Роман с демоном (Читать онлайн бесплатно короткие любовные романы)

Глава 1. Голод

Её кожа горела, словно под эпидермисом текла не кровь, а расплавленный свинец, требующий немедленного выхода. Это не было желанием в привычном, романтическом смысле этого слова, которым люди оправдывают свои ночные встречи. Это был голод. Древний, примитивный, разрывающий внутренности спазм, который начинался где-то внизу живота и волнами боли и напряжения расходился по всему телу, заставляя мышцы сокращаться в ожидании прикосновения.

Марина смотрела на мужчину напротив — его имя уже начало стираться из памяти, хотя они познакомились всего час назад в баре. Андрей? Антон? Это не имело значения. Важны были только его руки, широкие ладони с выступающими венами и тот тяжёлый взгляд, который она научилась безошибочно распознавать. Взгляд хищника, почуявшего добычу, не подозревающего, что в этой игре жертвой станет он сам, выжатый досуха её ненасытной бездной.

— Поехали? — его голос звучал хрипло.

Она не ответила, лишь кивнула, чувствуя, как влага уже пропитывает бельё, делая ткань невыносимо грубой. Каждое движение причиняло сладкую муку. Диагноз, поставленный врачами, — гиперсексуальность, нимфомания — звучал сухо и по-медицински, но ощущался как проклятие и дар одновременно. Мир для неё не состоял из цветов, звуков или идей. Он состоял из потенциальных партнёров, запахов пота и феромонов, ритма фрикций.

В такси она едва сдерживалась, чтобы не наброситься на него прямо на заднем сиденье. Её рука скользнула по его бедру, пальцы сжались, и она услышала, как у него перехватило дыхание. Это власть. Власть тела над разумом, инстинкта над цивилизацией.

Квартира встретила их темнотой и запахом чужой жизни. Марина не стала ждать прелюдий. Она толкнула его на диван, её движения были резкими, почти животными. Одежда полетела на пол ненужной шелухой. Когда их кожа соприкоснулась, её тело выгнулось дугой, словно от высоковольтного разряда.

Секс для неё был не актом любви, а актом выживания, способом сбросить накопившееся статическое напряжение, которое грозило разорвать её на части. Она двигалась ритмично, жадно, требуя большего, глубже, сильнее. Её ногти оставляли следы на его спине, губы кусали его шею до крови. Она использовала его тело как инструмент для достижения разрядки, но одна разрядка никогда не была концом.

Первый оргазм накатил волной цунами, заставив её закричать, но вместо облегчения наступило лишь временное затишье перед новым штормом. Ей хотелось ещё. Механизм был запущен, и остановить его было невозможно.

— Ты... невероятная, — прошептал он, пытаясь отдышаться. Его тело блестело от пота.

Она лишь хищно улыбнулась в темноте, перекинув ногу через его бёдра. Он подумал, что это комплимент. Он не знал, что для неё это была не страсть, а необходимость, такая же, как воздух для утопающего. Она видела в его глазах смесь восторга и зарождающегося страха — он начинал понимать, что столкнулся с чем-то, что не может контролировать. С силой природы, заключённой в женском теле, с голодом, который невозможно утолить.

Ночь обещала быть долгой. К утру от него останется лишь тень, а она, на мгновение успокоившись, снова выйдет в город, вглядываясь в толпу в поисках новой искры, чтобы разжечь своё вечное пламя.

Утро с хирургической точностью стёрло следы ночного безумия. В 10:00 Марина стояла у панорамного окна в конференц-зале из стекла и бетона, поправляя манжету безупречно белой блузки. Никто из присутствующих — ни финансовый директор в очках за две тысячи долларов, ни креативная команда, ловящая каждое её слово, — не мог заподозрить, что всего пять часов назад эта женщина выгибалась дугой на сбитых простынях в дешёвой съёмной квартире, крича от животной страсти.

— Концепция Aeterna строится на идее вечной ценности, — её голос был ровным, бархатным и убедительным. — Мы продаём не часы. Мы продаём контроль над временем.

Она переключила слайд. Идеальный контроль. Это была её маска, её броня. В этом мире дедлайнов и ключевых показателей эффективности она была богиней продуктивности. Коллеги восхищались её хладнокровием, не подозревая, что это не спокойствие, а ледяная корка над вулканом.

Но как только солнце коснулось горизонта, внутри неё щёлкнул таймер. 18:00. Трансформация.

Дома она сбросила с себя офисную броню. Этот ритуал был доведен до автоматизма. Душ, смывающий запах типографской краски и кондиционированного воздуха. Выбор платья — изумрудный шелк, открытая спина, ткань, скользящая по коже. Она взяла телефон. Приложение для знакомств. Свайп влево. Влево. Влево. Холодный анализ.

«Слишком молод, будет суетиться. Этот ищет "серьезных отношений" — слишком много разговоров. Этот...»

Она остановилась на профиле под ником «Dimitry_CEO». Волевой подбородок, дорогой костюм, взгляд собственника. Идеальный инструмент.

«Не хочу близости»

, — пронеслось в голове, пока она наносила помаду цвета спекшейся крови. —

«Хочу забыться. Хочу, чтобы на пару часов меня не стало. Чтобы осталась только плоть».

В 21:30 она уже входила в номер люкс отеля «Ритц». Дмитрий оказался именно таким, как она просчитала: властным, нетерпеливым, жаждущим обладания. Он даже не долил вино в бокалы. Он взял её прямо у стены, задрав подол изумрудного платья.

Его руки были грубыми, требовательными. Он развернул её к зеркалу, входя сзади резким, толкающим движением. Марина видела, как вздымается его грудь, слышала его рваное дыхание, чувствовала, как он заполняет её, растягивая до предела. Её тело реагировало идеально — стоны срывались с губ в нужные моменты, бедра двигались в такт его толчкам, мышцы сокращались, обхватывая его плоть. Механизм удовольствия работал безупречно.

Но её разум был в другом месте.

Пока он наращивал темп, вжимая её в холодную поверхность стены, Марина смотрела на лепнину на потолке, отражавшуюся в зеркале.

«Надо купить капсулы для стирки. И, кажется, у кота заканчивается корм. Завтра в одиннадцать встреча с заказчиком, нужно проверить правки по тексту...»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты такая узкая, боже... — простонал он ей в ухо, покусывая мочку.

Она прогнулась сильнее, ощущая механическое трение, жар, физиологическую реакцию нервных окончаний, но внутри была тишина. Абсолютная, вакуумная пустота. Она была марионеткой, дёргающейся на нитях инстинктов, пока кукловод пил кофе в сторонке. Оргазм накрыл её спазмом — чисто физиологическим сбросом напряжения, лишённым всякой эмоциональной окраски, просто сокращением мышц малого таза.

Когда всё закончилось, он отвалился от неё, довольный и мгновенно потерявший к ней интерес. Марина пошла в ванную.

Мрамор, хром, яркий свет. Она включила воду и смотрела, как струя бьётся о фаянс раковины. Подняла глаза.

В зеркале отражалась красивая женщина с растрёпанными волосами и размазанной помадой. Но в глазах этой женщины была чёрная дыра. Марина смотрела на своё отражение, но не могла поймать собственный взгляд. Он ускользал, скользил по переносице, губам, шее, избегая прямого контакта. Из желудка начал подниматься стыд, липкий и холодный. Не стыд за секс — стыд за то, что даже это не помогло. Она всё ещё была здесь. Она не исчезла.

Пустота внутри стала ещё шире, требуя новых жертв, нового мяса, чтобы заполнить бездну хотя бы на мгновение. Но сейчас, в тишине дорогого номера, она была абсолютно, сокрушительно одинока.

Глава 2. Каин

Вернувшись домой к утру, Марина проверила файлы презентации, приняла душ и с чувством постепенно нарастающего голода отправилась спать.

Тьма в комнате сгустилась, стала вязкой, как нефть, и Марина провалилась в сон не плавно, а рывком, словно кто-то дернул за стоп-кран реальности.

Она стояла на холодном каменном полу. Пространство уходило вверх и вглубь бесконечными рядами стеллажей из чёрного дерева. Но на полках не было книг. Там лежали свитки — тугие рулоны из материалов, от которых бросало в дрожь. Некоторые напоминали пергамент, другие — грубую холстину, а третьи, Марина нутром чуяла, были из человеческой кожи. Воздух был плотным, насыщенным запахами сандала, пыльного бархата и тяжёлым металлическим привкусом крови.

— Ты снова пришла, — голос не прозвучал в воздухе. Он зазвенел в её ключицах, в позвоночнике, резонируя с костным мозгом.

Из тени выступила фигура. Демон. Нет, это слово не подходило. Оно было слишком человеческим, слишком узким. Он был совершенен с той пугающей геометрической правильностью, которая не встречается в природе. Высокий, с кожей цвета темного полированного мрамора, в которой, казалось, отражался несуществующий свет. Его лицо было неподвижным, как маска, но глаза... Два бассейна черной пустоты, в глубине которых медленно вращались холодные далекие галактики.

— Каин, — выдохнула она имя, которого не знала наяву, но которое здесь казалось единственно верным.

Он не улыбнулся, но вокруг него стало теплее. Он подошёл ближе, его движения были плавными, без малейшей резкости. Это был не хищник перед жертвой. Это был мастер перед своим инструментом.

— Твой сосуд пуст, Марина. Звенит, как треснувший колокол, — произнёс он, протягивая руку.

Его пальцы коснулись её щеки. Это было не прикосновение кожи к коже. Это было прикосновение души к душе. В месте соприкосновения вспыхнула не искра, а сверхновая.

Марину захлестнула волна ощущений. Это было не похоже на секс. Секс был жалкой, примитивной пародией на то, что она чувствовала сейчас. Секс был трением тел. Это было слиянием с вечностью.

Под его пальцами она почувствовала запах маминых духов, как в те пять лет, когда она ощущала абсолютную, всепоглощающую безопасность. Затем нахлынула дикая, животная радость от бега босиком по мокрой траве. Потом — острая, колющая боль первой потери, горечь солёной воды в лёгких, вкус первого поцелуя. Эмоции, которые она давно похоронила под слоем цинизма вырвались наружу, очищенные, концентрированные.

Каин не просто прикасался к ней. Он

пил

.

Она видела, как тьма в его глазах становится гуще, насыщеннее. Он впитывал её опустошённость, её холод, её вечный голод. Он питался её бездной. А взамен...

Вместо этого в неё вливалась тяжёлая, густая субстанция. Сытость. Древняя, как мир, сытость хищника, растерзавшего добычу и заснувшего под солнцем. Покой камня, лежащего на дне океана. Ощущение завершённости.

У неё подкосились ноги, и он подхватил её. Его руки были стальными и нежными одновременно. Он прижал её к своей мраморной груди, и Марина услышала не биение сердца, а медленный гулкий ритм движения тектонических плит.

— Теперь ты полна, — прошептал он, проводя большим пальцем по внутренней стороне её запястья. Боль была острой, серебристой, вспышкой чистого света. — До следующей луны.

Мир библиотеки начал осыпаться пеплом. Образ Каина растворился, оставив после себя лишь запах сандала и меди.

Марина открыла глаза в своей постели. Она жадно вдохнула воздух, чувствуя, как грудь распирает странное, забытое ощущение. Она не хотела бежать. Она не хотела искать. Тело было расслаблено, разум — ясен и спокоен.

Она медленно подняла левую руку.

На бледной коже запястья, там, где билась жилка, тонкой, едва заметной линией серебрилась идеальная спираль, уходящая в бесконечность. Знак сделки. Печать сытости. Шрам, которого не было вечером.

Она провела пальцем по прохладному следу и впервые за много лет улыбнулась своему отражению на тёмном экране телефона. Взгляд не ускользнул от неё.

Этот день был подобен выдоху после года, проведённого под водой без кислорода.

Марина шла по офису, и странное чувство дезориентации не покидало её. Мир изменился. Исчез фоновый шум — тот самый низкочастотный гул желания, который обычно стучал у неё в висках, заставляя оценивать мужчин на предмет пригодности. Сегодня финансовый директор был просто мужчиной в костюме. Курьер — просто парнем с рюкзаком. Они перестали быть добычей. Они стали декорациями.

Коллеги настороженно косились на неё. Где привычная жёсткость? Где ледяной тон, от которого стажеры покрывались пятнами? Марина улыбалась — мягко, почти рассеянно. Тексты для презентаций лились из неё легко, без надрыва, слова сами собой складывались в идеальные конструкции, словно кто-то диктовал их прямо в подкорку.

— Ты сегодня... другая, — заметила арт-директор во время обеда. — Сходила в спа?

— Вроде того, — ответила Марина, невольно коснувшись запястья, скрытого манжетой блузки. Кожа там была прохладной и гладкой.

Вечер стал самым странным испытанием.

Обычно в это время начиналась «ломка». Организм, привыкший к адреналиновому и эндорфиновому шторму, требовал дозы. Руки сами тянулись к телефону, а глаза искали в шкафу то самое платье, которое действовало на мужчин как красная тряпка на быка.

Но сегодня телефон лежал на комоде экраном вниз. Чёрное зеркало молчало.

Вместо бара она заварила чай с бергамотом. Запах, кажется, впервые за много лет ощущался так ярко — терпкий, цитрусовый, настоящий. Она достала с полки книгу — томик Маркеса, который пылился там с момента переезда. Села в кресло, поджав ноги, и просто... читала.

Тишина в квартире больше не звенела. Она не давила на уши, не требовала заполнить её стонами, музыкой или чужим дыханием. Это была плотная, бархатная тишина. Марина чувствовала себя сосудом, до краёв наполненным густым, тёмным покоем. Сытость, о которой говорил Каин. Она была здесь, внутри, уютная и тяжёлая, как сытный ужин у камина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она читала о дождях Макондо, перелистывая страницы, и ловила себя на мысли:

«Неужели так живут нормальные люди? Просто живут?»

Часы пробили полночь.

И в этот момент, ровно с двенадцатым ударом, покой был нарушен.

Сначала это было похоже на щекотку. Легкое, едва уловимое движение под кожей левого запястья. Марина отложила книгу и закатала рукав домашней кофты.

Серебристая спираль больше не была просто шрамом. Она слабо, ритмично мерцала, словно под тонким слоем эпидермиса тлел уголёк.

Тук-тук.

Пульсация не совпадала с ритмом её сердца. Она была медленнее, тяжелее. Глубже.

Тук-тук.

Вместе с мерцанием пришло тепло. Сначала приятное, согревающее, оно медленно, градус за градусом, становилось навязчивым. Это было не тепло камина. Это было тепло живого существа, прижавшегося слишком близко. Тепло чужой крови.

Марина попыталась прикрыть запястье ладонью, чтобы заглушить это ощущение, но тепло пробивалось сквозь пальцы. Спираль требовала внимания. Она напоминала о себе, как напоминает о себе поводок, который внезапно натянулся в руке хозяина.

Покой, которым она наслаждалась весь день, вдруг показался ей не даром, а залогом. А теперь, в тишине полуночи, пришло время расплаты.

Спираль пульсировала, и с каждым толчком в голове Марины возникал не голос, а осязаемое ощущение присутствия. Кто-то стоял за дверью её восприятия. Кто-то ждал. И этот кто-то был голоден.

Глава 3. Осколки целого

Грани реальности истончались с каждой ночью, как ткань, которую слишком долго тёрли в одном месте. Сон перестал быть отдыхом; он стал второй жизнью, более яркой и насыщенной, чем серые будни офисного успеха.

Они встречались не только в Библиотеке. Каждую ночь локации менялись, словно Каин перебирал колоду карт Таро. Однажды это была оранжерея под куполом из свинцового стекла, где цвели чёрные розы с шипами длиной в палец, источавшие аромат горького шоколада и озона. В другой раз — шпиль башни из обсидиана, пронзающий небо, где висели две луны: одна бледная, привычная, вторая — багровая, огромная, занимающая полнеба.

Диалоги стали для них новой формой близости. Каин не говорил загадками, он говорил истинами, от которых болела голова, но пело сердце.

— Вы, люди, удивительные архитекторы, — сказал он однажды, стоя на краю обрыва над морем из ртути. — Вы построили цивилизацию на разделении. Вы отделили плоть от духа, разум от инстинктов. Вы назвали одну часть «святой», а другую «грешной» и попытались убить вторую.

Он повернулся к ней, и в свете двух лун его кожа казалась высеченной из ночного неба.

— Но энергию нельзя уничтожить, Марина. То, что вы выбросили, то, что вы отрицали, — Гнев, Страсть, Тоска, Голод — никуда не исчезло. Оно обрело форму. Мы — это вы. Мы — те осколки, которые вы выбросили, чтобы казаться чистыми. Я — не демон. Я — твоя отвергнутая часть. Твоя жажда — это не болезнь. Это крик ампутированной конечности. Память тела о целостности.

Марина слушала, и каждое слово ложилось в пазл, который она не могла собрать всю жизнь. Её бесконечная гонка за оргазмами была попыткой сшить себя заново, но она использовала неправильные нитки.

В ту ночь они оказались в зале, полном зеркал, но в отражениях была не Марина, а мириады её версий. Марина-ребенок, Марина-старуха, Марина-воин, Марина-зверь.

Каин стоял рядом, неподвижный, как статуя. Обычно он инициировал контакт, он был ведущим в этом танце энергий. Но сегодня Марина почувствовала нечто новое. Не голод. Не потребность. Любопытство.

Она шагнула к нему. В реальности её движения были бы резкими, хищными. Здесь же она двигалась плавно, как вода. Она подняла руку и коснулась его груди. Не чтобы взять. Чтобы

познать

.

Его кожа была холодной, гладкой и плотной, как речной камень, отполированный веками. Но под этой каменной твёрдостью билась такая сильная жизнь, что пальцы покалывало. Марина провела ладонью вверх, к его шее, изучая текстуру и ощущая, как под её пальцами меняется само пространство. Это был контакт с чем-то древним и абсолютно реальным.

Каин перехватил её взгляд. И впервые за все их встречи маска мраморного совершенства дала трещину. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх. Это была не ухмылка искусителя, не оскал зверя. Это была улыбка узнавания. Улыбка равного.

— Ты начинаешь видеть, — его голос был тихим, как шелест песка. — Ты перестаёшь быть сиротой желаний.

Он накрыл её руку своей, и мир вспыхнул белым светом, возвращая её в реальность.

Марина села в кровати, тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле. Светало. Комната была привычно серой и пустой. Сон рассеивался, как туман.

Она хотела сжать кулак, чтобы удержать остатки ощущений, и почувствовала, что в ладони что-то есть.

Она медленно разжала пальцы.

На линии жизни лежал лепесток. Чёрный, бархатистый, с тонкими фиолетовыми прожилками. Он был холодным и плотным. От него исходил слабый, невозможный в этой квартире аромат — запах горького шоколада, озона и бесконечности.

Марина поднесла лепесток к губам. Реальность дала трещину. Дверь, которая должна была быть заперта на замок, теперь стояла нараспашку. И она не была уверена, что хочет её закрывать.

Леонид появился в офисе так, словно был там всегда — просто ждал подходящего момента, чтобы выйти из тени.

Новый арт-директор был полной противоположностью привычному офисному планктону. Аскетичный до болезненной худобы, он носил чёрные водолазки, скрывающие шею. Его движения были скупыми и точными, как у хирурга или фехтовальщика. Но главное — глаза. Серые, холодные, пронзительные, они смотрели не на человека, а сквозь него, разбирая душу на винтики.

При первой же встрече, когда Марина протянула руку для приветствия, его взгляд скользнул по её запястью. Манжета была застегнута, спираль скрыта, но она физически ощутила, как сузились его зрачки, фиксируя невидимое. По коже пробежал холодок — не тот сладкий, что дарил Каин, а колючий, предупреждающий.

— Марина, — произнёс он её имя, словно пробуя его на вкус. — Из моря. Глубокая вода.

Она кивнула, чувствуя необъяснимую тревогу. Инстинкт хищницы, который спасал её в барах, сейчас молчал. Перед ней был не просто самец.

Обед прошёл в напряжённой тишине. Леонид сидел напротив и с методичной жестокостью разделывал стейк.

— Вы любите классику, Марина? — внезапно спросил он, не поднимая глаз от тарелки.

— Смотря какую.

Он отложил нож.

— «…καὶ οἱ δαίμονες τῶν ὀνείρων δαινυνται τήν ἀμβροσίαν τῆς ἡμετέρας ἀporίας», — процитировал он. Слова на древнегреческом звучали как скрежет камней. — «…и демоны сновидений лакомятся амброзией нашей неприкаянности».

Марина замерла. Вилка в её руке стала ледяной. Чёрный лепесток, который она теперь носила в медальоне на шее, казалось, начал жечь кожу.

— Странный выбор для беседы, — выдавила она, стараясь сохранить лицо.

— Это не беседа, — Леонид наконец посмотрел ей прямо в глаза. — Это диагноз.

Вечером, когда офис опустел и уборщицы начали свой тихий танец со швабрами, он зашёл в её кабинет. Без стука.

Марина собирала вещи. Спираль на запястье уже начала пульсировать в предвкушении ночи, но присутствие Леонида сбивало ритм, внося диссонанс.

— Вы играете с огнём, Марина, — сказал он, присаживаясь на край её стола. Никакого флирта. Только сухая констатация факта. — Вы думаете, что нашли лекарство. Что заполнили пустоту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не понимаю, о чём вы, — ложь прозвучала жалко.

Леонид перегнулся через стол, вторгаясь в её личное пространство. От него пахло стерильностью и старой бумагой.

— Вы носите в себе Печать. Это не подарок. Это маяк. Это приманка. То, что приходит к вам по ночам, то, что шепчет вам о целостности... оно не желает вам добра. Оно не хочет вас «дополнять». Оно хочет выйти. Сюда. Через вас. Вы не партнёр, Марина. Вы — дверь.

Его слова падали тяжёлыми камнями. Она хотела возразить, рассказать о библиотеке, о чувстве покоя, но язык прилип к нёбу.

Леонид сунул руку в карман и достал что-то маленькое. Он положил предмет на стол перед ней. Звук был глухим и тяжёлым.

Это был гвоздь. Старый, кованый, чёрный от времени, с грубой шляпкой. Простой кусок грубого железа, не знавший современных сплавов.

— Положите под подушку, — приказал он. — Железо разрывает связь. Оно заземляет. Оно не пропускает эфир. Если вы хотите остаться собой, а не превратиться в пустую оболочку для древнего голода, сделайте это.

Он выпрямился и направился к выходу. В дверях он остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Ночь будет тихой. Если у вас хватит смелости.

Марина осталась одна. Спираль на запястье пульсировала всё сильнее, но теперь, глядя на чёрный гвоздь на белом пластиковом столе, она чувствовала не только предвкушение. Она чувствовала холодный липкий страх. Чей голос был настоящим? Бархатный шёпот Каина или стальной приговор Леонида?

Поисковик выдавал тонны цифрового мусора: форумы любителей эзотерики, статьи по юнгианской психологии, рекламу сонников. Марина дрожащими пальцами перебирала ссылки, сидя в машине на парковке у супермаркета. Гвоздь Леонида лежал в бардачке, завернутый в салфетку, словно радиоактивный изотоп.

На пятой странице выдачи она наткнулась на сайт с дизайном начала нулевых. Черный фон, аскетичный текст, каталог странных предметов. Ни цен, ни контактов «продажников», только адрес в старом районе города и название: «Сон Мидаса».

Через час она уже была там. Улица была узкой и зажатой между новостройками, словно временная петля. Витрина лавки была заставлена пыльными чучелами птиц и потускневшими зеркалами.

Дверной колокольчик звякнул не весело, а глухо, как будто треснул. Внутри пахло сухой полынью и воском. За прилавком сидела женщина лет пятидесяти. Худая до прозрачности, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Её глаза цвета мокрого от дождя асфальта сразу зацепились за Марину. В них не было приветствия. Только усталое узнавание.

— Я... кое-что ищу, — начала Марина, чувствуя себя глупо в своём дорогом офисном костюме среди вековой пыли. — Мне нужно увидеть то, что приходит во сне.

Женщина за витриной медленно выдохнула дым самокрутки в потолок.

— Видеть? — её голос был похож на шелест сухих листьев. — Большинство людей платят мне, чтобы

не

видеть. Чтобы забыть.

Она, прихрамывая, вышла из-за прилавка. Она подошла к Марине вплотную и бесцеремонно взяла её за левое запястье, даже через ткань чувствуя пульсацию Печати.

— Глубоко сидит, — констатировала она, не поморщившись. — Ты уже пустила корни в его саду.

Она прошла вглубь лавки, к шкафу с множеством маленьких ящичков.

— Тот, кто к тебе приходит, — заговорила она, стоя спиной к Марине, — не демон в вашем христианском понимании, детка. У него нет рогов, и он не жарит грешников на сковородках. Он — Архетип. Концентрированный Голод, которому ты в своей пустоте дала имя и форму. Ты кормишь его своей тоской, а он кормит тебя иллюзией целостности. Симбиоз.

Она вернулась, держа в руках небольшой предмет на кожаном шнурке. Это был диск из чёрного обсидиана, гладкий, как зеркало, вырезанный в форме человеческого глаза.

— Это не оружие, — предупредила она, вкладывая амулет в ладонь Марины. Камень был тёплым, словно его только что подержали над огнём. — Он не защитит тебя. Он не прогонит его. Он просто снимет морок. Позволит тебе яснее видеть в пространстве сна. Ты увидишь не то, что он

хочет

показать, а то, чем он

является

.

Марина сжала диск в руке.

— Сколько я должна?

Женщина грустно усмехнулась, снова затягиваясь табаком. В её взгляде сквозь сизый дым читалась жалость — та, с которой смотрят на неизлечимо больных, решивших попробовать экспериментальное лечение.

— За правду не платят, детка. За неё расплачиваются потом. Забирай. Иди, пока не передумала.

Марина вышла на улицу. Вечерний город зажигался огнями. В левом кармане у неё лежал тяжёлый холодный гвоздь — подарок Леонида. В правом — чёрный обсидиановый глаз — дар ведьмы Магдалены.

Два инструмента. Два пути. Железо — чтобы отсечь, закрыть дверь, вернуться в стерильную, безопасную, но одинокую реальность. Убить магию, чтобы спасти рассудок. Обсидиан — чтобы открыть глаза, сделать шаг вперёд, рискнуть всем ради понимания того, с кем она делит ночи.

Марина села в машину. Спираль на руке горела огнём. Выбор нужно было сделать сегодня.

Попытка обмануть судьбу казалась ей компромиссом. Марина положила холодный кованый гвоздь под правую сторону подушки, а тёплый диск из обсидиана — под левую. Рассудок требовал страховки, сердце — истины. Она легла ровно посередине, надеясь, что эти два полюса уравновесят друг друга.

Но сон не знал полумер.

В ту ночь не были возведены ни стены Библиотеки, ни шпили Башни. Она оказалась в бесконечном лабиринте зеркал. Пол был чёрным, потолка не было — вместо него зияла серая неподвижная пустота. Со всех сторон на неё смотрели её собственные отражения, но они были застывшими, как фотографии.

В центре лабиринта стоял Каин. Точнее, два Каина.

Пространство вокруг них пошло трещинами.

Справа, там, где под подушкой лежал гвоздь, Каин был ужасен. Его мраморная кожа покрылась сеткой трещин, из которых сочился не свет, а вязкая чернота. Его лицо было искажено гримасой боли и ярости, рот открыт в беззвучном крике. Он корчился, словно невидимые иглы пронзали его изнутри. Рядом с ним на зеркальном полу лежал огромный, покрытый ржавчиной гвоздь, от которого исходили волны тошнотворного холода. Это было воплощение отторжения. Ампутация души по живому.

Слева, где действовала сила обсидиана, стоял Каин — спокойный, величественный, но лишённый привычного лоска. Его кожа была прозрачной, как стекло, и под ней Марина видела не мышцы и кости, а потоки звёздной пыли и пульсирующие сгустки энергии. Это было пугающе, анатомически неправильно, но завораживающе красиво. В его руке мягко мерцал чёрный диск. Он смотрел на неё с грустью и глубоким пониманием.

Марина стояла на развилке.

Правый путь вел к безопасности через уничтожение. Если она пойдет туда, Каин исчезнет, рассыплется в прах, и она снова станет «нормальной». Одинокой. Пустой. Копирайтером с диагнозом.

Левый путь вел в неизвестность. В бездну, которую она сама создала.

— Марина, — голос «левого» Каина не дрожал, он звучал в её голове как чистая мысль. — Железо — это страх. Страх формы, страх содержания. Ты боишься своего голода? Но именно он удерживает тебя здесь. Он — твой якорь в реальности. Убив его, ты станешь призраком при жизни.

Она посмотрела на корчащегося двойника справа. «Нормальность» выглядела как казнь.

— Иди ко мне, — позвал спокойный Каин. — Смотри. Не отворачивайся.

Марина сделала шаг влево. Потом ещё один. Медленно, преодолевая вязкое сопротивление воздуха. Она протянула руку к прозрачной груди существа, принимая его инаковость, принимая свой выбор. Как только её пальцы коснулись звёздного потока под его кожей, зеркальная стена с правым отражением с оглушительным звоном разлетелась вдребезги.

Мир рухнул.

Марина открыла глаза. В комнате было душно, как перед грозой. Сердце билось ровно, мощно.

Она медленно просунула руку под правую сторону подушки. Пальцы нащупали не твердый металл, а что-то рыхлое, сыпучее. Она вытащила руку и включила ночник.

На ладони лежала горсть рыжей сухой ржавчины. Железо не выдержало. Связь оказалась прочнее металла. Гвоздь, призванный рассечь эфирную пуповину, просто рассыпался в прах от напряжения, которое он испытал этой ночью.

Марина стряхнула пыль на пол. Затем полезла под левую сторону. Обсидиановый глаз лег в ладонь. Он был горячим, почти обжигающим.

Она сделала выбор. Или выбор сделал её. Теперь пути назад не было — только вглубь.

Глава 4. Эхо власти

Границы между «хочу» и «имею» начали стираться. Раньше её голод был черной дырой, которая засасывала всё внутрь. Теперь он стал радиацией, излучаемой наружу.

На утреннем брифинге менеджер по продажам, Игорь — скользкий тип с бегающими глазками — в очередной раз перебил её, пытаясь присвоить идею. Раньше Марина просто сжала бы зубы и записала бы его в свой вечерний «список жертв» для ментальной разрядки. Но сегодня...

Она посмотрела на него. Не со злостью, а с холодным, анатомическим интересом. В её голове промелькнула мысль — яркая, четкая, как вспышка:

«Замолчи. Почувствуй себя маленьким. Ничтожным. Уязвимым».

Она представила, как касается его шеи ледяными пальцами, сжимая кадык.

Реакция была мгновенной. Игорь поперхнулся на полуслове. Его лицо, обычно самоуверенно-розовое, вспыхнуло пунцовым, затем побелело. Он судорожно дернул узел галстука, словно ему действительно не хватало воздуха.

— Извините... — прохрипел он, опуская глаза в стол. — Я... я мысль потерял.

В зале повисла тишина. Марина чувствовала волну чужого смятения, стыда и внезапного, иррационального возбуждения, исходящего от него. Это было сладко. Гораздо слаще, чем сам акт. Это была власть над волей.

В обед она спустилась в кофейню на углу. Ей нужно было заземлиться, выпить эспрессо, переварить случившееся.

Бариста, молодой парень с татуировкой дракона на шее, протянул ей чашку. Их пальцы соприкоснулись. Её внутренний маятник качнулся.

«Попробуй меня»

, — подумала она, глядя на его губы. Не как приказ, а как приглашение.

Парень замер. Его зрачки расширились, поглощая радужку. Движения стали механическими, словно во сне. Он перегнулся через стойку, игнорируя очередь за спиной Марины, и, не говоря ни слова, прижался губами к её рту.

Поцелуй был быстрым, отчаянным. В нём был вкус дешевого кофе, мяты и чистого, незамутненного желания.

Марина не оттолкнула его. Она вдохнула этот порыв, и спираль на запястье отозвалась довольной, сытой пульсацией.

Через секунду парень отпрянул, словно обжегшись. Ужас залил его лицо.

— Господи, простите! Я не знаю... Я не... — он начал лепетать, вытирая рот тыльной стороной ладони, глядя на неё как на привидение.

Марина медленно провела языком по нижней губе, пробуя его страх на вкус. Это пьянило. Это было наркотиком. Она чувствовала себя хищником, которого выпустили из зоопарка в город, полный беззащитных травоядных.

Она ничего не сказала. Лишь томно, из-под полуопущенных ресниц, посмотрела ему прямо в глаза — глубоко, обещая всё и ничего одновременно. Затем развернулась и медленно пошла в сторону уборной.

Она знала, что он пойдет следом. Она чувствовала его шаги спиной, чувствовала, как невидимая нить, которую она протянула, тянет его за собой против его воли, против его разума.

В кабинке она достала блокнот, чтобы записать пришедшую в голову идею для слогана. Но рука дрогнула.

Вместо привычных букв на бумагу ложились резкие, угловатые символы. Язык, которого она не знала, но смысл которого понимала всем телом.

«Ignis carnis. Non satiavit. Veni.»

(Огонь плоти. Не насытит. Приди.)

Почерк был не её. Он был острым, рваным. Почерк того, кто диктовал ей условия из зазеркалья.

Дверь уборной скрипнула. Он вошёл, как входят в храм или на эшафот — с благоговейным ужасом и неизбежностью. Щёлчок замка прозвучал как выстрел в гулкой тишине кафельной камеры.

Парень прижался спиной к двери, тяжело дыша. Его грудь вздымалась под форменным фартуком, руки дрожали. В его глазах боролись два чувства: паника разумного человека, который не понимает, что делает, и животная, ослепляющая похоть, которую в него вложили насильно.

— Я не могу... я не должен... — прошептал он, но его ноги сами сделали шаг навстречу.

Марина стояла у раковины и смотрела на него через зеркало. Её лицо было спокойным, почти скучающим, но внутри бурлила тёмная, горячая лава. Она чувствовала его пульс как свой собственный. Она знала, где у него свело мышцу от напряжения.

— Ты не можешь уйти, — тихо сказала она. Это был не вопрос. Это была констатация факта. — Ты хочешь узнать, каково это — сгореть.

Она медленно повернулась к нему и положила блокнот на край раковины. Буквы на странице, казалось, пульсировали в такт их дыханию.

Он сглотнул, его кадык дёрнулся.

— Да, — выдохнул он, и это слово разрушило последнюю плотину.

Он бросился к ней неловко, грубо, ведомый слепым инстинктом. Его руки вцепились в её бедра, поднимая, усаживая на холодный край раковины. Марина не сопротивлялась. Она позволила ему это. Она была кукловодом, который позволил марионетке думать, что та ведет танец.

Когда он вошёл в неё, всё было иначе, чем с Дмитрием в отеле. Там была пустота. Здесь была... транзакция.

Марина закрыла глаза и

увидела

.

С каждым толчком она впитывала в себя не просто физические ощущения, а саму его суть. Его молодой, чистый восторг. Его страх нарушить правила. Его жизненную силу. Это было похоже на то, как если бы ты пил густой сладкий сироп прямо из горла.

— Смотри на меня, — приказала она, когда его дыхание стало прерывистым.

Он открыл глаза. В них больше не было личности. Там был только огонь, отражение её собственного голода. Он двигался быстрее, жёстче, вдалбливая в неё свою страсть, отдавая всё без остатка.

Спираль на запястье Марины раскалилась добела. Она чувствовала, как энергия течёт сквозь неё, но не задерживается, а уходит куда-то глубже, дальше, в ту самую библиотеку, к тому, кто ждал этой дани. Она была проводником. Она была алтарём.

Оргазм накрыл её не волной, а взрывом. Но это было не её удовольствие. Это было эхо чужого насыщения. Она закричала, впиваясь ногтями в плечи парня и оставляя на коже красные борозды.

Он кончил следом, издав глухой, почти болезненный стон, и тут же обмяк, уронив голову ей на плечо. Из него словно выпустили весь дух.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Марина несколько секунд слушала, как затихает его сердцебиение. Внутри неё было тихо. Сыто. Но это была опасная сытость хищника, который только что понял, как легко добыть мясо.

Она мягко оттолкнула его. Парень пошатнулся и схватился за край зеркала, чтобы не упасть. К нему возвращалось сознание, а вместе с ним — стыд и непонимание.

— Что... что это было? — его голос дрожал.

Марина поправила юбку, застегнула блузку. Её движения были чёткими, деловыми. Она взяла блокнот.

— Чаевые, — бросила она, проходя мимо него к двери.

На пороге она обернулась. Парень сползал по стене, выглядя так, словно из него выкачали литр крови.

— И забудь. Если сможешь.

Она вышла в зал кофейни. Мир казался ярче, чётче. Запахи были острее. Люди вокруг казались бледными тенями. Марина улыбнулась своему отражению в витрине с десертами. В её глазах, в самой глубине зрачков, на долю секунды мелькнули далёкие холодные звёзды.

Путь домой казалось занял мгновение. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком, но квартира встретила её не темнотой, а странным, призрачным полумраком. Марина замерла на пороге, не разуваясь. Источник света находился в спальне.

Она прошла по коридору, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится всё плотнее, всё наэлектризованнее. Волоски на руках встали дыбом.

В спальне не горели лампы. Свет исходил от стены над кроватью.

Обои — дорогие, шелкография цвета шампанского — были испорчены. Вся поверхность от пола до потолка была покрыта вязью из тех же острых, рваных символов, что и в её блокноте. Но здесь они были не чернильными. Они светились мягким, пульсирующим фосфоресцирующим зеленоватым светом, похожим на свечение глубоководных рыб или гнилушек в старом лесу.

Марина подошла ближе. Страха не было. Было узнавание.

Она протянула руку и коснулась светящейся линии. Стена под пальцами была тёплой и вибрировала, как кожа большого зверя.

Вспышка.

Реальность померкла. На секунду Марина увидела не свою спальню, а огромный зал с чёрным полом. Она увидела тела, сплетённые в танце, который был древнее человечества. Это был не оргиастический хаос. Это была сложнейшая геометрия. Движение порождало энергию, энергия порождала материю. Соитие не ради удовольствия и не ради продолжения рода, а ради

Сотворения

. Создание звёзд из крика. Создание миров из пота и крови.

Она отдёрнула руку, хватая ртом воздух. Надпись на стене пульсировала, словно ожидая ответа.

Марина достала телефон. Пальцы сами набрали номер, который она не сохраняла, но запомнила.

Гудки были долгими, тягучими, словно пробивались сквозь толщу воды.

— Алло?

— Они пишут, Магдалена, — сказала Марина вместо приветствия. Голос звучал чужим, спокойным. — На стене. Светом.

В трубке повисла тяжёлая тишина. Было слышно только, как ведьма чиркает спичкой, чтобы закурить.

— Значит, врата приоткрылись, — наконец произнесла Магдалена. Её голос был хриплым, усталым и лишённым удивления. — Барьер истончился. Ты стала не просто проводником, ты стала точкой входа. Они пишут через тебя, даже когда ты этого не осознаёшь. Твоя воля теперь — их чернила.

Марина смотрела на стену. Символы перетекали один в другой, складываясь в гипнотический узор.

— Что мне делать?

— У тебя всё ещё есть выбор, детка. Хотя с каждым часом он становится всё меньше. Сотри. Закрась краской, сотри обои, сожги шалфей. Если хочешь замедлить процесс. Если хочешь выиграть ещё пару дней нормальной жизни.

Магдалена замолчала, выпустив дым.

— Или?

— Или прими. Оставь как есть. Ложись спать под этим небом. Если готова ускорить процесс. Если готова увидеть, что будет, когда текст допишут до конца.

В трубке раздались короткие гудки.

Марина опустила телефон на кровать.

«Замедлить». Это слово казалось скучным, серым, как пыль на офисном ковролине. Замедлиться — значит вернуться назад. К таблеткам, психологам, холодной постели и бесконечному поиску суррогатов.

«Ускориться». Это звучало как полёт в пропасть. Страшно. Но там, на дне, её ждал кто-то, кто знал её настоящее имя.

Она не пошла за краской, не стала искать тряпку.

Марина разделась, сбросив одежду на пол. Обнажённая, она легла в постель. Светящиеся символы над головой казались картой звёздного неба чужой галактики. Они обещали не покой, а смысл.

Она закрыла глаза, но свет проникал даже сквозь веки, окрашивая темноту в цвета ожидания. Реальность стала пергаментом. И она была готова прочитать следующее послание.

Сон не был хаосом. Он был совершенной структурой.

Марина стояла в центре огромного амфитеатра, высеченного из того же чёрного обсидиана, что и амулет под её подушкой. Вокруг, ярусами уходя в бесконечность, разворачивалось действо, от которого у смертного разум должен был бы расплавиться.

Это была оргия, но не та грязная, потная куча-мала, которую можно увидеть в подвальных клубах земных городов. Это был Ритуал. Тысячи существ — некоторые прекрасные, как античные боги, другие пугающие, с чертами зверей, теней и огня — сплетались с девушками, чья кожа в полумраке светилась молочной белизной.

Здесь не было стыда. Не было личности. Был только ритм. Единый гулкий удар сердца этого мира, которому подчинялось каждое движение. Вздохи и стоны сливались в единый хор, вибрацию которого ощущаешь не ушами, а животом.

Марина знала, что она здесь не зритель. Она — центр композиции.

Она лежала на плоском алтарном камне, тёплом и живом. Над ней склонились трое.

Первый был существом из жидкого золота и света. Его прикосновения не ощущались кожей — они проходили сквозь плоть, напрямую лаская нервные окончания. Он целовал её, и каждый поцелуй вспыхивал в сознании сверхновой звездой.

Второй был соткан из теней и дыма. У него были холодные шершавые руки, которые сжимали её бёдра с силой, граничащей с болью, но эта боль мгновенно трансформировалась в острое, пронзительное наслаждение. Он был заземлением, тяжестью, животной сутью.

Третий... третий был почти человеком. Он смотрел на неё глазами без зрачков и шептал слова на том самом языке, который горел на стене её спальни. Он входил в неё ритмично, глубоко, и с каждым движением Марина чувствовала, как расширяются границы её собственного «я».

Она была инструментом, на котором играли виртуозы. Золото плавило разум. Тень подчиняла волю. Слово меняло структуру души.

Они работали слаженно, как единый механизм, созданный для извлечения абсолютного звука. Марина выгнулась дугой, её рот был открыт в беззвучном крике, пальцы скребли по камню. Она чувствовала, как нарастает волна — огромная, подобная цунами сила, готовая разрушить плотину её человеческой природы.

—

Прими

, — прошептал третий, глядя ей прямо в душу. —

Гори

, — отозвался золотой. —

Будь

, — прорычал теневой.

Волна ударила.

Марина проснулась от собственного крика. Реальность ворвалась в спальню яркой вспышкой. Её тело билось в судорогах оргазма — такого мощного, что перед глазами плыли цветные круги. Простыни были сбиты и влажны от пота. Мышцы сводило сладкой судорогой, которая всё не отпускала, накатывая волнами эха.

Светящиеся символы на стене пульсировали в такт её затихающему дыханию — ярко-зелёные, довольные, живые. Она лежала, раскинув руки, смотрела на них и чувствовала, как остатки сна медленно впитываются в кровь, становясь частью её ДНК. Барьер окончательно пал. То, что происходило Там, теперь стало реальностью Здесь.

Глава 5. Пир плоти

Телефон жёг руку, словно раскалённый уголёк, но это была приятная боль. Марина не искала номер в записной книжке — её пальцы сами набирали комбинации, извлекая из памяти тех, кто обладал нужным ресурсом. Бывший коллега, фитнес-тренер, случайный знакомый из бара двухнедельной давности.

Разговор был коротким. — Приезжай. Сейчас. Никаких «привет», никаких объяснений. В её голосе звучал тот же императив, что и в шёпоте Каина. Это был зов, который бьёт прямо в рептильный мозг, отключая логику и социальные тормоза. Никто не отказался. Никто не спросил «зачем».

Они приезжали с интервалом в двадцать минут, словно по расписанию. Звонок в дверь. Щелчок замка. Тишина в прихожей.

Когда все трое собрались, воздух в квартире стал густым, как сироп. Они смотрели друг на друга с лёгким недоумением, но никто не уходил. Воля Марины удерживала их, как гравитация удерживает спутники.

Она вышла к ним из кухни. На ней был только шёлковый халат, который она тут же сбросила на пол, оставшись совершенно обнажённой. В полумраке её кожа казалась светящейся, отражая фосфорное сияние из спальни.

— Идем, — сказала она.

Они последовали за ней, загипнотизированные движением её бёдер и запахом возбуждения, который был сильнее мускусного аромата.

В спальне, под сводами инопланетных письмен, время перестало существовать. Это не было похоже на человеческую оргию с её неловкостью и смешками. Это была тяжёлая, ритмичная работа. Литургия плоти.

Мужчины сменяли друг друга, ведомые немым дирижером. Марина была центром циклона. Она принимала их всех — жадно, глубоко, ненасытно. Когда один выдыхался, его место тут же занимал другой, подстегиваемый её взглядом, её касанием, её требовательным стоном.

Она чувствовала их как батарейки. Андрей — грубая, резкая сила, вспышка ярости. Сергей — выносливость, тягучая, потная работа мышц. Алексей — нервный, быстрый огонь, сгорающий дотла.

Она пила их. С каждым толчком, с каждым поцелуем, с каждым извержением семени она забирала нечто большее, чем просто физиологическую разрядку. Она втягивала их жизненную силу, латала дыры в своей душе, укрепляла мост между мирами. Символы на стене разгорались ярче, пульсируя в такт движениям тел на кровати.

Прошло три часа. Или целая вечность.

В комнате пахло потом, спермой и озоном — запахом грозы.

Всё закончилось внезапно. Последний из мужчин со стоном повалился рядом, хватая ртом воздух. Его кожа была серой и покрытой липкой испариной. Двое других лежали в неестественных позах, напоминая сломанных кукол. Их глаза были закрыты, а дыхание — тяжёлым и хриплым, на грани комы. Они были выжаты досуха. Опустошены.

Марина села на кровати.

Она не чувствовала усталости. Наоборот. Её мышцы пели. Кожа была розовой, упругой, наполненной жизнью. В голове царила кристальная ясность. Спираль на запястье успокоилась, сыто урча где-то на грани восприятия.

Она встала и подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела не уставшая офисная работница. На неё смотрела королева улья. В её глазах плескалась тьма — древняя, спокойная и абсолютно счастливая.

Она обернулась к телам мужчин. Они спали мёртвым сном, даже не подозревая, что стали не любовниками, а жертвоприношением.

Марина улыбнулась и провела пальцем по светящемуся символу на стене. Он отозвался теплом. —

Мало

, — прошептала она. —

Мне нужно больше

.

Ночной город был похож на огромную кровеносную систему — артерии дорог пульсировали красным и белым светом. Марина ехала в такси, глядя на проносящиеся мимо огни. Дома остались трое мужчин, погружённых в летаргический сон. Их ресурсов хватило ненадолго. Спираль требовала нового топлива. Более качественного. Более массового.

Клуб «Ночь» встретил её басами, от которых вибрировала грудная клетка. Тьма, прорезаемая лазерами, запах дорогого алкоголя и разгорячённых тел. Идеальная среда для хищника.

Марина прошла к бару. На ней было чёрное платье, которое скорее подчёркивало, чем скрывало. Она не просто шла — она плыла сквозь толпу, и люди расступались, сами не понимая почему. Она излучала волны тёмного магнетизма.

Пара коктейлей — чистый джин, чтобы обжечь горло, но не затуманить разум. Она вышла на танцпол.

Она танцевала не под музыку. Она танцевала для взглядов. Её движения были медленными, тягучими, провокационными. Она закрывала глаза, запрокидывала голову, позволяя волосам рассыпаться по плечам, и чувствовала, как десятки глаз впиваются в неё.

Внимание быстро сфокусировалось.

Группа парней за VIP-столиком. Пятеро. Молодые, шумные, от них веет деньгами и самоуверенностью. Именинник — высокий блондин в расстегнутой рубашке — не сводил с неё глаз.

Через десять минут она уже сидела с ними. Смеялась над их шутками, позволяла им думать, что они её «сняли». Они угощали её шотами, касались её рук, коленей. Они видели в ней трофей. Она видела в них шведский стол.

— Слушай, здесь душно, — сказал именинник, перекрикивая музыку. Его рука по-хозяйски легла ей на талию. — Поехали ко мне за город. Дом, бассейн, сауна. Продолжим там?

Марина посмотрела на него. В его глазах читалось предвкушение лёгкой добычи.

— С радостью, — улыбнулась она той улыбкой, от которой у него должен был сработать инстинкт самосохранения, но алкоголь и похоть заглушили сигнал тревоги. — Я так хочу... свежего воздуха.

Они сели в чёрный внедорожник. Марина оказалась на заднем сиденье, зажатая между именинником и его другом, темноволосым крепышом с татуировкой на шее.

Как только двери захлопнулись и машина тронулась с места, отрезав их от внешнего мира тонированными стёклами, игра началась.

Парни не стали ждать. Близость её тела, запах её духов, смешанный с феромонами голода, подействовали на них как красная тряпка на быка.

Руки именинника скользнули под подол её платья и грубо, требовательно сжали бедро. Другой парень притянул её к себе, целуя в шею и покусывая кожу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Марина откинула голову на кожаную спинку сиденья. В салоне играл тяжёлый рэп, машина покачивалась на поворотах. Теснота, запах кожи и мужского парфюма.

— Да... — прошептала она, позволяя им делать то, что они хотели.

Пальцы блондина нащупали влажную от желания плоть. Он довольно хмыкнул, переглянувшись с другом. — Ты посмотри, какая она мокрая. Ждала нас, да?

Марина не ответила. Она лишь шире раздвинула ноги, давая им доступ. Рука второго парня сжала её грудь через тонкую ткань, большой палец жёстко провёл по соску.

Она чувствовала их возбуждение — простое, прямолинейное, почти примитивное. Но их было пятеро. И они везли её туда, где не было свидетелей. Туда, где стены дома станут новыми скрижалями.

Она закрыла глаза, наслаждаясь двойным проникновением пальцев и языков, но разум её оставался холоден. Она считала километры до финиша.

«Везти мясо на пикник, — подумала она с мрачной иронией. — Как мило с их стороны».

Дом выплыл из темноты леса, похожий на океанский лайнер, севший на мель среди сосен. Огромные панорамные окна, бетон, стекло и дерево. Никаких соседей, никаких фонарей — только луна и фары внедорожника, разрезающие густой туман.

Они вышли из машины. Воздух здесь был другим — холодным, влажным, пахнущим хвоей и сырой землей. Но ненадолго.

Внутри было жарко. Камин в гостиной уже пылал, словно ждал жертвоприношения. Музыка грохотала, отдаваясь в полу басами. Бутылки дорогого виски и водки открывались одна за другой, пробки летели в углы.

— В сауну! Живо! — скомандовал именинник, Влад. Он уже скинул рубашку, демонстрируя торс пловца. Его глаза горели лихорадочным блеском.

Остальные четверо подхватили идею с пьяным энтузиазмом. Кто-то уже разливал напитки в пластиковые стаканчики, кто-то искал пульс музыки.

Марина позволила вести себя. Она была тихой, податливой водой, которая принимает форму любого сосуда.

Сауна была огромной, отделанной кедром и темным камнем. Жар ударил в лицо плотной стеной, смешанный с ароматом эвкалипта. Пар шипел на камнях, создавая завесу приватности.

Одежда была сброшена на пол предбанника ворохом ненужной шелухи. Здесь, в полумраке и пару, границы стерлись окончательно. Марину не спрашивали. Её брали. Но она и не сопротивлялась.

Её поставили на колени на деревянные полати. Теплая древесина обжигала кожу, но жар чужих тел был сильнее. Руки — десяток рук — скользили по ней, сжимали, гладили, щипали. Губы касались шеи, спины, бедер.

Один из парней, темноволосый крепыш из машины, вошел в неё сзади, грубо, без прелюдий, одним мощным толчком. Она выгнулась, издав горловой стон, который потонул в тяжелом бите музыки.

Второй — худой, жилистый, с татуировкой дракона на плече — прижался к её лицу, вдавливая свой член ей в рот. Вкус соли, копченого металла и животной похоти.

Третий и четвертый ласкали её грудь, сжимая соски до боли, кусая плечи. Пятый, Влад, разливал водку прямо на их тела, слизывая её с кожи Марины.

Эта ночь была не марафоном, а центрифугой.

Время растворилось в жаре, пару, запахе алкоголя и семени. Марина перестала считать смены, перестала различать лица. Были только тела — горячие, твердые, двигающиеся, стонущие, отдающие. Она была осью, вокруг которой вращался этот безумный механизм.

Влад, Андрей, Макс... Имена потеряли смысл. Они были просто сосудами с энергией. И они выливали себя в неё щедро, до последней капли, думая, что берут они, в то время как брала только она.

Утро не наступило — оно подкралось серой, холодной дымкой за панорамным окном.

Музыка давно стихла. Плейлист закончился, колонка села. В огромной гостиной, куда они перебрались под утро, царила тишина, нарушаемая только тяжелым, неровным храпом.

Картина напоминала поле битвы после сражения.

Пятеро крепких, здоровых парней лежали вповалку на коврах и диванах. Они выглядели не просто спящими — они выглядели мертвыми. Их кожа была пепельно-серой, под глазами залегли глубокие черные тени. Тела были расслаблены до состояния желе, конечности раскинуты в неестественных позах полного изнеможения. Из них выкачали не только силы, но и саму волю к жизни.

Марина стояла посреди этого натюрморта.

На ней не было ни синяка, ни царапины, хотя ночь была жесткой. Её кожа сияла ровным, здоровым перламутром. Волосы рассыпались по плечам густой, блестящей волной. В теле была звенящая легкость, в мышцах — пружинистая сила. Она чувствовала себя так, словно только что вернулась с двухнедельного курорта, а не из пятичасовой оргии.

Она нашла свое платье, валявшееся у камина. Надела его, не спеша, наслаждаясь прохладой шелка. Нашла сумочку.

Влад пошевелился на диване, застонал сквозь сон, попытался приподнять голову, но его рука бессильно соскользнула на пол. Он был пуст. Абсолютно пуст.

Марина посмотрела на него без жалости, но с сытой благодарностью.

— Спасибо за угощение, мальчики, — прошептала она в тишину.

Она вызвала такси через приложение. Геолокация определилась с трудом, машина должна была приехать через двадцать минут.

Марина вышла на крыльцо. Утренний воздух был ледяным и чистым. Туман стелился над травой. Она вдохнула полной грудью, чувствуя, как кислород смешивается с той колоссальной энергией, что бурлила у неё внутри.

Спираль на руке больше не горела. Она стала частью кожи, темным, элегантным узором, завершенным и совершенным.

Через полчаса она сидела в такси. Водитель, пожилой мужчина, посмотрел на неё в зеркало заднего вида.

— Хорошо отдохнули? Выглядите так, словно выиграли в лотерею.

Марина улыбнулась своему отражению. Её глаза были темными, глубокими колодцами, в которых больше не было дна.

— Да, — ответила она голосом, полным бархатной силы. — Именно так. Я сорвала джекпот.

Машина тронулась, унося её обратно в город, который теперь принадлежал ей. Дом позади остался тихим мавзолеем, полным выжатых оболочек.

Глава 6. «Орден Сомнус»

Она ждала его. Предчувствовала его приход как неизбежную ноту в конце такта.

Леонид, строгий, собранный человек в идеально сидящем костюме, вошел в квартиру без стука. Дверь была открыта.

Он нашёл её в спальне. Марина сидела на кровати, скрестив ноги, и читала книгу. Обычную, бумажную. На фоне стены, исписанной фосфорными рунами, она казалась жрицей в собственном храме.

Леонид замер на пороге. Его взгляд скользнул по комнате, зацепился за горящие зелёным символы, и лицо его окаменело. С него слетела маска вежливого безразличия. В его глазах читался ужас профессионала, который видит, как реактор выходит из строя.

— Стирать поздно, — глухо произнёс он. Это был приговор.

— Добрый вечер, Леонид, — Марина перевернула страницу, даже не подняв глаз.

Он медленно вошёл в комнату, стараясь не смотреть на спираль на её запястье, которая теперь виднелась из-под рукава халата.

— «Орден Сомнус», — ответил он, не сводя глаз с надписей. — Мы смотрители. Санитары леса, если хочешь. Наша задача — держать дверь закрытой. Защищать спящих от того, что бродит в их снах.

Он повернулся к ней резко, почти агрессивно.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты не просто переспала с половиной города. Ты — Резонатор. Твоя психика, твоя... патология... это камертон. Чем сильнее твой голод, тем тоньше стена. Ты думаешь, это твои желания? Нет. Это Он проецирует их через тебя.

— Каин, — произнесла Марина. Имя отозвалось вибрацией стен.

Леонид поморщился, как от зубной боли.

— Каин — это не имя, Марина. Это титул. Звание.

Первый Голод

. Сущность, которая пожрала своего брата не из зависти, а чтобы заполнить пустоту внутри. Он ищет вход сюда тысячелетиями. И ты только что расстелила ему красную дорожку.

Он подошел ближе, опустился на одно колено перед кроватью, пытаясь поймать её взгляд.

— Еще есть шанс. Один. Крошечный. Мы называем это «Запечатывание».

Он достал из кармана пиджака небольшой футляр, открыл его. Внутри, на бархате, лежал серебряный штифт, исписанный микроскопической вязью — антипод того хаоса, что был на стене.

— Это будет больно, — честно сказал Леонид. — Мы отсечем пораженную часть. То, что резонирует с Ним. Твою страсть. Твою способность чувствовать этот... спектр.

Марина подняла на него глаза. В них больше не было звезд, в них была ледяная, спокойная бездна.

— Вы предлагаете мне лоботомию, — констатировала она. Голос был ровным, лишенным страха. — Вырезать кусок души. Сделать меня... стерильной.

— Я предлагаю тебе жизнь! — его голос дрогнул. — Нормальную, человеческую жизнь. Да, ты не будешь испытывать таких пиковых ощущений. Будет... спокойнее. Тише. Но ты останешься человеком. А не оболочкой для демона.

Марина усмехнулась. Она встала, подошла к стене и прижалась к ней щекой, словно к любимому человеку.

— Спокойнее. Тише. Как в гробу? — она повернулась к Леониду. — Я жила так, Леонид. Я жила в вашей «норме». Ела пресную еду, спала без сновидений, трахалась для галочки. Я была пустой вазой. А он... — она обвела рукой светящиеся письмена. — Он предлагает мне стать цельной. Наполненной до краёв.

Леонид вскочил. Впервые на его лице отразилась ярость отчаяния.

— Цельной?! Очнись, дура! Ты станешь дверью! Мостом, по которому сюда войдут его легионы! Ты станешь его трофеем, его подстилкой, которую выбросят, как только падёт завеса!

— Не трофеем, — тихо, но твердо сказала Марина. Спираль на её руке вспыхнула болезненным светом. — Партнером.

Она сделала шаг к нему.

— Уходи, Леонид. Забирай свои безделушки. Я сделала выбор.

Он несколько секунд смотрел на неё. В его глазах боролись долг и жалость. Потом он захлопнул футляр.

— Выбор сделала не ты, — прошептал он. — Выбор сделал голод. И когда он доест тебя... не надейся, что орден придёт спасать то, что от тебя останется.

Он развернулся и быстро вышел из комнаты, словно боялся заразиться самим воздухом этого места. Дверь хлопнула. Марина осталась одна. Стена пульсировала, довольная, сытая, выжидающая.

На следующий день Марина решил проверить себя. Это был эксперимент. Последняя попытка доказать Леониду — и, возможно, самой себе, — что мосты сожжены не до конца. Что где-то в ней ещё тлеет уголёк человечности.

Его звали Олег. Архитектор, умные глаза, ироничная улыбка, руки пианиста. В той, прошлой жизни Марина сочла бы его идеальным вариантом. «Мужчина для серьёзных отношений», как пишут в глянцевых журналах.

Ужин прошёл нормально. Она смеялась в нужных местах, кивала, поддерживала разговор о современной урбанистике. Её социальная маска сидела безупречно, хотя под ней лицо сводило от скуки, граничащей с физической болью. Еда казалась безвкусной, вино — разбавленным водой.

Они приехали к нему. Лофт в центре, минимализм, джаз на фоне. Всё правильно. Всё по сценарию нормальных людей.

— Ты очень напряжена, — мягко сказал Олег, целуя её в плечо. — Расслабься. Я никуда не тороплюсь.

Он был нежен. Техничен. Он делал всё так, как нравилось тысячам женщин до неё. Его пальцы искали знакомые кнопки, губы повторяли привычные движения.

Но для Марины это было похоже на пытку сенсорной депривацией.

Когда он поцеловал её в губы, она не почувствовала вкуса. Только влажность и тепло — биологические параметры, лишённые смысла. Когда он коснулся её груди, кожа не отреагировала. Нервные окончания молчали, словно перерезанные невидимым хирургом. Когда он вошёл в неё — осторожно, бережно, — её тело встретило его не жаром, а мёртвой, равнодушной сухостью.

Она лежала под ним, глядя в белый потолок, и чувствовала себя так, словно ей пытаются скормить кусок серого, размокшего картона, уверяя, что это изысканный деликатес.

— Марина? — Олег остановился, почувствовав неладное. Он навис над ней, обеспокоенный, растерянный. — Тебе больно? Я что-то делаю не так?

«Нет, — подумала она. — Ты делаешь всё так. Просто ты человек. А я уже… нет».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Её плоть, познавшая электричество демонического касания, попробовавшая на вкус саму структуру мироздания, отвергала этот примитивный суррогат. Это была не фригидность. Это была несовместимость операционных систем.

— Слезь с меня, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, чуждо в этой стерильной комнате.

Олег отпрянул, как от удара. — Что?

— Слезь. Прекрати. Это бессмысленно.

Она села, натянув простыню на грудь. Её трясло, но не от холода, а от отвращения к собственной попытке обмануть свою природу. Она чувствовала себя гурманом, которого заставляют есть помои.

Олег сел на край кровати спиной к ней. Его плечи поникли. — Я не понимаю... Ты же сама хотела...

Марина посмотрела на свои руки. В полумраке спальни ей показалось, что кожа на них стала полупрозрачной и сквозь неё просвечивает не кровь, а жидкий зелёный огонь.

— Прости, Олег, — сказала она совершенно искренне. — Дело не в тебе. Дело в том, что я... сменила диету.

Она встала и начала одеваться. Каждое движение было четким, окончательным. Застегивая молнию на платье, она застегивала мешок для трупа своей прошлой жизни.

— Уходишь? — тихо спросил он, не оборачиваясь. Уязвленное мужское самолюбие уже начало возводить защитные стены.

— Я уже ушла, — ответила Марина. — Давно. Просто только сейчас я поняла, насколько далеко.

Она вышла в ночь. Город шумел, но теперь этот шум не раздражал. Он был фоном. Её голод проснулся, недовольный этой жалкой попыткой подмены. Он рычал внутри, требуя настоящей пищи. Не забвения. Не простого трения слизистых. Он требовал смысла, энергии, жертвы.

Марина глубоко вдохнула, вдыхая смог и бензин. Её выбор был окончательным. Предложение Леонида было бы милосердием, но она больше не нуждалась в милосердии. Она нуждалась во власти.

Стук колёс превратился в биение огромного сердца. Мерцающий свет в вагоне метро растянулся в бесконечные линии, а грязные стены тоннеля растворились. Марина ехала погрузившись в свои мысли, и не заметила как сон постепенно начал сковывать веки.

Она открыла глаза уже не в вагоне, а на балконе, нависающем над бездной. Небо здесь было фиолетовым, расчерченным геометрией неизвестных созвездий.

Рядом стоял Каин. На этот раз он был одет в тогу, которая, казалось, была соткана из дыма пожарищ. Его профиль был безупречен, как у мраморных статуй императоров, но живой и тёплый.

— Ты разочарована, — констатировал он без тени вопроса. Его голос звучал одновременно внутри её головы и снаружи, резонируя с костями черепа. — Тебе показалось, что земная пища стала пресной.

— Это был пепел, — ответила Марина, подходя к краю. Внизу, в бесконечной глубине, вращались галактики. — Зачем ты так поступаешь со мной? Зачем отравляешь всё, к чему я привыкла?

Каин повернулся к ней. В его чёрных глазах-океанах не было злобы. Только бесконечное терпение учителя, объясняющего ребёнку законы физики.

— Я не отравляю. Я очищаю. Я убираю иллюзии. Ты привыкла есть суррогаты, Марина. Заменители счастья, заменители любви, заменители жизни. Я лишь показал тебе разницу между тенью и предметом.

Он поднял руку, и бездна под ними изменилась. Она стала экраном, на котором разворачивалась панорама времени.

— Смотри.

Внизу возник город из золотого кирпича. Вавилон. Марина увидела храмы, где жрицы Иштар отдавались незнакомцам не ради денег, а ради священного долга, соединяя небо и землю. Она чувствовала их экстаз — чистый, религиозный, лишенный стыда.

Картинка сменилась. Мраморные залы Рима. Пиршества, где вино лилось по ступеням, смешиваясь с кровью гладиаторов. Тела, сплетенные в сложные узлы. Императоры, одним движением пальца посылающие легионы на смерть ради прихоти наложницы.

— Видишь? — шепнул Каин ей на ухо. — Что движет историей? Не экономика. Не политика. Это всё — декорации. Двигатель всегда один.

Голод

. Желание обладать. Желание слиться. Желание разрушить себя в другом.

Образы мелькали быстрее. Средневековые замки, где рыцари убивали друг друга за ленту с платья дамы. Костры инквизиции, где страх перед плотью превращался в извращенную одержимость ею. Версальские альковы, где шепот решал судьбы государств.

Повсюду царила страсть. Повсюду была та же энергия, что бурлила сейчас в крови Марины. Эрос и Танатос, Любовь и Смерть, слились в едином танце.

— Человечество боится этой силы, — продолжил Каин. — Они создают законы, религии, мораль — клетки, чтобы запереть зверя. Орден Сомнус... эти мелкие бюрократы от реальности... они думают, что защищают мир. Но они лишь душат его. Мир без страсти — это труп.

Он взял её за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Ты, Марина, не просто женщина. Ты не просто «резонатор», как назвал тебя этот напуганный клерк. Ты — Искра. Ты та, ради кого начинались войны. Ты та, кто может зажечь звёзды или погасить их.

Марина почувствовала, как её наполняет нечто большее, чем просто возбуждение. Это было величие. Ощущение собственной значимости, от которого распирало грудь.

— Я могу изменить мир? — спросила она.

— Ты можешь сделать его

живым

, — улыбнулся Каин. — Или сжечь его, чтобы на пепелище выросло что-то новое. Выбор за тобой. Но помни: сила требует выхода. Если ты не будешь ею управлять, она разорвёт тебя.

Вагон тряхнуло. — Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Площадь Революции».

Марина открыла глаза. Она сидела в вагоне метро, окружённая серыми, уставшими людьми. Но теперь она смотрела на них по-другому. Не как на безликую массу. А как на сухие дрова, которым нужна всего одна искра, чтобы вспыхнуть.

И она знала, кто держит в руках спички.

Жёлтая лента с надписью «ПОЛИЦИЯ» трепетала на ветру, как язык умирающей змеи. Витрина «Сна Мидаса» была мутной от пыли, но за ней угадывался хаос.

Сосед, курящий на балконе второго этажа, — мужчина в майке-алкоголичке — охотно поделился сплетнями. — Ведьма старая пропала. Три дня назад. Менты приезжали, дверь ломали... Говорят, внутри никого. Пусто. Только гарью воняет, будто там кого-то палили. И выли всю ночь перед этим. Не по-человечески выли.

Марина кивнула и отошла за угол. Ей не нужны были сплетни. Ей нужно было то, что лежало на прилавке и было видно только ей сквозь щель в рассохшихся досках.

Она вернулась ночью.

Замки не стали проблемой. Тени сгустились вокруг дверного косяка, скрывая её от редких прохожих. Щёлк — и дверь податливо открылась.

Внутри пахло озоном, жжёным шалфеем и застарелым страхом — не Магдалены, а тех, кто пришёл за ней. Мебель была перевернута, стеклянные витрины разбиты, пол усыпан осколками амулетов и сушёными травами. Но посреди этого разгрома дубовая стойка стояла незыблемо, как алтарь.

И на нём лежал фолиант.

Марина шагнула в темноту склада. В памяти, как вспышка старой кинопленки, промелькнуло детство. Пятилетняя Марина плачет под одеялом, потому что в шкафу кто-то дышит. Темнота тогда была врагом, бездонным ртом, готовым сожрать её.

Сейчас она улыбнулась тьме. — Здравствуй, — шепнула она. Темнота ласково коснулась её плеч прохладой, сгустилась, укрывая от взгляда с улицы. Тени были теперь не монстрами, а свитой.

Она подошла к книге. Переплет из кожи, которая на ощупь напоминала человеческую, но была слишком прочной и теплой. Замка не было. Книга ждала.

Марина открыла её. Страницы не шуршали — они вздыхали.

Это была не магия. Это была История. Другая история.

Гравюры, выполненные с пугающей анатомической точностью, оживали под её взглядом. Она видела существ. Высоких, черноволосых, с глазами как у Каина. Они не мучили людей. Они были среди них.

Вот одно существо направляет руку гончара, и глина обретает форму идеальной амфоры. Вот другое что-то шепчет звездочёту, и тот чертит карту незнакомого неба. А вот... танец и единение.

Рисунки становились откровеннее. Люди и Тени сплетались в любовном акте, и от этого союза рождались не дети, а идеи. Музыка, архитектура, философия — всё это было плодом страсти между мирами. Секс был не просто размножением, а способом передачи знаний. Прямой загрузкой истины через кровь и семя.

Текст был написан на языке, которого Марина не знала, но понимала. Смыслы проникали в мозг напрямую.

«И убоявшись силы своей, назвали люди Учителей демонами. И воздвигли они стены морали, и заперли Учителей в темнице снов. И стал мир серым, и знания стали сухими, и радость стала грехом».

Она перевернула последнюю страницу.

Гравюра занимала весь разворот. Женщина — невероятно красивая, с волосами, похожими на чёрный водопад, — стояла на коленях. Перед ней возвышался Он. Каин, первородный голод, или тот, кто носил этот титул до него. Он держал в руках чашу, наполненную тьмой. Женщина пила из чаши, и там, где их руки и губы соприкасались, их тени на стене за спиной сливались в единый силуэт.

Это был не монстр и не жертва. Это было единение. Совершенное существо. Двуединый бог.

Подпись под картинкой гласила:

«Возвращение невозможно через дверь. Возвращение возможно только через плоть. Храм должен впустить Бога».

Марина провела пальцем по изображению женщины. Она узнала этот профиль. Это был не портрет конкретного человека. Это был архетип. Свободное место.

Пазл сложился. Леонид был прав в своей панике, но чудовищно ошибался в выводах. Это была не инвазия. Это был симбиоз.

Марина закрыла книгу и прижала её к груди. В темноте магазина её глаза загорелись тем же зелёным светом, что и руны в её спальне.

— Я готова, — сказала она. — Я стану Храмом.

Глава 7. Храм

Квартира словно превратилась в операционную перед трансплантацией сердца — стерильная чистота и запах ожидания. Марина вымыла полы водой с солью, выбросила лишние вещи, задёрнула шторы. Никакой электроники. Только десятки чёрных свечей, расставленных по периметру спальни, создавали колеблющийся, живой свет.

Она легла на кровать совершенно обнажённой. Спираль на руке пульсировала в такт её спокойному, глубокому дыханию.

Она не стала дожидаться, пока её одолеет сон. Она применила технику, подсмотренную в книге, — визуализацию обратного потока. Она представила, как тянет за нить, привязанную к запястью, наматывая реальность на кулак и притягивая

Его

к себе.

— Приди, — скомандовала она в пустоту. — Я готова обсудить цену.

Реальность моргнула.

Стены спальни раздвинулись с гулким звуком тяжёлого камня. Потолок растворился, обнажив не гипсокартон, а бесконечный купол обсерватории, где звёзды были не точками света, а формулами.

Она стояла в центре круглого зала. Сердца Великой Библиотеки. Пол под ногами был из чёрного зеркала, отражавшего галактики наверху.

Каин ждал её в центре.

На этот раз не было ни игры, ни декораций. Не было ни вина, ни соблазнительных поз. Он стоял, опираясь на высокий посох из тёмного металла, и выглядел... древним. Не старым, а бесконечно уставшим, как скала, которую миллионы лет точит океан. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени. Вся его фигура излучала тяжесть вечности, проведённой в изгнании.

Он смотрел на неё не как хищник на добычу, а как путник, увидевший наконец оазис.

— Ты пришла не как гостья, — сказал он. Голос его был тихим, лишенным эха. — Ты пришла как хозяйка.

— Я устала от загадок, Каин, — Марина подошла ближе. Зеркальный пол холодил босые ступни. — Я прочитала Книгу. Я видела рисунки. Я знаю, что ты не можешь просто выйти. Тебе нужна плоть.

— Мне нужен якорь, — поправил он. — Плоть тленна. Плоть сгорает от моего прикосновения, ты видела это. Твои любовники... они были соломой. Ты — другое. Ты — обсидиан. Ты можешь выдержать жар.

Он сделал шаг навстречу.

— Договор прост, Марина. Ты ищешь смысл. Я ищу форму. Я дам тебе абсолютное знание твоего тела. Ты забудешь, что такое усталость, старение, страх. Сила, которая спит в твоих желаниях, проснется и станет твоим оружием. Ты больше не будешь голодной черной дырой. Ты станешь Солнцем. Насыщающим. Властным.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были ледяными, но этот холод обжигал приятнее огня.

— Взамен ты станешь моей дверью. Моим посольством в мире материи. Мы будем одним существом, растянутым на два мира. Ты — здесь, управляющая реальностью. Я — там, питающий тебя из бездны. Вместе — целое и единое. Бог.

Марина смотрела ему в глаза и видела в них не ложь, а отчаянную надежду. Одиночество бога, запертого в собственной вселенной.

— А если я откажусь? — спросила она просто для проверки.

— Ты проснёшься, — пожал плечами Каин. — И проживёшь долгую, безопасную, серую жизнь. Будешь ходить на работу, рожать детей, стареть и угасать, зная, что однажды держала в руках ключи от вселенной и выбросила их в грязь.

Марина усмехнулась. Выбор был очевиден с самого начала. С того момента, как она впервые увидела его во сне.

— Я согласна.

Каин кивнул. В его руке материализовался не пергамент и не перо. В воздухе завис длинный острый кристалл, светящийся изнутри багровым светом.

— Слова лгут, — сказал он. — А кровь — никогда. Кровь — это чернила жизни. Воля — это подпись души.

Он перехватил кристалл и протянул его ей рукояткой вперёд.

— Разрежь линию судьбы на своей ладони. Перепиши её. Соедини свою линию жизни с моей.

Марина взяла кристалл. Он был тяжёлым и вибрировал, как живой. Она подняла левую руку ладонью вверх. Линии на коже теперь казались ей картой тюрьмы, из которой она собиралась сбежать.

Она посмотрела на Каина. Он не дышал. Марина занесла острие. Лезвие вошло в плоть легко, словно в масло. Боли не было — только вспышка холода. Алая капля набухла на ладони, сорвалась и упала не на пол, а вверх — в звездное небо купола.

Галактики над головой вздрогнули и окрасились в красный.

Каин шагнул к ней, перехватил её окровавленную руку и прижал к своей груди, там, где должно было быть сердце. Его тога впитала кровь мгновенно.

— Свершилось, — выдохнул он, и в этом выдохе слышался грохот сходящих лавин. — Теперь мы связаны. Кровью и волей.

Мир вокруг начал вращаться. Стены библиотеки истаяли. Перед Мариной возник образ. Старый, полуразрушенный остов здания из красного кирпича на пустыре, заросшем полынью. Голые стропила крыши торчали как ребра левиафана.

— Церковь Святого Иеронима, — произнес Каин. Его образ начал меркнуть, но ощущение его присутствия внутри неё стало абсолютным. — Старое место. Намоленное, но оскверненное забвением. Идеальный сосуд. Приходи туда в полнолуние. Через два дня. Там я облекусь в плоть.

Её выбросило в реальность.

Марина открыла глаза. Свечи догорели. В комнате пахло остывшим воском и... снегом. На её левой ладони, поверх линии жизни, алел свежий, тонкий шрам, похожий на руну. Он не кровоточил. Он светился изнутри тусклым багровым светом.

***

На улице, в неприметном сером фургоне, припаркованном через два квартала, запищали приборы.

Леонид сидел перед мониторами, на которых отображались спектрограммы ауры дома Марины. Рядом с ним сидели двое — Марк и Елена, оперативники «чистильщики». Их лица были лишены эмоций, как у хирургов перед ампутацией.

— Активность изменилась, — констатировала Елена, глядя на экран. Хаотичные зеленые всплески, обозначавшие безудержный голод Марины, исчезли. Вместо них появилась ровная, мощная пульсация темно-фиолетового цвета. Словно сердцебиение гиганта. — Резонанс стабилизировался.

— Она больше не фонит, — добавил Марк. — Она сфокусирована. Это не прорыв. Это канал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Леонид молчал. Он смотрел на график, который полз вверх по экспоненте. Это был график конца света локального масштаба.

— Она приняла Договор, — тихо сказал он. — Я надеялся, что человеческое в ней победит. Что страх окажется сильнее гордыни. Я ошибся.

— План «Бета» не сработает, — сухо заметил Марк. — Запечатывать уже нечего. Её личность сплавилась с сущностью.

Утро началось не с кофе, а с ощущения магнитного севера в груди. Компас внутри неё безошибочно указывал направление: заброшенная церковь на пустыре.

Марина вышла из дома. Город казался картонной декорацией, но воздух стал густым и тяжёлым. Орден не спал. Они знали, куда она идёт, и пытались остановить её, используя против неё саму структуру её психики.

В первом же переулке тени от мусорных баков удлинились и оторвались от асфальта. Они приняли форму скрюченных, плачущих фигур.

«Никому не нужна... Всегда одна... Брошенная...»

— шелестели они голосом её матери.

Это была атака на старый шрам. Страх одиночества. Раньше Марина сжалась бы в комок. Сейчас она лишь улыбнулась.

— Я никогда не буду одна, — сказала она. — Мы — легион.

Она выдохнула не воздух, а импульс чистой, холодной уверенности. С её губ сорвалась волна фиолетового марева и ударила в тени. Фигуры завизжали и рассеялись дымом. Её самодостаточность была для них кисл

о

той.

У парка её встретил страх старости — образ дряхлой старухи в витринном зеркале. Марина разбила его одним взглядом, спроецировав вечность. У моста её ждал стыд. Она прошла сквозь него, как нож сквозь масло, облачённая в доспехи своей новой, священной похоти.

Она была неуязвима.

Пустырь встретил её тишиной и запахом полыни. Остов церкви Святого Иеронима чернел на фоне закатного неба, как гнилой зуб.

У входа, где когда-то были массивные дубовые двери, стоял Леонид. Он был бледен, его плащ развевался на ветру. В руках он ничего не держал, но воздух вокруг него вибрировал от напряжения.

— Марина, стой! — крикнул он, делая шаг навстречу, но не пересекая невидимую черту церковного порога. — Посмотри на себя! Твои глаза... в них нет человека! Это не ты идешь сюда! Это кукла, которую дергают за нитки!

Марина остановилась в десяти шагах. Ей стало почти жаль его.

— Ты ошибаешься, Леонид, — её голос звучал глубоко, резонируя в грудной клетке собеседника. — Всю жизнь за нитки дергали вы. Общество. Мораль. Страхи. Вы заставляли меня быть удобной, быть «нормальной». Впервые за тридцать лет говорю именно я. Та, кем я должна была быть.

— Ты идешь на убой! — в отчаянии крикнул он. — Он сожжет тебя изнутри, чтобы открыть проход!

— Я и есть огонь, — ответила она и шагнула вперед.

Это была ошибка. Гордыня ослепила её.

Как только она вышла из тени церкви, земля под ногами вспыхнула ослепительным белым светом. Из-за обломков стен выскочили фигуры в серых балахонах — Марк, Елена и ещё двое.

В их руках были цепи, покрытые свинцовыми рунами. Они двигались с нечеловеческой скоростью.

— Сейчас! — скомандовал Леонид, заглушая голос совести.

Цепи метнулись, как змеи, обвивая руки и ноги Марины. Свинец обжигал кожу, блокируя поток энергии. Она попыталась призвать силу Каина, но канал был перекрыт грубой, тяжёлой материей реальности.

Её рывком затащили внутрь.

Неф церкви был расчищен. В центре, прямо под дырой в своде, стоял стул. Вокруг него были расставлены шесть высоких, в человеческий рост, зеркал. Но они были не стеклянными. Это были полированные железные листы.

Марину швырнули на стул и приковали цепями.

— Железо не пропускает магию, — глухо произнёс Леонид, входя в круг. — А зеркала замыкают её в бесконечный цикл. Ты не выйдешь, Марина. И он не войдёт. Мы будем выжига́ть его из тебя. Слой за слоем.

Он кивнул Елене. Та зажгла факел. Огонь отразился в шести железных поверхностях, создавая иллюзию адского пламени, окружавшего пленницу со всех сторон.

Латынь звучала как скрежет металла по стеклу. Древние, тяжёлые слова, предназначенные для того, чтобы разорвать связь между душой и телом, разумом и волей.

«Dissolvo vinculum... Abscindo spiritum...»

Леонид читал нараспев, не глядя на неё, сосредоточившись на ритме разрушения. Железные зеркала завибрировали. Их поверхность пошла рябью, как вода от брошенного камня.

Марина закричала.

Это была не физическая боль. Это было хуже. Она чувствовала, как её разрезают на куски.

В первом зеркале плакала маленькая девочка, запертая в тёмном шкафу. Во втором стонала женщина, с которой срывали одежду пьяные незнакомцы. В третьем с холодной улыбкой подписывала документы карьеристка, ненавидящая свою работу. В четвёртом, пятом, шестом...

Её дробили. Её превращали в набор осколков, каждый из которых корчился в агонии своего несовершенства. Каин, её связь с ним, натянулся, как струна, готовая лопнуть. Орден хотел вырвать его из неё, как вырывают крючок вместе с куском мяса.

— Ты никто! — гремел голос Леонида, усиленный акустикой зеркал. — Ты набор ошибок! Ты пустая оболочка! Отпусти его и стань ничем!

Марина задыхалась. Пустота внутри неё — та самая чёрная дыра, которую она годами пыталась заткнуть телами мужчин, — расширилась. Она грозила поглотить её саму.

И в этот момент абсолютного распада Марина поняла. Эта пустота не была дефектом. Она не была раной.

Это был

объём

.

Ёмкость. Пространство, созданное для того, чтобы вместить что-то колоссальное. Каин не паразитировал на ней. Он заполнил форму, которая ждала его с рождения.

Она перестала бороться с болью. Она расслабилась, позволяя осколкам в зеркалах посмотреть в центр.

— Нет, — прохрипела она.

Леонид не остановился.

«...Exorcizo te, immunde spiritus...»

Марина подняла голову. Её глаза загорелись не отражённым светом факела, а собственным, внутренним сверхновым светом.

— Я не дверь! — крикнула она, и её голос нарушил ритм латыни. — Я не мост! Я — МЕСТО!

Она ушла в себя, в свои самые сокровенные мысли и воспоминания. Она соединила себя с Каином, заполнив «пустоту» до краёв. Слияние завершилось.

Пространство внутри круга зеркал сжалось и взорвалось.

Ударная волна была невидимой, ментальной. Она ударила по железным поверхностям, но вместо того, чтобы рассеяться, зеркала

переключились

. Они перестали отражать Марину. Они развернулись к своим создателям.

Леонид поперхнулся на полуслове.

В зеркале напротив него вместо Марины появился он сам. Но не в костюме. Он был одет в рясу инквизитора, заляпанную свежей кровью. В руке он сжимал окровавленный хлыст, а перед ним на дыбе корчилась связанная девушка. На лице отражения-Леонида было выражение экстатического, садистского наслаждения — того самого, которое он годами скрывал под маской «долга» и «защиты человечества». Его тайная жажда власти через боль.

— Нет... — прошептал Леонид, отступая. — Это ложь...

Справа закричала Елена. Она смотрела в зеркало. Там она с искажённым от ненависти лицом душила подушкой пожилую женщину. Свою мать, уход за которой отнял у неё молодость. Её подавленная ярость, её желание убить ту, что украла её жизнь, теперь смотрели на неё из полированного железа.

Марк рухнул на колени, закрыв лицо руками и завыв от ужаса перед тем, что показало ему третье зеркало.

Ритуал завершился. Энергия, призванная расщепить Марину, ударила по психике самих тюремщиков. Их собственные демоны, которых они так старательно отрицали, вырвались наружу.

Марина встала. Свинцовые цепи на её руках раскалились и стекли на пол жидким металлом.

Она была цела. Абсолютно, пугающе целой.

Леонид упал на колени, не в силах оторвать взгляд от своего отражения-палача. — Что ты сделала? — прохрипел он.

Марина перешагнула через расплавленный свинец.

— Я просто показала вам правду, — ответила она голосом, в котором слышалось эхо тысячелетий. — Вы охотитесь на монстров, потому что боитесь посмотреть в зеркало. А я... я приняла своего монстра.

Она подошла к нему и нежно коснулась его лба пальцем.

— Спи, Леонид.

Смотритель рухнул на пол, погружаясь в кошмар, из которого не было выхода.

Тишина была плотной, звенящей. В ней растворились стоны побежденных экзорцистов, треск факела и гул внешнего мира.

Марина стояла в центре зала, освещенная столбом лунного света, пробивавшимся сквозь пролом в куполе. Свинец у её ног уже застыл причудливыми серыми лужами.

Она не чувствала усталости. Напротив, каждый атом её тела вибрировал от переизбытка жизни.

Марина перевела взгляд на свою тень, вытянувшуюся на пыльном полу. Тень не повторила её движение. Она задрожала, набрала густоту и медленно отделилась от поверхности.

Из черноты поднялся силуэт. Высокий, мужской, с очертаниями Каина, но сотканный из того же вещества, что и ночь за окнами. У него не было глаз, но он видел. За его спиной распахнулись огромные крылья, словно вырезанные из пространства.

Сущность подошла к Марине. Она не отшатнулась. Это было так же естественно, как смотреть в зеркало.

Силуэт не стал входить в неё, разрывая плоть. Он встал позади, вплотную, обнимая её плечи призрачными руками, накрывая её своим существованием как плащом. Его дыхание — холодный космический ветер — коснулось её шеи.

«Договор исполнен,» — голос прозвучал не в ушах, а в сознании, спокойный, глубокий, удовлетворенный. «Мы дома».

Марина подняла руку. Жест был легким, царственным.

На облупленной стене алтарной части, поверх остатков фресок с зображением мучеников, начали проступать линии. Они горели не ядовито-зеленым хаосом, как раньше, а чистым, белым золотом.

Письмена складывались не в бессвязный крик голода, а в строфы. Слова выжигали себя на камне, утверждая новый закон бытия:

Где раньше бились двое в тесной клетке,

Где плоть была тюрьмой, а дух — врагом,

Мы стерли грань, мы сшили то, что редко

Сливалось в мире, скованном грехом.

Нет больше верха, низа, нет запрета,

Есть только танец тела и души.

Я — Тьма, что стала топливом для Света,

Я — Крик, застывший музыкой в тиши.

Это была не магия. Это была декларация независимости. Рождение нового вида.

Марина опустила руку. Тень за её спиной синхронно повторила жест, став, наконец, идеальным продолжением её воли.

Она больше не была просто женщиной, ищущей, чем заполнить пустоту.

И она не была сосудом для демона.

Она поглотила Бога и впитала его, сделав частью себя.

Марина повернулась к выходу. Она перешагнула через спящего в наркотическом кошмаре Леонида, даже не взглянув на него. У неё было много дел. Мир был полон спящих, которые видели сны о чем-то большем. Им нужен был проводник. Или муза. Или госпожа.

Теперь она могла быть кем угодно.

Марина вышла из церкви в ночь, и Луна, казалось, поклонилась ей, признавая равную.

Глава 8. Санитар леса

Клуб «Vortex» пульсировал, как воспаленный нарыв на теле ночного города. Басы били в диафрагму, лазеры резали табачный дым, а воздух был пропитан дорогим парфюмом, потом и кокаином.

Марина сидела за барной стойкой, потягивая воду со льдом. Ей больше не нужны были стимуляторы. Алкоголь лишь притуплял ту бритвенную остроту чувств, которой она теперь наслаждалась постоянно. Неделями она изучала город заново — не как житель, а как владелец.

Взгляд её зеленых глаз скользнул в VIP-зону, отгороженную от танцпола бархатными канатами и шкафоподобными охранниками.

Там, в глубоком кожаном диване, развалился Эдуард Градов — депутат, чье лицо часто мелькало в новостях в связи с патриотическими инициативами. Сейчас «патриот» был пьян и красен. Рядом с ним сидела тоненькая блондинка, почти ребенок. Её платье стоило дороже, чем образование её родителей, но в глазах был загнанный ужас.

Градов что-то рявкнул и с размаху ударил девушку по лицу. Звук пощечины потонул в музыке, но Марина

почувствовала

всплеск боли и унижения.

Девушка дернулась, пытаясь встать. Градов схвил её за запястье и рывком посадил обратно. — Сидеть, сука. Я не закончил.

Он наслаждался. Он пил её страх. Это был мелкий, грязный вампиризм слабого человека.

Марина поставила стакан. Тень за её спиной, невидимая для остальных, хищно изогнулась. — Десерт, — прошептала она.

Она прошла мимо охраны. Один из «шкафов» дернулся было преградить путь, но Марина лишь скользнула по нему взглядом. Мужчина замер, покрывшись холодным потом, инстинктивно уступая дорогу хищнику, стоящему выше в пищевой цепи.

— Скучаете, Эдуард Викторович? — её голос прорезал шум, бархатный и властный.

Градов поднял мутные глаза. Гнев на его лице сменился сальным интересом. Марина сегодня была в черном шелке, который обтекал её тело как вторая кожа. Она выглядела не как жертва. Она выглядела как дорогой подарок.

— А ты кто такая? — он ухмыльнулся, но хватку на руке блондинки ослабил.

— Та, кто может сделать этот вечер... запоминающимся, — Марина села рядом, бесцеремонно отодвинув плачущую девушку бедром. — Она вам не подходит. Слишком пресная. Вам ведь нужно мясо, а не трава?

Девушка, воспользовавшись моментом, вскочила и растворилась в толпе. Градов даже не заметил. Его рука уже легла на бедро Марины, сжимая плотную ткань.

— Дерзкая, — одобрил он, придвигаясь ближе. От него пахло дорогим коньяком и гнилью души. — Люблю таких. Сколько?

— Дорого, — улыбнулась Марина. В её зрачках плясали темные искры. — Но вы платите натурой. Пойдемте? Здесь слишком шумно для того, что я хочу с вами сделать.

Градов, опьяненный собственной безнаказанностью и её обещанием, с трудом поднялся. — В сортир. Там есть кабинка для персонала. Охрана! Никого не пускать.

В туалете, отделанном черным мрамором, было тихо. Едва дверь закрылась, Градов набросился на неё. Он был груб, неуклюж, привыкший брать силой. Он развернул её к зеркалу, задрал платье, вжимаясь пахом в её ягодицы.

Марина не сопротивлялась. Она смотрела в зеркало на их отражение. Его лицо было красным от похоти. Её лицо было спокойным, почти скучающим.

— Давай, сучка, — хрипел он, грубо входя в неё. — Покажи, что ты умеешь!

— Я умею забирать, — тихо ответила она.

В момент его пика, когда он судорожно сжал её плечи, готовясь излиться, Марина

открылась

. Но не телом. Она открыла бездну внутри себя.

Вместо того чтобы принять его семя, она потянула на себя саму основу его жизни. Энергию. Волю. Годы, украденные у других.

Градов захрипел. Удовольствие мгновенно сменилось ледяным ужасом. Он попытался отстраниться, но мышцы влагалища сжали его с силой гидравлического пресса. Он был в ловушке.

Он чувствовал, как из него вытекает всё. Кровь густела, сердце, привыкшее качать застойную кровь, забилось в паническом ритме — двести ударов, двести пятьдесят...

Марина смотрела в зеркало. За её спиной в отражении распахнулись черные крылья. Тень положила руки на голову политика.

— Твое сердце слишком маленькое для такой жадности, Эдуард, — шепнула она.

Удар. Еще один. И тишина.

Градов обмяк. Его грузное тело сползло по её спине на холодный кафель. Глаза, полные лопнувших капилляров, смотрели в потолок, застыв в выражении немого крика.

Марина поправила платье. Она чувствовала приятную сытость. Не ту тяжелую, грязную, что была раньше, а легкую, электрическую энергию. Она переработала мусор во власть.

Марина достала помаду и подкрасила губы, глядя на труп в отражении. — Расчет окончен.

Она перешагнула через ноги депутата и вышла из туалета. В коридоре охранник вопросительно посмотрел на неё. — Он устал, — бросила Марина на ходу. — Просил не беспокоить. Пусть отдохнет.

Прохладный ночной воздух ударил в лицо, смывая запах дорогих духов и смерти. Асфальт блестел после недавнего дождя, отражая желтые огни фонарей и неоновые вывески, словно масляная краска на холсте.

Марина шла неспешно, цокая каблуками по пустой набережной. Ей было легко. Энергия, полученная от Градова, бурлила в венах, но теперь она знала, как её распределять. Часть шла на регенерацию клеток — она чувствовала, как кожа становится упругой, а мелкие морщинки разглаживаются. Часть уходила внутрь, по невидимой пуповине питая Каина в его измерении.

«Вкус был... прогорклым,» — прокомментировал Каин. Его голос звучал как её собственная мысль, но с тембром виолончели.

— Зато калорийным, — ответила Марина вслух, зная, что никто не услышит. — В нем было много желания жить. Извращенного, жадного, но мощного. Как гнилое мясо, в котором кишат черви.

«Мы не гурманы, Марина. Мы санитары. Мы перерабатываем отходы бытия в чистую силу. Ты чувствовала, как его страх стал твоей силой?»

— Да. Это было... опьяняюще. Но иначе, чем раньше. Раньше я хотела заполнить себя. Теперь я чувствую, что просто забираю свое. Как налог на существование.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Навстречу шла пара влюбленных — парень в джинсовке и девушка с розовыми волосами. Они смеялись, деля одну банку энергетика на двоих. Марина улыбнулась им — искренней, сияющей улыбкой.

Парень запнулся на полушаге, завороженный её видом. Девушка притихла, инстинктивно прижавшись к спутнику. Они почувствовали исходящую от неё ауру — притягательную и опасную, как оголенный провод под напряжением.

— Доброй ночи, — кивнула Марина.

— Д-доброй, — пробормотал парень, провожая её взглядом.

Марина прошла мимо, не тронув их. В них не было гнили. В них была чистая, юная глупость и надежда. Это не еда. Это саженцы.

«Ты становишься разборчивой,» — усмехнулся Каин в её голове.

— У меня хороший учитель.

Она остановилась у парапета, глядя на темную воду реки. В ней отражалась Луна — та самая, что благословила их союз в церкви.

— Что дальше, Каин? Мы будем просто чистить город от падали?

«Это лишь начало, любовь моя. Падаль — это топливо. Когда мы наберем достаточно силы, мы начнем строить. Мы создадим свою Библиотеку. Свой Вавилон. Место, где плоть и дух будут танцевать, а не воевать. И однажды мы откроем двери для тех, кто готов».

Марина положила ладонь на холодный гранит. Тень за её спиной накрыла перила, сливаясь с темнотой реки.

— Звучит как план, — сказала она. — Но сначала мне нужны новые туфли. Эти натерли ногу, пока я «обслуживала» депутата.

Каин рассмеялся — низким, грокочущим звуком, от которого по воде пошла рябь, хотя ветра не было.

«Как пожелаешь, богиня. Весь этот мир теперь — твой гардероб».

Марина оттолкнулась от парапета и пошла дальше, в глубь спящего города, который даже не подозревал, что у него появилась новая хозяйка.

Глава 9. Первая струна

Ключ повернулся в замке с тихим, маслянистым щелчком. Квартира встретила её не затхлым воздухом закрытого помещения, а запахом озона и звездной пыли.

Марина разулась, чувствуя стопами ворс ковра. Каждый предмет здесь казался теперь продолжением её нервной системы. Диван помнил тепло её тела, зеркало в прихожей преданно хранило её отражение, даже когда она отворачивалась.

Она прошла в спальню.Стена.

Раньше руны на ней мигали хаотично, пугая её до дрожи. Теперь они дышали. Мягкий, золотисто-зеленый свет пульсировал в такт её сердцу. Это была не порча. Это была панель управления.

Марина сбросила платье, оставшись нагой перед своим алтарем. В темноте её кожа слегка светилась, отражая люминесценцию символов.

— Покажи мне, — шепнула она.

Она приложила ладони к шершавой штукатурке. Стены исчезли.

Её сознание расширилось, накрывая город незримой сетью. Она больше не видела улицы и дома. Она видела потоки энергии.

Серый фон — обычные люди, спящие в своих маленьких жизнях.

Черные сгустки — агенты ордена, патрулирующие периметр реальности.

И... яркие, ослепительные точки. Звезды на карте города.

Она увидела их.

Антон. Подросток-аутист в спальном районе на севере. Он не говорит, но его сны настолько плотные, что стены его "хрущевки" начинают кровоточить реальностью. Орден держит его под наблюдением, считая «нестабильным элементом класса С».

Вероника. Известная виолончелистка. Она играет музыку, которую слышит в Бездне. Вокруг неё на концертах люди падают в обморок от экстаза. Чистильщики уже готовят для неё «несчастный случай», потому что её музыка истончает завесу.

Старик в психушке на окраине. Он помнит имена, забытые тысячи лет назад. Его накачивают галоперидолом, чтобы он молчал.

Их было дюжина. Резонаторы. Те, кто, как и Марина, несли в себе пустоту нужной формы. Спящие бомбы. Потенциальные порталы.

«Они одиноки,» — прошелестел Каин в её мыслях. «Они думают, что сходят с ума. Они боятся себя. орден либо ломает их, либо убивает. Как хотел убить тебя».

Марина провела пальцем по линии, соединяющей её квартиру с точкой на севере.

— Они не знают, что у них есть выбор, — сказала она. — Они думают, что их боль — это болезнь. А это просто роды.

Её взгляд стал жестким. В нем появилась сталь полководца.

— Мы не будем ждать, пока орден доберется до них. Мы найдем их первыми.

Стена вспыхнула ярче, подтверждая принятый маршрут. Символы перестроились, образуя карту.

— Мы соберем семью, Каин. И тогда посмотрим, чья реальность прочнее.

Она отошла от стены, чувствуя, как внутри закипает азарт новой охоты. Не за едой. За союзниками.

Концертный зал филармонии дрожал. Не от децибел — акустика здесь была идеальной, — а от резонанса.

Вероника сидела на сцене, обнимая виолончель, как любовника. Её пальцы порхали по грифу, смычок рассекал пространство. Это была не музыка. Это была математика хаоса, переведённая на язык звука. Люди в партере сидели, вцепившись в подлокотники кресел. У многих по щекам текли слёзы, кто-то мелко дрожал. Она играла не ноты. Она играла вибрации Бездны.

Марина стояла в боковом проходе, прислонившись к мраморной колонне. Она видела то, чего не видели другие.

Вокруг Вероники воздух сгущался, образуя фиолетовые спирали. Каждое движение смычка истончало реальность, создавая микротрещины в завесе. Через них в зал просачивалась изнанка — холодная, звёздная, бесконечная.

«Она сильная»,

— заметил Каин.

«Но она не контролирует поток. Она просто дыра в плотине, через которую хлещет вода».

— Пока, — уточнила Марина.

Овации после финала были похожи на взрыв. Вероника кланялась, бледная и измождённая, словно отдала залу пинту своей крови.

После концерта Марина не пошла в гримёрку. Она знала маршрут. Вероника всегда ходила пешком, чтобы «заземлиться» после выступлений.

Ночная улица была почти пуста. Вероника шла быстро, кутаясь в длинный шарф. Её аура, обычно яркая, сейчас тускло мерцала — она была пуста. Идеальная мишень.

Марина шла в пятидесяти метрах позади, сканируя окружение.

На перекрёстке с улицей Ленина загорелся жёлтый сигнал светофора. Вероника, погружённая в свои мысли, шагнула на «зебру».

Внезапно раздался звук мотора. Из-за поворота вылетел чёрный седан без номеров. Он не тормозил. Наоборот, водитель вдавил педаль газа в пол.

Время для Марины замедлилось. Она сосредоточилась на водителе. Стекло было тонированным, но для её взгляда оно стало прозрачным.

За рулем сидел «чистильщик». Его лицо было маской концентрации, а мысли — острыми и холодными, как скальпель.

«Устранение объекта. Код: несчастный случай. Никакой магии, только физика».

Он не собирался её пугать. Он собирался размазать её по асфальту.

Марина сорвалась с места не как человек, а как тень. — Вероника!

Девушка повернула голову, ослепленная фарами. Смерть была в двух метрах.

Марина ударила водителя ментальным импульсом — не убить, но сбить прицел. Рука «чистильщика» дрогнула, руль дернулся влево. В ту же секунду Марина врезалась в Веронику, сбивая её с ног и отбрасывая на тротуар.

Седан пронесся мимо, обдав их жаром двигателя и визгом шин. Зеркало заднего вида чиркнуло по воздуху там, где секунду назад была голова виолончелистки. Машина не остановилась, растворившись в ночи.

Вероника лежала на асфальте, тяжело дыша. Её виолончель в жестком кофре чудом не пострадала.

— Ты... ты жива? — Марина нависла над ней, протягивая руку.

Вероника подняла на неё огромные, испуганные глаза. — Кто... кто вы? Откуда вы знали?

— Я видела его намерение, — Марина помогла ей встать. — Это не был пьяный лихач, Вероника. Это был заказ.

— Заказ? Но я просто музыкант!

Марина усмехнулась, отряхивая пальто девушки.

— Я провожу тебя. Нам нужно поговорить. И давай без «вы». Мы одной крови, хоть ты пока этого и не знаешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Они шли по бульвару. Адреналин отступал, уступая место странному, зудящему чувству между лопатками у обеих.

— Твоя музыка, — начала Марина, когда они свернули в тихий двор. — Ты ведь её не сочиняешь, верно? Ты её слышишь. Когда закрываешь глаза и проваливаешься... туда.

Вероника остановилась как вкопанная. — Откуда... Я никому... Даже маме...

— Я знаю, потому что тоже слышу, — Марина подошла ближе. — Ты — резонатор. Твой талант — не дар божий, а брешь в стене тюрьмы, которую мы называем миром. И тюремщики очень не любят, когда кто-то расшатывает решётку.

— Тюремщики? Та машина...

— Орден. Они охотятся на таких, как мы. Они называют это «защитой реальности». Я называю это страхом перед эволюцией.

Вероника смотрела на неё, и страх в её глазах сменялся узнаванием. Впервые в жизни она встретила человека, который не просто восхищался её игрой, а понимал

источник

.

В этот момент воздух между ними задрожал.

Марина не стала произносить следующую фразу вслух.

«Не бойся. Ты больше не одна».

Вероника вздрогнула. Она услышала этот голос не ушами, а центром мозга. И ответила — неумело, робко, но отчётливо:

«Ты... внутри тебя... кто-то есть. Тень».

«А внутри тебя — Звук»,

— мысленно улыбнулась Марина. Связь установилась, как соединение кабеля.

Они стояли под фонарем, две девушки в ночном городе, соединенные невидимой нитью, по которой информация передавалась быстрее, чем слова.

— Тебе нужно спрятаться, — сказала Марина уже вслух. — Тот, в машине, вернется. И он будет не один. Но на этот раз я рядом.

— Куда мне идти? — спросила Вероника. Она больше не дрожала.

— Ко мне. В крепость.

Квартира приняла Веронику настороженно, как умный зверь обнюхивает нового члена стаи, прежде чем подпустить его к очагу. Но стоило девушке переступить порог спальни, как светящиеся линии на стенах вспыхнули теплым янтарным светом — цветом старинной канифоли.

Вероника замерла, глядя на живую штукатурку. — Это... это нотный стан, — прошептала она. — Только линии движутся.

— Коснись, — предложила Марина, разливая вино по бокалам. — Она покажет тебе твою родословную.

Вероника протянула к стене тонкие, мозолистые пальцы музыканта. В момент прикосновения её зрачки расширились. Поток образов хлынул прямо в зрительную кору.

Она увидела не абстракцию. Она увидела лица. Сгорбленного над партитурой Бетховена, который слышал тот самый гул не ушами, а костями черепа. Врубеля, смешивающего краски со своими галлюцинациями, чтобы нарисовать Демона. Паганини, чья тень на стене играла отдельную мелодию. Джима Моррисона, танцующего на краю крыши в Лос-Анджелесе.

— Они все... — выдохнула Вероника, отдёргивая руку. — Они все были такими же, как мы?

— Резонаторы, — кивнула Марина, протягивая ей бокал. — Проводники. Изнанка всегда искала выход. Через музыку, через холст, через слово. Но большинство сгорало. Их считали сумасшедшими, наркоманами, одержимыми. Орден либо убивал их, либо позволял им убить себя.

— А мы? Мы тоже сгорим?

Марина села рядом на ковёр, касаясь её плеча своим. — Нет. Потому что мы научились не просто пропускать ток, а быть проводом. Мы не жертвы искусства, Вероника. Мы его хозяева.

Остаток ночи прошёл в разговорах, которые возможны только между теми, кто пережил одну катастрофу. Они пили вино и говорили не словами, а смыслами. Вероника рассказывала, как звучит синий цвет (как виолончель на октаву ниже), а Марина объясняла, каков вкус чужого желания (как солёная карамель с кровью).

— Оставайся, — сказала Марина под утро, когда небо за окном начало сереть. — Твоя квартира сейчас — ловушка. Здесь стены умеют давать сдачи.

— Я останусь, — просто ответила Вероника. — Мне впервые не страшно закрывать глаза.

Сон пришёл к ним одновременно, как только сомкнулись веки.

Это было не обычное сновидение. Это была общая комната в ментальном пространстве — зал с полом из чёрной воды и звёздным небом.

Каин ждал их там.

Он не был пугающим монстром или тенью. Здесь, в царстве чистого разума, он был воплощением мужского начала — совершенным, древним, притягательным.

Марина и Вероника стояли перед ним обнажёнными, но стыда не испытывали. Было лишь ощущение правильности происходящего. Геометрия тел.

«Звук и форма»,

— произнёс он, и от его голоса вода под ногами задрожала.

«Две грани одного кристалла».

Он шагнул к ним.

Это был не столько физический, сколько алхимический акт. Когда он прикасался к Марине, Вероника чувствовала его руки на своей коже. Когда он целовал Веронику, Марина ощущала вкус его губ.

Их тела сплелись в единый узел. Границы личностей истончились. Марина была Вероникой, стонущей от сладкой боли проникновения. Вероника была Мариной, властно направляющей поток энергии. Каин был осью, вокруг которой вращался этот мир.

Он входил в них по очереди и одновременно, нарушая законы физики, но следуя законам желания. Каждый толчок был ударом сердца новой, коллективной сущности.

Музыка Вероники слилась с властью Марины. Виолончель запела голосом Бездны.

В этом экстазе не было ревности. Только слияние. Только понимание того, что теперь они — части одной грибницы, одной корневой системы, питающейся из источника, недоступного смертным.

«Мы едины,»

— прошептала Вероника во сне голосом Марины.

«Мы вечны,»

— ответила Марина губами Вероники.

И Каин, их общий любовник и бог, зарычал, изливая в них не семя, а чистый, концентрированный свет, скрепляя союз печатью абсолютного наслаждения.

Утром они проснулись в одной постели, переплетясь конечностями. В окно светило солнце. Слов не требовалось. Они посмотрели друг другу в глаза и увидели там одно и то же: отражение чёрной воды и спокойную, сытую тень, улыбающуюся из глубины зрачков.

Глава 10. Резонаторы

Жёлтые стены корпуса № 6 психиатрической клиники «Тихие сосны» пропитались запахом хлорки и безысходности. Решётки на окнах здесь ставили не для того, чтобы кто-то не забрался внутрь, а для того, чтобы безумие не выплеснулось наружу.

На проходной сидела крупная женщина с пустым, как у рыбы, взглядом. — Приёмные часы закончились, — буркнула она, не отрываясь от кроссворда.

Марина наклонилась к окошку. Её голос был мягким, как бархат, в который завернули нож. — Вы ошибаетесь. Мы племянницы Игната Петровича. Мы приехали издалека. Вы нас ждали. Помните?

Она послала импульс. Не грубый приказ, а лёгкую корректировку памяти. Капля чернил в стакане воды.

Женщина моргнула. Её взгляд стал рассеянным, а затем прояснился и наполнился искусственной теплотой. — Ах да... Точно. Племянницы. Конечно, девочки. Второй этаж, палата 204. Только он... он сегодня буйный был.

Игнат Петрович сидел на кровати, привязанный ремнями. Его тело было иссохшим, кожа напоминала пергамент, но глаза горели тем же огнём, что сейчас пылал внутри Марины и Вероники.

Когда они вошли, он не удивился. Он улыбнулся беззубым ртом. — Пришли... — его голос скрипел, как старая дверь. — Две стороны одной медали. Сосуд и Звук. А где третий?

— Он с нами, Игнат, — тихо сказала Марина, подходя к койке. Вероника встала у двери, чувствуя, как воздух в палате сгущается от магии. — Он внутри.

Старик засмеялся, закашлявшись. — Интеграция... Редкость. Обычно либо ломаются, либо продаются. Вы — первые за столетие, у кого получилось.

Марина положила руку ему на лоб, покрытый испариной. Кожа была холодной. — Мы пришли забрать тебя. Мы строим дом.

Старик покачал головой. — Нет, девочка. Мой дом уже сгорел. В этой оболочке не осталось ничего, кроме памяти. Орден выжег мне мозг химией, а духи доели остатки. Я — пепел.

Он посмотрел на Веронику, потом на Марину. В его взгляде появилась ясность профессора, читающего последнюю лекцию.

— Слушайте внимательно. Времени мало. Санитары придут с уколом через десять минут. Вы тратите силы на фокусы — внушение, телепатию, тени... Это игры в песочнице.

Он дёрнулся в ремнях, пытаясь сесть. — Реальность — это не стена. Это ткань. Вы пытаетесь пробить её лбом, а нужно просто... перешить. Древние — Гильгамеш, Аполлоний, граф Сен-Жермен... они не использовали силу. Они использовали

точку сборки

.

— Как? — спросила Вероника, подходя ближе.

— Резонанс, — прошептал старик. — Ты, виолончелистка, знаешь, что такое «волчий тон»? Нота, от которой инструмент вибрирует так, что может разрушиться? У Вселенной тоже есть волчий тон. У каждого человека, у каждого события есть своя частота.

Он схватил Марину за руку своей костлявой клешней.

— Не нужно сражаться с армией ордена. Найди их частоту и измени её. Преврати их страх в радость. Преврати их пули в воздух. Поднимись выше. Перестань быть игроком. Стань

сценаристом

. Мир — это сон Бога. Если вы с Каином слились... то теперь вы тоже часть спящего. Вы можете менять сон, пока он длится.

Старик откинулся на подушку, тяжело дыша. — Всё. Я отдал. Теперь уходите.

— Мы можем... — начала Марина, чувствуя комок в горле. Впервые она испытывала жалость к кому-то, кроме себя.

— Уходите! — рявкнул он с неожиданной силой. — Не смотрите, как умирает старая собака. Идите и кусайте шакалов!

В коридоре послышались тяжелые шаги санитаров и звон тележки с медикаментами.

Марина сжала руку старика последний раз. — Твоя память станет нашим фундаментом, Игнат. Спасибо.

На улице шёл дождь. Марина и Вероника стояли под навесом, молча глядя на серые окна второго этажа. Они чувствовали, как там, наверху, погасла одна искра, чтобы передать свой огонь дальше.

— Сценаристы... — прошептала Вероника. — Звучит как богохульство.

Марина посмотрела на мокрый асфальт, который под её взглядом начал менять текстуру, становясь похожим на звёздное небо.

— Нет, — ответила она. — Звучит как план.

Заявление об увольнении легло на стол начальника белым прямоугольником надгробной плиты.

Сергей Викторович, грузный мужчина с хронической одышкой и постоянным запахом кофе, удивлённо приподнял брови. — Марина? Ты серьёзно? Ты же метишь на место руководителя департамента. Мы почти утвердили твой проект.

Марина стояла у окна и смотрела на город с двадцать пятого этажа. Офис, который раньше казался ей полем битвы, теперь выглядел как муравейник за стеклом. Маленькие люди, маленькие амбиции, маленькие страхи. Кукольный домик.

— Проект закрыт, Сергей, — она даже не обернулась. — Мне больше неинтересно играть в эти кубики.

— Но деньги... Карьера... Ты что, нашла другое место?

Она повернулась к нему. В её глазах на долю секунды мелькнула тень — огромная, древняя, скучающая. Сергей Викторович поперхнулся. Ему вдруг показалось, что он сидит не в кабинете, а на краю обрыва, и дно этого обрыва смотрит на него.

— Я нашла

Место

, — ответила Марина. — И оно не здесь.

Она вышла, не дожидаясь ответа, оставив за спиной человека, у которого впервые за десять лет задрожали руки.

Жизнь упростилась. Она стала стерильной и функциональной, как скальпель. Телефонные номера "полезных людей", подруг для пятничных попоек, бывших любовников — всё полетело в корзину.

Марина училась быть сценаристом.

Это были не заклинания на латыни. Это была настройка радиоприемника. Ей не нужно было

хотеть

, чтобы бариста сварил ей лучший кофе в его жизни. Ей нужно было просто позволить своему внутреннему состоянию "удовлетворенности" срезонировать с его скрытым желанием быть признанным творцом. И человек расцветал. Он готовил напиток с одержимостью художника, а когда Марина делала глоток, его лицо светилось счастьем.

Но были и другие эксперименты.

В метро она посмотрела на хама, который толкал локтем пожилую женщину. Марина не разозлилась. Она просто открыла шлюз той части себя, где жил Каин — холодный ужас абсолютного одиночества. Она спроецировала это чувство. Мужчина замер. С его лица сошла краска. Он опустился на колени прямо в вагоне, охваченный паникой: ему показалось, что он остался последним живым существом во вселенной. Он завыл, закрыв голову руками, а Марина спокойно вышла на своей станции.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Частотная модуляция, — прокомментировал Каин у неё в голове. — Ты учишься играть на их душах, как Вероника играет на виолончели.

Ночи изменились сильнее всего.

Раньше сны были хаотичным калейдоскопом или пугающими экскурсиями. Теперь это был рабочий кабинет.

Библиотека, которую Каин показывал ей в видениях, обрела конкретику. Марина попадала туда осознанно, сразу после того, как засыпало её тело. Бесконечные ряды книг под сводами, уходящими в туман. Здесь хранились не тексты, а идеи. Прототипы.

Она брала с полки фолиант под названием «Архитектура совпадений». Листала страницы, сотканные из вероятностей.

«Как сделать так, чтобы два события произошли в одной точке?»

— читала она не глазами, а разумом.

«Сжать пространство между ними с помощью эмоционального узла».

Она возвращалась утром, неся в себе новые алгоритмы. Она понимала, как заставить банкомат выдать деньги (не взлом, а системная ошибка, вызванная энтропией). Она знала, как стать невидимой для камер (просто убедить линзу в том, что света нет).

Она не была ведьмой. Она становилась администратором локальной сети реальности. И с каждым днём её права доступа расширялись.

Алису она нашла в сквере у художественного училища. Девушка сидела на скамейке, сжавшись в комок, и судорожно что-то чертила в скетчбуке. Воробьи вокруг неё падали замертво, словно натыкались на невидимую стену отчаяния, исходящую от её фигуры.

На другой стороне улицы в тонированном минивэне сидели двое. Аура машины источала холодное, хирургически выверенное внимание ордена. Они ждали, когда объект окончательно сорвётся, чтобы «изолировать» его.

Марина села рядом с Алисой. Девушка дёрнулась и выронила уголь. Её руки были чёрными от графитовой пыли, а глаза — безумными.

— Уходи! — прошипела она. — Я заразна! Рядом со мной всё умирает!

— Только то, что слабо, — спокойно ответила Марина, поднимая скетчбук.

На листе был изображён вихрь. Но это был не просто рисунок. Чёрные штрихи двигались, затягивая взгляд внутрь, вызывая тошноту и головокружение.

— Хорошая композиция, — оценила Марина. — Но слишком много боли. Ты рисуешь, чтобы избавиться от этого, но оно возвращается, верно?

Алиса, дрожа, посмотрела на неё. — Откуда вы знаете? Эти... тени. Они лезут из меня. Я схожу с ума. Врачи говорят — шизофрения.

— Врачи — идиоты, которые пытаются лечить эволюцию таблетками, — Марина повернула лицо девушки к себе, заставляя смотреть прямиком в свои зеленые глаза, в глубине которых дремала Бездна. — Ты не больна, Алиса. Ты просто переполнена. Твой «демон» — это не враг. Это краска, для которой у тебя пока нет кисти.

Марина кивнула на мертвую птицу у ног. — Ты убила её страхом. А могла бы создать из этого страха дракона.

В следующие дни мастерская в квартире Марины превратилась в алхимическую лабораторию. Вероника играла тихие, пульсирующие мелодии, создавая резонанс. Марина стояла за спиной Алисы, направляя её руку.

— Не бойся черноты, — шептала она, когда Алису накрывала паническая атака. — Смотри в неё. Что там?

— Зубы... Глаза... Они хотят меня сожрать! — рыдала художница.

— Нет. Они хотят быть увиденными. Дай им форму. Выпусти их на волю, но на твоих условиях.

Прорыв случился на третью ночь.

Алиса отбросила уголёк. Она провела рукой по пустому пространству перед собой. Её пальцы оставили в воздухе след — невидимую полосу, из которой потекла тьма. Но тьма была послушной и густой, как масло.

Девушка начала лепить. Она вытягивала тени из углов комнаты, сплетала их с лунным светом, льющимся из окна. Перед ней возникла фигура — чудовищно прекрасная химера, сотканная из её ночных кошмаров. Но теперь она не угрожала Алисе. Она

позировала

.

Химера застыла, превратившись в скульптуру из сконцентрированной, овеществлённой психической энергии.

Посреди комнаты стояло искусство, от которого у обычного человека остановилось бы сердце.

Марина смотрела на него с гордостью садовода, вырастившего ядовитый, но прекрасный цветок.

— Видишь? — тихо спросила она. — Ты не жертва. Ты Творец.

Алиса, плача от облегчения, упала на колени перед своим творением. Впервые за много лет в её голове воцарилась тишина. Монстры вышли наружу и стали красивыми.

В этот момент Марина поняла свою суть. Каин был ключом. Вероника была голосом. Алиса была глазом.

А сама Марина? Она не была ни тем, ни другим. Она была переводчиком с языка Бездны на язык человечества. Она была тем мостом, по которому кошмар мог перейти в реальность и стать не проклятием, а чудом.

Она подошла к окну. Минивэн ордена всё ещё стоял там. Марина улыбнулась. Теперь у них была армия. Пусть и небольшая, но вооружённая самым страшным оружием в мире — истиной.

Тени сгустились, обретая плоть. То, что Алиса вылепила из своих кошмаров, теперь стояло посреди комнаты, пульсируя тёмной жизнью. Три фигуры — высокие, гуманоидные, но без лиц. Их кожа напоминала чёрный обсидиан, но была тёплой и податливой на ощупь.

Алиса отшатнулась, когда одно из созданий протянуло к ней руку с неестественно длинными пальцами. Вероника замерла, прижав смычок к груди, как щит.

— Не бойтесь, — голос Марины звучал одновременно как приказ и как колыбельная. Она стояла спокойно, и одна из химер уже обвилась вокруг её талии, словно преданный зверь. — Они — часть вас. Они голодны, но их пища — не плоть, а страсть. Накормите их.

Химера сделала шаг к Алисе. Художница зажмурилась, ожидая боли, но почувствовала прикосновение, от которого по позвоночнику пробежала электрическая волна. У существа не было рта, но оно

целовало

её всем своим существом, впитываясь в кожу.

Вероника охнула, когда вторая тень подняла её в воздух, словно куклу. Сильные, упругие руки раздвинули её бёдра.

Страх испарился, уступив место чему-то древнему и горячему. Это не было насилием. Это был симбиоз. Существа двигались с идеальной, математически выверенной грацией, находя те точки удовольствия, о которых девушки даже не подозревали.

Марина, запрокинув голову, стонала в объятиях своей тени. Она чувствовала, как через этот контакт вливает в создание не просто энергию, а

цель

. Каждый толчок, каждое прикосновение чёрной плоти делали тварей сильнее, плотнее, реальнее.

В комнате пахло озоном и мускусом. Стоны смешивались с тихим гудением, исходившим от химер.

— Да... — выдохнула Алиса, когда её творение довело её до пика. Её тело выгнулось дугой, и вспышка оргазма стала тем самым импульсом, который окончательно оторвал созданий от мира грез, закрепив их в материи.

Вероника кончила следом, её крик перешел в чистую ноту, от которой задребезжали стекла.

Марина, достигнув разрядки, не закрыла глаза. Напротив, её взгляд стал ледяным и сосредоточенным. Она чувствовала, как химеры, напитавшись их экстазом, вибрируют от переизбытка силы. Теперь они были не просто проекциями. Они были оружием.

— Вы сыты, — прошептала она, глядя на безликие головы созданий. — А теперь — за работу.

Она послала мысленный импульс — чёткий вектор, указывающий на улицу. На тонированный минивэн.

«Устранить. Тихо. Чисто».

Химеры отстранились от девушек. Их движения утратили чувственность, став резкими и хищными. Они не пошли к двери. Они просто стелились тенями по полу и скользили к открытому окну.

Марина подошла к подоконнику, кутаясь в халат. Алиса и Вероника, тяжело дыша и приходя в себя, подползли к ней.

Внизу, у машины ордена, происходило нечто, что полиция позже опишет как «необъяснимый сбой электроники и групповую галлюцинацию».

Тени вынырнули из асфальта. Стекло минивэна не разбилось — чёрные руки просто прошли сквозь него. Из машины донеслись не крики, а сдавленные хрипы. Химеры не разрывали плоть. Они проходили через неё, вырывая сознание, как косточку из фрукта.

Машина качнулась и замерла. Фары погасли. Через секунду три тени вернулись, втянувшись обратно в скетчбук Алисы, лежащий на столе.

— Угроза устранена, — констатировала Марина, закрывая окно. — Одевайтесь, девочки. У нас много дел.

Глава 11. «Школа Предела»

Штаб-квартира Элоры не походила на готические залы старого ордена. Это был сияющий стерильностью бункер, уходящий под землю на тридцать метров в центре делового квартала. Здесь не пахло свечами и ладаном. Здесь пахло нагретым пластиком серверов и озоном.

Элора стояла перед широким экраном, занимавшим всю стену. На нём карта города пульсировала данными: электромагнитный фон, плотность ноосферы, индексы стабильности материи.

Она была высокой, с идеально прямой осанкой и короткими серебристыми волосами. Её глаза, скрытые за тонкими очками дополненной реальности, не выражали никаких эмоций. Только расчёт.

— Всплеск в районе Чистых прудов, — доложил оператор, не поворачивая головы. — Класс «Дельта». Три локальных нарушения причинно-следственной связи.

Элора увеличила изображение. На месте квартиры Марины зияла чёрная дыра, но не оптическая, а цифровая. Данные просто отказывались считываться оттуда.

— Это не нарушение, — произнесла она бесцветным голосом. — Это метастаза.

Она провела пальцем по воздуху, открывая личное дело.

Марина Л. Статус: активный разлом. Уровень угрозы: экзистенциальный.

Старые магистры ордена были глупцами. Они играли с этими «одарёнными», пытались их контролировать, запирали в монастырях, использовали. Элора презирала такой подход. Вирус нельзя приручить. Его можно только уничтожить.

— Экипаж погиб? — уточнила она.

— Да. Вскрытие показало... — оператор запнулся. — Отсутствие высшей нервной деятельности. Мозг цел, но нейронные связи мгновенно разрушены. Как будто кто-то нажал «удалить» в их личности.

Элора кивнула. — Хищник учится. Он больше не прячется. Он создаёт свою экосистему.

Она отвернулась от экрана и подошла к металлическому кейсу. Ввела код доступа. Крышка с шипением открылась. Внутри лежало устройство, похожее на снайперскую винтовку, но вместо ствола у него был сложный излучатель из матового хрусталя и вольфрама.

Квантовый дестабилизатор.

Прибор, который не убивает тело, а распутывает квантовые узлы, удерживающие объект в этой реальности. Один выстрел — и человека просто никогда не существовало.

— Протокол «Карантин» отменён, — сказала Элора, проверяя заряд батареи. — Активировать протокол «Форматирование».

— Вы серьёзно, — подал голос оператор, — в зоне поражения могут быть гражданские. Использование дестабилизатора в черте города вызовет...

Элора посмотрела на него так, как смотрят на неисправный тостер. — Гражданские — это допустимые потери данных. Если мы не удалим эту опухоль сейчас, через неделю города не будет. Она превратит его в свою личную игровую площадку.

Она закинула оружие за плечо. Её белый костюм идеально сидел на фигуре, не сковывая движений.

— Подготовьте транспорт. Я лично займусь исправлением ошибок.

На экране точка с именем «Марина» пульсировала красным, не подозревая, что на неё наведён прицел, способный стереть её из самой истории.

Воздух в квартире стал плотным, как перед грозой. Марина резко остановилась посреди гостиной. Волоски на руках встали дыбом. Она чувствовала этот взгляд — не человеческий, а машинный, холодный, наводящийся по координатам.

— Она близко, — сказала Марина. — И у неё есть ластик для реальности.

Вероника вздрогнула и обхватила себя за колени. Алиса подняла голову от нового наброска. — Что нам делать? Бежать?

— Бежать некуда. Она видит нас через спутники, камеры, колебания атомов. — Марина села в кресло в центре комнаты. — Мы затащим её туда, где её технологии — просто мусор.

Она повернулась к Алисе. — Ты — мой якорь. Держи меня за руку. Что бы ни случилось, не отпускай. Если отпустишь — я растворюсь в Бездне.

Алиса кивнула, её испачканные углём пальцы сжали ладонь Марины.

Марина закрыла глаза.

«Каин. Открой двери».

Элора сидела в бронированном фургоне, подъезжавшем к кварталу. Дестабилизатор лежал у неё на коленях и гудел на грани слышимости. Визор шлема вычерчивал траекторию проникновения.

Внезапно интерфейс мигнул.

КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА. ПЕРЕКЛЮЧЕНИЕ СИНТАКСИСА.

— Что за... — начала Элора, но мир вокруг неё дёрнулся, как испорченная киноплёнка.

Звук мотора исчез. Гравитация изменилась. Её веки налились свинцом. Она попыталась активировать нейростимулятор, встроенный в ошейник, чтобы избавиться от наваждения, но пальцы прошли сквозь шею.

Темнота.

Когда Элора открыла глаза, она была уже не в фургоне. Она стояла в бесконечном коридоре, стены которого были сделаны из пульсирующего мяса, обтянутого бархатными обоями.

— Визуальная галлюцинация 4-го класса, — произнесла она вслух, пытаясь сохранить контроль. — Активировать протокол ментальной защиты.

Но интерфейс молчал. Здесь не было сети. Здесь был только

Её

сервер.

Стены зашептали. Тысячи голосов слились в один гул.

«Ты хочешь порядка... потому что боишься хаоса внутри...»

«Ты стираешь других... чтобы не видеть себя...»

Элора шагнула вперёд. Пол под её ногами чавкал. Это была не земля — это были тысячи переплетённых языков.

Из тени начали вытягиваться руки. Не когтистые лапы монстров, а обычные человеческие руки. Они хватали её за щиколотки, за полы белоснежного костюма, оставляя грязные маслянистые следы.

— Прочь! — Элора вскинула дестабилизатор. Она нажала на спусковой крючок.

Вместо потока антиматерии из дула вылетели бабочки. Мёртвые, сухие бабочки, которые рассыпались в пыль, не долетев до цели.

В конце коридора появилась фигура. Марина. Она сидела на троне, сделанном из спутанных проводов и костей. На ней было платье из жидкой ночи.

— Добро пожаловать в мой мир, Элора, — улыбнулась она. — Здесь твой код не компилируется.

Элора почувствовала, как страх — чувство, которое она удалила из себя хирургическим путём десять лет назад, — начинает сворачиваться холодным узлом в животе. Стерильность её мира была нарушена. Здесь грязь была разумной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты — ошибка, — процедила Элора, отбрасывая бесполезное оружие.

— Я — эволюция, — Марина встала. Весь коридор качнулся в такт её движению. — И сейчас я покажу тебе, что находится в корзине, которую ты так старательно очищаешь.

Тени за спиной Элоры сгустились, приняв форму её вытесненных воспоминаний. Маленькая девочка плачет над разбитой вазой. Первая кровь. Первый отказ от любви ради «эффективности».

Лабиринт начал сжиматься.

Стены сомкнулись, но не раздавили её. Они прошли

сквозь

неё.

Элора закричала, но крик застрял у неё в горле, потому что её горло вдруг стало горлом всего человечества. Марина не стала её бить. Она просто убрала фильтры.

В одну секунду Элора почувствовала всё то, от чего защищалась броней логики. Она почувствовала голод бездомной собаки. Восторг пианиста, взявшего невозможный аккорд. Ужас ребёнка в тёмной комнате. Сексуальное исступление любовников. Холод могильной земли и жар рождения звезды.

Хаос, который она считала болезнью, ворвался в её упорядоченный код. Она увидела не «ошибки», а возможность. Бездна не была пустотой. Она была утробой.

— Хватит... — прошептала она, стоя на коленях в мясном коридоре, который вдруг превратился в обычный пол её собственного бункера.

Марина стояла над ней. В реальности.

— Ты видела, — сказала Марина, протягивая руку. — Это не инфекция, Элора. Это жизнь. Ты хотела стерилизовать мир, превратить его в операционную. Но в операционной никто не живёт. Там только спят под наркозом.

Элора подняла взгляд. Её очки дополненной реальности были разбиты. Её глаза покраснели от слёз, но в них больше не было пустоты. Там были страх, боль и... восхищение.

— Я... я была слепа, — голос Элоры дрожал. — Я думала, что защищаю систему. А я охраняла тюрьму.

Она не оттолкнула руку. Она ухватилась за неё, как утопающий за соломинку.

Бункер изменился. Серверные стойки теперь соседствовали с мольбертами Алисы и инструментами Вероники. Экраны мониторинга, которые раньше искали аномалии для уничтожения, теперь использовались для навигации.

Дестабилизатор был разобран. Его детали пошли на создание усилителей ментального сигнала.

Это было не логово заговорщиков. Это была Академия. «Школа Предела».

Они не носили мантий и не пели гимнов. Они работали. Вероника учила чувствовать вибрацию мира. Алиса учила придавать форму теням. Элора учила структурировать хаос, не давая ему разорвать носителя. А Марина... Марина учила их быть свободными.

— Мы не боги, — говорила она на первом собрании, стоя перед десятком новых учеников, которых они нашли за неделю. — И мы не монстры. Мы — связь. Мы те, кто стоит на Пределе. С одной стороны — скучная материя, с другой — безумная энергия. Наша задача — пропускать ток, чтобы этот мир не застыл в серости, но и не сгорел в пожаре.

Она подошла к главному экрану. Карта города, которую Элора раньше использовала как список целей, теперь горела новыми огнями. Сотни точек. Сотни спящих Резонаторов, которые просыпались, чувствуя, что «завеса» истончилась. Им снились странные сны. Они слышали музыку в шуме метро. Они видели цвета, которых нет в спектре.

Раньше они бы сошли с ума или погибли. Теперь у них был маяк.

Марина положила ладонь на холодное стекло экрана. Её отражение улыбнулось ей — не зловеще, а спокойно. Тень внутри неё свернулась клубком, сытая и довольная. Она знала, что орден никуда не исчез. Что появятся новые враги, новые охотники. Но страха не было.

— Начинаем урок, — тихо сказала она. — Тема занятия: как превратить стену в дверь.

Глава 12. Архитектура нового мира

Реальность дрогнула и рассыпалась на миллионы светящихся пикселей, чтобы через мгновение собраться вновь — но уже по другим законам.

Они находились не в бункере. Они были в Атриуме — гигантском зале без потолка, где вместо неба вращались туманности и математические формулы. Сотня учеников сидела на ступенях амфитеатра, высеченного из чистого света.

Марина стояла в центре. Перед ней возвышалась глухая каменная стена. — Большинство людей, столкнувшись с препятствием, пытаются его преодолеть, — её голос звучал прямо в головах присутствующих. — Орден учил строить клетки. Мы учим проходить сквозь них.

Она не сделала ни единого движения. Она просто

изменила контекст

. Стена не исчезла, но её структура стала текучей. Камень превратился в воду, затем в пар, и, наконец, сама собой сформировалась арка, приглашающая войти.

— Стена существует только потому, что вы соглашаетесь с её твёрдостью, — пояснила Марина. — Отмените это соглашение.

В соседнем секторе сновидений, который выглядел как сюрреалистическая мастерская под открытым небом, работала Алиса.

Её группа состояла из «Визионеров» — тех, кого в обычном мире лечили бы от ночных кошмаров тяжёлыми нейролептиками. Молодой парень дрожал, глядя на сгусток щупалец и глаз, выползший из его подсознания.

— Не прогоняй его, — мягко сказала Алиса, кладя руку ему на плечо. — Это твой страх одиночества. Посмотри, какой он... сложный.

Она коснулась монстра кистью. — Дай ему функцию. Пусть этот страх станет защитой.

Под её руководством парень перестал сжиматься. Он представил, как щупальца сплетаются в изящный узор, превращаясь в надежную броню, в готический экзоскелет. Чудовище не исчезло — оно стало

ресурсом

. Искусством.

Но самым странным был сектор Алекса. Бывший физик-теоретик, чью карьеру уничтожил орден за статьи о «разумности квантовых полей», теперь ходил между учениками, как безумный дирижер. Вокруг него пространство глючило: гравитация меняла вектор, предметы поднимались вверх.

— Вы думаете, это магия? — кричал он, чертя в воздухе светящиеся уравнения. — Чушь! Это статистика!

Алекс схватил за руку девушку, которая пыталась левитировать яблоко. — Ты пытаешься поднять его силой мысли. Это энергозатратно и глупо. Ты борешься с гравитацией Ньютона. — Он ткнул пальцем в яблоко. — Загляни глубже. В квантовую пену. Существует ненулевая вероятность того, что яблоко

уже

находится в воздухе. Найди эту вероятность. И просто... переключи канал.

Девушка нахмурилась, а затем её глаза расширились. Яблоко не взлетело. Оно просто

оказалось

висящим в метре от земли, как будто всегда там было.

— Бинго! — завопил Алекс. — Мы не нарушаем законы физики. Мы используем их административные права! Хаос — это просто структура, которая слишком сложна для линейного мышления. Но не для нас.

Эта паутина разрасталась с каждой ночью. Спящие в Москве связывались со спящими в Токио и Нью-Йорке. Языковые барьеры рушились, потому что во сне мысль передаётся чистым смыслом, без слов.

Это была уже не школа. Это был инкубатор. Марина, наблюдавшая за всем этим с верхнего яруса Атриума, видела, как меняется структура самой ноосферы Земли.

Они создавали триединство. Тело — инстинкты, которые пробуждали Марина и Каин. Душа — творчество и эмоции, которые курировала Алиса. Разум — понимание структуры мира, которое давал Алекс.

«Резонаторы» перестали быть одиночками, сходящими с ума в своих квартирах. Они стали нейронами единого глобального мозга. Человечество стояло на пороге скачка. И на этот раз эволюция происходила не в результате миллионов лет естественного отбора, а здесь и сейчас. Пока мир спал, они переписывали его код.

Марина улыбнулась, чувствуя, как миллионы тонких нитей тянутся к ней, сплетаясь в узор будущего, в котором человек наконец-то станет равен своей мечте.

Когда гул Сети в голове стихал, оставляя лишь тихое эхо тысячи чужих снов, Марине требовалась тишина. Настоящая, аналоговая тишина физического мира.

В этот раз Алекс пошёл с ней.

Они уехали за город, туда, где излучение мегаполиса не заглушало звёздное небо. Река текла тёмным, тяжёлым потоком, отражая луну. Воздух пах сырой землёй и полынью — запах, который невозможно оцифровать.

— Знаешь, в чём ирония? — Алекс поднял камешек и бросил его в воду. Круги на воде были безупречной демонстрацией волновой теории. — Мы учим их менять реальность, но сами остаёмся... заложниками биологии. Тела — это устаревшее железо.

Марина села на траву, обхватив колени руками. — Тело — это не тюрьма, Алекс. Это заземление. Без него нас бы просто разорвало на части. Каину нужен сосуд. Даже Хаосу иногда нужна форма.

Алекс сел рядом. В темноте его глаза казались чёрными провалами, но Марина видела, как в его мозгу постоянно проносятся потоки вероятностей. Он никогда не отключался.

— Ты — аномалия, Мари, — тихо сказал он, глядя не на реку, а на её профиль. — С точки зрения физики, ты — сингулярность. Точка, где законы перестают работать. В моих уравнениях ты всегда выступаешь как переменная X, которая обнуляет все константы.

— Тебя это пугает? — она повернулась к нему.

— Меня это завораживает. Я всю жизнь искал "Теорию Всего". А нашёл тебя.

Он потянулся к ней. Это было не импульсивное движение, а неизбежное, как гравитация. Когда их губы встретились, Марина почувствовала не просто тепло кожи. Она почувствовала, как схлопывается волновая функция. Мир вокруг перестал быть набором вариантов и стал

этим

единственным моментом.

Алекс целовал её с жадностью человека, который долго тосковал по чему-то реальному. Его руки, привыкшие чертить формулы в воздухе, теперь изучали геометрию её тела — изгиб талии, линию шеи, тяжесть груди.

Они упали на траву. Прохлада земли под спиной и жар его тела сверху создавали контраст, от которого кружилась голова. Марина не использовала свои силы. Ей не нужно было внушать ему страсть или менять его восприятие. Здесь, под звёздами, всё было честно. Безумно и честно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Её пальцы запутались в его волосах, когда он опустил голову и прижался губами к её шее, вырвав у неё стон. — Перестань думать, — прошептала она, чувствуя, что его разум всё ещё пытается анализировать происходящее. — Выключи мозг, физик. Чувствуй.

— Я пытаюсь... — выдохнул он, срывая с неё одежду. — Но ты... ты превосходишь все допустимые пределы...

Когда он вошёл в неё, разговоры прекратились. Это было похоже на столкновение двух галактик. Хаос Марины, её тёмная, древняя сила столкнулись со структурированным, острым как бритва разумом Алекса. Они двигались в ритме, не имеющем отношения к физиологии. Это был ритм прилива, ритм пульсаров.

Марина выгнулась дугой, впиваясь ногтями в его плечи. Она чувствовала, как он заполняет её пустоту, но не тьмой, а светом — холодным, ясным светом понимания. А она отдавала ему свою Бездну, позволяя утонуть в ней, забыть о правилах и логике.

— Алекс... — её крик потонул в шуме реки, когда наслаждение накрыло её с головой, яркое и ослепительное, как взрыв сверхновой.

Он кончил следом, сжимая её так сильно, словно боялся, что гравитация исчезнет и их разбросает по разным уголкам вселенной.

Они долго лежали, прижавшись друг к другу, тяжело дыша, пока пульс не пришёл в норму. Звёзды над ними теперь казались чуть ближе. Словно Вселенная одобрительно кивнула, увидев, как две её части, которые никогда не должны были встретиться, наконец стали единым целым.

— Ну как? — спросила Марина, проводя рукой по его груди. — Нашёл решение своего уравнения?

Алекс рассмеялся, уткнувшись лицом ей в плечо. — К чёрту уравнения. Кажется, я только что открыл новую физику.

Сон пришёл не как провал в темноту, а как рассвет. Границы их тел, только что столь чётко очерченные страстью, растворились, и их сознания слились в единый луч света, устремившийся вверх.

Они не просто спали. Они скользили по временной оси.

Сначала — вспышка жара и запах раскаленного песка. Они стояли на ступенях недостроенной библиотеки в Александрии. Вокруг сновали сотни людей в туниках, пахло пергаментом и сушеными финиками. Алекс с восторгом наблюдал за архитекторами, которые чертили схемы на песке.

«Смотри,

— его мысль прозвучала в голове Марины. —

Они не знают матана, но интуитивно чувствуют золотое сечение. Это чистая геометрия вселенной, проступающая через разум».

Марина видела другое. Она видела страх в глазах рабов, таскающих камни, и гордыню жрецов. Но она также видела

надежду

. В каждом свитке была попытка человека поговорить с вечностью.

Мир моргнул.

Теперь вокруг был холодный туман, дождь и грязь. Первая Мировая. Траншеи. Они парили над полем битвы, невидимые и неосязаемые. Внизу умирали люди, и воздух был густым от боли и молитв. Марина почувствовала, как Каин внутри неё заурчал, резонируя с массовым смертным ужасом. Но Алекс сжал её ментальную руку.

«Не смотри на смерти. Смотри на узловые точки».

Он указал на солдата, который в последний момент не выстрелил, пожалев врага.

«Вот. Вероятность изменилась. Этот акт милосердия изменит судьбу трёх поколений. Этот солдат вернётся домой и родит дочь, которая станет великим врачом. Хаос войны порождает порядок жизни».

Снова смена декораций.

Лондон, 1666 год. Великий пожар. Огонь пожирал город, как живое существо. Марина танцевала внутри пламени, чувствуя его ярость. Это было очищение. Старый мир сгорал, чтобы дать место новому.

«Энтропия,

— прокомментировал Алекс, наблюдая, как рушатся крыши. —

Максимальное высвобождение энергии. Если бы мы были здесь физически, мы могли бы свернуть этот огонь в точку размером с монету».

Они летели дальше, сквозь века. Они видели, как первый человек высекает искру, создавая огонь — момент рождения первого резонатора. Они видели, как Ньютон наблюдает за падением яблока — Алекс смеялся, показывая, как в тот момент буквально пели гравитационные волны. Они видели падение Берлинской стены — всплеск коллективной эйфории был настолько сильным, что Марина почти опьянела.

История больше не казалась учебником. Это была музыка. Сложная, полифоническая симфония, сотканная из миллиардов выборов, страхов и желаний.

И наконец они оказались в пустоте. В точке

Сейчас

. Они висели над планетой, которая казалась им светящейся сетью. И в этой сети загорались новые огоньки — их ученики, их школа.

«Мы не просто наблюдатели, Мари,

— голос Алекса звучал убедительно. —

Мы — редакторы. Вся история вела к этому моменту. К осознанности».

«Мы напишем новую главу»,

— ответила она.

Они проснулись одновременно, когда первые лучи солнца коснулись воды в реке. Мокрые от росы, замёрзшие, но с глазами, в которых отражалась вечность. Они знали, кто они и откуда пришли. И теперь они точно знали, куда идти.

Глава 13. Железная дева

Орден Сомнус переживал не лучшие времена. Совет старейшин был распущен. Точнее, их просто перестали слушать, а затем вежливо, но настойчиво попросили удалиться в «почётную отставку» на закрытые острова. Те, кто пытался возразить, исчезли.

Эпоха белых перчаток и политических интриг закончилась. Орден, чувствуя, как реальность ускользает сквозь пальцы, сделал то, что делают все умирающие империи: выбрал террор.

Новым магистром стал Виктор Корс. Человек с лицом, похожим на старый шрам, и философией мясника. Он не верил в «лечение» или «изоляцию». Он верил в ампутацию.

— Мы играли в шахматы с цунами, — заявил он на первом собрании, швырнув на стол папку с отчётом о провале Элоры. — Хватит. Если ткань реальности гниёт, её нужно выжигать напалмом.

Его первой целью была не Марина. Корс был стратегом. Он знал: чтобы убить волка, не обязательно лезть в его логово. Достаточно ранить члена стаи, и волк придёт сам.

Вероника возвращалась из консерватории поздним вечером. Она чувствовала себя в безопасности — в конце концов, она была частью «Школы» и умела за квартал улавливать вибрации опасности.

Но Корс не использовал магию. И он не использовал высокие технологии, которые можно было бы засечь. Он использовал старый добрый свинец и грубую силу.

Фургон без номеров подрезал её такси. Водитель такси — обычный человек — мгновенно погиб от пули снайпера, даже не поняв, что произошло. Вероника успела только вскрикнуть. Она попыталась использовать голос — взять ноту, которая разорвала бы барабанные перепонки нападавших, — но ей в шею вонзился дротик с транквилизатором. Химия. Примитивная, безотказная химия. Мир померк.

Она очнулась в комнате без окон. Стены были обиты звукоизоляционным материалом. Это была не камера. Это была студия звукозаписи, превращённая в пыточную. Вероника попыталась пошевелиться, но её руки были скованы за спиной наручниками из сплава, блокирующего резонанс. Во рту был кляп.

Дверь открылась. Вошел Корс. От него пахло дорогим одеколоном и запекшейся кровью.

— Вероника, — почти ласково произнес он, подходя к ней. — Муза Хаоса.

Он провел пальцем по ее щеке. Вероника дернулась, но взгляд ее был яростным. Она не плакала.

— Твои друзья думают, что они эволюционировали, — продолжил Корс, разглядывая её, как редкий экспонат. — Они думают, что стали богами. Но у богов есть слабость. Они слишком привязываются друг к другу.

Он достал из кармана телефон, включил видеосвязь и направил камеру на Веронику. — Улыбнись, дорогая. Мы отправляем приглашение.

Затем он выключил запись и кивнул двум громилам в масках, стоявшим у двери. — Начинайте. Мне нужно знать всё про этих ублюдков. И мне плевать, останется ли у неё голос после этого.

Громилы шагнули вперёд. Вероника зажмурилась, но не издала ни звука, даже несмотря на кляп. Про себя она начала петь. Беззвучно. Песню, которую не мог заглушить ни один материал в мире. Песню-зов.

«Марина...»

Тело имеет предел возможностей. Вероника узнала об этом очень быстро. В комнате пахло потом и металлическим привкусом страха. Громилы из ордена, которых Корс оставил «поработать», были профессионалами в причинении боли, но дилетантами в понимании человеческого духа.

Сначала были вопросы. — Где вход? — удар в живот. — Сколько вас? — удар кием по рёбрам. — Кто координирует сны? — ледяная вода в лицо.

Вероника молчала. Она до крови прикусила губу, чтобы не издать ни звука, ни ноты. Внутри себя она возвела стену из белого шума, блокирующего боль.

— Она что, немая? — один из наемников, коренастый, с бычьей шеей, вытер пот со лба. — Мы тут уже час возимся.

Второй, помоложе, с неприятной ухмылкой, подошёл ближе. Он навис над привязанной к стулу девушкой, разглядывая её разорванную блузку. — Может, к ней просто нужен другой подход? Корс сказал — информация любой ценой. А пока мы ждём, можно проверить, так ли хороша эта скрипачка в другом деле.

Вероника подняла взгляд. В её глазах не было мольбы, только холодное презрение. Это задело их больше, чем сопротивление.

— Смотри-ка, гордая, — процедил первый. — Давай-ка собьем с неё спесь.

Они действовали грубо, с животной жестокостью. Веревки сменились тяжестью чужих тел. Одежда трещала, обнажая синяки и бледную кожу. Когда они начали раздевать ее, Вероника почувствовала, как паника ледяной иглой пронзает ее сердце. Это было не просто насилие, это было осквернение самого инструмента, которым она была.

— Нет... — выдохнула она, когда грубые руки коснулись её бёдер.

Они не слушали. Для них она была куском мяса, трофеем, на котором можно выместить злость за молчание. Акт насилия был лишён даже намёка на человечность. Это было механическое, грязное вторжение. Они брали её по очереди, жёстко, причиняя боль каждым движением и смеясь над её сдавленными стонами.

Вероника не могла сопротивляться физически. Но её разум, загнанный в угол, сделал то, чему учил Алекс.

«Если не можешь изменить событие, измени наблюдателя».

Она диссоциировалась. Она представила, что её тело — это не она. Это просто резонатор, по которому бьют кувалдой. И каждый удар, каждый толчок, каждая вспышка боли и стыда — это энергия.

В момент наивысшего унижения, когда один из насильников с рычанием кончил, Вероника открыла рот. Кляп мешал ей кричать, но мысленный крик не нуждался в воздухе. Она собрала весь ужас, всю грязь, всю ненависть к этим людям и сфокусировала их в одном узком луче.

В этот момент в сотне километров от них Марина проснулась с криком, схватившись за сердце, словно её саму пронзили ножом.

В комнате пыток вдруг стало тесно. Лампочки лопнули, осыпав насильников стеклянным дождём. Вероника лежала на полу, избитая, поруганная, обнажённая, но её глаза горели нечеловеческим светом. Она больше не пела песню-зов. Она транслировала координаты.

Сигнал был настолько чётким, что Алекс, сидевший за главным терминалом, схватился за виски. Это было не сообщение. Это была чистая боль, преобразованная в данные.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Через десять минут все собрались в центре управления. На лицах не было ни тени сна, только мрачная решимость. Марина стояла у карты, её руки дрожали — не от страха, а от сдерживаемой ярости, от которой воздух вокруг неё вибрировал.

— Это старый объект ГРУ, — голос Элоры был сухим, как пепел. Она указала на точку в промышленной зоне на юге Москвы. — Корс всегда любил такие дыры. Звукоизоляция, автономное питание, крематорий в подвале.

Она обвела взглядом присутствующих. — Я знаю Корса. Если Вероника там... шансов, что она вернётся прежней, почти нет. По статистике, она уже мертва или сломлена безвозвратно. Они не задают вопросов, они ломают личность.

Алиса всхлипнула и прикрыла рот рукой. Алекс сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Мы вытащим её, — сказала Марина. Её голос звучал низко, с металлическими нотками.

— Мы не вытащим её так просто, — жёстко перебила Элора. — Если мы войдём туда по-тихому, Корс сбежит и начнёт охоту заново. Это не спасательная операция, Марина. Это казнь.

— О чём ты говоришь?

— О том, что штаб Ордена — это крепость. Там стоят психо-генераторы, блокирующие ментальные атаки. Там три периметра охраны с тяжелым вооружением. Единственный способ пройти — это стереть их с лица земли.

Она вывела на экран схему. — Вентиляция здесь слабая — можно запустить усыпляющий газ, но у них есть фильтры. Электроника экранирована. Но вот здесь... — она указала на фундамент. — Здесь проходит силовой кабель городской сети. Если Алекс перегрузит его, генераторы защиты отключатся на три секунды.

— Три секунды, — повторил Алекс. — Этого мало.

— Этого достаточно, чтобы ударить всем, что у нас есть, — ответила Элора. — Но вы должны понимать: внутри около пятидесяти человек. Охрана, техники, аналитики. Сам Корс. Большинство из них — просто люди на работе.

— Они пытают Веронику, — тихо сказала Алиса. Её глаза, обычно полные света, потемнели. — Они не люди.

Марина отошла в тень, к дальней стене. Ей нужно было услышать другого советника. Она закрыла глаза.

«Каин?»

Тьма внутри неё шевельнулась. Она была холодной и густой, как нефть.

«Ты чувствуешь вкус крови во рту, Девочка?»

— его голос звучал не в ушах, а в позвоночнике.

«Я чувствую гнев. Я хочу их уничтожить».

«Гнев — это топливо. Но ты колеблешься. Ты думаешь о морали. О том, что убийство сделает тебя такой же, как они».

«А разве нет?»

Каин рассмеялся, и этот смех был похож на скрежет камней.

«Мораль — это роскошь для мирного времени. Сейчас идёт война видов. Они не считают вас людьми. Они считают вас вирусом. Вирус не ведут на суд. Его стерилизуют. То, что они сделали с той певчей птичкой, — это лишь демоверсия твоего будущего».

Марина вспомнила искажённое болью лицо Вероники в видении. Вспомнила страх своих учеников.

«Что мне делать?»

«Переступить. Стать стихией. Ураган не щадит тех, чьи дома он разрушает. Чума не выбирает правых и виноватых. Если ты хочешь спасти свою стаю, ты должна стать чудовищем, которое страшнее их всех. Никаких раненых. Никаких пленных. Полная зачистка. Только тогда они поймут, что разбудили не жертву, а палача».

Марина открыла глаза. Чернота в её зрачках полностью поглотила радужку. Она повернулась к остальным. В комнате стало холодно.

— Элора права, — сказала она. — Мы не пойдём на переговоры.

Все посмотрели на неё. — Алекс, готовься к перегрузке. Алиса, мне нужно, чтобы ты создала иллюзию пожара такой силы, чтобы они запаниковали. Элора... — Марина сделала паузу. — Ты ведёшь нас.

— А что делать с теми, кто сдастся? — спросил Алекс.

Марина подошла к столу и посмотрела на карту. — Они не успеют сдаться. Сегодня ночью в ордене не останется выживших. Мы идём убивать.

Глава 14. Пепел и тишина

Сигнал прошёл не по проводам, а напрямую по синапсам.

«Проснитесь. Время пришло».

В сотнях квартир по всему городу открылись глаза. Люди вставали с кроватей, молча одевались и выходили на улицы. Они не сговаривались, не звонили друг другу. Ими двигала единая воля.

Штаб ордена напоминал потревоженный муравейник, который заливают кипящим свинцом. В 03:00 городская электросеть мигнула. Алекс, сидевший в фургоне за квартал от цели, обрушил на подстанцию мегаваттный импульс, заставив предохранители сработать не на разрыв, а на слияние. Защитные поля ордена пали.

— Вход, — скомандовала Элора.

Ворота просто вырвало с корнем. Группа «кинетиков» — бывших грузчиков и строителей — нанесла синхронный удар, превратив бронированную сталь в шрапнель.

Охрана открыла огонь, но пули застывали в воздухе, словно попадая в густой сироп. Алиса создала иллюзию: солдаты видели не людей, а мертвецов, идущих на них с пустыми глазницами. Они кричали, бросали оружие, сходили с ума.

А потом началась резня. Резонаторы, ведомые яростью Марины, не знали жалости. Техники, пытавшиеся стереть базы данных, сгорали заживо от пирокинетического огня. Аналитики, забившиеся под столы, умирали от разрыва сердца, когда эмпаты транслировали им чистый, неразбавленный ужас. Стены коридоров окрасились в красный. Это была не битва. Это была зачистка.

Марина шла сквозь хаос, не обращая внимания на крики и выстрелы. Тени расступались перед ней, слизывая кровь с пола. Её цель была внизу.

Она спускалась по лестнице, чувствуя пульсацию страха Корса. Он был там, в глубине, как крыса, загнанная в угол.

Дверь в пыточную была заперта. Марина даже не замедлила шаг. Дверь просто исчезла, рассыпавшись в пыль.

Виктор Корс стоял в центре комнаты, прижимаясь спиной к звукоизоляционной панели. Одной рукой он держал Веронику за волосы, заставляя её запрокинуть голову. В другой руке блестел боевой нож, прижатый к её горлу.

Вероника была едва жива. Её лицо было синим от побоев, глаза заплыли, но в уцелевшем зрачке плескался первобытный ужас.

— Стоять! — заорал Корс. Его голос срывался. От былого величия не осталось и следа. Он видел,

что

происходит наверху, и понимал, что проиграл. — Сделаешь шаг — и я вскрою ей артерию!

Марина остановилась. Тьма вокруг неё клубилась, принимая очертания волка. — Отпусти её, Виктор, — её голос звучал спокойно, но это было спокойствие перед цунами. — Всё кончено. Твои люди мертвы. Твой орден уничтожен.

— Ты чудовище... — прошипел Корс, сильнее вдавливая лезвие в кожу Вероники. Побежала тонкая струйка крови. — Я знал... я знал, что вы всех нас убьете...

— Отпусти её, и я дам тебе уйти, — солгала Марина. — Я остановлю бойню. Ты исчезнешь. Живой.

Корс истерически расхохотался. — Живой? В мире, где правят такие твари, как ты? Нет... Нет, Марина. Ты не получишь всего. Ты должна усвоить урок. Хаос всегда требует жертв.

В его глазах мелькнуло безумие. Марина выбросила руку вперед, пытаясь перехватить его волю, но опоздала на долю секунды. Рука Корса дернулась. Резко. Жестоко. Окончательно.

Фонтан крови залил белую рубашку Вероники. Её тело обмякло и повисло в его руках, как сломанная кукла.

Мир Марины взорвался. Не было крика. Не было мыслей. Была только Воля.

Она не стала его душить. Она не стала его поджаривать. Она просто сжала пространство внутри его черепной коробки. Голова Корса лопнула, как перезрелый арбуз. Беззвучно. Кровь и мозг забрызгали стены, смешавшись с кровью Вероники.

Тело убийцы рухнуло, увлекая за собой жертву.

Марина упала на колени. Она подползла к Веронике, не обращая внимания на красную жижу на полу. Она подхватила лёгкое изуродованное тело подруги. Пыталась зажать рану на шее, но кровь уже не била толчками, а просто стекала, как вода из разбитого кувшина.

— Нет, нет, нет... — шептала Марина, укачивая её. — Пожалуйста... спой... спой для меня...

Глаза Вероники остекленели, она смотрела в потолок, где всё ещё искрили лопнувшие лампы. Песня оборвалась.

В дверях появились Алекс и Алиса. Они замерли. Алиса зажала рот рукой, чтобы сдержать крик. Алекс опустил пистолет, который ему уже был не нужен. Они видели Марину, сидящую в центре бойни, залитую кровью и понимали: сегодня они победили орден, но потеряли нечто гораздо более важное.

Слёз больше не было. Только холодная, звенящая пустота, заполняющая грудную клетку вместо воздуха.

Марина медленно подняла взгляд на застывших в дверях друзей. Её лицо было залито чужой кровью, но глаза оставались сухими и страшными. — Добейте всех, — её голос был тихим, но в абсолютной тишине комнаты он прозвучал как выстрел. — Проверьте каждый угол. Если кто-то ещё дышит — исправьте это. Затем сожгите архивы.

Алекс кивнул. Он не стал спорить. В этот момент он боялся её больше, чем когда-либо боялся ордена. Он взял Алису за плечо и увёл, чтобы не видеть того, что будет дальше.

Марина подняла тело Вероники. Оно казалось неестественно лёгким, словно душа весила больше, чем кости и плоть. Она не пошла к выходу. Она пошла дальше.

Подвал был таким, каким его описывала Элора. Стерильная плитка, запах газа и смерти. В дальнем конце гудела печь — Корс любил, чтобы его оборудование всегда было готово к работе.

Марина положила Веронику на металлический стол загрузчика. Она аккуратно поправила её волосы, слипшиеся от крови. Закрыла ей глаза, которые в последние минуты жизни видели слишком много зла. — Ты хотела стать музыкой, — прошептала Марина, касаясь её холодной руки. — Теперь ты станешь ветром. Прости, что я не успела. Прости, что мы сделали этот мир таким жестоким для тебя.

Она наклонилась и поцеловала подругу в лоб. Это был не поцелуй жизни. Это была печать.

Марина нажала на кнопку. Загудели форсунки. Пламя, равнодушное и чистое, охватило тело девушки, забрав её боль и превратив материю в свет и тепло. Марина стояла и смотрела, пока процесс не закончился. Она не молилась. Она запоминала. Каждую секунду горения она выжигала в себе остатки той Марины, которой была раньше, — девочки, боящейся темноты. Теперь она сама была тьмой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Час спустя они ехали по ночному шоссе. Фургон был тёмным. За рулём сидел один из «кинетиков», который вёл машину плавно, словно катафалк.

В салоне сидели четверо. Марина, Алекс, Алиса, Элора. Никто не произносил ни слова.

Алиса дрожала, уткнувшись лицом в куртку Алекса. Алекс смотрел в пустоту, машинально потирая руку, которой он перегрузил подстанцию, из-за чего во всём районе отключилось электричество. Элора сидела прямо, глядя на проносящиеся мимо фонари. Она знала эту цену. Она платила её годами. Теперь заплатили и они.

Марина сидела у самого выхода. Она вытерла руки влажными салфетками, но запах гари въелся в кожу. Она смотрела на свои ладони. Они уничтожили орден. Врага больше не было. Город принадлежал им. Сновидения принадлежали им. Но цена победы лежала горсткой пепла в урне, которая стояла у неё в ногах.

«Школа Предела» сдала выпускной экзамен. Но никто из них не чувствовал себя отличником. Они чувствовали себя солдатами, которые выжили, но навсегда остались на поле боя.

В ту ночь сон был не серым и не тревожным. Он был соткан из золотого света и звука.

Марина стояла посреди огромного цветущего поля. Но это были не обычные цветы — это были застывшие ноты, материализованные гармонии. Ветер шевелил траву, и воздух наполнялся тихой, успокаивающей мелодией.

Вероника сидела на белом камне у ручья. На ней было то самое легкое платье, в котором она пришла на первое занятие. Ни синяков, ни крови, ни ужаса в глазах. Её шея была чистой и гладкой.

— Ты пришла, — Вероника улыбнулась. Улыбка была такой тёплой, что у Марины перехватило дыхание.

Марина хотела побежать к ней, но ноги казались ватными.

— Вероника... — её голос дрожал. — Я...

— Тише, — девушка встала и подошла к ней. Её прикосновение было невесомым, как солнечный луч. — Не говори ничего. Здесь слова не нужны. Здесь всё слышно и так.

Марина упала перед ней на колени, уткнувшись лицом в подол её платья. Слёзы, которые она сдерживала в реальности, здесь прорвались потоком, смывающим все барьеры.

— Прости меня, — рыдала Марина. — Прости, что я опоздала. Прости, что втянула тебя в это. Я должна была знать... Я должна была защитить тебя...

Вероника опустилась рядом и обняла её.

— Ты не виновата, Мари. Никто не виноват в шторме. Ты сделала то, что должна была. Ты стала той, кем должна была стать.

Она подняла лицо Марины за подбородок и заглянула ей в глаза.

— Смерти нет, глупая. Разве ты забыла, чему мы учились? Я просто сменила тональность. Я теперь часть музыки. Часть сетки. Я везде.

Вероника начала медленно растворяться в свете, становясь прозрачной, превращаясь в чистую вибрацию.

— Это не конец, Мари. Мы ещё сыграем наш дуэт. А пока... живи. За нас обоих. Строй новый мир. И сделай так, чтобы в нём больше не нужны были клетки.

— Не уходи! — крикнула Марина, пытаясь удержать исчезающий силуэт.

— Я не ухожу, — голос Вероники звучал уже отовсюду: с неба, из ручья, из шелеста травы. — Я просто становлюсь фоном.

Свет вспыхнул ослепительно ярко, и поле исчезло.

Марина резко села на кровати.

За окном занимался серый, дождливый рассвет нового мира.

По щекам текли горячие слезы, капая на одеяло. Но вместе с ними уходила тяжесть, которая давила на сердце могильной плитой. Боль осталась, но она перестала быть ядом. Она стала памятью.

Марина глубоко вдохнула, вытирая лицо.

Вероника права. Смерти нет для тех, кого помнят.

Она встала и подошла к окну. Там, внизу, просыпался город, который теперь принадлежал им. И она знала, что сделает этот город достойным той жертвы, которая была принесена этой ночью.

Конец