

красная помада

.

Знает мой вкус – и одета так будто специально для меня.

Или не будто, а просто специально?

– Привет, – здоровается она, забирая небрежно цветы, и пропуская в свой дом. – Ты откуда такой… нарядный?

– Молился, – отвечаю честно. И добавляю для больше эффекта: – Просил разрешение Всевышнего на наш брак.

– И чего он сказал? – хихикает Ива, пока еще не пришедшая к вере. Ну ладно, Всевышний любит ее и такой сомневающейся в нем, иначе бы не создал такой прелестной.

– Обязательное венчание. – Без этого для меня никак. Мои родители проходили эту процедуру, и я сам тоже хочу получить одобрение и благословение свыше на свой брак.

Для меня это не просто пожениться. А что-то священное, что нужно правильно беречь до конца наших дней в этом мире – никакой пошлости в виде разводов, измен, у нас все будет по-настоящему.

– Ива Колди, ты станешь моей женой?

Ловлю ее за тонкую талию, предлагая ей это… черт побери, я уже сам запутался в подсчетах. Много раз. И на каждое «нет».

Но я сам этот каждый раз выбираю эту девушку, зная, что с ней мне никогда не будет легко и просто. Возможно, мне понадобится вся моя гребаная жизнь, чтобы завоевывать ее. И я ни хрена не против, потому что я отбитый любитель проходить самые сложные уровни.

Чем больше трудностей, сопротивления, тем мне интереснее и ценнее приз.

– Мм, нужно подумать. – Ива отходит от меня, ускользнув из моих рук.

Как всегда

. – Пожалуй, я отвечу нет.

Несколько аккуратных шагов назад на цыпочках.

И этот ее гребаный взгляд, от которого я тут же схожу с ума – спокойная уверенность в голубых глазах, что я всегда последую за ней.

Потому что она права.

Сколько шагов бы Ива ни сделала от меня, я пройду следом столько же, и даже больше.

В прямом и переносном смысле – да во всех.

Никуда не денется. Никуда не убежит. А если рискнёт – я всегда найду и заберу себе обратно.

Что и делаю сейчас.

Между нами несколько метров, сейчас для меня это слишком много.

Смотрю на ее шею – мою любимую шею, на которой остались следы с прошлого раза, на нежную кожу запястий с легкими синяками, когда я их удерживал силой.

Такая сладкая, такая нежная…

– Это был неправильный ответ. –

Потому он и прозвучал

. – Плохая девочка Ива.

Всевышний, еще раз меня прости своего сына, даже если он грешник.

46 глава

Наше время

Ива

У меня сумасшедший парень. Как оно есть. И если я расскажу о нем кому-нибудь, то феминистки мира скажут, что я тоже сошла с ума, потому что я с ним. Со мной начнут проводить беседы, доказывать, что я дурочка и не ценю саму себя.

Потому что ведь это неправильно и даже жутко, когда твой парень следил за тобой, когда ты еще была двенадцатилетней девочкой.

Это так неправильно, что он без спроса стал считать тебя «своей», а потом поставил просто перед фактом?

И неправильно, что он всегда лишал шанса познакомиться с кем-то другим, даже когда сам не готов был начать отношения? Ох, сразу отшил всех возможных конкурентов, пока ты думала, что не нравишься никому и какая-то не такая.

Очень неправильно, когда он мог вести себя как маньяк, собирая все твои фотографии и расклеивая их по всей комнате. А потом, когда злился, стирал на них лица – это вовсе уже напоминает безумие.

Совсем неправильно, что он устраивает над тобой контроль – чистый абьюзер, без шуток, желающий всегда знать, где ты и с кем.

Какой же он красный флаг, безумец, одержимый, манипулятор.

Кто в здравом уме будет связываться с таким? Может, стоит обратиться в полицию за преследование? Точно, нужно было довести это дело до ума, когда он подкидывал свои записки в твой школьный шкафчик, где диктовал условия, как одеваться, с кем не общаться и куда не ходить.

Нет, если я расскажу о нем – то не поймут уже меня.

Спросят – и ты, несмотря на это, простила его? Прощаешь? Готова это терпеть?

А я настолько «не терплю», что сама позвала его на старый стадион, надела старое знаковое белое платье и взяв в руки ленты – танцую только для него. Мой постоянный зритель. Сегодня единственный.

Во всем мире – единственный, ведь у меня больше никого нет. Ни подруг, ни родителей – они живы, не так как у него, но для меня больше не существуют.

И я знаю, что моего парня только радует, что у меня настолько ограниченный круг общения.

Это так безумно и дико, что у меня от этого сгорают тормоза, и я на самом деле готова погрузиться полностью в эту ненормальность. Да что там, я уже завязла там по шею. За ту самую шею, что он так любит меня держать. А я люблю, когда он меня держит.

Да, я люблю, когда он меня держит.

Во всех смыслах этого слова.

Я обожаю его власть.

И я даю ее ему. Да и несложно ее дать.

Алек считает себя главным в наших отношениях, а я говорю – «пожалуй, так и есть». Но только теперь я верю всем его словам «люблю», и знаю, насколько это чувство огромно в своей одержимости. Поэтому, если захочу, могу легко им управлять – он готов ради меня на все.

Сильный, властный и «главный» исполнит любое желание своей маленькой девочки.

Если оно, конечно, не коснется того, что я хочу от него уйти. На самом деле, я не хочу, но обожаю его этим провоцировать.

И хочу сейчас сделать именно это.

Подбегаю к трибунам, где он сидит на первом ряду и прошу:

- Алек, возьми меня к себе на работу в «Леваду».

У меня уже есть подработка – я тренирую младшую группу в секции по художественной гимнастики. Поначалу мне было страшно, я думала, что все вспомнят мое прошлое со скандальным видео, но Алек убедил меня, что это бред. Людской мозг быстро забывает такого рода события, погруженный в ленту ежедневно обновляемых новостей. Напомнил про свою трагедию, что после гибели его известного отца – в том же Сент-Лайке мало кто об этом знал, а его фамилию никто и не думал связать с той аварией. Все находятся в своем мыльном пузыре – и всем на всех плевать, если это не твой близкий человек.

Мне нравится заниматься с детьми, я чувствую, что продолжаюсь в них.

Хотя мое желание чем-то заняться нам пришлось выяснять через компромиссы. Да у нас компромиссы приходится искать везде. Тебе не нужно работать, я обеспечу тебя всем – но буду хотя бы с детьми – ладно. Сколько можно, Ива, переезжай уже ко мне – но мне некомфортно жить в доме, где повсюду вещи погибших людей, сделай полный ремонт – ладно.

– В «Леваду»? – переспрашивает Алек, не веря своим ушам.

Я мило улыбаюсь и отхожу чуть дальше от него.

– Ну да.

– Во-первых, кем? Во-вторых, зачем?

Он поднимается.

Все правильно.

– Мне кажется, я смогу танцевать стриптиз. Есть в этом свой драйв и изюминка. В тот раз мне понравилось.

Еще шаг назад.

– Мм, – тянет Алек, прикусывая клыками нижнюю губу. – Стриптиз, даже так?

Шаг мне навстречу.

– Горячий танец. Мужчинам нравится. Ты же мужчина? Значит, должен одобрить мою идею.

Шаг назад.

– Чего молчишь?

– Прикидываю, насколько сильным должно быть мое одобрение.

После этих слов он быстро нагоняет меня и хватает к себе на руки, так резко, что я начинаю визжать.

– Здорово, что здесь никого нет, Ива. Можешь кричать громче.

Он возвращается на сиденье, усадив меня к себе на колени, и я немедленно замолкаю. Прижимаюсь к нему всем телом и шепчу на ухо:

– Ты тоже видел меня. Неужели тебе не понравилось, вспомни?

Мы встречаемся взглядами, и я уже только от этого начинаю нервно ерзать на его коленях. Только он может

так

смотреть. Словно все уже решено, и у меня нет выхода. На самом деле, так и есть.

– Вспомни, что случилось в моем кабинете потом, и получишь ответ. – Его руки скользят по бедрам, поднимаясь выше. – Но никто сука не должен был видеть тебя такой, кроме меня. – Приподнимает меня, чтобы сдернуть вниз мои трусики. Я переступаю через них, а он садит меня к себе обратно. – Как же ты выбесила меня этим тогда, маленькая ужасная девочка.

Несмотря на злой тон, его рука ласкает меня снизу, заставляя бедра раздвинуться шире. Я заглушаю свой стон, чтобы не сдаться так быстро. Но мое тело выдает все правду – я чувствую, насколько становится влажной его ладонь – из-за меня.

Пытаюсь как-то сползти с нее.

Но Алек обхватывает всю мою киску, не разрешая ненужных движений.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его палец попадает мне на клитор, и я падаю на Алека всем телом, изобразив объятие, но на самом деле прячу чувственный всхлип, уткнувшись в его плечо.

– Черт возьми, – встряхивает он меня. – Ты примешь уже предложение моей женой?

Сильнее надавливает на клитор.

И я буквально стону это:

– Не-ет.

Алек убирает руку из-под меня и хватает мою красную ленту для выступлений, которая упала до этого возле нас.

– Неправильный ответ.

Заводит мне руки за спину и крепко перевязывает за запястья этой лентой. Пока я пытаюсь высвободить их, он освобождает из джинсов свой уже на полную эрегированный член.

Сейчас бы я попыталась оттолкнуться от него, выставить меду нами барьер – но мои связанные конечности не позволяют мне это сделать. Все, что я могу – это произнести:

– Нет.

Но ни в коем случае не «красный».

­– Можешь третий раз сказать свое «нет», но, – Алек приподнимает меня немного вверх и, помогая себе – направляет головку члена ко входу к моему влагалищу. Медлит, а потом резко опускает меня на него. Это всего лишь еще половина, но я уже кричу, так как, даже не войдя в меня полностью – ощущение, что я уже заполнена до краев. Да ладно, у меня уже чувство, что он достал минимум до живота. Когда будет полностью – дотянется до самого сердца. Выравнивая дыхание, пытаюсь дышать через нос и через пелену слез смотрю на Алека. Он заканчивает свою мысль: – Но какой в этом толк, если в итоге ты будешь сейчас оттрахана?

Не знаю кому, зачем и для чего, но я снова произношу это уже бесполезное:

– Нет. – Даже не знаю, что именно отрицаю.

За это Алек спокойно удерживая меня за талию и не имея сопротивления в виде моих рук, заставляет меня опуститься еще глубже на свой член.

Через стон я ерзаю. В такой позе получается, если сильнее выгнуться, клитором слегка касаться его.

Заметив мои неловкие движения, Алек свой рукой проводит по нему, заставляя гореть все нервные окончания. Задержавшись на нем, он собирает вокруг мои соки, чтобы ими смазать ту часть своего органа, которая еще не во мне.

И я понимаю, что часть моей экзекуции еще впереди – если он попытается насадить меня еще глубже, вот тогда я встречу одновременно рай и ад.

– Слишком много, – хриплым голосом шепчу я.

– Слишком мало, – отвечает мне напряженным голосом Алек.

Он все это время сдерживался.

Но больше не собирается – прикрывает мне рот, но не сильно, чтобы в случае чего, я смогла произнести стоп-слово. А после этого вталкивается в меня до упора, насколько вообще это может позволить мое тело. И я кричу в его ладонь – от распирающей изнутри боли и не менее сильного наслаждения. Из глаз текут слезы, что не видно его лица, но он больше не останавливается – каждую новую секунду я ощущаю в себе новые точки.

Убрав руку от моего рта, Алек держит меня за поясницу и буквально мной же трахает себя, приподнимая и опуская на свой член.

– Боже-е, – хнычу я, переплетая свои пальцы в сзади связанных руках.

– Не Боже, а по имени называй.

Я почти его не слышу, в своих стонах и хрипах, снова и снова опускаясь на него.

– Господи.

– Ива! – злится Алек.

Опустив меня до конца, от чего я получаю очередной чувствительный спазм, он прижимает меня к себе, заставляя уткнуться лицом в его плечо. И полностью выходит из меня, от чего я всем своим существом ощущаю едва ли не болезненное разочарование. Что не так?

– Не Боже и не Господи, – произносит мне Алек на ухо.

Я хочу ему что-то сказать, как начинается то, чего я одновременно ждала и не ожидала.

Приподняв меня на себе и дав себе больше пространства, он начинает с силой трахать, взяв инициативу только на себя. Хватая меня за руки, за спину, прижимая ближе к себе – Алек увеличивает темп до невозможного.

Слишком сильно, слишком много, слишком чувствительно.

Мой подбородок буквально подскакивает на его плече с каждым новым толчком, а внутри просто пожар. Как и в остатках сознания, потому что через всхлипы и стоны я все время путаю, что говорю, выдавая взаимоисключающие рваные фразы:

– Больше не могу! Еще! Пожалуйста, хватит! Сильней!

Я не понимаю сколько проходит так времени, но ощущаю, что могу издавать лишь хриплые звуки из-за сорванных связок.

Но когда внизу живота ощущаю нарастание приятной тяжести, я напрягаю специально пальцы ног, чтобы встретить наступающий оргазм. Я привыкла, что он накатывает волнами, убивая последней и самой сильной. Но сейчас, когда Алек продолжает так жестко меня трахать, оргазм единым размахом выбивает из меня реальности. Такой сильный и мощный, пробирающий до каждой клетки тела, смывающий все мысли, на время заставляющий отключиться все остальные органы чувств.

Возможно, я кричу, но не слышу себя. Возможно, я извиваюсь всем корпусом, но не знаю об этом.

Все, что есть в этот момент – наслаждение, выбивающий весь дух, и огромный член, выбивающий из меня искры боли и сладости.

Немного очнувшись, я нахожу себя буквально повисшей на парне. Без каких-либо сил. Как кукла, раздвинувшая ноги и позволяющая себя трахать. Сухими губами слизываю сбежавшую слезу.

Произношу тихо:

– Алек.

Он слышит меня. Опускает вниз, позволяя снова члену утонуть во мне до упора.

Приподнимает мою голову и целует в шею.

– Алек, – повторяю я, слабо улыбаясь.

И чувствую, как после этого он кончает. Захватив между зубами мою кожу, притягивая к себе ближе, хотя ближе и больше уже просто невозможно. И я, покрываясь мурашками, от его прикуса, от чувства, как он заполняет меня спермой, снова повторяю его имя.

– Алек. Алек. Алек.

– Моя Ива. – Отпустив мою шею, он целует меня в губы. – Я люблю тебя.

Я снова пристраиваюсь на его груди, слушая как быстро бьется его сердце. Все еще не выходя из меня, Алек развязывает мои затекшие руки и медленно гладит по ним, возвращая чувствительность.

А я просто набираюсь сил, потому что вымотал он меня как никогда.

Сама этого хотела, не жалуйся.

А я не жалуюсь, но удивляюсь, почему мой парень иногда такой слепой и не замечает для него же важных вещей.

Ладно. Значит не время.

– Это уже какая-то традиция – кончать следом за тобой.

Да, и не только касаемо секса.

– Ты всегда следом за мной. Во всем.

Он тихо смеется, перебирая мои волосы, пропуская пряди сквозь пальцы.

– А ты всегда уходишь, раз приходится идти следом.

– Ну и что? Все равно ведь догонишь.

– Для разнообразия можно иногда просто идти рядом.

Я поднимаю голову, потому что удивлена, пару секунд мы недоверчиво обдумываем его предложение, обмениваясь взглядами, а потом враз начинается смеяться.

– Вообще не про нас история, – признает наконец Алек.

Я поднимаюсь с небольшим трудом, потому что мышцы ног звенят, как и моя бедная киска, получившая сегодня полные объемы. Тянусь к своей сумке на соседнем сиденье, достаю влажные салфетки и вытираю себя. Потом передаю пачку Алеку, хотя основная часть итога произошедшего досталась мне, стекая изнутри до самых коленей.

Клянусь, я приучу этого человека к презервативам.

Очистившись и вернув утраченную часть одежды, я снова сажусь на коленки Алека – теперь уже сама. Мне просто хочется восстановить силы и побыть энергетическим вампиром. В отличии от меня, у этого парня в разы больше энергии по жизни. Если он немного поделиться ей со мной, то даже не заметит.

Через его джинсы ощущаю определенную твердость.

Это же пост-эффект? Или у него снова стоит?

– Ты ведь пошутила насчет работы? – Спрашивает Алек, перекладывая меня на себя в более удобное полулежачее положение, где я могу перекинуть ноги на соседнее сиденье.

Мой рот уже готов произнести привычное: «Нет». Но то, что у Алека определенно все еще возбужден член, заставляет меня заткнуться и не рисковать. К возможному повтору я не готова, и дразнить будет рискованно. Поэтому отвечаю честно:

– Да. Меня устраивает заниматься с детьми.

– Мне нравится, что ты с мелкими.

Ну еще бы – к ним же нет смысла ревность. Ведь нет?

Он гладит мой живот.

– Но я очень сильно жду, когда ты мне родишь своих.

– Алек! – возмущенно вскрикиваю, потому что подобное – просто нет, нет и нет! Мне не так уж давно исполнилось всего восемнадцать, я точно не думаю о детях. Пока что даже гипотетически. – Никаких детей. Выброси немедленно эту мысль из головы!

– Время покажет, – неопределённо пожимает он плечами, словно не до конца готов согласиться со мной.

Или не согласен вообще

. Но к счастью, быстро переключается на свою излюбленную тему. – В любом случае, дети должны рождаться в браке, а не до него. Итак, Ива, ты примешь мое предложение стать моей женой? Клянусь любить до конца жизни, каждый день и по нескольку раз.

Я закатываю глаза, сдувая с лица прилипшую прядку светлых волос.

– И снова, и снова.

– Я буду предлагать это, пока ты не согласишься. Я жесть какой настойчивый. А еще меня называли целеустремленным, так что ты попала.

Я не выдерживаю. Это уже край.

Трясу рукой перед его лицом.

– Брайт, сколько можно? Какой же ты слепой! Я уже ответила однажды, больше повторять не стану и буду говорить только «нет».

Он хватает мою левую руку и смотрит на нее так, словно увидел шестой палец. Даже трогает ее пальцем, чтобы убедиться, что ему не кажется.

Реально блин слепой.

Я уже не первый день ношу то самое кольцо, что он подарил мне два года назад. Я его не выбрасывала, не теряла. Не хотела хранить, но хранила, даже будучи уверенной, что ни за что на свете больше не надену его и не сойдусь с этим человеком.

Но у жизни свои причуды.

Вначале я не поверила в серьезность предложения Алека.

Потом просто ненавидела его, считая, что он развел меня на секс на спор, опозорив публикацией видео.

Потом боялась его, когда уже он сам меня хотел уничтожить, решив, что я подставила его с арестом и всем прочим.

Теперь я не вижу смысла бороться с неизбежным. И больше не хочу.

– Ты его сохранила, с ума сойти! – Алек целует мне пальцы. – Твою мать, я сейчас заплачу как пятиклассница.

Я глупо хихикаю, представив эту картину, хотя никогда не видела его плачущим.

- Ива! – Он поднимает меня с себя и заставляет встать. А затем поднимается сам, тряся меня за плечи: – Ива-Ива-Ива-Ива-Ива… Я все правильно понимаю сейчас? Это же значит, да? Ты согласна? Ты согласна быть моей женой?

– Да! Только не тряси так меня.

– Всевышний! – Орет он как идиот. – Она согласна! Я тебя обожаю! – Хватает меня снова. – И тебя обожаю. Тебя и Бога. Но тебя больше. Блин, Ива, я люблю тебя. Люблю-люблю-люблю.

Усаживает меня на сиденье.

А сам садится на колени передо мной, и снова берет за левую руку, чтобы лишний проверить, не исчезло ли кольцо. Сколько суеты – конечно, оно на месте. И я в шоке, что Алек не замечал его столько времени.

– Ты ведь знаешь, да, как сильно люблю тебя, Ива? Я стану самым лучшим мужем в мире. Ты никогда не пожалеешь о том, что ты моя.

Конечно, станешь, Алек.

Станешь лучшим во всем – но это «лучшее» всегда будешь определять ты, исходя из своего мировоззрения.

Я помогаю тебе исполнить твою мечту, потому что ты зациклен на ней.

В первую очередь – это для тебя.

И я надеюсь, что у нас все в итоге получится.

Ты точно ненормальный, но я уже сама не вижу себя без твоего хаоса, я к нему привыкла. И он совпадает с моими странностями. Я думаю, наш брак будет полон сюрпризов, он не впишется ни в какие «нормальности», как ты себе это представляешь. Но только поэтому он будет так восхитительно-пикантен.

А ты сам, даже став мужем, не получишь меня полностью.

Я тысячу раз тебя оставлю. Ты тысячу и один раз меня вернешь.

В этом и вся прелесть быть твоей.

И, возможно, мне даже хочется ответить тебе взаимным «люблю». Но знаешь, есть у меня хорошее жизненное правило – девяносто процентов влюбленности, считай они у тебя есть. Но десять оставшихся – я тебе не подарю, в них останется мое личное пространство и возможность не потерять себя в тебе. Ведь ты и так не остановишься, и будешь всегда желать, чтобы забрать меня всю, закрыть в золотую клетку и лишить любого проявления свободы.

Эти десять процентов – моя гарантия, что я не позволю тебе этого сделать. Это «красный», который не применишь через обычный разговор.

Поэтому…

– Ты мне нравишься, Алек Брайт. Я влюблена в тебя.

– Помнишь, наш первый разговор? Я ставил тебе задачу через два года

полюбить

меня. Недоработала, Ива.

Я чувствую, что он тоже понимает, о чем мы на самом деле говорим. И что стоит за той разницей в этих похожих по звучанию словах.

– Мое сердце способно только на такое чувство, – пытаюсь отшутиться, а сама тщательно слежу за ним. Он слишком серьезен, и продолжает эту игру в слова, когда за ними другие смыслы.

– Я думаю, у меня получится сделать так, чтобы оно было моим полностью.

– А я думаю, влюбленность – это вполне прекрасное чувство.

– Согласен. Но я мне от тебя всегда нужно будет большего. Всегда. Моя Ива – это не только слова нежности.

– Ты так самоуверен.

– Слишком жадный до тебя.

– Ладно, будущий муж, посмотрим, что у тебя из этого получится. Но пока что ты из нас двоих стоишь на коленях передо мной.

Возможно, это даже будет интереснее.

Я тоже не собираюсь легко сдаваться.

Пожалуй, этот брак окажется горячее, чем я думала.

– На которые я повторно сейчас усажу свою будущую жену.

– Ну нет, я против. Нет и нет.

– Повтори это еще более убедительно.

Я медленно облизываю губы.

– Совершенно не хочу. И насчет свадьбы думаю – не погорячилась ли я?

– Ива.

– Алек. – В предвкушении произношу его имя так чувственно и трепетно, словно обращаюсь к самому Богу.

– Ты ужасно

плохая девочка

.

Это определённо будет интересно ­– наш будущий брак.

Может, я и откажусь от десяти процентов, и Алек услышит от меня искреннее «люблю», если сильно постарается и будет

хорошим мальчиком

.

А может, мы вечно будем продолжать эту игру.

Огонь и лед.

Боль и наслаждение.

Принуждение и вседозволенность.

Посмотрим…

Эпилог

Алек

Как же долго.

Ненавижу каждую секунду времени, которую я трачу либо не с пользой, либо без удовольствия. Терпение и ожидание – никогда не были в списке моих личных качеств, и вряд ли там появятся.

Постукиваю пальцами по рулю автомобиля, отбивая ритм схожий с дождем, что стучит по стеклам.

«Ива, я уже приехал за тобой!»

Моя невеста сейчас находится в доме у семейства Лайал, и я вроде хочу, чтобы она скорее покинула его и оказалась рядом со мной, но вроде и рад за нее. Это была моя больше инициатива вообще.

У нас скоро свадьба.

Как-же-это-охеренно!

И я хочу провести все правильно и красиво, потому что гарантирую себе, Иве и любому, кто рискнет усомниться – что это будет единственное подобное торжество в наших жизнях. Нас разлучит только смерть – и все дела. Поэтому мы пройдем все процедуры – от венчания до алтаря, где обменяемся кольцами. И это будет самая красивая и запоминающаяся свадьба, которую увидит Даствуд, нет, весь город, весь штат. Вся страна!

Это будет самый лучший день в моей жизни, к которому я шел с четырнадцати лет. И каждые сутки приближают к нему, хотя могло быть все и быстрее – за несколько дней получить штампы в паспортах, но нет, нет и нет. Тут я готов проявить целомудренное терпение и пережить все предсвадебные хлопоты в виде «мальчишники-девичники», репетиция самой свадьбы, организация места, одежды, декора, приглашение Преподобного Отца, бронирование отелей для приглашенных, для нас – жесть, столько всего, но я не перечислил и половины. Это занимает месяцы, но стоит того, чтобы все было безупречно, когда моя любимая официально станет Ивой Брайт.

Один только сложный нюанс возник – с моей стороны это чуть ли не тысяча приглашенных гостей, от друзей, дяди, приятелей со школы, просто знакомых до всяких умников по работе, мэра города с семьей и близких к моим интересам двух сенаторов из Конгресса.

Ива сказала, что не пригласит никого, потому что у нее нет теперь даже подруги, а родителей не хочет видеть.

Подруга невесты должна точно быть… И я в итоге подсунул ей на эту роль Сирену Лайал, чтобы в святой день она стала ей. А в итоге Си чересчур включилась в процесс, генерирует идеями и зовет Иву постоянно обсуждать любую херню, что ей придет в голову. Что самое странное – к ним присоединилась Лена Дерин. Ничего не имею против, но то, что Ива нашла с этой стервозной девкой общий язык больше, чем с добросердечной Сиреной – заставляет задуматься.

В общем, они втроем сейчас собрались в родительском доме Лайал, а я в своей привычной роли – покорно жду свою Иву.

Мою самую прекрасную в мире Иву.

Так мило отстаивающую права передо мной, что одобряется ее новыми подругами-феминистками. Но в итоге я все равно во всем достигаю своей цели, тем более касаемо ее.

Сейчас она верит, что все ограничиться только венчанием и свадьбой.

А я уверен, что она так или иначе в ближайшие годы родит мне детей, двух. Сейчас это наш главный спор, и пока Ива ведет счет со своими гребаными противозачаточными – какой же дьявол их придумал?

Она просто слишком молода – восемнадцать лет – и не понимает, что создана стать матерью моих детей. Я тоже не то, чтобы взрослый в двадцать лет – но знаю, как будет лучше для нашей семьи.

Может, это случится не в ближайший год, но точно не затянется надолго, я проконтролирую.

«Ива, ну иди уже ко мне!»

Смайлик-сердечко.

И еще пару. Нет, сразу десять. Пусть ее телефон разрывается от уведомлений от меня, я ее засыплю сейчас любовными смайлами.

Замечаю, что на меня через окно падает чья-то тень.

Это не то, что я ждал определенно – приоткрываю окно и смотрю этому человеку в его черные глаза. Потому что это, блин, буквально Тень. Уже оправившийся после побоев, промокший от дождя, но будто не замечающий его, и да – имеющий наглость после всего подваливать к моей тачке.

– Серьезно, Тень? – рявкаю в окно. – Испытываешь жизненные муки, что я не добил тебя?

Я знаю, что эта черная гнида все последнее время торчит дома, потому что я отвернул от него всех друзей и знакомых, рассказав все как есть. Но сейчас-то что?

– Я хочу искренне поздравить тебя с будущей свадьбой, – монотонно произносит он.

И эта фраза заставляет меня выскочить из машины, вцепиться в куртку Калеба, и оттолкнуть его подальше ко всем херам.

Меня снова заполняет ярость – какая ирония, он искренне поздравляет! Человек, сделавшийся все, чтобы разлучить нас с Ивой. Искренне, ага. Еще заявился и осмелился сказать мне это.

Всевышний знает, что ты не убийца, Алек. Я помню.

– Лучшее поздравление от тебя – исчезни нахер из моей жизни и не попадайся мне на глаза, кусок ты дерьма.

Я держу себя в руках.

У меня все прекрасно, а этот урод пусть сосет.

Нельзя тратить свои нервы на эту гниду.

– Я ошибся, Алек. Ты не представляешь, насколько я виноват – мне самому хреново из-за этого. Особенно перед тобой.

– Да мне похер, чмо. Похер на твои извинения, похер, почему ты такой мудак, и супер-похер на то, что тебе хреново.

Твою мать, просто свали!

Я не притронусь к тебе больше – но не мельтеши передо мной.

– Я должен тебе все рассказать. Я не знаю, как самому с этим жить. Давно не знаю. Алек, дай мне шанс.

Какой позор – он опускается еще ниже в моих глазах.

Клянчит какой-то шанс, как жалкая брошенная девчонка.

– Сдохни, Калеб.

– Ты так и не убил меня, хотя мог.

– Не заставляй меня об этом жалеть.

– А если об этом жалею я?

Я не убийца. Нет. Не по адресу. У меня скоро свадьба, у меня Ива. Просто нет.

Показываю ему средний палец, опираясь о машину и поднимаю голову верх. Небо жуть черное, хотя время еще не позднее. Дождь заливает мне лицо, и я прячусь под капюшон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Если я кое-то сделаю для тебя, то ты дашь мне шанс? – Не успокаивается Калеб.

Я смеюсь.

– Сделаешь-то что? Предложишь мне себя? Во-первых, я не в этой теме. Во-вторых, я верен своей девушке, в-третьих, ты себя в зеркале видел?

– Алек, ты дашь мне шанс?

– Какой еще шанс?

– Прощение или смерть.

Он точно бредит. Как можно всерьез подумать, что я когда-нибудь его прощу? Да и задрало уже – я не убийца. Как бы ни бесил меня этот черт, пусть живет своей гребаной жизнью.

– Нет, – спокойно отвечаю ему.

Да, я поймал полное спокойствие внезапно. Взял и смог. В эту странную встречу с омерзительным мудаком, пока нас смывает дождь под черным небом – я ощущаю полное спокойствие.

Всевышний гордится сейчас мной.

– Я знаю, что тебе нужно, Алек. – Произносит Калеб, пытаясь гипнотизировать меня своими черными глазами.

– Я сам уже взял, что мне было нужно.

И это чистая правда. Потому я и спокоен. Я в плюсе, Тень в минусах.

– Я смогу достать тебе Макса Колди, где бы он ни был.

Я сглатываю, натягиваю сильнее капюшон.

Это уже не важно – нет. В Церкви учат смирению. Если Всевышнему будет нужно – он сам накажет того ублюдка.

– Мне уже это не так интересно. Пусть занимается им полиция, я тут при чем? Два года прошло уже, нахер, надоело.

Все правильно говорю. Сам ощущаю это.

Я, конечно, желаю копам найти хоть когда-нибудь Макса, и будет круто, если он понесет наказание. И надеюсь, это случится. Но сам в этом больше не участвую – меня ждет семейная жизнь. Не собираюсь тратить свое время на месть всякому дерьму, даже если Калеб не врет и перероет полмира, чтобы достать эту вшу из его убежища.

Не судья я, в конце концов.