Курс на выживание

Введение.

Всем привет!

Знаете, как бывает: садишься писать очередной рассказ для сборника (

), а в голову приходит идея, которую невозможно уместить в несколько глав.

Представьте: весь мир перешёл на цифру. Наличных больше нет. И вдруг - глобальная кибератака на всю мировую финансовую систему. Все данные исчезают без возможности восстановления. Деньги обнуляются. Работа теряет смысл. На улицах планеты - хаос и паника. Государства отключают инфраструктуру, загоняя людей в режим выживания, чтобы предотвратить полный коллапс и анархию.

Человечество откатывается к бартеру. И да - физическая близость становится одной из валют.

Сначала я хотела уместить всё это в обычные 3-4 главы своего сборника, но поняла: из этого может получиться интересный полноценный роман. С динамичным сюжетом, жёстким миром и героиней, которая будет расти, меняться, выживать.

Научная фантастика с элементами эротики. Или эротика в антураже научной фантастики - как вам больше нравится.

Буду выкладывать части по мере написания.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1.

Белоснежная фата струилась по моим плечам, словно водопад из тончайшего шёлка. Зал утопал в золотистом свете хрустальных люстр, а сотни глаз следили за каждым моим движением. Музыка замерла на мгновение, и я почувствовала, как тёплая ладонь моего новоиспечённого мужа нежно сжала мою руку. Его карие глаза излучали такую любовь, что сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Первый танец молодожёнов! — объявил тамада, и гости расступились, образуя круг.

Мы вышли в центр зала. Я подняла взгляд на него – высокий, в идеально сидящем смокинге, с той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. Он приобнял меня за талию, притянул ближе. Заиграли первые аккорды нашей песни...

Но вместо мелодии вальса раздалось резкое, настойчивое: «Дзынь-дзынь… дзынь-дзынь… дзынь-дзынь…»

Реальность рассыпалась, как разбитое зеркало. Белое платье растворилось в предрассветных сумерках моей спальни. Хрустальные люстры обернулись тусклым светом, пробивающимся сквозь жалюзи. А мужчина, которого я любила всем сердцем… его просто не существовало. Мой мозг придумал его – каждую черту лица, каждый жест, даже запах его одеколона.

Телефон продолжал надрываться на тумбочке. Я нащупала его, не открывая глаза до конца, и автоматически приняла вызов.

— Ева! Господи, наконец-то! Я уже думала, ты умерла там! — голос Ани, моей лучшей подруги, ворвался в мою полудрёму, как ледяной душ.

— Ань… — я попыталась прочистить горло, голос был хриплым со сна. — Что стряслось? Сегодня же… не моя смена. У меня выходной».

— Ева, ты что, спишь до сих пор?! Как ты вообще можешь спать, когда весь мир рушится?!

Я приподнялась на локте, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд на циферблате часов.

— О чём ты говоришь? Что происходит?

— Я еду к тебе. Прямо сейчас. А ты… Боже, Ева, почитай новости! Немедленно!

Короткие гудки. Она сбросила.

Я провела ладонями по лицу, убирая пряди своих рыжих волос и растирая остатки сна. Экран телефона показывал: 12:48, 15 июня. Под временем – целая гирлянда уведомлений. Двенадцать пропущенных от Ани, уведомления со всех соцсетей, куча сообщений в рабочем чате. Что, чёрт возьми, происходит?

Простыня соскользнула с моего обнажённого тела, когда я села на край кровати. Воздух заставил кожу покрыться мурашками. Я потянулась к стулу, где аккуратной стопкой лежала вчерашняя одежда. Привычные хлопковые трусики скользнули по бёдрам – чёрные, те самые, что я купила на распродаже месяц назад. Застёжка бюстгальтера защёлкнулась за спиной с привычного движения. Шортики оказались тесноваты – видимо, вчерашняя пицца дала о себе знать. Белая футболка и белые носочки завершили мой стихийный наряд.

Пульт от телевизора нашёлся между подушками кровати. Экран ожил, и я переключила на главный новостной канал.

Заставка экстренных новостей. Тревожная музыка, красные плашки «СРОЧНО» и «МОЛНИЯ» мелькали по экрану.

В кадре появилась Ольга Антипова – ведущая, которую я видела каждое утро последние пять лет. Идеальная укладка, строгий синий костюм, профессиональный макияж. Но что-то было не так – в уголках глаз читалось напряжение, которое не скрывала даже тональная основа.

«Добрый день, в эфире экстренный выпуск новостей, с вами Ольга Антипова. Мы продолжаем следить за развитием ситуации с беспрецедентной кибератакой на мировую финансовую инфраструктуру, начавшейся сегодня в 6:17 по местному времени».

Камера слегка отъехала, захватывая в кадр плазменный экран позади ведущей с инфографикой.

«По последним данным, хакерская группировка, использовав неизвестную ранее уязвимость в системах квантового шифрования, провела синхронизированную атаку на финансовые институты по всему миру. В число пострадавших вошли все центральные банки планеты, коммерческие банки, инвестиционные фонды, криптовалютные биржи и блокчейн-платформы».

Смена плана. Теперь камера показывала Ольгу крупно, она смотрела прямо в объектив, читая с телесуфлёра.

«Согласно данным, в результате атаки произошло полное уничтожение цифровых баз данных финансовых учреждений. Информация о банковских счетах физических и юридических лиц, данные о владельцах ценных бумаг, реестры кредитных обязательств, записи депозитарных хранилищ драгоценных металлов – вся эта информация безвозвратно утеряна. Резервные копии также оказались скомпрометированы».

Экран за спиной ведущей сменился на прямую трансляцию из зала ООН. В кадре – генеральный секретарь за трибуной.

«Сейчас мы переключаемся на прямую трансляцию экстренного заседания Совета Безопасности ООН, где с заявлением выступает генеральный секретарь».

Генсек говорил медленно, взвешивая каждое слово: «Человечество столкнулось с крупнейшим вызовом в истории современной цивилизации. Скоординированная кибератака разрушила основу мировой экономики. Восстановление финансовой системы в прежнем виде технически невозможно из-за полной потери данных. Совет Безопасности призывает все страны к немедленному введению чрезвычайных мер для предотвращения гуманитарной катастрофы».

Камера вернулась в студию. Ольга продолжила, глядя в другую камеру – ракурс сменился на боковой план.

«По данным международных рейтинговых агентств, курсы всех основных мировых валют за последние три часа потеряли более 99% своей стоимости. Торги на всех биржах приостановлены. Стоимость криптовалют обнулилась полностью после повреждения основных блокчейн-сетей».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Новая смена кадра – теперь общий план студии, Ольга за столом ведущего.

«Из регионов поступают сообщения о массовом закрытии торговых сетей, приостановке платёжных терминалов. В ряде субъектов страны зафиксированы перебои с интернет-соединением. Правительство страны проводит экстренное заседание по выработке антикризисных мер. Мы продолжим информировать вас о развитии событий…».

Экран неожиданно погас.

Я нажала кнопку на пульте. Ничего. Ещё раз. Без отклика.

Бросилась к выключателю. Щёлкнула – лампа под потолком не отозвалась. Электричество отключили.

Сердце заколотилось где-то в горле. Это не может быть правдой. Это какая-то постановка, розыгрыш, массовая галлюцинация…

Несколько секунд я просто стояла, ощущая, как в животе растёт странное, ледяное чувство – предвестник чего-то огромного, неизбежного, того, что невозможно остановить.

Пошла в ванную. Зубная щётка, паста с мятным вкусом – всё как обычно. Я старательно чистила зубы ровно две минуты, как учила мама, словно это могло вернуть мир в прежнее состояние.

На кухне открыла холодильник: холод уже уходил, воздух внутри был влажным. Достала тарелку с макаронами и кусочками курицы в сливочном соусе – остатки позавчерашнего кулинарного порыва. По привычке сунула тарелку в микроволновку, нажала кнопки… Ну да, конечно. Забыла. Без электричества эта коробка – просто бесполезный кусок пластика и металла. Дура тупая.

Холодные макароны липли к нёбу. Я механически жевала, не чувствуя вкуса, после чего помыла тарелку.

Вернулась в спальню. Заправила постель с почти маниакальной тщательностью – разгладила каждую складку, взбила подушку, аккуратно сложила одеяло. Убрала всё в шкаф. Словно идеальный порядок мог защитить от хаоса, захлёстывающего мир снаружи.

Села на край кровати и стала ждать Аню. В абсолютной тишине. Без привычного гудения кондиционера, без фонового шума телевизора из соседней квартиры.

Мир, каким я его знала, только что закончился. А я даже не успела проснуться как следует.

Глава 2.

Ровно в 13:30 раздался стук в дверь – три коротких, нервных удара. Я знала этот стук. Повернула ручку, распахнула дверь, и на пороге стояла она.

Аня. Моя лучшая подруга. Высокая, стройная, с копной платиновых волос, которые падали на плечи. Лицо точёное, скулы высокие, а губы – пухлые, яркие, накрашенные коралловой помадой, которая каким-то чудом не размазалась, несмотря на весь этот хаос вокруг. На ней был строгий тёмно-синий костюм – пиджак приталенный, юбка-карандаш чуть выше колен, белая блузка под пиджаком. Классический банкир. Но сейчас эта безупречность выглядела странно, неуместно. Волосы растрёпаны, блузка слегка помята, а в глазах – усталость, которую не скрыть никакой косметикой.

В одной руке у неё был большой чемодан на колёсиках, в другой – пакет, переполненный доверху чем-то, что грозило вывалиться наружу. На плече висела сумочка.

Она буквально ввалилась в квартиру, бросив чемодан и пакет у стены с глухим стуком. Мы обнялись – крепко, отчаянно, как будто цеплялись друг за друга посреди шторма. Её губы коснулись моей щеки – привычный поцелуй приветствия, но сегодня в нём чувствовалась дрожь.

— Ань, ты чего с чемоданом? — я кивнула на её багаж. — Съезжаешь, что ли?

Она присела на корточки, расшнуровывая кроссовки. Пальцы у неё слегка тряслись.

— Выперли, Ев. Час назад хозяйка заявилась – давай, говорит, освобождай квартиру. Я ей про оплаченный месяц, а она мне – какая, к чёрту, оплата, когда деньги превратились в цифровой мусор? — Аня выпрямилась, массируя виски. — Сама понимаешь, что творится. Недвижимость сейчас – единственное, что имеет реальную ценность. Что я могла ей предложить за крышу над головой? Свою коллекцию лаков для ногтей?

Она устало прислонилась к стене.

— Можно у тебя пожить? Хотя бы пару дней, пока что-нибудь не придумаю. Твой арендодатель как? Не звонил ещё с «радостными» новостями?

— Пока тихо, — я пожала плечами. — Я ему в начале месяца за весь июнь перевела, так что формально до 30 июня квартира моя. Хотя после твоего рассказа что-то мне неспокойно становится.

Как будто в ответ на мои слова телефон в спальне взорвался мелодией входящего вызова. Я прошла в комнату, взяла телефон с кровати и замерла. На экране высвечивалось имя, от которого по спине пробежал холодок. Андрей. Арендодатель.

— Вспомнил говно, вот и оно? — спросила Аня, прищурившись.

Я кивнула, глубоко вдохнула и приняла вызов.

— Здравствуйте, Андрей.

— Ева? Отлично, что трубку взяли, — голос у него был деловитый, без обычной вежливой интонации. — Слушайте внимательно. Вам нужно освободить квартиру. Даю час на сборы. Ключи оставьте под ковриком.

Меня как будто окатили ледяной водой.

— Андрей, подождите! Я же оплатила весь июнь! У нас договор…

— Договор? — в трубке раздался невесёлый смешок. — Ева, очнитесь. Какой договор, когда вся финансовая система накрылась медным тазом? Ваша оплата – это теперь просто удалённые байты информации. Пыль. Ничто. Фикция. Мне нужна квартира для семьи брата – они из соседнего города приехали, там вообще ад кромешный творится.

— Но это же…

— Час, Ева. Не заставляйте меня приезжать с подмогой.

Короткие гудки.

— Пиздец, — это единственное слово, которое смогло выразить весь ужас ситуации.

— Дай угадаю, — Аня криво усмехнулась. — Тебя тоже вышвыривают, как слепого котёнка под дождь?

— Час дал на сборы.

— Сука, — Аня сжала мою руку. — Ладно, Ев, не раскисай. Мы что-нибудь придумаем. Всегда же придумывали, помнишь? Когда в универе из общаги выгнали за пьянку – придумали же. И сейчас выкрутимся. Есть варианты? Родственники?

Я задумалась. Родителей нет уже три года назад – авария на трассе. Отец умер на месте, мама продержалась два дня в реанимации. Братьев и сестёр у меня не было – поздний ребёнок, единственный и долгожданный. Из родни только двоюродная тётка в другой части страны, да и та со мной не общается после дележа наследства.

И тут меня осенило.

— Есть дом в деревне. Родительский. Стоит закрытый с их смерти, но там хотя бы крыша над головой.

— О, отлично! Это уже что-то. Далеко?

— Километров девяносто отсюда. Надеждино называется.

— Окей, тогда быстро собираемся. Где чемодан?

Она направилась к кладовке, не дожидаясь ответа. Я слышала, как она там гремит, что-то переставляет, бормочет себе под нос ругательства. Вытащила мой старый серый чемодан – тот самый, с которым я когда-то переехала в город, полная надежд на блестящую карьеру в банковской сфере. Какая ирония – теперь банков, можно сказать, больше не существует.

— Ань, там ещё один есть, зелёный, в углу за лыжами. Возьми его тоже, у меня вещей много.

Она покачала головой, отбрасывая прядь волос с лица.

— Ева, милая, включи голову. Я половину своего гардероба в той квартире бросила – все платья, туфли, сумки. Взяла только то, что в один чемодан поместилось. И ты бери только самое необходимое. Джинсы, свитера, удобную обувь, тёплые вещи – осень придёт быстрее, чем мы думаем. Всю эту городскую мишуру – платья для корпоративов, туфли, клатчи – забудь. Они нам там, в деревне, нафиг не сдались.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Но я же могу взять два чемодана. В багажник такси оба влезут.

Аня замерла посреди движения и посмотрела на меня так, как смотрят на маленьких детей, которые всё ещё верят в Деда Мороза.

— Такси? Ева, ты серьёзно сейчас? Ты вообще понимаешь, что происходит?

— А что такого? Вызовем по приложению, доедем за час-полтора, в зависимости от пробок…

Она подошла к окну и резким движением отдёрнула шторы.

— Иди сюда. Смотри внимательно.

Я глянула вниз. На улице творилось что-то невообразимое. Толпы людей текли в разных направлениях. Кто-то тащил коробки из разграбленного супермаркета. Две женщины дрались за тележку с продуктами. Вдалеке поднимался чёрный дым.

Какой-то мужчина в деловом костюме – вероятно, ещё вчера уважаемый офисный работник – тащил на плече мешок картошки, озираясь по сторонам, как загнанный зверь. За ним бежали двое подростков, пытаясь выхватить добычу. По проезжей части, игнорируя правила, нёсся джип, на крыше которого были привязаны какие-то коробки и свёртки.

— Видишь? — Аня стояла рядом, скрестив руки на груди. — Это полный пиздец, Ева. Апокалипсис местного разлива. Правительство пытается хоть как-то контролировать ситуацию – интернет уже местами глушат, чтобы люди не координировались для массовых беспорядков. Мобильная связь работает через раз. Приложения такси не работают – сервера легли ещё утром. И даже если бы работали – чем платить будешь? Своей милой улыбкой? Обещанием заплатить когда-нибудь потом? Никто сейчас бесплатно и пальцем не пошевелит. Каждый сам за себя.

Она подошла к выключателю и щёлкнула им несколько раз. Никакой реакции.

— Вот видишь? Электричество уже отрубили. Правительство отключает всю инфраструктуру. Хотят заставить людей думать о выживании, а не о том, чтобы идти штурмовать административные здания. Вода продержится ещё пару часов максимум – пока в трубах есть остаточное давление. Потом всё – насосные станции без электричества не работают. Газ следующий на очереди, можешь не сомневаться.

— Господи… А как ты сама-то сюда добралась, если всё так плохо?

Аня устало рассмеялась – сухо, без веселья.

— Чудом. Вышла из квартиры, думаю – дойду пешком, всего-то два часа ходьбы. Но с чемоданом и пакетами далеко не ушла. Дошла до остановки на Цветочной, села на лавочку – думать, что делать. Сидела полчаса как дура, хотя какого хрена я ждала, сама не знаю. И тут – о чудо! – подъезжает автобус, мой маршрут. Водитель, такой усталый весь, говорит – последний рейс делаю, потом всё, домой к семье. Я ему – чем платить? Он пожал плечами – давай, говорит, что есть. У меня в сумке упаковка жвачек была, ещё вчера купила. Отдала ему. Он даже улыбнулся – дочка, говорит, любит такие.

Она прижалась к стене, массируя виски.

— Но это был обычный городской маршрут. До твоей деревни точно ничего не ходит. Междугородние автобусы с самого утра не работают. Какой смысл работать за деньги, которых больше не существует? Так что готовься, подруга – нам предстоит пеший марафон в девяносто километров.

— А с работы как отпустили?

— Какая работа, Ева? — Аня горько усмехнулась. — Что делать в банке, когда вся финансовая система рухнула? Тем более клиенты на улице бушуют, чуть ли не двери ломают, чтобы прорваться внутрь. Не понимаю, чего они хотят. Лучше бы о себе подумали, идиоты.

Мы вернулись к сборам. Открыли мой шкаф, и я почувствовала укол тоски. Столько красивых вещей, которые теперь стали бесполезным хламом.

— Забудь про всё это, — Аня безжалостно отодвинула вешалки с платьями. — Бери только практичное. Джинсы – вот эти, плотные, и вот эти, потоньше. Спортивные штаны – пригодятся. Свитера – все, какие есть, холода придут быстрее, чем мы думаем. Футболки, шортики – штук пять-шесть, не больше. Бельё – всё, что есть, это важно. Носки – особенно тёплые, все до единой пары.

Мы методично складывали вещи в чемодан, утрамбовывая их так плотно, что крышка еле закрывалась. Из обуви я взяла самое необходимое – кроссовки, сапоги, зимние ботинки и старые кеды про запас.

Потом я собрала сумочку. Телефон с зарядкой – хотя Аня и закатила глаза, мол, зачем это, если электричества нет. Но я упрямо запихнула провод в боковой карман – вдруг пригодится. Косметичку тоже взяла, несмотря на скептический взгляд подруги.

— Ева, ты серьёзно? Тушь и помада? В деревне, где выживать придётся?

— Я хочу оставаться человеком, а не превратиться в пещерную женщину, — огрызнулась я, застёгивая молнию на косметичке. — Хотя бы минимальный набор. Для поднятия морального духа.

Аня только головой покачала, но спорить не стала.

— Ладно, бери свои баночки. Чего греха таить? Я тоже взяла с собой косметичку. Но сейчас важнее другое – еда. Пошли на кухню, соберём всё съедобное и непортящееся.

Мы открыли кухонные шкафчики. Мои запасы оказались скуднее, чем хотелось бы. Пачка гречки, две пачки макарон, рис, немного овсянки. Несколько банок тушёнки – покупала по акции и забыла про них. Консервированные ананасы, кукуруза, горошек. Пакет сахара, соль, растительное масло. Чай, растворимый кофе.

— Маловато, — констатировала Аня, разглядывая наши запасы. — Но я тоже кое-что прихватила. На первое время хватит, а там… там посмотрим.

Из холодильника я достала всё, что могло храниться без охлаждения – яблоки, морковь, картошку, лук. Хлеб, хоть он и не первой свежести. Всё это мы распихали по пакетам.

— Воды бы ещё набрать, — Аня открыла кран. Вода текла, но напор был заметно слабее обычного. — Смотри, уже падает давление. Скоро совсем прекратится.

Я нашла две полуторалитровые пластиковые бутылки, наполнила их до краёв. Аня наполнила свою флягу и ещё одну бутылку из-под минералки. Кран был с фильтром, так что воду можно было пить без опасений.

— Всё, — я огляделась по сторонам. — Вроде собрались.

Мы стояли в прихожей, обвешанные как вьючные ослы. У меня – чемодан в правой руке, тяжёлый пакет с продуктами в левой, сумка через плечо, рюкзак со всякой мелочёвкой на спине. Аня выглядела не лучше – её чемодан, два пакета еды, которые только что собрали, сумка. В общей сложности килограммов по 30-40 на каждую.

Я в последний раз окинула взглядом квартиру. Два года жизни. Не так уж много, но и не мало. Здесь я отмечала повышение, плакала после расставания с Димой, смеялась над комедиями с Аней по пятницам. Здесь была моя жизнь. Обычная, размеренная, предсказуемая жизнь с ипотечными планами и мечтами об отпуске в Турции.

Теперь всё это оставалось в прошлом. В том мире, который умер несколько часов назад.

— Пошли, — Аня тронула меня за плечо. — Нечего тут раскисать. Это просто стены, Ев. Главное – мы живы, мы вместе, и у нас есть план. Доберёмся до твоей деревни, обустроимся, переждём самое страшное. А там видно будет.

Я кивнула, сглотнув комок в горле. Вышла в подъезд, аккуратно прикрыла дверь. Присела на корточки и засунула ключ под коврик с надписью «Добро пожаловать». Какая ирония.

Добро пожаловать в новую реальность.

Глава 3.

Мы стояли у дороги, которая выводила за город.

Асфальт под ногами был горячим – июньское солнце припекало нещадно, и я чувствовала, как футболка липнет к спине от пота. Рядом со мной Аня, всё в том же костюме банкира, который теперь выглядел нелепо и неуместно. Пиджак она уже давно скинула, перекинула через плечо. Блузка расстёгнута на две верхние пуговицы, волосы растрёпаны.

Мимо проносились машины – десятки, сотни машин. Легковушки, джипы, микроавтобусы, даже пара грузовиков. Все до отказа забиты вещами. Через стёкла я видела напряжённые лица водителей, заплаканных детей на задних сиденьях, коробки и узлы, громоздящиеся до самой крыши.

Мы стояли, вытягивали руки, пытаясь поймать попутку. Шли вперёд, когда машин не было. Потом снова останавливались, снова махали. И снова ничего.

— Вот говорил же мне папа несколько лет назад, — Аня вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, — когда весь мир перешёл на цифру, что это к добру не приведёт. «Анечка, — передразнила она отцовский баритон, — запомни мои слова: придёт день, когда вся эта электронная чепуха полетит к чертям, и тогда выживут только те, у кого есть настоящие вещи – земля, дом, умение работать руками». Я тогда смеялась над ним, называла старомодным параноиком. А он, оказывается, пророком был.

Вдалеке показался синий минивэн. Я снова подняла руку, делая отчаянные взмахи. Водитель даже не взглянул в нашу сторону. Машина пронеслась мимо, подняв облако пыли.

— Я просто не представляю, как можно было уничтожить всю мировую финансовую систему, — продолжала Аня, подхватывая свой чемодан. — Это же триллионы операций, тысячи серверов, резервные копии, облачные хранилища. Как, блять, всё это можно было стереть одновременно?

Неподалёку снова начала виднеться машина. Я остановилась, подняла руку. Помахала. Водитель притормозил, и на секунду моё сердце забилось быстрее. Но затем он просто объехал нас по встречке и снова набрал скорость.

— Ев, забей, — Аня остановилась, поставив чемодан на землю с глухим стуком. — Мы нахер никому не нужны с такими баулами. Все сейчас спасают свои задницы. У кого есть тачка – грузят всё барахло и валят подальше от города. Кто-то на дачи, кто-то к родственникам в деревни. У всех свои проблемы, своя семья. Какого хрена им тормозить ради двух незнакомых девушек с чемоданами?

— Ань, мы будем пешком топать до ночи.

— А что ты предлагаешь? — она повернулась ко мне, скрестив руки на груди. — Угнать тачку? Я, в принципе, не против. Вот только не вижу поблизости ни одной бесхозной машины. Да и водить я умею только в теории – права получила пять лет назад и ни разу за руль не садилась.

— Господи, Аня, ну зачем сразу до таких крайностей опускаться? — я покачала головой. — Мы же не дикари, не мародёры какие-то! Давай всё-таки попробуем нормально поймать попутку. Вдруг найдутся люди с добрым сердцем, которые помогут.

Аня горько рассмеялась, запрокинув голову к небу.

— Ева, хватит жить в сказках! Проснись! Мир всегда был жесток, просто раньше эта жестокость пряталась за вежливыми улыбками и правилами приличия. А сейчас все маски сброшены. Сейчас закон джунглей – каждый сам за себя. Доброе сердце – это роскошь, которую в апокалипсис никто себе позволить не может.

— Да, — я опустила голову, чувствуя, как последние остатки оптимизма испаряются под палящим солнцем. — Наверное, ты права.

Мы продолжили идти. Шаг за шагом по раскалённому асфальту. Чемоданы с каждой минутой становились всё тяжелее, ручки пакетов врезались в пальцы, оставляя белые полосы на покрасневшей коже. Лямки рюкзака натирали плечи даже через футболку.

Справа тянулись заброшенные поля, заросшие бурьяном. Слева – редкий лесок, за которым виднелись крыши коттеджного посёлка «Лесная сказка».

Прошёл час. Потом ещё один. Солнце начало клониться к западу, но жара не спадала. Мы останавливались каждые пятнадцать минут, перекладывая чемоданы из руки в руку, меняясь пакетами. Говорить не хотелось – во рту пересохло, язык прилипал к нёбу.

Наконец впереди показался знакомый дорожный знак – белый прямоугольник с перечёркнутой красной линией надписью «Синеград». Граница города.

— Да блять, — Аня остановилась, тяжело дыша. — Сколько идём, но только сейчас из города вышли! Ев, ты хоть примерно знаешь, сколько километров от твоей бывшей уже квартиры до этого места?

Я прикинула маршрут в голове, вспоминая поездки на такси.

— Точно не скажу… Километров девять-десять, наверное. Может, чуть больше.

— Пиздец просто. — Аня присела на корточки, массируя икры. — Это значит, нам ещё восемьдесят километров топать. Восемьдесят, мать его, километров!

— Ань, давай отдохнём немного, — я указала на обочину, где росло несколько чахлых деревьев, дающих хоть какую-то тень. — У меня уже ноги отказываются идти. И спина болит от этого чемодана.

— Милая, я понимаю, мне тоже хреново, — Аня выпрямилась, морщась от боли в спине. — Но если мы будем останавливаться на каждом километре, то сегодня точно не доберёмся. Уже четыре часа дня. Летом темнеет поздно, но не настолько же. Максимум до десяти вечера светло будет, а потом что? Ночевать на трассе? Это самоубийство.

— Ну пожалуйста, Ань, хотя бы пять минут, — я чувствовала, как дрожат колени. — Мы всё равно не доберёмся сегодня, ползая с такой скоростью. Даже если не будем останавливаться, восемьдесят километров – это минимум пятнадцать часов ходьбы. А с грузом и того больше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Аня посмотрела на меня, потом на дорогу, потом снова на меня. В её глазах боролись упрямство и сочувствие. Сочувствие победило.

— Ладно, кисунь. Отдохни немного. Давай хотя бы до тех деревьев дойдём, в тени посидишь. А я пока попробую всё-таки поймать попутку. Может, повезёт.

Мы дотащились до деревьев. Я поставила чемодан на землю, пакет рядом и с облегчением опустилась прямо на чемодан. Жёсткая поверхность показалась мне троном из сказки – так приятно было снять нагрузку с ног.

Аня сбросила свой груз рядом и вышла на обочину. Подняла руку, глядя на приближающийся джип. Тот пронёсся мимо, даже не сбавив скорости. Потом целая колонна из трёх машин – видимо, родственники или соседи договорились ехать вместе.

Аня стояла, вытянув руку, и я видела, как её плечи напрягаются, как она сжимает губы. Пятая машина. Шестая. Седьмая.

— Видишь? — Аня повернулась ко мне, разводя руками. — Что я говорила? Мы тут как придорожный мусор – все проезжают и даже не замечают.

Прошло ещё несколько машин. Фургон какой-то компании. Старенький «Жигули» с матрасом на крыше. Новенький «БМВ», за рулём которого сидел мужчина в дорогом костюме – вчерашний успешный менеджер, сегодня – такой же беженец, как мы.

— Ань, ты права, — я поднялась, чувствуя, как ноют мышцы. — Никто не остановится. Пошли дальше, пока совсем не стемнело.

И тут случилось чудо.

Серый «Форд Фокус» начал притормаживать. Сначала я подумала, что он просто снижает скорость перед поворотом, но нет – машина съехала на обочину и остановилась прямо напротив нас.

Стекло со стороны пассажира опустилось. На водительском сиденье сидел мужчина лет тридцати пяти – короткая стрижка, трёхдневная щетина, усталые глаза. Рядом с ним – девушка примерно моего возраста, русые волосы собраны в хвост, без макияжа, в простой футболке.

Мужчина наклонился к открытому окну и крикнул:

— Вам куда, девушки?

Я подскочила так резко, что чуть не опрокинула пакет с продуктами. Подбежала к машине, стараясь не выглядеть слишком отчаянной.

— Нам бы хотя бы до Медовойска! — выпалила я, цепляясь за дверь.

Мужчина переглянулся с девушкой. Та кивнула.

— Медовойск… Медовойск… — повторил он, потом кивнул. — Да, нам по пути. Садитесь.

Он нажал кнопку, и багажник с тихим щелчком открылся.

— Спасибо! Спасибо огромное! — я чуть не расплакалась от облегчения.

Мы с Аней бросились к чемоданам, а затем к багажнику. Он был уже наполовину забит – сумки, коробки, свёрнутые одеяла, даже клетка с попугаем, накрытая тканью. Но место для наших чемоданов нашлось – пришлось немного переставить их вещи, утрамбовать поплотнее.

С тремя пакетами продуктов мы втиснулись на заднее сиденье. Места было впритык – пакеты пришлось держать на коленях.

Парень посмотрел на нас через зеркало заднего вида.

— Меня Игорь зовут, это моя жена Лена.

— Ева, — представилась я. — А это Аня. Спасибо вам огромное, что остановились. Мы уже отчаялись.

— Да не за что. Ну что, раз познакомились, то можно ехать.

Машина тронулась. Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и выдохнула.

Наконец-то.

Глава 4.

Машина остановилась у обочины в Медовойске. Было около пяти вечера, солнце уже начинало клониться к горизонту, но жара всё ещё стояла нестерпимая.

— Вот и приехали, девушки, — Игорь обернулся к нам.

— Спасибо вам огромное. Вы нас просто спасли, — я открыла дверь, чувствуя, как затёкшие ноги неохотно распрямляются.

Лена помогла нам вытащить чемоданы из багажника. Попугай в клетке недовольно заверещал, когда его потревожили.

— Берегите себя, — она сжала мою руку на прощание. — И удачи вам. Может, когда всё это безумие закончится, ещё встретимся при лучших обстоятельствах.

— Обязательно, — я попыталась улыбнуться, хотя мы обе понимали, что шансов на это почти нет.

Машина уехала, оставив нас стоять посреди Медовойска с нашим скарбом. Аня огляделась по сторонам, прищурившись от солнца.

— Ев, а мы это где? — она повернулась ко мне, отбрасывая прилипшую к потному лбу чёлку. — Что за место?

— Это Медовойск. Достаточно известный посёлок городского типа в нашем регионе, — я указала на центральную улицу, вымощенную старой брусчаткой. — Я тут в школьном возрасте часто время проводила – вечеринки всякие, гулянки. А зимой тут вообще красота – ледовые городки строят, горки заливают, скульптуры изо льда. Прямо как в сказке.

— А почему именно здесь ты попросила остановиться? — Аня подхватила свои пакеты.

— Ань, ну я бы могла сказать «довезите до Надеждино», только они бы точно не поняли, где это. Глухая деревня, три дома и собачий лай, как говорится. Даже на картах не всегда отмечена. А вот Медовейск – другое дело. Любой местный знает, где это. Райцентр когда-то был, больница тут, много школ. Отсюда до Надеждино всего километров пять по просёлочной дороге. Справимся.

— Тогда чего стоим? — Аня решительно взяла чемодан. — Давай двигать, пока светло. Не хочется в потёмках по деревенским дорогам блуждать.

Солнце клонилось к горизонту, бросая длинные тени от деревьев и домов. Дорога под ногами меняла свою текстуру – асфальт постепенно переходил в утоптанную грунтовку. Чемодан грохотал по камням, колёсики подпрыгивали на ухабах.

Мы шли молча, сосредоточившись на движении. Моё тело уже работало на автомате: левая нога, правая нога, переставляй чемодан, не останавливайся. Руки болели. Плечи ныли. Но я шла.

— Блять, — Аня споткнулась о корень, чуть не упав. — Ева, а раньше тут хоть какая-то дорога была? Или всегда такое направление для экстремалов?

— Раньше лучше было. Автобус ходил два раза в неделю, дорогу хоть иногда грейдером ровняли. А последние годы деревня почти вымерла, вот и забили на дорогу. Кому она нужна, если там три старика живут?

Солнце опускалось всё ниже, окрашивая поля в золотистые тона. В обычное время я бы любовалась этой красотой, но сейчас могла думать только о том, как болят ноги и спина.

Через час мучительной ходьбы впереди показался покосившийся столб с выцветшей табличкой «Надеждино». Буквы еле читались, краска облупилась, но это было самое прекрасное, что я видела за весь день.

Аня бросила чемодан и пакеты прямо на землю и крепко обняла меня. Её блузка была насквозь мокрой от пота, но мне было всё равно.

— Ура! Господи, Ева, мы добрались! Мы смогли, чёрт возьми!

Она прыгала от радости, как ребёнок, и я невольно улыбнулась, несмотря на усталость.

— Ань, давай сначала до дома дойдём, а потом праздновать будем. Ещё идти и идти.

— Ой, да ладно тебе, дай порадоваться! — она всё же подхватила свои вещи. — После такого марафона имею право на минуту счастья.

Мы вошли в деревню, и я сразу почувствовала, как сжалось сердце. Надеждино встретило нас мёртвой тишиной. Никакого асфальта, конечно – только утоптанная годами земля, местами заросшая травой по колено. Дома стояли с заколоченными окнами, покосившимися заборами, провалившимися крышами. Из сорока домов, что были тут в моём детстве, обитаемыми выглядели от силы девять-десять.

— Весёлое местечко, — пробормотала Аня, озираясь по сторонам. — Прямо декорации к фильму ужасов.

— Многие уехали в город за лучшей жизнью, — я пожала плечами. — Молодёжь вся сбежала, остались только старики, да и те постепенно… В общем, деревня умирает. Как и тысячи других по всей стране.

Мы прошли мимо брошенного дома Степановых – когда-то там жила большая семья с пятью детьми. Теперь крыша провалилась, а в пустых глазницах окон виднелось небо. Дальше был дом бабы Нюры – она умерла четыре года назад, и с тех пор дом стоял пустой, зарастая диким виноградом.

За всё время пути мы не встретили ни единой живой души. Только откуда-то из глубины деревни доносился лай собаки, да в одном из дворов мелькнула кошка, шмыгнувшая под забор при нашем приближении.

Мой дом находился почти в самом конце деревни. Мы повернули налево и начали спускаться по небольшому склону. Ноги скользили по осыпающейся земле, и я едва удержалась, ухватившись за ствол старой берёзы.

Внизу, в небольшой ложбине, стояли четыре деревенских домика. Три из них выглядели более-менее обитаемыми.

— Вон, нам туда, — я указала на самый маленький дом в конце.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Даже издалека было видно, что он меньше соседних. Старый деревянный сруб, потемневший от времени, с покосившейся трубой и маленькими окошками, похожими на прищуренные глаза. Высокий деревянный забор, местами подгнивший, местами покосившийся, но всё ещё крепкий – папа строил на совесть.

Я достала из сумки связку ключей – хранилa их все эти годы, хотя и не думала, что придётся ими воспользоваться при таких обстоятельствах. Старый амбарный замок на калитке заржавел, и ключ входил с трудом. Я повозилась несколько секунд, дёргая и поворачивая, пока механизм не поддался с протяжным скрипом.

— Добро пожаловать в родовое гнездо, — я распахнула калитку, и они жалобно заскрипели на проржавевших петлях.

Двор встретил нас джунглями из сорняков. Трава выросла по пояс, крапива захватила территорию вдоль забора, лопухи раскинули свои огромные листья повсюду. Но сквозь эти заросли всё ещё можно было разглядеть планировку.

Двор был огромным – в центре пустое пространство, где когда-то парковался отцовский «Москвич». Места хватило бы и для двух современных джипов. Справа тянулся огород – соток пятнадцать, не меньше. Когда-то там росли помидоры, огурцы, картошка, морковь, свёкла – мама была фанатом огородничества. Сейчас всё заросло сорняками, только старые колья для помидоров торчали из земли, как надгробия на заброшенном кладбище.

Зато малинник выжил и даже разросся. Целые заросли малиновых кустов оккупировали дальний угол участка, переплетаясь в непроходимые дебри. Ягод, правда, ещё не было – для малины рановато, она у нас в июле-августе поспевает.

Вдоль забора стояли фруктовые деревья. Три старые яблони – антоновка, белый налив и какой-то поздний сорт, название которого я забыла. Яблоки будут только к осени. Две вишни – но и тут пусто, вишня уже отцвела, а ягоды появятся только к концу июня. Была ещё слива, но она, похоже, засохла – ветки чёрные, без единого листочка.

В глубине двора высился огромный сарай – двухэтажный, с широкими воротами, закрытыми на здоровенный навесной замок. Отец хранил там инструменты, стройматериалы, всякий хлам, который «когда-нибудь пригодится». На втором этаже было сено – помню, мы с деревенскими ребятишками любили там прятаться.

Рядом с сараем притулилась банька – маленькая, но крепкая, сложенная из толстых брёвен. Труба покосилась, дверь висела на одной петле, но стены выглядели целыми.

— Ну, снаружи ничего так выглядит, — Аня оглядела владения, отмахиваясь от комаров. — Траву скосить, мусор убрать – и вполне себе жилое пространство. Банька есть – это вообще роскошь. В городе сейчас, наверное, уже воды нет, а тут хоть в бане помыться можно будет.

— Если печку растопить сумеем, — я пробиралась через заросли к дому. — И если дрова есть. И если труба не забита птичьими гнёздами.

Дом стоял на высоком фундаменте – три ступеньки вели к массивной двери, обитой потрескавшимся дерматином. Я достала другой ключ, более современный, и вставила в замок.

Аня уже снимала кроссовки, но я остановила её:

— Ань, не разувайся. Там сейчас такая грязь и пыль, что лучше в обуви. Потом уберёмся, тогда и разуемся.

— А, точно, — она снова натянула кроссовки. — Что-то я не подумала, что дом три года стоял закрытый.

Дверь открылась со скрипом, и мы шагнули в полумрак веранды. Пахнуло затхлостью, старым деревом и чем-то неуловимо родным – запахом детства, который невозможно спутать ни с чем другим.

Веранда была небольшой – метра четыре на два, не больше. Слева стоял древний стеллаж, забитый обувью всех сезонов и размеров: резиновые сапоги, галоши, валенки, старые кроссовки, дырявые тапочки, рваные боты – всё это покрывал толстый слой пыли.

Справа громоздился массивный шкаф – наследство ещё от бабушки. Аня с любопытством потянула за ручку, и дверца открылась с протяжным скрипом.

— О, сколько добра! — она начала перебирать содержимое.

Шкаф был забит зимней одеждой. Отцовская телогрейка – та самая, в которой он ходил колоть дрова. Мамина дублёнка – купленная на последние деньги в своё время и носившаяся потом лет пятнадцать. Вязаные шапки всех цветов радуги. Шерстяные варежки, связанные мамиными руками. Старые лыжные костюмы, которые мы надевали для походов в лес. Всё это висело, как музейные экспонаты прошлой жизни.

— Зимой пригодится, — констатировала Аня, закрывая шкаф. — Если до зимы доживём, конечно.

Рядом со шкафом стояла лестница, которая вела на чердак.

В глубине веранды была ещё одна дверь – старая, деревянная, выкрашенная когда-то в коричневый цвет. Я взялась за холодную металлическую ручку и потянула на себя. Дверь открылась.

Мы переступили порог и оказались внутри. Дом изнутри был ещё меньше, чем казался снаружи. Вся жилая площадь – это одна-единственная комната, разделённая условно на две части: зал и кухню. Никаких перегородок, никаких дверей – просто одно пространство метров тридцать, не больше.

Та часть, где был зал, занимала больше половины. У стены стоял один диван – старый, обитый выцветшей коричневой тканью, с потёртыми подлокотниками и продавленным сиденьем. Рядом с ним – несколько шкафов. Один высокий, с резными дверцами, где хранился сервиз – я помнила эти тарелки с золотой каёмкой, которые доставали только по праздникам. Другой пониже, для вещей, белья, полотенец – всё это было сложено аккуратными стопками, пропахшими нафталином. Третий шкаф с открытыми полками, где лежали разные альбомы, письма, бумаги, старые открытки. Также у меня был свой отдельный шкаф, в углу, где я хранила всю свою одежду.

Посередине комнаты стоял небольшой круглый стол со стульями – четыре штуки, с облупившейся краской на ножках. За этим столом я делала домашнее задание, когда училась в школе. Помню, как сидела, склонившись над тетрадью, а мама готовила ужин на кухне.

Кухонная часть была ещё скромнее. Небольшой столик у окна, где мы ели – на парадный стол садились только по праздникам. Несколько полок с посудой – тарелки, чашки, кастрюли, сковородки, всё покрыто толстым слоем пыли. Газовая плита – четыре конфорки и духовка, которая то работала, то нет. Рядом – микроволновка, купленная давным-давно и считавшаяся тогда признаком достатка.

Было очень пыльно. Пыль висела в воздухе, оседала на всех поверхностях, покрывала мебель серым налётом. В нос ударил запах затхлости, старости, забвения.

Аня медленно повернулась, осматривая наше новое жилище. Её лицо выражало смесь недоумения и лёгкого ужаса.

— Да, негусто… — она почесала затылок, и её светлые волосы взметнулись облачком. — Ева, а почему всего один диван? Где кровати? Где вы все спали?

Аня поставила свой чемодан у стола, выгрузила пакеты с продуктами, пристроила сумку на стул. Я последовала её примеру – сбросила свой груз рядом, чувствуя, как ноют плечи и спина после долгой дороги.

— Этот диван раскладывается, — я подошла и похлопала по продавленным подушкам, подняв новое облако пыли. — Родители на нём спали. А я всегда на полу устраивалась.

— На полу? — Аня округлила глаза. — Это же дико неудобно! Спина не болела?

— Не знаю, мне наоборот нравилось, — я пожала плечами. — Мама стелила мне толстое одеяло, сверху простынь, получался вполне нормальный матрас. А летом я вообще на веранде спала – там прохладнее.

Аня прошла к кухонной зоне, провела пальцем по столу, оставив чистую полосу в пыли.

— Ева, а где раковина? Я не вижу раковины. Как вы посуду мыли? Руки? Зубы чистили?

— Раковины нет, — я указала на железный таз, висящий на гвозде. — Вот в этот тазик воду наливали, мыли что нужно, потом выливали на улицу. Умывальник висит снаружи, у сарая. Такой железный, с краником внизу, не заметила?

— А воду откуда брали? — Аня явно пыталась представить себе эту систему.

— Колонка есть, посередине между четырьмя домами стоит. Ты что, не видела, когда шли?

— Ева, ну извини, что я не в деревне выросла! — Аня всплеснула руками, и её светлые волосы качнулись. — У нас в квартире кран открыл – вода пошла. А тут целый квест, чтобы руки помыть. И эта вода хоть питьевая?

— Формально – да, питьевая, — я усмехнулась. — Но у нас никто не рисковал пить прямо из колонки. Даже кипячёную. Всегда ходили к роднику, это в сторону леса, минут десять пешком. Или к колодцу, но он ещё дальше.

— Какие же адские условия, — Аня покачала головой, но потом заметила что-то в углу и оживилась. — О, печка есть! Настоящая русская печь! Ну, от холода зимой точно не помрём.

Она подошла к печи – массивному сооружению, выбеленному известью, занимавшему добрую четверть комнаты. Печь была сердцем дома – она и грела, и кормила. На ней иногда готовили, около неё грелись, на ней даже спать можно было – наверху была лежанка.

— Ань, нам бы сейчас не о зиме думать, а как-то не задохнуться от пыли, — я провела рукой по лицу, чувствуя, как на коже остаётся грязь. — Тут такой слой, что можно картошку сажать.

— Да, Ева, ты права, — Аня обвела взглядом помещение. — Сил убираться вообще нет – ноги гудят, спина отваливается, есть хочется. Но придётся. В этой грязи мы просто не сможем жить. Даже одну ночь.

Мы переглянулись – две городские девушки, привыкшие к удобствам цивилизации, стоящие посреди пыльной деревенской избы, которая теперь должна была стать нашим домом. Моя рыжая голова и Анина светлая были уже покрыты серым налётом пыли.

— Ладно, — я решительно закатала рукава. — Давай уберёмся. Хотя бы минимально – чтобы можно было дышать и спать. Остальное завтра.

— Согласна, — Аня стянула резинкой свои длинные волосы в хвост. — С чего начнём?

Я огляделась. Работы было – непочатый край. Но надо было с чего-то начинать нашу новую жизнь. Жизнь после конца света.

Глава 5.

Мы стояли у колонки с ведрами в руках – две измученные городские девушки, пытающиеся освоить деревенский быт. Колонка была старая, чугунная, с длинной ручкой-рычагом, которую надо было качать, чтобы пошла вода. Механизм заржавел, и каждое движение давалось с трудом.

— Как думаешь, здесь тоже вода закончится? — я налегла на рычаг всем весом, и из носика с бульканьем полилась мутноватая струя.

Аня держала ведро под струёй, морщась от брызг, летящих во все стороны.

— Если честно, я даже не представляю, как эта штука работает. Какой-то подземный водопровод? Артезианская скважина? — она пожала плечами. — Но если везде отключают инфраструктуру, то да, скорее всего, и это накроется.

— Значит, лучше запастись водой заранее, — я перехватила рычаг поудобнее. — Найти какие-нибудь бочки, канистры, наполнить всё, что можно.

— Зачем такие запасы? — Аня поставила полное ведро на землю и подставила следующее. — Ты же сама говорила, что деревня почти вымершая. Кому тут вода понадобится?

— Ну мало ли. Мы же приехали. А если начнётся массовый исход из городов? Представь – миллионы людей без крыши над головой, без еды, без воды. Куда они пойдут? В деревни, где хоть какие-то дома остались. Где можно огород посадить, где колодцы есть.

— Ева, давай всё это завтра обсудим, — Аня подняла второе ведро, кряхтя от тяжести. — Нам бы сейчас с уборкой справиться. Я уже на ногах еле стою, а ещё эту грязь разгребать.

— Да, наверное, так лучше будет. Сначала – жилое пространство, потом – стратегическое планирование.

Мы потащили вёдра обратно. Вода плескалась, заливая дорожку, ручки врезались в ладони. Четыре ведра – и это только начало. Для нормальной уборки понадобится раз в десять больше.

Следующие два часа мы скребли, тёрли, мыли и выметали годы запустения. Началось с потолка – паутина висела гирляндами, как новогодние украшения в доме сумасшедшего. Я орудовала шваброй с намотанной тряпкой, сбивая пыльные коконы, пока Аня прикрывала мебель старыми газетами, которые нашлись в шкафу.

— Блять! — Аня отскочила, когда особенно жирный паук шлёпнулся прямо ей на руку. — Ненавижу пауков! Ева, тут их целая армия!

— Добро пожаловать в деревенскую жизнь, — я усмехнулась, стряхивая очередную паутину. — Это ещё что. Подожди, когда мыши из всех щелей повылазят.

Потом мы взялись за окна. Стёкла были настолько грязные, что через них почти не проникал свет. Старые газеты – лучшее средство для мытья окон, учила меня мама. И правда – после пары проходов с мокрой газетой, а потом с сухой, стёкла заблестели, впуская в дом золотистый вечерний свет.

Мебель пришлось двигать – под диваном обнаружился культурный слой из пыли, мышиного помёта и каких-то древних фантиков. Под шкафом нашлась мумифицированная мышь, которую Аня категорически отказалась трогать даже через тряпку.

— Я не могу! Это слишком! — она забралась на стул, пока я сметала останки грызуна на совок. — В городе максимум, с чем я сталкивалась – тараканы в общаге. А тут целый зоопарк!

Полы мыли в три захода. Сначала – подмести весь мусор, потом – пройтись мокрой тряпкой, собирая основную грязь, и наконец – начисто, с остатками стирального порошка, который чудом нашёлся в кухонном шкафчике.

Я в очередной раз вышла к колонке за водой. Спина ныла, руки дрожали от усталости, мокрая футболка прилипла к телу. Рыжие волосы выбивались из хвоста и липли к потному лбу. Я поставила ведро под носик колонки и начала качать рычаг.

И тут из соседнего дома – того, что стоял напротив – вышел парень. Сначала я видела только силуэт – высокий, широкоплечий, уверенная походка. Он направлялся прямо ко мне, и что-то в этой походке показалось знакомым.

Когда он подошёл ближе, и вечернее солнце осветило его лицо, у меня перехватило дыхание.

Максим.

Те же тёмные волосы, чуть длиннее, чем в школе, небрежно падающие на лоб. Те же серые глаза под прямыми бровями. Тот же чуть кривоватый нос – сломал в детстве, когда мы лазали по деревьям. Только теперь он был выше – под метр девяносто, плечи стали шире, а на подбородке появилась трёхдневная щетина. Мужчина, а не тот мальчишка, в которого я была влюблена все школьные годы.

— Максим? — я выдохнула, чувствуя, как сердце делает кульбит. — Привет.

— Привет, Ева! — он широко улыбнулся, и в уголках глаз появились морщинки, которых раньше не было. — Ты чего как не родная?

Он шагнул ближе и обнял меня – просто, по-дружески, как обнимал сотни раз в детстве. Но теперь я острее почувствовала его запах. Его руки стали сильнее, грудь – шире. Я на секунду прижалась к нему, позволяя себе эту слабость, а потом отстранилась.

— Я и не родная, — я попыталась говорить легко, хотя горло сдавило. — Девять лет не виделись. А ты что тут делаешь? Почему из Катиного двора вышел?

Он чуть смутился, потёр затылок – жест, который я помнила с детства.

— Ну как тебе объяснить…

Он поднял руку, и я увидела то, что заставило моё сердце упасть куда-то в желудок. Золотое кольцо на безымянном пальце. Обручальное кольцо.

Женат. На Кате.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Улыбка застыла на губах. Но я заставила себя натянуть её шире, как будто счастлива за него.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Поздравляю вас! Как давно? И почему не пригласили на свадьбу? Я бы приехала.

— Семь лет уже, — он улыбнулся, и в его глазах появилась теплота, которая явно относилась не ко мне. — Поженились, когда нам по двадцать было.

Семь лет. Я быстро посчитала – значит, через два года после того, как я уехала в город. Два года ему хватило, чтобы забыть нашу дружбу и жениться на Кате.

— Мы тебя звали, — продолжил он, не замечая моего оцепенения. — Пытались достучаться, но ты там в Синеграде новой жизнью жила, в деревню не приезжала. Попросили твою маму передать приглашение. Ольгу Петровну, царство ей небесное. Видимо, забыла передать.

Конечно, «забыла». Мама прекрасно знала о моих чувствах к Максиму. Знала и жалела меня, оберегала от этой боли.

— А вы здесь живёте?

— Да, все семь лет, — он кивнул. — Родители Кати оставили нам этот дом, сами переехали в соседнюю деревню. Вот хозяйство ведём, огород, куры, даже корова есть.

— А как же город? Карьера? — я никак не могла поверить, что Максим, мечтавший стать программистом, осел в деревне.

— А что город? — он пожал плечами. — Тут жизнь размеренная, воздух чистый, природа. Дети на свежем воздухе растут.

Дети. У них есть дети. Ну конечно.

— Кстати, — он нахмурился, — по новостям правду говорят, что сейчас во всём мире хаос? Ты из-за этого вернулась сюда?

— К сожалению, да. Апокалипсис пришёл оттуда, откуда не ждали. Все деньги превратились в пыль. Людей из съёмных квартир выгоняют, магазины грабят. Полный пиздец, если честно. А у вас тут как? Электричество есть? Газ?

— Нет, несколько часов назад отрубили. И свет, и газ. Видимо, и до нашей глуши добрались. Хорошо, дров запас есть.

Значит, даже здесь, в забытой богом деревне, цивилизация начала отключаться.

— Ладно, Максим, — я подхватила ведро, чувствуя, как тяжесть воды тянет руку вниз. — Мне ещё убираться и убираться. Дом три года стоял закрытый, там слой пыли как после ядерной зимы.

— Ева, если помощь нужна будет – обращайся! — он сделал шаг назад. — Что там починить, дров наколоть, тяжёлое перетащить – всегда помогу. Мы же друзья с детства.

Друзья. Да, конечно. Друзья.

— Спасибо, Макс. На тебя всегда можно было положиться.

Я развернулась и пошла к дому, чувствуя спиной его взгляд. Вода в ведре плескалась, заливая обувь. Но я не замечала – в голове крутилось только одно. Семь лет. Женат. Дети. Катя.

У самой калитки меня встретила Аня. Она стояла с пустым ведром, прислонившись к забору. По её лицу я поняла – она всё слышала. Может, не все слова, но достаточно, чтобы понять суть.

— Еееева, — она протянула моё имя, как тянут ириску. — А что это за симпатичный брюнет? И почему ты покраснела как рак? И почему у тебя такое лицо, как будто ты привидение увидела? Колись давай! Только всю правду, с самого начала. Кто он такой, как вы связаны, и почему ты чуть ведро не уронила, когда его увидела?

Я поставила ведро на землю и устало провела рукой по лицу, чувствуя, как грязь размазывается по щеке. Аня стояла передо мной, скрестив руки на груди, и её голубые глаза буквально буравили меня, требуя объяснений.

Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. От неё всё равно ничего не скроешь – она читает меня как открытую книгу.

— От тебя ничего не утаишь, да? — я криво улыбнулась. — Это Максим. Мы с ним в одном классе учились. Вместе росли, можно сказать. Лазили по деревьям, купались в речке, гоняли на велосипедах. Типичная деревенская дружба, только… — я запнулась, подбирая слова. — Только он мне нравился. Всё это время. С класса пятого, наверное, когда я поняла, что мальчики – это не просто друзья для игр. Он жил на другом конце деревни. Помнишь, мы проходили мимо кирпичного дома с зелёной крышей? Вот это был его дом. А теперь… теперь он живёт здесь, напротив нас. Женат на Кате. На моей лучшей подруге. Это её родительский дом.

Аня приподняла бровь.

— Подожди-ка. Я думала, что я твоя лучшая подруга.

— Конечно, ты моя настоящая лучшая подруга, Ань. А Катя… она была моей лучшей подругой в детстве, в школьные годы. Мы с ней всеми секретами делились. Первые месячные, первые поцелуи – ну, у неё первые поцелуи, у меня так и не случились. Планы на будущее строили, клялись в вечной дружбе. Типичная девчачья дружба – до первого серьёзного испытания. — Я взяла небольшую паузу и продолжила: — Когда я решила уехать в город, поступать в университет, Катя меня отговаривала. Зачем, говорит, тебе эта городская жизнь? Останься в деревне, выходи замуж, рожай детей. Счастье не в карьере, а в семье. Я не послушалась, уехала. Мы пообещали друг другу писать, звонить, но… знаешь, как бывает. Первые пару месяцев переписывались, потом всё реже, а потом и вовсе перестали. А через два года после моего отъезда они поженились. С Максимом.

— А эта Катя знала, что тебе нравится Максим? — Аня нахмурилась.

— Само собой знала. Я же говорю – мы все секреты друг другу рассказывали. Я ей сто раз признавалась, как он мне нравился. Как сердце замирало, когда он улыбался. Как я мечтала, что он наконец заметит во мне девушку, а не друга детства. Она всё знала. И даже обещала помочь, свести нас как-нибудь. Ага, свела. С собой.

— Вот же сука сутулая! — Аня сплюнула в сердцах. — Ещё и лучшей подругой называлась. Предательница хренова. Ладно, милая, не переживай так. Не стоит он твоих слёз. Парни приходят и уходят. Ты ещё найдёшь своё счастье, вот увидишь. Как думаешь, она специально за него замуж вышла? Чтобы тебе отомстить за отъезд?

— Да нет, бред какой-то, — я покачала головой. — С чего бы ей мстить? Это я её «предала», уехав в город. Скажи ещё, что на зло мне детей нарожала.

— Ну… — Аня многозначительно протянула. — Я бы этот вариант не исключала. Мы, девушки, сама знаешь, на что способны из ревности и обиды.

Она взяла своё пустое ведро и направилась в сторону колонки.

— Пойду ещё воды принесу. А ты пока успокойся. Прошлого не вернёшь, а жить дальше надо.

Следующие два часа мы молча доскребали последние углы. Мыли посуду, которая стояла в шкафу три года и покрылась слоем жира и пыли. Протирали полки, выбрасывали испорченные продукты – пачку соли, слипшуюся в камень, банку с чем-то неопознаваемым, покрытым плесенью. Выносили мешки с мусором, выбивали половики, протирали последние поверхности.

К десяти вечера мы были полностью выжаты. Я стояла посреди комнаты, различая в сгущающемся полумраке очертания мебели и поблёскивающие стекла окон. Дом преобразился – окна блестели, полы сияли чистотой, воздух больше не был пропитан пылью. Пахло мокрым деревом и стиральным порошком. Снаружи уже почти стемнело, и тусклое, уходящее за горизонт свечение ещё едва касалось стен.

— Ну наконец-то! — Аня рухнула на стул, откинув голову назад. Её светлые волосы прилипли к вспотевшей шее. — Я думала, это никогда не закончится! Сейчас хочется просто взять и рухнуть на диван. И не вставать дня три.

— Дааа, — я потянулась, чувствуя, как хрустит спина. — У меня нет сил даже поесть. Хотя желудок уже сам себя переваривает.

— Завтра поедим. Сейчас спать, только спать.

Я подошла к дивану и начала его раскладывать. Механизм заржавел, пришлось приложить усилие. Диван со скрипом превратился в двуспальную кровать – не фонтан, но для двоих худеньких девушек сойдёт.

Из шкафа достала постельное бельё – чудом сохранившееся чистым под слоем газет. При тусклом отблеске из окна белая простыня казалась серой. Я натянула её, разглаживая складки, запихнула подушки в наволочки – руки дрожали от усталости. Одеяло оказалось тяжёлым, ватным, таким, какие делали в советские времена.

Пока я возилась с постелью, Аня сидела за столом, положив голову на скрещённые руки. Её глаза были закрыты, дыхание ровное – она засыпала прямо так, сидя.

— Эй, соня, — я легонько толкнула её в плечо. — Давай ложиться. Стол – не лучшее место для сна.

Аня встала, пошатываясь от усталости. И тут произошло то, чего я не ожидала. Она просто взяла и начала раздеваться. Прямо так, без стеснения, как будто мы сто лет вместе живём.

Сначала сбросила носочки, затем стянула через голову блузку – под ней оказался белый лифчик. Потом расстегнула молнию на юбке, и та упала к ногам. Трусики в тон лифчику. А в конце – и это заставило меня открыть рот – она расстегнула лифчик и небрежно бросила его на стул.

Я стояла как вкопанная, глядя на неё. Мы с Аней дружили семь лет – с первого дня после поступления в университет – вместе ездили на море, но я никогда не видела её полностью обнажённой. Максимум – в купальнике. А тут она стояла передо мной в одних трусиках, абсолютно не смущаясь.

У неё была удивительно гармоничная фигура: стройная, подтянутая, грудь большая, живот плоский, бёдра плавные, ноги длинные и ровные. Даже в слабом свете она казалась будто нереальной – как статуя, ожившая на мгновение.

— Ты чего застыла? — Аня повернулась ко мне, убирая волосы за ухо. — Никогда голых девушек не видела? Не пялься так, подумают ещё, что ты по девочкам. Просто жарко здесь, духота. В одежде спать – как в сауне париться.

Она забралась на диван, заняв место у стены, и накрылась одеялом до пояса.

— Давай уже, ложись. Завтра работы не меньше, нужно выспаться.

Я стояла в нерешительности. С одной стороны, Аня была права – в доме было душно, окна мы открыть не рисковали – мало ли кто шастает по ночам. С другой… раздеваться при ней было как-то неловко.

Но усталость взяла своё. Я стянула футболку – под ней был простой белый лифчик, уже серый от пыли и пота. Расстегнула шорты, спустила их вниз. Сбросила носочки. И тут, глядя на расслабленную Аню, решилась. Расстегнула лифчик и сняла его, стараясь делать это естественно, как будто так и надо.

— Вот, молодец, — пробормотала Аня, даже не открывая глаз. — А то стоишь там, как монашка на пляже. Теперь спать.

Она повернулась к стене, подложив руку под щёку. Через минуту её дыхание стало ровным и глубоким – заснула моментально, как выключилась.

Я легла рядом, стараясь не касаться её обнажённой спины. Натянула одеяло до подбородка, несмотря на жару. Повернулась в другую сторону.

За окном стояла абсолютная тишина. Никаких привычных звуков города – машин, сирен, музыки из соседних квартир. Только сверчки, да где-то далеко лаяла собака.

Тьма окончательно заполнила комнату. Я закрыла глаза – и мир исчез.

Завтра будет новый день. День номер два в мире после апокалипсиса.

Глава 6.

Максим лежал на спине, его мощное тело неподвижной глыбой впивалось в матрас, а я сидела на нём верхом, чувствуя, как его член, толстый и напряжённый, на всю длину входит в моё влагалище, растягивая его. Я была голая, моя спина выгнута, а рыжие волосы тяжелым, потным потоком спадали на плечи и спину. Я поднималась на его члене почти до самого конца, чувствуя, как головка почти выходит из меня, обнажая смазанный ствол, и с силой, от которой перехватывало дух, снова опускалась вниз, принимая его обратно, до самого основания, с хлюпающим, влажным звуком. Его большие, шершавые ладони сжимали мою грудь, мяли её, больно и приятно, большие пальцы терли и зажимали мои твёрдые, возбуждённые соски, посылая острые искры в самый низ живота. Я громко, без стыда стонала, мои крики звенели в тишине комнаты, а его ягодицы и бедра с силой встречали каждое моё падение, его тело напрягалось, подставляясь под мои яростные движения.

Я оперлась руками о его мощную грудную клетку, чувствуя, как под моими ладонями играют каждые мускулы, и продолжала дико скакать на его члене, ускоряясь. Моя грудь прыгала в такт этим яростным толчкам, а его руки скользили с моей груди на мои бёдра, сжимая их, направляя, помогая мне двигаться быстрее и резче. Я чувствовала, как напрягаются его яички у самого входа в моё влагалище, как горячая смазка обильно смазывает нас обоих, облегчая это быстрое, почти неистовое трение. Вся комната плыла, не было ничего, кроме этого тела подо мной, этого члена внутри меня и дикого, нарастающего давления в самой глубине, предвещавшего скорый оргазм.

Его серые глаза смотрели прямо в душу, а губы шептали моё имя. Я наклонилась к нему, волосы рассыпались по его груди рыжим водопадом. Он приподнялся навстречу, и наши губы почти соприкоснулись…

— Ева… Ева… Ева!

Голос доносился откуда-то издалека, пробиваясь сквозь туман сна. Реальность начала просачиваться в сознание, размывая сладкий морок. Максим таял, растворялся, превращаясь в расплывчатое пятно.

Что-то трясло меня за плечи – настойчиво, требовательно. Я попыталась отмахнуться, вернуться в сон, но было поздно. Передо мной материализовалось лицо Ани – взъерошенные светлые волосы, насмешливые голубые глаза, ухмылка на губах.

— Наконец-то! — она отпустила мои плечи и выпрямилась. — Я уж думала, придётся ведром воды тебя будить.

Сон… это был всего лишь сон. Я лежала на старом диване в родительском доме, прикрытая одеялом до подбородка. Утренний свет пробивался сквозь чистые окна, рисуя солнечные квадраты на полу.

Аня стояла надо мной, уже полностью одетая. Чистая голубая футболка, джинсовые шорты – явно переоделась, сменив вчерашнюю пыльную одежду. Волосы собраны в высокий хвост, на лице – довольная ухмылка человека, который знает что-то пикантное.

— Проснулась, спящая красавица? — она присела на край дивана, и её улыбка стала ещё шире. — Что, приснилось, как тебя Максим во все щели ебёт?

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Щёки запылали так, что, наверное, можно было яичницу жарить.

— Нет! — я попыталась возмутиться, но голос предательски дрогнул. — С чего ты вообще взяла такую глупость?

— Ври, кисунь, ври дальше, — Аня покачала головой, как мать, уличившая ребёнка во лжи. — Ты его имя постанывала. «Ох, Максим… да, Максим…» — она изобразила страстный стон, закатив глаза.

Я натянула одеяло на голову, желая провалиться сквозь землю.

— Или что, придумаешь другую версию? — продолжала издеваться Аня. — Может, снилось, как он тебя в бане веником парит? «Ох, Максим, поддай ещё парку!»

— Аня, прекрати! — я выглянула из-под одеяла.

— Ладно, ладно, не буду, — она поднялась, отряхнув шорты. — Давай к важному. Где у вас тут нормальный туалет?

— За сараем, — я села, придерживая одеяло. — Деревянная будка, не промахнёшься.

— Я там уже была, — Аня нахмурилась. — А где унитаз? Или хотя бы что-то, на чём можно сесть? Там просто дырка в полу и две доски по бокам.

— Какой унитаз, Ань? — я не смогла сдержать улыбку.

— Ну должно же быть что-то! — она развела руками. — Не знаю, деревянный стульчак с дыркой? Или типа скамейки?

Я рассмеялась, представив её растерянное лицо в деревенском туалете.

— Ань, там ничего и не должно быть. Это деревенский сортир. Всё делается на корточках. Встала над дыркой, присела, сделала дела.

— На корточках? — Аня скривилась. — Нет, я так и сделала, не подумай. Просто надеялась, что есть какая-то… цивилизация. Ладно, забей. Следующий вопрос – как вы стираете? Наши вчерашние шмотки нужно срочно отмыть от всей этой пыли, а то они как броня стоят.

— Руками, в тазике.

— В том же, где посуду моете? — в голосе Ани сквозил ужас.

— Нет, конечно. Есть специальный таз для стирки, пластиковый, большой. Должен быть в бане. И стиральная доска там же – такая ребристая, чтобы тереть бельё.

— Стиральная доска? Господи, это как в музее! — Аня покачала головой, но потом решительно кивнула. — Ладно, разберусь. Постираю наши вещи, пока ты тут нежишься. А ты вставай давай! У нас дел невпроворот. Некогда эротические сны смотреть.

Она подмигнула мне и направилась к стулу, где лежала наша вчерашняя одежда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А который час вообще? — я потянулась, чувствуя, как хрустит спина после ночи на продавленном диване.

— Почти девять утра.

— Это то есть получается… — я быстро посчитала в уме. — Я одиннадцать часов проспала?

— Ага, одиннадцать часов крепкого сна. Я сама в восемь проснулась. Дикая усталость взяла над нами верх.

Она схватилась за край одеяла и потянула.

— Всё, хватит валяться! Подъём, солдат! День не ждёт!

Одеяло слетело, и я вспомнила, что сплю топлесс. Инстинктивно прикрыла грудь руками, хотя Аня уже всё видела вчера.

— Ой, да ладно тебе, — она закатила глаза. — Вчера не стеснялась, а сегодня снова скромницу из себя строишь.

Она подхватила свою вчерашнюю блузку с юбкой, мою футболку с шортами и наши носочки и направилась к двери.

— Я в баню, разбираться с вашей средневековой системой стирки. А ты давай, приводи себя в порядок. И Максима из головы выкинь – он женатый, забыла?

Дверь хлопнула, оставив меня одну.

Я села на диване, обхватив колени руками. В голове всё ещё крутились обрывки сна – такого яркого, такого реального. Я чувствовала его прикосновения, его дыхание, его…

— Хватит! — я встряхнула головой, отгоняя наваждение.

Поднялась, нашла на стуле свой лифчик. Застегнула его на привычном движении, поправила грудь.

Подошла к чемодану, который так и стоял у стола нераспакованный. Порылась в вещах, выбирая что-то чистое. Серая футболка с надписью «I need coffee» – подарок Ани на день рождения. Чёрные шорты, те самые, которые она критиковала за излишнюю короткость.

Оделась, провела руками по волосам, пытаясь хоть как-то пригладить рыжую копну. Надо будет помыть голову, но как? В тазике? В бане? Городские привычки придётся забыть.

За окном светило яркое июньское солнце. День обещал быть жарким. И длинным. И полным работы.

Второй день новой жизни начался.

Глава 7.

Мы сидели за круглым столом в той части комнаты, которая считалась залом. Передо мной лежал пожелтевший листок из школьной тетради в клеточку – нашла в шкафчике. В правой руке я сжимала шариковую ручку, которая писала через раз, приходилось нажимать сильнее, оставляя вмятины на бумаге.

Аня сидела напротив, откинувшись на спинку стула, и методично диктовала план на день.

— Так, в первую очередь — сходить за родниковой водой. Без питьевой воды мы долго не протянем.

Я вывела на бумаге: «1. Родник – вода», обводя цифру кружочком для важности.

— Дальше, — Аня постучала пальцем по столу, — нужно разобрать эти шкафы с одеждой.

«2. Разобрать шкафы», — скрипнула ручка по бумаге.

— Само собой, разложить наши вещи из чемоданов. Ну и продукты из пакетов убрать куда-нибудь, хотя это минутное дело.

«3. Чемоданы + продукты», — я старательно выводила буквы, стараясь писать разборчиво.

— Так, ещё обязательно покосить эту джунглевую траву во дворе. Иначе скоро до дома не доберёмся через заросли.

«4. Покосить траву», — начала я писать, но тут мой живот издал такой громкий и протяжный звук, что, казалось, его было слышно на улице. Я инстинктивно прижала руку к животу, пытаясь заглушить урчание.

— Ой, милая, — Аня вскочила со стула, — ты же со вчерашнего дня ничего не ела! Мы вчера так вымотались, что даже поесть не смогли.

Она быстрым шагом направилась к кухонной части, открыла один из пакетов с продуктами. Через несколько секунд вернулась, держа в руках яблочный пирог в прозрачной упаковке – из тех, что продаются в супермаркетах. Она купила его ещё позавчера, в последний день цивилизации.

Пирог был уже начатый – четверть отсутствовала, края среза подсохли. Аня явно успела позавтракать, пока я смотрела свои неприличные сны.

— На, ешь, — она поставила упаковку передо мной. — А то ещё в голодный обморок упадёшь, и придётся тебя откачивать.

Я взяла кусок прямо рукой – никаких церемоний с тарелками и вилками. Пирог был суховатым, но сладким, с кусочками настоящих яблок. Я откусила большой кусок, почувствовав, как сахар мгновенно бьёт в голову.

— Так, — Аня вернулась к планированию, глядя, как я жую. — Нужно ещё приготовить ужин. На печи готовить точно не будем – и так душно, как в аду, а если ещё печку растопим, вообще сдохнем от жары. Сварим что-нибудь на улице, на костре. Суп какой-нибудь простой.

«5. Ужин на костре», — я писала, продолжая жевать. Крошки падали на бумагу, и я смахивала их свободной рукой.

— Так, что я ещё забыла… — Аня задумалась, прикусив нижнюю губу.

— Ещё нужно заполнить бидоны водой из колонки, — пробормотала я с набитым ртом, выговаривая не все звуки чётко. — Пока там вода есть.

Я начала дописывать: «6. Набрать воду в бидоны».

— Да, если вода там вообще ещё осталась, — задумчиво произнесла Аня.

Я подняла голову так резко, что чуть не подавилась куском пирога. Глаза, наверное, стали размером с блюдца.

— В смысле «если осталась»?! — я сглотнула комок и уставилась на неё.

— Что «в смысле», Ева? — Аня пожала плечами.

— Почему ты говоришь «если»?! — я чувствовала, как паника поднимается откуда-то из желудка. — Ты же вчера сама говорила, что можно не спешить! Что вода так быстро не закончится из-за маленького населения!

Аня откинулась на спинке стула, скрестив руки на груди. Её лицо приняло то выражение, которое она обычно надевала, когда собиралась прочитать лекцию.

— Я просто предположила вчера, Ева. Давай объясню, как обычно работает водоснабжение в деревнях. Есть такая штука – водонапорная башня. Это высокая конструкция, металлическая или бетонная, с огромным баком наверху. Представь себе гигантскую кастрюлю на ножках метров в двадцать высотой, — она начала жестикулировать, рисуя руками в воздухе. — Насос, который работает от электричества, качает воду из глубокой скважины. Вода поднимается наверх, в этот бак. Когда бак полный, насос отключается. А дальше физика, семнадцатый век – вода из него самотёком подаётся в трубы, которые идут к колонкам или домам. Никаких насосов на выходе не нужно. Открыла кран или качнула колонку – вода пошла.

Я слушала её, забыв про пирог. Откуда она всё это знает?

— Поэтому, даже когда отключили электричество, башня должна работать, пока бак не опустеет, — она замолчала на секунду, потом продолжила: Но тут загвоздка… Я понятия не имею, какого объёма здешняя башня. Сколько там вообще было воды на момент отключения – может, бак был полный, а может, наполовину пустой. Сколько людей в деревне уже успели воды набрать за эти сутки. Да и вообще, я не знаю, есть ли здесь у вас водонапорная башня. Может, здесь всё по-другому работает. Может, ты мне скажешь – есть эта башня или нет?

Я медленно покачала головой. За все годы жизни в деревне я ни разу не задумывалась, откуда берётся вода в колонке. Открыла кран – вода пошла. Всё.

— Ну вот видишь, — Аня развела руками. — Даже ты, прожив всё детство здесь, не знаешь, как устроено водоснабжение. Я тем более откуда знать должна? Но, — она подняла палец, — успокою тебя немного. Раз мы вчера спокойно набирали воду несколько раз, и напор был нормальный, значит, система стандартная, с башней. И вода там должна ещё быть. Вопрос только – насколько её хватит. Так, ладно, что там у нас ещё? Всё записали или что-то забыли?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я взяла очередной кусок пирога, откусила и, жуя, пробормотала:

— Ну, я бы не была против в баню сходить. Помыться нормально. До сих пор чувствую на себе вчерашнюю грязь. В волосах песок, под ногтями чернота.

— О, точно! Баня – это святое, — Аня кивнула. — Записывай.

«7. Баня», — вывела я на бумаге.

Аня взяла листок, пробежалась глазами по списку, шевеля губами.

— Да, дел по горло. Можем не успеть сегодня всё закончить. Надо будет поделить обязанности.

Она подняла взгляд на меня, и в её глазах появился знакомый хитрый блеск. Уголки губ поползли вверх в ехидной улыбке.

— А знаешь что? Может, твой Максим нам поможет? Покосит траву, например. Мужская работа всё-таки. Да, отличная идея! Давай так – я схожу к роднику за водой, а ты как раз зайдёшь к ним в гости. Увидишься с Катей после стольких лет, попросишь помощи с покосом. Только скажи сначала, где этот родник находится, а то я заблужусь в ваших лесах.

Идти к Максиму. Снова видеть его. Разговаривать. После этого чёртова сна, где мы… где я… Щёки снова запылали. Но Аня была права – помощь нам точно не помешает. Траву косить – тяжёлая работа, вдвоём весь день провозимся.

И потом… любопытство грызло. Какая она теперь, Катя? Как выглядит? Как они живут с Максимом? Счастливы ли?

Глава 8.

Мы стояли у калитки. Аня держала в каждой руке по пятилитровой пластиковой бутылке из-под воды – нашли их на чердаке. Она переминалась с ноги на ногу, ожидая инструкций.

— Так, Ань, смотри внимательно, — я указала рукой на заросший луг, который начинался сразу за нашим домом. — Идёшь прямо через это поле до самого леса, там где деревья начинаются, видишь? А потом, как дойдёшь до опушки, сворачиваешь налево. Там должна быть протоптанная тропинка. Ну, когда я тут раньше жила, она точно была. По ней минут десять топать.

Аня прищурилась, разглядывая указанное направление.

— Идёшь по тропинке, пока не услышишь журчание воды. Там небольшой склон будет, спуск к ручью. Осторожнее – там всегда слякоть и грязь, земля мокрая от родника. Можно легко поскользнуться и на жопе съехать вниз. Спустишься аккуратно, увидишь трубу – из неё вода течёт. Подставляешь бутылку горлышком, набираешь. И обратно сюда.

Аня театрально приложила руку к голове в пионерском салюте:

— Есть, товарищ командир! Задание ясно, приступаю к выполнению!

Она развернулась и зашагала к лугу, покачивая бутылками в такт шагам. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась в высокой траве.

Глубоко вдохнув, я повернулась к дому напротив. Голубые наличники, покосившийся забор – всё такое знакомое и одновременно чужое. Сердце забилось чаще.

Я толкнула калитку, и та открылась с протяжным скрипом. Во дворе мгновенно прекратилась беготня – двое детей замерли, разглядывая незваную гостью. Мальчик лет шести – тёмные волосы, карие глаза, острый подбородок. Девочка помладше, лет четырёх-пяти – светло-русая, с серыми глазами и вздёрнутым носиком.

Господи, как же они похожи на родителей. Мальчик – вылитая Катя в детстве, те же черты лица, та же худощавость. А девочка… девочка была копией Максима, только в платьице в горошек.

— Привет, детишки, — я улыбнулась, стараясь выглядеть дружелюбно.

— Привет! — они ответили хором и побежали ко мне, явно заинтригованные появлением незнакомки.

Я присела на корточки, чтобы оказаться с ними на одном уровне. Протянула руку для рукопожатия – жест, которому меня научила мама: «Дети любят, когда с ними обращаются как со взрослыми».

— Меня зовут Ева. А вас как?

Мальчик первым протянул свою маленькую ладошку, крепко пожал мою руку:

— Я Ваня!

Девочка немного постеснялась, спрятавшись за спину брата, но потом тоже протянула ручку:

— А я Маша, — прошептала она, быстро пожав мои пальцы и тут же отдёрнув руку.

— А ты откуда тут взялась? — Ваня склонил голову набок, разглядывая меня с детской прямотой.

Вопрос ввёл меня в ступор. Причём я даже не знаю, что больше – то, что Ваня сразу перешёл на «ты» (хотя в их возрасте нет границы между «ты» и «вы», особенно в деревнях, где почти все друг друга знают), или то, как ответить на этот вопрос. Потому что я не понимала, как объяснить ребёнку, почему я вернулась в деревню. Из-за апокалипсиса? Из-за того, что мир рухнул?

— Я здесь выросла, — я указала на наш дом через дорогу. — В том домике жила, когда была маленькая, как вы. А теперь решила вернуться. Я подруга вашей мамы… и папы, мы вместе в школу ходили. Не подскажете, где они сейчас?

— Папа в сарае что-то чинит, — Ваня важно сообщил. — А мама дома.

Мама дома. Ну что ж, похоже, пришло время встретиться с призраком прошлого.

— Спасибо, Ваня. И тебе спасибо, Маша.

Я выпрямилась и направилась к дому. Ноги стали ватными, во рту пересохло. Девять лет. Девять лет мы не виделись.

Дверь была открыта. Я шагнула внутрь, и меня окутал знакомый запах.

Планировка почти не изменилась. Те же низкие потолки, те же скрипучие половицы. Только обои другие – вместо зелёных в цветочек теперь бежевые в полоску. И мебель обновилась – диван новый, не тот продавленный, на котором мы с Катей секретничали.

Я прошла в зал и замерла у дверного проёма, соединяющего проходную комнату с залом.

Катя сидела на диване, склонившись над какой-то тканью. Русые волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Простая ситцевая кофта, длинная юбка. Она пришивала пуговицу к мужской рубашке – аккуратно, мелкими стежками.

Девять лет, двое детей, деревенская жизнь – а она почти не изменилась. Всё такая же худенькая, с острыми плечами и тонкими запястьями. Маленькая грудь едва обозначена под кофтой. Тонкие губы сжаты в сосредоточенности.

Она явно почувствовала чужое присутствие – так бывает, когда на тебя смотрят. Резко подняла голову, и наши взгляды встретились. Её карие глаза расширились, игла выпала из пальцев.

— Ева… — одни губы прошептали моё имя.

Она вскочила с дивана так резко, что рубашка упала на пол. В два шага преодолела расстояние между нами и обняла меня. Крепко, отчаянно, как обнимают вернувшихся с войны.

Я крепко обняла её в ответ, чувствуя острые лопатки под ладонями, вдыхая запах её волос – ромашковый шампунь, надо же, всё тот же.

— Ева… Господи, Ева, как же я скучала!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы стояли так целую минуту, вцепившись друг в друга. Когда она наконец отстранилась, я увидела, что её глаза блестят от слёз.

— Кать, ну что ты, не плачь, — я неловко улыбнулась.

Она смахнула слёзы тыльной стороной ладони, всхлипнув:

— Ева, я так соскучилась! Вчера Максим… — она запнулась на его имени, — …сказал, что ты приехала, я не поверила. Думала, шутит, дразнит меня. Ты же совсем не приезжала, даже весточки не было. А ты правда здесь, я не сплю… Сколько мы не виделись? Девять лет?

— Да, треть нашей жизни прошла, — я пожала плечами, стараясь говорить легко. — Могли бы увидеться раньше. Но ты не пришла на похороны моих родителей.

Катя опустила глаза, теребя край кофты.

— Прости. Прости меня. Мы тогда с Максимом… — снова пауза на его имени, — …были у моих родителей в Берёзовке. Целую неделю гостили, помогали им дом перестраивать. Об этой страшной аварии узнали только когда вернулись. Тётя Галя рассказала. Если бы знала… если бы была здесь… Прими мои соболезнования. Запоздалые, но искренние. — Она помолчала, кусая нижнюю губу – детская привычка, когда нервничала. — Ева, прости меня. Пожалуйста, прости.

— Да ладно, Кать. Всякое бывает. Обстоятельства, расстояние. Не знала ты, откуда было знать.

— Нет, — она покачала головой, и пучок на затылке опасно качнулся. — Не за это прости. За Максима прости…

Воздух как будто загустел. Мы обе замолчали, глядя друг на друга. Девять лет невысказанных слов повисли между нами.

— Кать… — я сделала глубокий вдох. — А как вообще так получилось? Ты и Максим?

Катя опустила глаза ещё ниже, будто пытаясь провалиться сквозь половицы. Села обратно на диван, я последовала за ней.

— Ну… — она промямлила, комкая в руках подол юбки. — Вот как-то… просто полюбили друг друга… Бывает же так…

Я села рядом, повернувшись к ней всем корпусом.

— Кать, врёшь и не краснеешь! — я покачала головой. — Я же тебя насквозь вижу! Мы были лучшими подругами, за друг друга горой стояли, секретами делились. Ты прекрасно знала, как я любила Максима. Все эти годы знала! А сама на него даже не смотрела. И тут на тебе – я уезжаю, и через два года вы под венец! Скажи честно. У нас же никогда тайн друг от друга не было.

Катя по-прежнему разглядывала свои колени, словно там был написан ответ.

— Ну вот так получилось… — её голос звучал неуверенно, как у ребёнка, пойманного на вранье. — Просто взяли и полюбили… Два года – это много времени… Люди меняются…

— Что должно было произойти, чтобы всё так резко перевернулось? — я не отступала.

Катя сглотнула, подняла глаза к потолку, потом снова опустила.

— Ну вот… через год после окончания школы, в июне, Саша решил собрать всех у себя дома. Уже успел соскучиться по всем. Родители его в город уехали, дом пустой. Ну, многие пришли – человек пятнадцать. Я была, Максим тоже… — она замялась. — Мы же с ним в последние школьные годы почти не общались… А тут разговорились. Вспомнили тебя, как мы втроём в детстве играли. В прятки, в казаки-разбойники… Это тёплое чувство нас охватило… Не знаю, эти воспоминания согрели сердце, что ли… И потом всё как-то завертелось.

— Так завертелось, что через год свадьба? — я прищурилась. — Кать, ну не верю я!

Она наконец подняла взгляд, посмотрела мне в глаза – но взгляд был бегающий, неуверенный.

— Ева, это правда… Мы потом ещё несколько раз виделись. Отдельно. Снова вспоминали детство, разговаривали… и отношения как-то резко завертелись… К весне поняли – любовь. И тогда сразу расписались.

Я вскочила с дивана так резко, что он скрипнул.

— Кать, хватит врать! Ты же с половиной деревни переспала к восемнадцати годам! Всё время твердила про новые ощущения, про то, что жизнь надо пробовать на вкус! И вдруг – бац, в двадцать лет под венец с моим Максимом! Это даже в самых слащавых мелодрамах не бывает!

— Ну вот… бывает… — Катя упрямо сжала губы. — И он не твой Максим. Он мой муж.

И тут меня осенило. Как молния ударила. А вдруг они поженились из-за…

— Кать, а Маша и Ваня – это ваши дети? Родные?

— Конечно, наши. А чьи же ещё?

— Сколько им лет?

— Маше пять годиков. Ване семь. В сентябре в школу должен был пойти, в первый класс. Теперь вот… — она махнула рукой. — Какая теперь школа.

Я лихорадочно считала в уме. Семь лет. Первый класс в сентябре. Значит, в этом году у него день рождения уже был – с января по май. Если Саша собирал всех в июне… Девять месяцев…

— Ах ты шалава, — слово вырвалось раньше, чем я успела подумать.

Катя вздрогнула, подняла на меня ошарашенный взгляд.

— Ева?

За все годы дружбы, несмотря на её бурную личную жизнь, я никогда не называла её так. Принимала такой, какая есть – весёлой, лёгкой. И ей явно было неожиданно услышать это от меня.

— Значит, говоришь, просто сидели, вспоминали детство? — я чувствовала, как злость поднимается откуда-то из живота. — Тёплые чувства вас охватили? Да какие, блять, чувства! У Сашки вы нажрались, как обычно! Ты своей шалавской натурой утащила Максима в отдельную комнату и дала себя трахнуть! Классика жанра! Но вот незадача – залетела! Июнь плюс девять месяцев – март! Ване семь лет – родился он весной семь лет назад! И ты сказала, что вы расписались весной. Значит, и замуж ты вышла в марте, да? Прямо перед родами! Чтобы ребёнок не был безотцовщиной! И получил его фамилию и отчество! Я права?

Может, я не такая умная, как Аня, но с математикой и логикой у меня всегда был порядок.

Катя слушала, опустив голову. Плечи поникли, руки безвольно лежали на коленях. Молчание было красноречивее любых слов.

— Аня точно тебя охарактеризовала, — я выплюнула слова, как горькое лекарство. — Сука сутулая.

Катя резко подняла голову:

— Кто такая Аня?

— Моя лучшая подруга. Настоящая. Которая приехала сюда со мной и не трахается с парнями, которых я люблю.

Я развернулась к выходу. Хватит с меня этого разговора.

— Он не был твоим парнем! — Катя крикнула мне в спину. — После твоего отъезда вы вообще не общались! Ни писем, ни звонков!

— Но это не давало тебе права трахаться именно с ним! — я бросила через плечо.

Я сделала шаг вперёд, и тут Катя вскочила с дивана и обхватила меня сзади, вцепилась как клещ.

— Ева, прости! Прости, прости, прости меня, пожалуйста!

Я слышала, как она всхлипывает, чувствовала её слёзы на своей шее.

— Да, я совершила ошибку! Огромную! Не должна была, алкоголь всё затуманил. Я даже не помню толком, как это произошло. Знаю, нет мне оправдания, но прости! Мы же столько лет дружили!

Я вырвалась из её объятий, повернулась к ней. Её лицо было мокрым от слёз, нос покраснел.

— Ладно, Катя. Столько времени прошло. Что теперь.

Я вновь развернулась к выходу и пошла. У самой двери услышала её крик:

— Ты только не ломай наш брак! Пожалуйста! У нас правда любовь! Она родилась уже в браке, но она настоящая! Мы любим друг друга! Маша – она от любви! И третьего планировали…

Я обернулась в дверях:

— Не переживай. Я не ты.

И вышла, хлопнув дверью.

Теперь я знала правду. Горькую, подлую, банальную правду. Моя лучшая подруга переспала с человеком, которого я любила, залетела и вышла за него замуж. А потом, видимо, они и правда полюбили друг друга. Или научились жить вместе – какая теперь разница.

Во дворе дети всё так же играли. Невинные, не знающие, что их мать только что призналась в предательстве, а их рождение началось с пьяной ошибки.

Глава 9.

Я уже почти дошла до калитки, когда вспомнила, зачем вообще сюда пришла. Чёрт, из-за этого разговора с Катей совсем из головы вылетело. Помощь нужна. Траву покосить.

Развернулась и направилась к сараю – большому, добротному строению из потемневших брёвен. Дверь была открыта настежь, изнутри доносился звук – металлический скрежет.

Максим сидел на старой табуретке посреди сарая, зажав между колен деревянный черенок. В руках держал лопату – точнее, металлическую часть лопаты, которую пытался насадить на черенок. Рядом лежали молоток, напильник, какие-то клинья.

Он поднял голову, услышав мои шаги, и улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у меня в школе подкашивались колени.

— Ева, привет! Как в старые добрые времена.

— Привет, — я остановилась в дверях, прислонившись к косяку. — Ты о чём?

— Да вот, снова начинаем видеться каждый день. Как в детстве, — он отложил лопату, вытер руки о рабочие штаны. — Помнишь, мы втроём каждое утро встречались у почты? И потом шли вместе до школы.

Конечно, я помнила. Это были лучшие моменты моего дня – те пятнадцать минут пути до школы, когда он был рядом, когда мы болтали обо всём на свете.

— Максим… — я сделала шаг внутрь сарая. Пахло машинным маслом, опилками и ещё чем-то неуловимо мужским. — Помнишь, вчера ты сказал, что если нужна будет помощь – обращаться? Так вот, нужна. Можешь покосить у нас траву? Двор зарос так, что не пройти. А у нас ещё дел невпроворот, сами не справимся.

Улыбка мгновенно сползла с его лица. Брови сдвинулись, в глазах появилось что-то похожее на… ревность?

— А он сам не может? — голос стал жёстче.

Я растерялась:

— Кто «он»?

— Твой парень, — он кивнул в сторону моего дома. — Ты же сказала «сами не справимся». С кем ты приехала?

Я не смогла сдержать улыбку. Неужели ревнует? После семи лет брака?

— Нет у меня никакого парня, Макс. Я с подругой приехала, с Аней. Её тоже из съёмной квартиры выгнали, как и меня. А живёт она на юге страны, в Югоморске. Если такси не ходят, то самолёты тем более. Домой вернуться не может. Вот мы и оказались тут вдвоём, две бездомные девицы. Я вас потом познакомлю, она классная.

Его лицо просветлело, плечи расслабились.

— А, ну тогда конечно. Двум хрупким девушкам обязательно помогу, — он встал, потянулся. Футболка задралась, обнажив полоску загорелого живота. Я отвела взгляд. — Сейчас возьму косилку, и пойдём.

Он прошёл в дальний угол сарая, где стояли разные инструменты. Вытащил бензокосилку – профессиональную, оранжевую, марку я не разобрала.

— Ой, Максим, — я замялась. — Может, лучше обычной косой? Ручной?

— Ты хочешь, чтобы я весь день у вас провозился? — он вскинул бровь. — Бензокосилкой за пару часов управлюсь, а обычной – до вечера махать придётся.

— Нет, я не то имела в виду… Просто бензин сейчас на вес золота. Заправки не работают, новых поставок не будет. У тебя же машина есть, зачем тратить драгоценное топливо на нашу траву?

— Ев, не переживай, — он похлопал по карману, где звякнули ключи. — Запас есть. Я ещё весной двести литров в канистры залил – хотел с Катей и детьми летом на море съездить. Теперь вот… никакого моря. Так что пусть хоть на пользу пойдёт.

— Ладно, если ты уверен… Только Катю предупреди, — я кивнула в сторону дома. — А то ещё из-за меня поссоритесь.

— Сейчас, — он сунул мне в руки косилку – тяжёлая, килограммов десять. — Подержи.

Побежал к дому, исчез внутри. Я стояла посреди двора, обхватив косилку обеими руками, чувствуя себя идиоткой. Через минуту он вернулся, забрал у меня инструмент.

— Она не против? — я спросила осторожно.

— Нет, а с чего бы? — он пожал плечами. — Соседям помочь – святое дело.

— Да так… ничего.

Мы вышли из их двора. Шли молча, я чуть впереди, он сзади с косилкой на плече. Как в старые времена, когда мы возвращались с речки – я впереди, он сзади с удочками.

У самых наших ворот я остановилась, набралась смелости:

— Максим, скажи честно… Ты остался в деревне только из-за того, что Катя забеременела?

Он замер, посмотрел на меня так, будто я раскрыла государственную тайну.

— Почему ты так решила?

— Я знаю, что Катя была беременна до свадьбы. Она… сама только что рассказала, — я старалась говорить ровно, без эмоций. — А ты всегда мечтал о городе. О карьере программиста. Собирался поступать в технический универ. И вдруг – остался в деревне, женился, детей растишь, про чистый воздух рассказываешь. Катя тоже не хотела, чтобы я уезжала. Уговаривала остаться. А ты… ты просто не мог бросить её в таком положении. Пришлось отказаться от мечты. Так?

Мы вошли во двор. Трава действительно была по пояс, местами выше.

Максим поставил косилку на землю, провёл рукой по волосам – жест, который означал, что он думает, как ответить.

— Ева, какая теперь разница? Семь лет прошло. У меня семья, дети. Я их люблю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Значит, да, — я прошептала, больше себе, чем ему.

Не мог он мне соврать. Даже после стольких лет не научился.

Я отошла к крыльцу, показала рукой на двор:

— Максим, только двор, пожалуйста. За забором не надо, там пусть джунгли остаются. И аккуратнее у яблонь – корни близко к поверхности.

— Конечно, не переживай. Сделаю как для себя.

Он наклонился к косилке, начал проверять топливо, дёргать шнур стартера.

Я развернулась и быстро зашла на веранду дома, оставив его одного во дворе.

Закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной. В груди всё сжималось от осознания.

Он остался из-за долга. Из-за ответственности. Из-за случайной ночи и её последствий. А мог бы уехать в город, стать программистом, построить карьеру. Может быть, мы бы встретились там. Может быть…

За окном взревела бензокосилка.

Глупые мечты глупой девочки, которая до сих пор любит человека, упустившего свой шанс на другую жизнь.

Глава 10.

Простояв минут три на веранде, я зашла в дом, и сразу услышала шуршание пакетов на кухне. За окном продолжала реветь бензокосилка – Максим методично выкашивал наши джунгли.

На кухне Аня стояла спиной ко мне, раскладывая продукты по полкам. Две пятилитровые бутылки с родниковой водой стояли у плиты – она всё-таки добралась до родника и обратно. Молодец.

— А зачем в холодильник кладёшь? — я подошла ближе, разглядывая, как она запихивает пачку макарон в морозилку. — Он же не работает, электричества нет.

— А ты посмотри, сколько продуктов мы притащили, — Аня, не оборачиваясь, продолжала свою работу. — Полки маленькие, шкафчиков мало. Вот и использую холодильник как дополнительный шкаф. Всё равно он сейчас бесполезная железка, пусть хоть место для хранения будет.

— Логично-логично, — я взяла пакет с консервами, начала помогать.

— Ну что? — Аня наконец повернулась ко мне, и я увидела в её глазах неприкрытое любопытство. — Поговорила с Катей? Поздоровалась с женой своего возлюбленного?

— Да… — я поставила банку тушёнки на полку, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Я такое узнала… Словами не передать.

Мы молча разложили остатки продуктов – крупы на верхнюю полку, консервы на среднюю, сахар и соль в нижний шкафчик.

— Ну ты хотя бы попробуй передать, — Аня закрыла дверцу холодильника с довольным видом. — Заинтриговала, а теперь молчишь. Не люблю, когда каждое слово клещами вытягивать надо.

— Давай лучше шкафы с одеждой разберём, — я кивнула в сторону зала. — По ходу дела расскажу. Так легче будет.

— Окей, — она пожала плечами.

Мы прошли в зал. Я остановилась перед большим платяным шкафом – тем самым, где хранилась одежда родителей. Взялась за ручку, глубоко вдохнула и распахнула дверцы.

Запах ударил в нос – смесь нафталина, старого дерева и чего-то неуловимо родного. Мамины духи, наверное. Или папин одеколон.

Шкаф был забит до отказа. Мамино пальто – серое, с меховым воротником, которое она надевала по праздникам. Папин костюм – единственный, для особых случаев. Мамины платья – штук десять, аккуратно развешанных на плечиках. Папины рубашки, свитера, её кофточки…

И тут меня накрыло. Слёзы хлынули из глаз, я даже не успела их сдержать. Всхлипнула, потом ещё раз, и разрыдалась в голос, как ребёнок.

Аня мгновенно обняла меня, прижала к себе, гладя по голове.

— Тише, солнышко, тише… — она шептала, покачивая меня, как маленькую. — Я понимаю, как тебе больно. Отпусти это, поплачь.

Мы стояли так минуты две. Я плакала в её плечо, а она гладила мои спутанные рыжие волосы, шептала что-то успокаивающее.

— Если тебе так трудно, — Аня отстранилась, вытирая мои слёзы своими ладонями, — давай начнём с твоего шкафа. К родительским вещам вернёмся потом.

Я кивнула, не доверяя голосу, и мы перешли к моему шкафчику в углу. Открыла дверцы, и Аня присвистнула.

— Ева, охренеть! Сколько здесь платьев!

Она вытащила первое попавшееся – изумрудное, с открытой спиной и россыпью стразов на корсете. Следом – чёрное коктейльное, короткое, с кружевными вставками по бокам. Потом – красное, облегающее, с глубоким декольте.

— Ева, а что они здесь делают? — Аня вертела вешалки, разглядывая наряды. — Это же не деревенская одежда. В таких в рестораны ходят, на корпоративы, в театр. А не коров доить.

— Ты же знаешь мою страсть к платьям, — я взяла красное платье, провела рукой по ткани. — Покупала их компульсивно. Каждая зарплата – новое платье. А шкаф в съёмной квартире маленький был. Вот я и отправляла лишнее маме по почте. Или отдавала, когда родители в город приезжали. А она, видимо, здесь хранила. В моём детском шкафу.

Аня открыла нижние полки и рассмеялась:

— О, смотри-ка! Юбки, блузки, футболки… — она открыла самый нижний ящик и ухмыльнулась. — Ой, а это что? Чулки? Кружевное бельё? Ева, ты тут целый секс-шоп устроила!

Я покраснела:

— Блин, я даже не знаю, зачем мама это сюда положила. Наверное, думала, что когда-нибудь пригодится. Когда я замуж выйду и в деревню с мужем приеду.

— Ну давай примерим! — Аня схватила изумрудное платье. — Когда ещё представится шанс побыть принцессами?

— Ань, мы же грязные, вспотевшие…

— И что? Всё равно потом стирать.

Следующий час мы вели себя как подростки. Примеряли платья поверх домашней одежды, крутились перед треснутым зеркалом, смеялись. Аня в красном платье изображала роковую женщину. Я в чёрном коктейльном пыталась сделать вид, что иду по красной дорожке.

За окном продолжала работать бензокосилка. Максим методично стриг нашу траву, а мы дурачились с платьями, забыв на время о конце света.

Потом всё аккуратно сложили обратно. Я набралась смелости и вернулась к родительскому шкафу. Медленно, бережно снимала вещи с вешалок, складывала в старые наволочки. Мамино пальто. Папин костюм. Всё, что осталось от них.

— Я отнесу на чердак, — сказала я Ане. — Выбросить не могу, но и смотреть каждый день… тяжело.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она помогла мне затащить узлы на чердак – по скрипучей лестнице, в пыльное пространство под крышей. Там уже хранились старые вещи, коробки с ёлочными игрушками, папины инструменты. Теперь и одежда родителей.

Вернувшись вниз, мы начали раскладывать наши вещи из чемоданов в освободившийся шкаф. Моё бельё на правую полку, Анино – на левую. Футболки, шортики, джинсы – всё нашло своё место.

Пока раскладывали, я рассказывала Ане про разговор с Катей. Про то, как она залетела от Максима на пьяной вечеринке. Как вышла замуж по залёту. Как Максим остался в деревне из чувства долга, похоронив мечты о городе и карьере программиста.

— Вот сука! — Аня швырнула свою футболку в шкаф. — Я же говорила! Чувствовала нутром, что там что-то нечисто. Подруга называется!

— Да какая теперь разница, — я закрыла дверцы шкафа. — Семь лет прошло. У них семья, дети. А у меня… у меня есть ты и этот полуразрушенный дом.

— Не драматизируй, — Аня обняла меня за плечи. — У тебя есть я, дом и целая жизнь впереди. Пусть и в постапокалиптическом мире, но всё же.

Я посмотрела на часы – начало четвёртого. Мы провозились со шкафами четыре часа, и даже не заметили, как время пролетело.

Глава 11.

Мы с Аней вышли на крыльцо, и я замерла от удивления. Двор было не узнать. Ещё утром здесь были настоящие джунгли – трава по пояс, крапива у забора, лопухи размером с зонтик. А теперь передо мной расстилался аккуратный деревенский двор с ровно подстриженной травой, чёткими дорожками, видными границами огорода.

Максим даже скошенную траву убрал – ни одной кучки, ни одного валяющегося пучка. Как будто профессиональная бригада ландшафтных дизайнеров поработала, а не один мужик с бензокосилкой.

— Охренеть, как чисто, — Аня стояла рядом, разглядывая преображённое пространство. — Даже у моего отца волос на голове больше, чем здесь травы осталось.

Я фыркнула от смеха. У отца Ани действительно была проблема с шевелюрой – лысина с тридцати лет, по бокам редкие волоски, которые он упорно зачёсывал на макушку.

— А где сам Максим-то? — я огляделась по сторонам.

— Ушёл, наверное, — Аня пожала плечами. — Сделал дело и домой пошёл. Зачем ему на нашем дворе торчать?

Мы спустились с крыльца, ступая по свежескошенной траве. Приятно пахло – летом, зеленью, чем-то свежим и чистым. Я ещё раз окинула взглядом двор и заметила фигуру у сарая.

Максим сидел на старой деревянной скамейке – той самой, которую сколотил мой папа лет пятнадцать назад. Рядом с ним на земле стояла трёхлитровая банка с тёмно-красным компотом, в руке он держал эмалированную кружку с облупившимися краями.

Я направилась к нему, Аня последовала за мной. Максим поднял голову, услышав наши шаги, и улыбнулся:

— Ну что, хозяйка, как оцениваешь работу? Достойно твоего двора?

— На пять с плюсом! — я остановилась в паре метров от него. — Спасибо огромное, Максим. Я даже представить не могу, как бы мы с Аней сами со всем этим справились. Весь день бы провозились и то вряд ли так чисто сделали бы.

— Спасибо и всё? — он поставил кружку на скамейку, встал, вытирая руки о джинсы. — Давай как в старые добрые времена?

Он развёл руки в стороны, приглашая в объятия. Тот самый жест, который я помнила с детства – после любой помощи, любого доброго дела мы обнимались. Починил мне велосипед – обнялись. Помог с уроками – обнялись. Защитил от хулиганов – обнялись.

Я замешкалась на пару секунд. Он женат. У него семья. Но это просто дружеское объятие, ничего больше.

Шагнула вперёд и обняла его. Он крепко прижал меня к себе, и я почувствовала знакомое тепло, запах – пот, трава, машинное масло и что-то неуловимо его. Сердце предательски ёкнуло. На секунду я позволила себе закрыть глаза и представить, что ничего не изменилось, что мы всё ещё те дети, которые…

Отстранилась, пока не наделала глупостей.

Аня стояла рядом, наблюдая за нами с нечитаемым выражением лица.

— Максим, познакомься, — я сделала шаг в сторону. — Это моя лучшая подруга Аня.

Аня протянула руку необычным жестом – тыльной стороной вверх, как светская дама, ожидающая поцелуя руки. Максим растерялся на секунду, потом неловко взял её за пальцы снизу и пожал, как обычное рукопожатие, только под странным углом.

— Максим. Очень приятно.

— Мне тоже, — Аня улыбнулась своей фирменной улыбкой – чуть насмешливой, чуть загадочной.

Они отпустили руки, и повисла неловкая пауза.

— Ой, Ева, — Максим спохватился, повернулся к банке с компотом. — Я тут принёс твой любимый компот. Не хочешь? Холодный, из погреба.

Мой любимый? Неужели вишнёвый? Я не успела ответить, как он уже наливал из банки в кружку и протягивал мне.

Я сделала глоток. Вишнёвый. Кисло-сладкий, с лёгкой терпкостью, именно такой, как делала его мама, а теперь, видимо, и Катя. Он помнил. После всех этих лет помнил, какой компот я люблю.

Мои глаза расширились. Я смотрела на него, он – на меня, и в этом взгляде было столько невысказанного, столько…

— Папа! Папа!

Детские голоса разорвали момент, как холодный душ. К нам через двор бежали Ваня и Маша, размахивая руками.

— Папа, мы тебя искали! — Ваня первым добежал, запыхавшийся, щёки раскраснелись.

Аня мгновенно преобразилась. Её лицо озарилось такой искренней, тёплой улыбкой, какую я не видела уже года три. Она присела на корточки перед детьми и раскрыла объятия:

— Ой, малышки, какие вы хорошенькие!

И крепко обняла их обоих, прижав к себе. Маша хихикнула, Ваня попытался вырваться, но Аня держала крепко.

Я улыбнулась, глядя на эту сцену. Аня всегда любила детей, мечтала о своих. Снаружи она выглядела циничной, жёсткой, особенно… после того случая на третьем курсе. Но где-то глубоко внутри оставалась той милой, доброй девочкой, которую я узнала в первый день универа.

— А ты кто? — Ваня наконец вырвался из объятий и смотрел на Аню с подозрением.

— Я Аня, — она чмокнула его в щёку, оставив след помады. — Подруга тёти Евы. А тебя как зовут, красавчик?

— Я Ваня, — он тут же вытер щёку тыльной стороной ладони, скривившись. — Фу, зачем целуешься?

Аня рассмеялась и переключилась на Машу:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А ты, милая моя? Как тебя зовут?

— Я Маша, — девочка застенчиво улыбнулась, пряча лицо в плечо.

Аня чмокнула и её, снова крепко обняла обоих и отпустила.

Я посмотрела на Максима. Он стоял, глядя на Аню с детьми, и на его лице было такое выражение… Восхищение? Удивление? Одобрение? Он смотрел так, как мужчины смотрят на женщин, которые хорошо обращаются с их детьми.

— Папа, тебя мама зовёт обедать! — Ваня дёрнул отца за руку. — Она сказала, чтобы ты немедленно шёл, суп остынет!

— Ну раз мама зовёт, надо идти, — Максим взъерошил сыну волосы. — А то знаете, какая она, когда я на обед опаздываю.

Он взял детей за руки – Ваню правой, Машу левой – и направился к калитке.

— Максим, а компот? — я кивнула на банку.

— Это вам! — крикнул он через плечо, не оборачиваясь. — Пейте на здоровье!

Они вышли за калитку, и я услышала, как Маша что-то щебечет отцу про тётю Аню, какая она добрая и как вкусно пахнет.

Мы с Аней остались стоять посреди двора. Я посмотрела на неё и улыбнулась – она всё ещё смотрела вслед детям с каким-то мягким, мечтательным выражением лица.

— Что ты так на меня смотришь и улыбаешься? — она наконец заметила мой взгляд и тут же напустила на себя привычную броню цинизма.

— Да так, ничего, — я продолжала улыбаться. — Просто вспомнилась первоначальная версия Ани. Та, которая на первом курсе плакала над «Хатико» и собирала бездомных котят.

Аня резко отвела взгляд, скрестила руки на груди:

— Не понимаю, о чём ты. Всё, хватит лирики. У нас дел невпроворот. Воду с колонки набрать надо, пока она есть. Где твои бидоны?

Она развернулась и быстрым шагом направилась к дому.

— Аня, они на чердаке бани!

Она резко изменила траекторию и пошла к бане, на ходу бормоча что-то про «сентиментальную чушь» и «детей переоценивают».

Но я видела. Видела, как она украдкой вытерла глаза, когда думала, что я не смотрю.

Старая Аня всё ещё была там, под бронёй. Просто очень глубоко запрятана.

Глава 12.

Мы стояли у колонки с четырьмя сорокалитровыми бидонами – старые, пластиковые, с выцветшими этикетками от подсолнечного масла. Я налегала на ржавый рычаг всем весом, качая воду. Механизм скрипел и стонал, но вода всё ещё шла – пока шла.

Аня держала третий бидон под углом – иначе горлышко не помещалось под носик колонки. Вода булькала, заполняя ёмкость мучительно медленно.

Я вдруг улыбнулась, вспомнив, как несколько десяток минут назад Аня тискала детей Максима – такая искренняя, открытая, какой я её не видела годами.

— Что ты улыбаешься? — Аня подозрительно прищурилась.

— Да так, ничего, — моя улыбка стала ещё шире.

— Ты бы лучше о себе подумала, — Аня переставила полный бидон и подсунула следующий. — Смотрела на своего Максима так, что готова была на шею ему прыгнуть и засосать прямо там. Ещё немного – и дети увидели бы поучительное зрелище.

— Чепуху не говори! — я покраснела до корней волос.

Но она была права. Когда он смотрел на меня с банкой компота, что-то внутри меня готово было сорваться с цепи. Если бы дети не прибежали…

— Эй! Кто там воду ворует?! — раздался сзади пронзительный голос. — Сейчас полицию вызову! Стоять! Не двигаться!

Мы с Аней синхронно обернулись. У калитки стояла тётя Лена – невысокая полная женщина лет шестидесяти, в цветастом халате поверх спортивного костюма. Седые волосы убраны под косынку в горошек, на носу очки в толстой оправе, в руке – деревянная палка, которой она грозно размахивала.

— Тётя Лена, это я! Ева! — я замахала руками.

Тётя Лена прищурилась, поправила очки, и её лицо мгновенно смягчилось. Она бросила палку и заковыляла к нам, раскрыв объятия.

— Евочка! Родная моя! — она обняла меня так крепко, что рёбра затрещали. Пахло от неё валерьянкой и свежеиспечённым хлебом. — Как долго мы не виделись! Как ты похорошела! Вылитая мама, царство ей небесное!

— Да, с похорон не виделись, — я обняла её в ответ, чувствуя, как тепло разливается в груди. Тётя Лена была последней ниточкой, связывающей меня с родителями.

Она отпустила меня, вытерла глаза краем фартука.

— Тётя Лена, познакомьтесь, — я кивнула на Аню. — Это Аня, моя лучшая подруга. Приехала со мной из города. Ань, это тётя Лена – наша соседка и лучшая подруга моей мамы.

Аня натянула вежливую улыбку – ту самую, которую надевала при знакомстве с чьими-то друзьями.

— Очень приятно.

— Взаимно, деточка, — тётя Лена окинула Аню оценивающим взглядом, как будто прикидывая, подходит ли такая подруга её почти-дочери.

Потом посмотрела на наши бидоны:

— А что это вы с таким количеством тары делаете? Запасы на зиму?

Я растерялась:

— Тётя Лена, а вы разве не в курсе, что происходит? В мире, в стране?

— А что происходит-то? — она озадаченно нахмурилась. — Я третий день с огородом вожусь, некогда новости смотреть.

Мы с Аней переглянулись. Аня закатила глаза – мол, где ты таких находишь?

— А отсутствие газа, электричества и связи вас не смутило? — я осторожно спросила.

— Так это же временно! — тётя Лена махнула рукой. — У нас летом вечно что-то отключают. То проверка, то профилактика, то авария. Я уже привыкла. День-два – и всё включат обратно.

— Ох, тётя Лена… — я почесала затылок, подбирая слова. — Даже не знаю, с чего начать…

Я попыталась объяснить коротко, но понятно. Рассказала, что произошла глобальная кибератака на всю мировую финансовую систему. Что все деньги просто исчезли. Обнулились. Что нигде больше ничего не записано – кто кому сколько должен, у кого сколько денег было. Что во всём мире хаос – люди бунтуют, громят магазины, не понимают, что делать. Что правительства отключают электричество, воду, газ, связь, чтобы люди не получали новости и думали только о выживании. Что никто больше не работает – зачем, если денег нет? Что всё рухнуло.

Тётя Лена слушала, приоткрыв рот. Глаза становились всё шире и шире.

— Ох, я же говорила, что эти ваши интернетные деньги до добра не доведут! Карточки эти, приложения… Вот наличные – это да, это надёжно! У меня, слава богу, заначка есть, под матрасом. Тысяч двадцать. А когда свет с газом вернут-то?

Мы с Аней опять переглянулись. Я видела, как Аня сжимает челюсти, чтобы не сказать что-нибудь резкое.

— Тётя Лена… — я взяла её за руку. — Как бы помягче сказать… В ближайшее время на это можно не рассчитывать. Я вам советую тоже запастись водой из колонки, пока она есть. Скоро и вода закончится. А без воды прожить намного сложнее, чем без света и газа.

— Господи Иисусе! — тётя Лена перекрестилась. — Что ж теперь делать-то? Как жить? Евочка, ты серьёзно?

— Абсолютно серьёзно. Идите домой, берите все ёмкости, какие есть – вёдра, кастрюли, банки, бутылки. И наполняйте водой. Прямо сейчас.

— Ой, бегу, бегу! — тётя Лена развернулась и затрусила к своему дому, на ходу причитая: — Апокалипсис! Конец света! Господи, спаси и сохрани!

Когда она скрылась за калиткой, Аня выдохнула:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что за старая маразматичка? Сразу, блять, орать начала про воровство, полицией угрожать! Я думала, только в городах такие отбитые живут. А в деревне, где все друг друга знают, должны быть добрее. Ошиблась, видимо. И она вообще в курсе, что наличка уже давно не используется как средство платежа? Нахрена она держит эти 20 тысяч под матрасом?

— Ань, не говори так про неё! — я возмутилась. — Она хорошая, правда. Просто с незнакомцами осторожная. У нас тут раньше была проблема – парни из соседних деревень приезжали ночью, сливали бензин из машин и тракторов. Несколько раз ловить пытались, но те всегда успевали сбежать.

— И чем закончилось?

— Ничем особенным. В какой-то момент просто перестали приезжать. Как будто почувствовали, что готовится засада. С тех пор тётя Лена всех незнакомцев подозревает. Но сама она добрейшей души человек! Пирожки печёт – пальчики оближешь. С капустой, с картошкой, с вишней… Тебе обязательно нужно попробовать, когда она снова печь будет.

— Ага, в нынешних реалиях будет она тебе пирожки стряпать, — Аня фыркнула. — Банально тесто не сможет сделать – слишком много компонентов, которые на огороде не вырастишь. Мука закончится, дрожжи, сахар, масло. И вообще, зря ты ей про воду сказала. Пусть бы сидела в своём мирке и ждала, когда всё включат обратно.

— Ань, ну не будь такой злой, пожалуйста! — я укоризненно посмотрела на неё. — Она же наша соседка. И сейчас, в этой ситуации, мы все становимся одной большой семьёй. Нужна взаимовыручка, поддержка друг друга.

— Большая семья, блять, — Аня закатила глаза. — Одна – шлюха, которая ебётся со всеми подряд и выскакивает замуж за парня, в которого была и остаётся влюблена её некогда лучшая подруга. Вторая – маразматичка, которая живёт в параллельной реальности с наличкой под матрасом. Боюсь представить, кто обитает вон в том доме.

Она кивнула на четвёртый дом, стоявший по соседству с Катиным. Дом выглядел заброшенным – окна выбиты, в крыше зияла дыра размером с колесо от трактора, забор местами повален, местами вообще отсутствовал. Крапива и бурьян захватили двор, превратив его в непроходимые джунгли.

— Судя по внешнему виду, — продолжила Аня, — там явно обитает какая-нибудь карга лет девяноста, которую бросили все дети и оставили доживать последние дни в полном одиночестве.

— В этом доме уже очень давно никто не живёт, — я закрутила крышку на последнем бидоне. — Раньше там жила баба Нина с пятью детьми. Все выросли, разъехались по городам. Но приезжали регулярно – на выходные, на праздники, летом в отпуска. После её смерти дом опустел. Дети так и не смогли поделить наследство, поссорились. Теперь никто не приезжает, и дом пустеет, постепенно разрушаясь.

Я выпрямилась, потирая поясницу. Четыре полных бидона стояли у колонки, как часовые.

— Так, Ань, давай – ты сверху держи, я снизу подхвачу.

Мы взялись за ручки первого бидона. Сорок литров воды – это сорок килограммов чистого веса, плюс сам бидон. Подняли, и я сразу почувствовала, как тянет плечи, режет ладони.

— Какая тяжесть! — я пыхтела, краснея от натуги.

— Это ещё цветочки, — Аня тоже вся раскраснелась, вены на шее вздулись от напряжения.

— А что может быть хуже? — я переставила ноги пошире, пытаясь найти баланс.

— Когда вода в колонке закончится, а потом и наши запасы, придётся к роднику ходить. Представь – тащить такую хрень по лесной тропе, да ещё и со склона поднимать.

Я представила эту картину. Две хрупкие девушки тащат один бидон с водой от того родника. Да ладно тащить – как туда воду наливать вообще? Придётся пятилитровыми бутылками туда-сюда мотаться несколько раз.

Мы дотащили бидон до калитки, прошли через двор, чуть не уронив груз на повороте. У крыльца остановились, поставили бидон на землю. Руки тряслись, спина ныла.

— Куда тащить-то? — Аня вытерла пот со лба. — В дом?

— Да, — я тоже пыталась отдышаться. — Думаю, два в дом поставим, два в баню. Хотя для бани запасы у нас скромные – на пару полноценных банных дней максимум.

— Это хреново, — Аня помассировала плечи. — В летнюю жару без возможности нормально помыться… Хотя кому тут нужны чистые, накрашенные бабы? Не о том сейчас думать надо. Будем экономить грамотно – не зря же экономический факультет закончили. Предлагаю, пока в колонке есть вода, ходить туда с вёдрами для текущих нужд. Бидоны – это неприкосновенный запас.

Я кивнула:

— Надеюсь, вода в колонке ещё долго продержится.

— Надейся-надейся, — Аня произнесла это тем тоном, который я знала слишком хорошо. Тоном, означающим «жди обратного».

Значит, вода может закончиться в любой момент.

— Чего застыла? — Аня нагнулась к бидону. — Давай, ещё до дома дотащить надо.

Мы снова взялись за ручки. С трудом преодолели три ступеньки крыльца – бидон бился о перила, вода плескалась внутри. Дверь пришлось открывать ногой, придерживая груз на весу. Наконец дотащили до кухни, поставили у стены.

Я выпрямилась, и спина прострелила болью от копчика до лопаток. Аня тоже морщилась, разминая поясницу.

— Ева, это полный пиздец! — она села на стул, растирая плечи. — Я не помню, когда последний раз такую тяжесть поднимала. В спортзале максимум десятикилограммовые гантели брала, и то тренер ругался. Слушай, может, твоего Максима попросим помочь?

— Нет, Ань!

— Почему? — она удивлённо подняла брови. — Боишься, что откажет?

— Как раз наоборот – он с радостью согласится, — я покачала головой. — Просто… я не хочу его просить. Рядом с ним я теряю контроль над собой. Сегодня чуть не сорвалась. Я Кате пообещала не лезть в их семейную жизнь. А тут получается, за один день дважды о помощи прошу. Будто намекаю, что я такая беззащитная, без сильного мужского плеча не справлюсь. Нет! Мы справимся сами! Один бидон дотащили же! И остальные три дотащим!

Аня промолчала, но посмотрела на меня с уважением, поджав губы в одобрительной улыбке.

— Правильно, — она встала, потянулась. — Нахер этих мужиков. Сильные независимые девушки и с апокалипсисом справятся.

Мы вышли из дома и направились обратно к колонке. Ещё три рейса. Ещё три пытки.

Но я справлюсь. Мы справимся. Без Максима.

Глава 13.

Последние два часа мы провели за приготовлением ужина. На кухне, среди нарезанных овощей и грязной посуды, царил организованный хаос. Я чистила картофель – штук пятнадцать крупных клубней из наших запасов. Шкурка снималась тонкими лентами, обнажая белую мякоть. Аня рядом шинковала морковь – три большие морковки превращались под её ножом в аккуратные кружочки.

— Лук будешь резать? — она кивнула на три луковицы.

— Давай ты, — я отодвинула к ней разделочную доску. — У меня от лука всегда слёзы градом, а у тебя иммунитет.

Пока Аня расправлялась с луком, даже не морщась от едкого запаха, я нарезала картофель крупными кубиками. В большую миску – чтобы всё поместилось.

Во дворе мы организовали импровизированную летнюю кухню. Из сарая вытащили две складные скамейки – древние, со времён моего деда, но ещё крепкие. Между двумя кирпичами развели костёр – сухие ветки, старые газеты из дома, спичка – и вот уже весёлое пламя лизало закопчённое дно котелка.

Котелок нашёлся на чердаке– десятилитровый, чугунный, с проволочной дужкой. Отец когда-то ходил с ним на рыбалку. Мы наполнили его водой из пятилитровых бутылок почти доверху – хотели наготовить супа на несколько дней, чтобы каждый раз не возиться с костром.

Вода закипела минут через двадцать. Мы засыпали овощи – сначала картофель, через десять минут морковь с луком. Соль, перец, лавровый лист. Нашлась даже банка тушёнки – решили добавить для навара.

Теперь мы сидели на скамейках у костра, глядя на огонь. Котелок булькал, распространяя умопомрачительный запах. Желудок сводило от голода – за весь день мы съели только несколько кусков пирога.

Аня взяла половник, зачерпнула суп, осторожно поднесла к губам, подула и попробовала.

— Ну как? — я с нетерпением смотрела на неё.

— Супер! — её лицо расплылось в довольной улыбке. — Давай тарелки, будем ужинать.

Я протянула ей первую тарелку – глубокую, с облупившимися по краям цветочками. Аня наполнила её до краёв, осторожно передала мне. Я схватилась за края и тут же отдёрнула руки.

— Ай, блять!

— Милая, осторожнее! — Аня покачала головой. — Горячая же, только с огня.

Я взяла тарелку через полотенце, поставила на наш импровизированный стол – отпиленный кусок толстого дерева, который мы нашли среди дров. Протянула Ане вторую тарелку, она наполнила и её, поставила перед собой.

— Ну что, приятного аппетита, — она подняла ложку, как бокал для тоста.

— Приятного!

Первая ложка обожгла язык, но вкус… Господи, какой вкус! Наваристый бульон, разварившаяся картошка, сладковатая морковь, остринка лука. После дня на свежем воздухе и физической работы этот простой суп казался амброзией богов.

— Ммм, — я застонала от удовольствия. — Как же вкусно! Я с котелка только уху ела на рыбалке с папой. Картофельный суп – впервые. Но получилось просто бомбически!

— А я вообще с котелка никогда не ела! — Аня уплетала за обе щёки. — Максимум – шашлыки на мангале. А тут прямо походная романтика!

Мы ели жадно, торопливо, обжигаясь и не замечая этого. Тарелки опустели за считанные минуты. Аня, не спрашивая, налила нам по второй порции.

— Ань, — я прожевала кусок картошки, — мы же это готовили на несколько дней! А съедим за один вечер!

— Не переживай, — она махнула ложкой. — От двух лишних порций погода не изменится. Главное – найти место для хранения. На улице июнь, жара, скиснет за ночь. Есть идеи?

— Погреб! — меня осенило. — Точно, у нас же погреб есть! Там всегда холодно. Только надо крышкой плотно закрыть, чтобы мыши не залезли.

Аня скривилась, представив суп с плавающей мышью:

— Ева, фу, блять, не порти аппетит! Я тут ем!

Вдруг калитка скрипнула, и во двор вошла знакомая фигура. Максим. Опять. Второй раз за день. Сердце предательски ёкнуло.

Он подошёл к нам, улыбаясь:

— Приятного аппетита, девочки!

— Спасибо, — ответили мы хором.

Я вскочила со скамейки так резко, что та качнулась:

— Максим, садись! Я сейчас тебе супа налью! Он очень вкусный, правда! Ты обязательно должен попробовать!

— Спасибо, Ев, не надо. Мы только что поужинали. — Он замялся, почесал затылок – его фирменный жест смущения. — Так, зачем я пришёл-то… А! Девочки, не хотите в баню? У нас истоплена, вода горячая. Грех не воспользоваться.

— Спасибо, Максим, — я покачала головой. — Мы свою истопим. Не хотим вас беспокоить.

— Да какое беспокойство? — он развёл руками. — Зачем вам тратить дрова, спички, газеты? И воду таскать из родника придётся. У нас в баке достаточно воды, на вас точно хватит. Если холодная ещё нужна будет для ополаскивания – занесу.

У меня глаза расширились. Из родника? Но это значит…

— Из родника? Ты хочешь сказать… — я не договорила, боясь услышать подтверждение.

— Да, Ева. Вода в колонке кончилась. Час назад последние капли выдавила.

Я повернулась к Ане. Она продолжала невозмутимо есть суп, даже бровью не повела. Будто знала, что так и будет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Максим, тогда тем более не стоит, — я попыталась отказаться. — Вы с Катей должны экономить воду. У вас дети, им мыться надо. Запасы беречь.

— Не переживай, мы подготовились. Несколько бидонов наполнили, пока вода была. От одного вашего похода в баню ничего не изменится. И потом, — он улыбнулся, — помнишь, как твоя мама говорила? Два раза кипятить воду вредно для здоровья. Всё равно придётся вылить из бака и новую греть.

Я молчала, не зная, что ответить. С одной стороны, баня – это спасение после такого непростого дня. С другой – это баня Максима и Кати. Их семейное пространство.

— Мы придём, спасибо большое! — Аня решила за нас обеих.

Я посмотрела на неё – мол, зачем согласилась, у нас же своя? Она пожала плечами – какая, мол, разница, баня есть баня.

— Вот и отлично! — Максим просиял. — Как доедите, приходите. Дверь открыта.

Он развернулся и ушёл, оставив нас доедать суп.

— Ань, зачем ты согласилась? — я зашипела, когда калитка закрылась.

— А что, откажемся от бани из-за твоих тараканов? Если будем свою топить, снова много времени уйдёт, а я сильно устала, — она пожала плечами. — Помоемся, поблагодарим и уйдём. Не на ночь же он нас зовёт.

Хотя от этой мысли по телу пробежала предательская дрожь.

Глава 14.

Мы стояли в предбаннике Максима и Кати. Помещение было небольшим – метра три на два, с лавкой вдоль стены, несколькими крючками для одежды и маленьким окошком, затянутым плотной шторкой. Без электричества было сумрачно, только полоска вечернего света пробивалась через щель между шторой и рамой.

Аня без всяких церемоний начала раздеваться. Стянула через голову голубую футболку, бросила на лавку. Расстегнула джинсовые шорты, спустила их вниз вместе с трусиками одним движением. Лифчик полетел следом.

И вот она стояла передо мной абсолютно голая. Без какого-либо стеснения. Если прошлой ночью на ней хотя бы трусики оставались, то сейчас – ничего. Всё было видно хорошо, несмотря на тусклый свет. Её тело – идеальное, стройные ноги, плоский живот, большую грудь с розовыми сосками, аккуратный треугольник светлых волос внизу живота.

Я отвернулась, почувствовав, как щёки заливает краска. Стало неловко. Очень неловко.

— Ань, давай ты одна помоешься. Я потом зайду. Мне как-то… неловко.

Я шагнула к двери, но Аня схватила меня за запястье.

— А ну стой! Как я тут одна, без тебя? А если ошпарюсь кипятком? А кто меня веником парить будет?

— Не переживай, всё будет нормально, — я попыталась высвободить руку. — Люди постоянно в одиночку парятся. Справишься.

— Ева, ну пожалуйста! — в её голосе появились умоляющие нотки. — Я ни разу в жизни в настоящей бане не была! Только в спа-салонах, где тебя обслуживают. Ну не бросай меня!

Я глубоко вздохнула:

— Ладно.

Медленно, нехотя начала раздеваться. Аня стояла и смотрела, как будто боялась, что я сбегу, если она отвернётся.

Теперь мы обе стояли голые. Мне было мучительно неловко. Я инстинктивно прикрыла грудь одной рукой, вторую опустила вниз, хотя понимала, что это бесполезно. Аня же стояла абсолютно расслабленно, даже не пытаясь прикрыться.

— Пошли, — она толкнула дверь в парилку.

Горячий воздух ударил в лицо, как пощёчина. Внутри было ещё темнее – маленькое окошко под потолком давало минимум света. Двухъярусный полок, печь-каменка с грудой раскалённых камней, деревянные стены, потемневшие от времени и пара.

— Ну давай, учи новичка, — Аня остановилась у входа, озираясь.

Я рукой аккуратно отодвинула Аню подальше от банной печи – чтобы не обожглась случайно. Взяла ковш, висевший на гвозде, зачерпнула воду из открытого бидона и плеснула на камни.

Шшшшш! Камни зашипели, как разъярённые змеи. Облако пара взметнулось к потолку, а потом обрушилось на нас обжигающей волной.

— О, блять, горячо! — Аня замахала руками перед лицом. — Давай ещё!

Я уже забиралась на верхний ярус, стараясь не думать о том, как выгляжу со спины.

— Нет, Ань, достаточно. Воду экономить надо.

— Ева, Максим же сказал – если что, ещё принесёт.

Я покачала головой. Не хочу я, чтобы Максим нам ещё воду таскал. И так уже слишком много одолжений.

Аня закатила глаза:

— Ладно, скряга.

Она полезла наверх, устроилась рядом со мной. Наши бёдра соприкасались, и я старалась не думать об этом контакте «кожа к коже».

— Вот она – настоящая деревенская баня! — Аня откинулась на стену, закрыв глаза.

Я усмехнулась.

— Ты ещё и минуты не просидела, рано восторгаться.

— А я уже чувствую прилив сил! Готова ещё два дома отмыть от пыли!

Мы рассмеялись. Смех разрядил напряжение, и мне стало чуть легче.

— Всё, давай, попари меня! — Аня сказала, повернувшись ко мне.

— Ань, давай сначала прогреемся как следует.

В итоге мы так просидели пять минут. Молча. Слушая, как трещат дрова в печи, как капает пот на деревянный пол. Кожа горела, дышать было тяжело, но это было приятно. Очищающе.

Но Аня всё же заставила меня встать с места.

— Ну, давай уже, — сказала она, разлегшись на животе на верхнем ярусе.

В тазике с холодной водой отмокал берёзовый веник. Я взяла его, окунула в воду, пропитала. Вода стекала с веток, холодная, контрастирующая с жаром парилки. Провела веником по спине Ани – медленно, от плеч до поясницы. Холодная вода коснулась её раскалённой кожи.

— Ааах! — она застонала. — Холодно!

Я начала методично охаживать её веником – по спине, по ногам, по рукам. Не сильно, но ощутимо. Листья шелестели, оставляя на коже красные следы.

И тут дверь в предбанник скрипнула.

Я замерла, положив веник в тазик.

— Ань, ты слышала? Кто-то зашёл.

Аня резко села, прикрыв грудь руками.

В предбаннике раздались шаги, звук падающей одежды, чей-то голос.

— Ева, — Аня зашипела, — ты что, дверь не закрыла на защёлку?!

Я стояла как вкопанная. Кажется, действительно забыла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вдруг дверь в парилку распахнулась. Я инстинктивно прижала одну руку к груди, другую опустила вниз, пытаясь прикрыть хоть что-то. Сердце колотилось где-то в горле – кто это?

И в дверном проёме появилась… Катя. Причём тоже абсолютно голая. Полностью. Без единой нитки. Её тело – худое, с выступающими рёбрами, маленькой грудью, узкими бёдрами – было видно целиком в тусклом свете парилки. Кожа бледная, без загара.

Без какого-либо стеснения. Похоже, только мне одной в этом мире неловко в таком состоянии.

Конечно, мы были лучшими подругами в детстве, но в баню вместе никогда не заходили. Деревенская скромность не позволяла. А тут ещё я не одна была – с Аней. Но Катю это вообще, казалось, не беспокоило.

Хотя, возможно, даже хорошо, что это она. А то уже начала бояться, что к нам вошли какие-то воры, которые решили украсть наши вещи из предбанника. Или ещё хуже – Максим…

Катя вошла в парилку полностью, закрыв за собой дверь. Я стояла перед ней, всё ещё прикрывая себя руками. Со спины я чувствовала, как Аня начала гореть. Буквально. Её взгляд я ощущала физически – острый, злой, готовый испепелить. По её дыханию поняла – она готова была разразиться гневной тирадой о личных границах и неприкосновенности частной жизни.

Мои глаза встретились с Катиными. Она смотрела на меня с такой болью, с такой мольбой, что я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

— Ева, — начала она тихо. — Привет ещё раз.

Я ответила, стараясь держать голос ровным:

— Привет. А ты…

Не успела я договорить, как Катя бросилась ко мне. Шагнула быстро, закрыла расстояние между нами за секунду и крепко обняла меня. Её голое тело прижалось к моему. Я почувствовала её дрожащую кожу. Её руки обхватили мою спину, голова уткнулась мне в плечо.

И она начала говорить. Быстро, сбивчиво, захлёбываясь словами.

— Ева, ну прости ещё раз. Прости-прости-прости. — Голос её дрожал, ломался. — Мне очень больно на душе, что я с тобой так поступила. Я должна была себя контролировать. Ради нашей дружбы. А я… я повела себя как последняя сука, предательница!

Она сжала меня сильнее. Я чувствовала, как её грудь вздымается и опускается, как её пальцы впиваются мне в спину.

— Мне было невыносимо плохо без тебя все эти годы! — продолжала она, и голос её стал тише. — Каждый день вспоминала наше детство, наши секреты, наши мечты. Я так скучала! Не хочу потерять тебя из-за этой дурацкой истории с Максимом! Из-за своей глупости. Я люблю тебя, Ева! Ты моя единственная настоящая подруга!

Я услышала всхлипывания – она плакала, уткнувшись мне в плечо. Горячие слёзы смешивались с потом. Это было искренне, без игры. Просто изливала душу, всё, что копилось внутри эти девять лет.

Я машинально обняла её в ответ, погладила по мокрым от пота волосам.

И тут до меня дошло. Максим! Он не просто так предложил нам сходить в баню. Он понимал, что между мной и Катей повисло напряжение, обида, недосказанность, пусть он и не знал причину всего этого. А баня всегда сближает – голые люди не могут врать друг другу. Как я сразу не догадалась?

Мы стояли в объятиях минуту, может, две. Катя постепенно успокаивалась, её всхлипывания стихали.

Я через плечо глянула на Аню. Та сидела на полке с таким выражением лица, будто смотрит особенно бредовый арт-хаус в кинотеатре. В её глазах читалось: «Что за хрень тут происходит?»

Мы с Катей отстранились друг от друга. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, размазывая слёзы по щекам.

— Ева, прости ещё раз. Я знаю, сколько боли тебе причинила.

— Кать, хватит извиняться, — я устало улыбнулась. — Я уже простила тебя. Время назад уже не отмотаешь. Что было, то было.

Катя снова прижалась ко мне, но теперь уже не так отчаянно – просто крепкие дружеские объятия.

Я не помню, чтобы Катя когда-либо так извинялась. Она хоть и была деревенской девушкой, но с характером. Твёрдым, упрямым. Если и признавала свои ошибки, то явно по десять раз не извинялась – так, бросит одно «извини» и всё. А может, она за девять лет так сильно изменилась? Семейная жизнь заставила её кардинально поменяться? Материнство? Кто его знает.

Мы разомкнули объятия, я взяла её за руку и подвела к полке, где на верхнем ярусе всё это время сидела Аня.

— Ань, познакомься, — я жестом указала на Катю. — Это Катя, моя подруга детства. Кать, это Аня, моя лучшая подруга из города.

— Очень приятно! — Катя протянула руку для рукопожатия.

— Мне тоже, — Аня пожала протянутую руку, но по её тону было ясно – приятного мало. Но она держала себя в руках.

Пауза повисла в воздухе, смешиваясь с паром.

— А я тебя примерно такой и представляла по рассказам Евы, — Аня прищурилась, разглядывая Катю.

— В смысле? — Катя наклонила голову.

— Ну, внешность типичная для деревенской девушки. Простая, без изысков.

Катя кивнула, не понимая, что это комплимент или нет.

— А мне Ева про тебя ничего не рассказывала, — невинно заметила она.

Лицо Ани окаменело. Я видела, как она стискивает челюсти, чтобы не выпалить что-то вроде: «Конечно, не рассказывала, вы же только сегодня днём увиделись впервые за девять лет, да и то на пять минут!»

— Давайте ещё посидим! — я быстро вмешалась, пока всё это с уст Ани не вылилось. — Раз уж собрались.

Ане явно не нравилась эта идея. Я видела это по её лицу. Она определённо хотела продолжения массажа веником, но промолчала и подвинулась влево, освобождая место. Катя забралась на полок и села справа. Я оказалась в центре – между прошлым и настоящим, между двумя лучшими подругами из разных эпох моей жизни.

Пар окутывал нас троих, каждую со своими секретами и обидами.

Банная терапия по-деревенски.

Глава 15.

Несмотря на всю неловкость и напряжение, этот поход в баню оказался не таким уж плохим. Даже хорошим, если честно.

Мы болтали обо всём и ни о чём. Катя рассказывала про детей – как Ваня в прошлом году чуть не утонул в речке, как Маша научилась читать в четыре года. Аня травила байки из городской жизни – про коллег-идиотов, про начальника-самодура, про корпоративы, которые всегда заканчивались скандалом. Я вспоминала университетские годы и первые разочарования взрослой жизни.

Потом Катя попарила нас. Сначала Аню – уложила её на живот, взяла веник и начала работать. Она парила так, по-деревенски, как никто в городской бане не умеет. Сильно, уверенно, со знанием дела. Веник шлёпал по спине, плечам, ягодицам Ани, оставляя красные отпечатки. Аня лежала, постанывая от каждого удара – не от боли, а от наслаждения, полностью расслабившись.

Потом меня – и под её уверенными движениями я почувствовала, как тело становится лёгким, свежим, будто мне снова пятнадцать лет. Кожа розовела, мышцы расслаблялись, усталость последних дней выходила с потом. Катя знала своё дело – каждый удар веника был выверен, каждое движение отточено годами практики.

Время пролетело просто незаметно. Я даже не знаю, сколько часов прошло. Два? Три? Может, больше. Мы там пробыли очень долго. Парились, обливались холодной водой, остывали в предбаннике, снова забирались на полки, сидели, разговаривали.

К нам даже Максим подходил несколько раз. Стучал в окно и спрашивал:

— Девочки, всё в порядке? Живы?

Мы отвечали хором:

— Да, всё хорошо!

Мало ли мы там в обморок упали. Но всё было хорошо.

Когда наконец вышли на улицу, было темно. Совсем темно. Чернильное небо, усыпанное звёздами. Луна – полная, яркая, висела низко над горизонтом, освещая всё вокруг призрачным серебристым светом. Без уличных фонарей, без света в окнах деревня казалась вымершей. Явно время было больше десяти вечера. Может, одиннадцать.

Попрощавшись с Катей – она обняла меня на прощание, крепко, долго, – мы с Аней в этой темноте, освещаемой лишь луной и звёздами, доползли до нашего участка. Ноги заплетались от усталости и расслабленности после бани. Калитка скрипнула особенно громко в ночной тишине.

Внутри дома же было ещё темнее, чем на улице. Кромешная тьма. Я не видела собственной руки перед лицом. Пришлось двигаться на ощупь – прошла в зал, нащупала шкаф с сервизом, открыла дверцу. Нашарила свечи – старые, огарки, которые мама хранила на случай отключения электричества. Чиркнула зажигалкой, и маленький огонёк озарил комнату танцующими тенями.

И уже хоть что-то было видно.

Я вновь начала раскладывать диван. Взялась за спинку, потянула на себя. Механизм заскрипел, но поддался. Диван раскрылся, превратившись в широкую постель. Аня помогала мне расстелить бельё – достала из шкафа простыню, встряхнула её, и мы вместе расправили по всей длине дивана. Потом я просто положила одеяло поверх, аккуратно выровняв край. Аня взбила подушки и уложила их у изголовья.

Я выпрямилась, вытирая пот со лба.

— Хорошо посидели, не правда ли?

Аня посмотрела на меня без изменения в лице.

— Только не говори, что всерьёз простила эту суку.

Я вздохнула.

— А почему нет? — я пожала плечами, присев на край дивана. — За что мне на неё злиться? Мы с Максимом не встречались, я уехала в город, бросив их всех здесь. К тому же у меня самой были две попытки построить отношения – с Артёмом, потом с Димой. Что, Максим должен был хранить себя для моего гипотетического возвращения? Тем более, видишь, взаимности не было. Мы явно бы не сошлись.

— Господи, Ева, — Аня тоже села на край дивана, глядя на меня с недоумением. — Иногда я просто поражаюсь тобой. Ты понимаешь вообще? Она выскочила замуж не за абы кого, а именно за парня, на которого ты пускала слюни с подросткового возраста. В которого была влюблена без памяти. Ты слишком добрая и наивная для этого жестокого мира. Тебе повезло, что рядом с тобой именно я, иначе об тебя ноги вытирали бы все кому не лень. Просто поверь моему опыту – она та ещё сука. Один раз вставила палки в колёса – вставит и во второй.

— Ань, что-то ты в бане молчала, — я усмехнулась. — Когда она тебя веником охаживала, ты лежала и постанывала от удовольствия. Млела прямо.

Аня фыркнула, отводя взгляд.

— Ну что я могла поделать? — Аня развела руками. — У неё руки золотые, это факт. Прости, дорогая, но твои удары веником по сравнению с её – это так, поглаживание котёнка. Мягко, нежно, но эффекта ноль. Но это не значит, что я должна забыть, какую подлянку она тебе устроила!

— Подлянка, не подлянка, давай забудем, — я махнула рукой. — Это всё в прошлом. Нужно жить настоящим.

— Как знаешь, — Аня покачала головой. — Но я бы на твоём месте держала ухо востро. В оба глаза смотрела бы.

— Да ну, Ань, ну что она ещё может такого сделать? — я рассмеялась. — У меня и так ничего нет, кроме тебя. Или ты хочешь сказать, что она может настроить тебя против меня? Или увести тебя? — Я посмотрела ей в глаза. — Ань, ты же не предашь меня?

Аня коснулась руками моего лица. Мягко. Нежно. Её ладони обхватили мои щёки, большие пальцы погладили скулы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну ты что, милая, — прошептала она. — Конечно нет. Я тебя никогда не предам – ты для меня ценнее всего на свете. Просто… не доверяй ей слишком сильно. Держи дистанцию.

Она отпустила меня и начала раздеваться с привычной непринуждённостью. Стянула футболку, расстегнула шорты. Лифчик полетел на стул. В одних трусиках забралась под одеяло, устроившись у стены.

Я уже начинала привыкать к её раскованности, но всё равно спросила:

— Ань, может, всё-таки окно откроем?

— Ева, я не понимаю, чего ты стесняешься, — она приподнялась на локте. — Я твоя лучшая подруга, а не какой-то случайный мужик с улицы. Мне даже страшно представить, в каком ты была состоянии, когда ты девственности лишалась. Небось, под одеялом раздевалась и свет гасила? И окно открывать не будем – слишком опасно. Даже если ты начнёшь петь песни про то, что в деревне все свои, и врываться и воровать никто не будет, это ничего не изменит. Времена изменились.

— Ань, я уже почти не стесняюсь, — я начала раздеваться, стараясь делать это естественно. — Просто с открытым окном в жару спать приятнее. Но раз ты настаиваешь…

Футболка. Юбка. Лифчик – я всё-таки повернулась спиной к Ане, снимая его. Подошла к свече, наклонилась и задула её. Пламя погасло, и комната погрузилась в темноту.

Я легла на диван рядом с Аней, укрылась одеялом, повернулась на бок, закрыла глаза, проваливаясь в сон. Завтра будет новый день. Третий день новой жизни.

Глава 16.

Две недели пролетели незаметно, словно их и не было. Я перестала следить за днями недели – среда это или воскресенье, какая разница в мире без работы, без обязательств, без будильников? Первое июля или пятое – всё едино. Никаких дедлайнов, никаких отчётов к понедельнику, никаких совещаний по пятницам. Время потеряло свою власть над нами.

Что изменилось за эти две недели? По большому счёту – ничего. Жизнь шла своим чередом, только без благ цивилизации. Без электричества мы научились обходиться свечами и солнечным светом. Без водопровода – бегать к роднику с пятилитровыми бутылками стало рутиной. Туда-сюда, туда-сюда, по четыре рейса в день. Для питья, для готовки, для минимальной гигиены.

За две недели мы с Аней всего четыре раза сходили в баню – экономили дрова и силы. Каждый раз это было событие – натаскать воды, перетащить дрова, растопить печь, нагреть воду. Целый день подготовки ради часа блаженства.

Котелок стал центром нашей кулинарной вселенной. Суп, макароны, варёная картошка, каша – всё готовилось в нём на костре во дворе. Без него мы бы точно с голоду померли. Правда, переливать горячее содержимое в кастрюли для хранения – та ещё морока. Обжигались регулярно, ругались, но справлялись.

Мясо закончилось через неделю. Все наши консервы – тушёнка, рыбные, паштеты – ушли в супы и каши. Теперь питались в основном крупами и овощами. Сухомятка, одним словом. Картофель почти закончился, осталось штук десять на самый крайний случай. Страшно думать, что будет через месяц. А про зиму вообще думать не хотелось – как пережить холода без отопления, без нормальной еды?

По вечерам сидели при свечах. Читали старые книги, играли в карты, которые нашлись в ящике стола. Телефоны давно умерли – никаких новостей из внешнего мира. Да и какие новости? Если что-то и изменилось, то явно не в лучшую сторону.

С Катей наладились отношения – каждый вечер сидели втроём или вчетвером, болтали о всякой ерунде. Даже Аня перестала на неё коситься и шипеть за спиной. А с тётей Леной – той самой «маразматичкой» – Аня вообще подружилась. Когда тётя Лена притащила пирожки с картошкой, испечённые в русской печи, Аня уплетала их за обе щеки, нахваливая. «Я же говорила, что она вкусно готовит», – напомнила я. «Ну да, согласна, ошиблась», – буркнула Аня с набитым ртом.

В этом постапокалиптическом мире были свои плюсы. Никто не дёргает, не звонит начальник с идиотскими поручениями, не надо улыбаться назойливым клиентам банка. Можно валяться на солнце, читать, спать сколько влезет. Никакой спешки, никакого стресса.

Сейчас мы с Аней лежали на двух древних раскладушках, найденных на чердаке среди прочего хлама. Я в красном купальнике, который чудом захватила из города. Аня в чёрном бикини. Солнцезащитные очки, полотенца под головой вместо подушек. Июльское солнце жарило нещадно, но после двух недель деревенской жизни мы уже привыкли.

Я растеклась на раскладушке, подставив лицо солнцу. Кожа приятно покалывала, впитывая витамин D. Когда я последний раз так расслаблялась? Даже во время отпуска не было такого абсолютного покоя. Там всё равно проверяла почту, отвечала на сообщения, думала о работе. А здесь – пустота. Блаженная, умиротворяющая пустота.

— Ева, а тут есть магазины? — голос Ани нарушил тишину.

Я улыбнулась, не открывая глаз:

— Ань, ну какие магазины в этой глуши? Мы же в деревне на три с половиной дома.

— Я понимаю, что деревня, огороды, всё своё растёт. Но всё же бытовая химия нужна была? Зубная паста, мыло, стиральный порошок? Где вы это брали? В соседние деревни за покупками ходили?

— Кто-то да, если очень нужно было, — я повернула голову к ней. — А так раз в неделю автолавка приезжала. Такая «Газель» с продуктами и всякой мелочью. По средам, если не ошибаюсь. Гудела на весь посёлок, все бабушки выползали со своими авоськами.

— И всё? — Аня приподнялась на локте.

— А чего ещё надо? Хлеб, соль, спички – всё необходимое привозили. А зачем тебе вообще магазин? Даже если бы он тут был, всё равно не работал бы сейчас.

— Понятное дело, что не работал бы. Зато внутри-то запасы остались бы! Можно было бы туда забраться и взять что-нибудь полезное. Зубную пасту ту же, мыло, консервы какие-нибудь. Явно что-то нужное там валялось бы.

— Ань, ну не надо опускаться до мародёрства! — я возмутилась.

— Привыкай, милая, — она пожала плечами. — Новая жизнь, новые правила. Выживает сильнейший и всё такое.

И вдруг:

— Привет!

Мужской голос раздался прямо над нами. Мы с Аней синхронно дёрнулись, как от удара током. Я сдёрнула очки – Максим стоял в двух метрах, улыбаясь.

— Блять, идиот! — Аня вскочила с раскладушки, прикрываясь полотенцем и отворачиваясь спиной.

— Прости, Ань, если напугал, — Максим выглядел смущённым.

Аня накидывала халат, злобно бормоча:

— Да причём тут напугал? Ты, блять, не видишь, что тут полуголые девушки загорают? А ты без всякого предупреждения, без стука подкрадываешься!

— А что такого? — Максим искренне недоумевал, разводя руками.

И правда, он не понимал. Для него девушки в купальниках – обычное дело. Мы с детства вместе на речку ходили, он видел меня в купальнике сотни раз. И Катю видел. И других деревенских девчонок. Для него это было нормально, естественно.

— Ань, ну что ты так грубо? — я села на раскладушке, поправляя лямки купальника. — Максим же не со зла.

— Не со зла точно, — Максим улыбнулся. — Я вам тут принёс немного клубники.

И тут я заметила у него в руках два прозрачных одноразовых стаканчика, доверху наполненных спелой клубникой. Ягоды блестели на солнце, как драгоценные камни – крупные, ярко-красные, с зелёными хвостиками.

Он протянул стаканчики нам. Я взяла оба, один передала Ане.

— Ой, спасибо огромное! — улыбнулась я.

Я взяла первую ягоду, положила в рот. Сладость взорвалась на языке, сок потёк по подбородку. Господи, я забыла, какой вкус у настоящей клубники! Не той пластиковой из супермаркета, а настоящей, с грядки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ммм, как вкусно! — я закрыла глаза от удовольствия. — Ань, не сиди с перекошенным лицом, попробуй!

Аня нехотя взяла ягоду, откусила половину. Её лицо мгновенно преобразилось – брови поднялись, глаза расширились.

— Ммм, и правда очень вкусно! — она взяла ещё одну. — Спасибо, Максим. И прости за мой грязный язык. Я просто не ожидала никого увидеть.

— Да ладно, ничего страшного, — он махнул рукой. — Я уже начал привыкать к твоему характеру. Две недели знакомства – срок достаточный.

Я взяла вторую ягоду – она была ещё слаще первой, с лёгкой кислинкой. И только проглотив, задала вопрос, который завертелся в голове:

— Максим, а где ты взял клубнику? Насколько помню, у Кати на огороде её никогда не было. Да и в твоём родительском доме тоже, если память не изменяет.

— Память тебе не изменяет, — он присел на корточки рядом с раскладушкой. — Я обменял клубнику. По бартеру.

— По бартеру? — Аня вскинула брови.

— Ну да. Товар на товар. Денег же…

Аня перебила Максима:

— Да знаю я, что такое бартер! В универе экономику изучала. Где здесь такое священное место для обмена?

— Не в нашей деревне. В Медовойске – это посёлок городского типа, километрах в пяти отсюда. Вы должны были через него проехать, когда сюда добирались.

Аня кивнула – мы там как раз из машины вышли.

— Там на рынке собираются люди, — продолжил Максим. — Называется «Торговомания», старый колхозный рынок. Ты, скорее всего, не знаешь, где он находится, а вот Ева должна помнить. Приносят кто что может – овощи, фрукты, яйца, молочко, самогон даже. И меняются. Вот мне за ведёрко клубники пришлось отдать три однолитровые банки нашей собственной сметанки. Корова-то даёт молоко каждый день, а клубника – редкость.

— В смысле, просто заняли места и спокойно торгуют? — Аня села, подтянув колени к груди. — Никто никого не грабит? Не режет за еду?

— Конечно нет! — Максим удивлённо посмотрел на неё. — А почему должны?

— В городе в первые же часы апокалипсиса люди начали выносить всё из супермаркетов. Дрались за последнюю булку хлеба. Я сама видела, как мужик вынес два телевизора. Телевизора, блять! Которые даже не работают!

— Город – это город, — Максим пожал плечами. — Там одни дикари живут, уж простите за прямоту. А у нас в деревнях и посёлках люди друг друга знают. Стыдно воровать у соседа.

— А как же слив бензина, про который Ева рассказывала? — Аня не унималась.

— Единичный случай. И то – приезжие были, не местные.

Аня задумалась, жуя клубнику. Я же ей то же самое говорила две недели назад, но она меня слушать не хотела – даже окна боялась открыть.

— Максим, а там всё можно обменять? — я взяла ещё ягоду.

— В основном продукты на продукты. Говорю же, овощи, фрукты, ягоды, молочко, яйца. А вам что-то нужно?

— Картофель заканчивается, — я вздохнула. — Штук десять осталось всего.

— Так вам картошка нужна? — он вскочил. — Давайте я вам принесу! У нас в погребе мешков пять прошлогодней лежит.

— Максим, не надо! — я замахала руками. — Оставь детям. Вдруг в этом году неурожай будет ещё? К тому же лично хочется попробовать эту бартерную систему. Интересно же!

— Тогда хотя бы давайте я вам баночку молока дам? Трёхлитровую. Как раз обменяете на картошку.

— Спасибо, Максим! — я улыбнулась. — Будем очень признательны.

— Тогда побегу, принесу, — он развернулся и быстрым шагом направился к калитке.

Мы с Аней остались сидеть с клубникой в руках.

— Бартер, значит, — задумчиво произнесла Аня, разглядывая ягоду. — Прямо средневековье какое-то. Или первобытнообщинный строй.

— Зато работает, — я откинулась на раскладушке. — Без денег люди вернулись к самому простому – меняю то, что есть у меня, на то, что нужно мне.

— И никто не грабит… — Аня всё ещё не могла поверить. — В городе бы уже все друг друга поубивали за ведро картошки.

— Это не город, Ань. Это деревня. Здесь другие правила.

Глава 17.

Мы втроём стояли на пыльной дороге между нашими домами. Я держала старый велосипед, который откопала в сарае среди садовых инструментов и ржавых вёдер. «Стелс» – когда-то модная модель для подростков, чёрная с красными вставками. Колёса пришлось подкачать древним насосом, раму протереть от многолетней пыли и паутины. Цепь скрипела, но крутилась. Для деревенских дорог – самое то.

На спине висел мой старый школьный портфель – нашла на чердаке в коробке с детскими вещами. Розовый, с облупившимся рисунком фей Винкс, молнии еле живые. Конечно, я могла взять свой городской рюкзак, но он мне нравился. Не хотелось пачкать его картофелем. К тому же я так и не разобрала его до конца – внутри оставались батарейки, разные таблетки и прочая мелочь.

— Ева, давай лучше я тебя подвезу, — Максим кивнул на свой автомобиль, стоящий у ворот. — На машине минут пять, и ты на месте. Зачем на велике в такую жару тащиться?

— Максим, не надо, пожалуйста! — я покачала головой. — И так уже столько одолжений. Банку молока дал – огромное спасибо. Но зачем тебе снова в Медовойск из-за меня ехать? Бензин тратить?

— Может, я поеду вместо тебя? — Аня схватила меня за руку. — Мало ли что случится. Нападёт кто-нибудь, а ты и постоять за себя не сможешь.

— Ань, хватит чушь нести! — я высвободила руку. — Максим же объяснил – деревенские люди не похожи на городских. Никто тут никого не тронет средь бела дня. Да и что у меня отбирать? Банку молока? Этот велосипед? К тому же ты не знаешь, где этот рынок находится.

— Блин, милая, я просто переживаю за тебя! — в голосе Ани звучала искренняя тревога. — Правда переживаю.

Она резко обняла меня, прижав к себе. Я одной рукой обняла её в ответ, второй придерживая велосипед, чтобы не упал.

— Ладно, Ань. Чем быстрее уеду, тем быстрее вернусь. Час максимум.

— Только осторожнее! — она отпустила меня, но тут же схватила за плечи. — Смотри в оба! Если что – бросай всё и беги!

— Не переживай, всё будет хорошо.

Я перекинула ногу через раму, устроилась на продавленном сиденье. Оттолкнулась ногой и поехала, оставляя Аню с Максимом позади.

Дорога до Медовойска заняла минут двадцать. Ехала аккуратно – грунтовка вся в выбоинах, а в портфеле стеклянная банка. Ещё не хватало разбить единственную валюту.

Старый колхозный рынок встретил меня гомоном сотен голосов. Народу было как на ярмарке в старые времена – яблоку негде упасть. Длинные ряды прилавков под навесами, и у каждого – продавец со своим товаром. Точнее, меняла. Деньги-то кончились.

Я пристегнула велосипед к ржавой трубе у входа – замка не было, но вряд ли кто польстится на это старьё. Сняла портфель, достала трёхлитровую банку молока. Оно было ещё прохладным.

Пошла вдоль рядов, разглядывая ассортимент. В основном – одно и то же. Морковь, свёкла, лук, чеснок. У некоторых – ранняя капуста, огурцы из парников. Картошка была почти у всех – прошлогодняя, проросшая, но для еды годная.

У одного мужика лежали куски свежего мяса – видимо, зарезал поросёнка или телёнка. Мухи вились над кровавыми кусками. У женщины в платке – копчёная рыба, наверное, муж наловил. В дальнем углу кто-то торговал самогоном в пластиковых бутылках – нелегально, но востребованно.

Меня удивил арбуз на одном из прилавков – маленький, с кулак размером, явно местный. В наших краях арбузы выращивали редкие энтузиасты, и вызревали они только к августу-сентябрю. Этот либо прошлогодний из погреба – и тогда он точно несъедобный, – либо какое-то чудо селекции.

Подошла к первому прилавку. За ним стояла женщина лет пятидесяти – полная, в цветастом платье, с усталым лицом.

— Здравствуйте! — я улыбнулась. — Молоко обменяете на картофель?

Она окинула меня взглядом с ног до головы, будто оценивая.

— Нет, — коротко бросила и отвернулась.

Ладно. Пошла к следующему прилавку. Там стояла пожилая пара – муж с женой, судя по обручальным кольцам.

— Здравствуйте! Не обменяете молоко на картошку?

— Добрый день, девушка, — женщина улыбнулась извиняющейся улыбкой. — Нет, милая, у нас своего молока хватает. Две коровы держим.

Третий прилавок. Мужчина лет сорока, загорелый, с мозолистыми руками.

— Здравствуйте! Может быть, вам нужно…

— Нет, — он перебил, даже не дослушав.

— Я же ничего ещё не предложила!

— Я не глухой, — он кивнул на банку в моих руках. — Молоко никому тут не нужно.

Я прошла весь первый ряд – человек тридцать. Везде отказ. «У нас своё есть», «Нет, спасибо», «Молоко не нужно» или просто мотание головой.

Перешла во второй ряд. Та же история. К концу второго ряда руки устали держать тяжёлую банку, а надежда начала таять.

Вдруг из одного прилавка в конце третьего ряда раздался громкий оклик:

— Дэвушка! Красавица! Иди суда!

Я обернулась. Мужчина лет сорока пяти махал мне рукой. Смуглая кожа, чёрные вьющиеся волосы, густые брови – явно не местный. Южанин какой-то.

Подошла к его прилавку. На нём были разложены овощи – картошка, морковь, свёкла, лук. Всё аккуратно, по кучкам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Здравствуйте.

— Здравствуй, красавица! — он улыбнулся, обнажив золотой зуб. — Што хочиш обмэняц?

— Мне картофель нужен, — я подняла банку. — А молоко, как оказалось, никому не надо.

Его лицо стало сочувствующим.

— Эх, красавица, здэс у всэх свои коровы. Молоко никому нэ нужно. Видиш? — он обвёл рукой рынок. — У каждого на прилавке молоко стоит. Никто нэ бэрёт. У тэбя есть што-то другоэ?

Я покачала головой, чувствуя, как надежда окончательно умирает:

— Нет, только молоко. Пожалуйста, может, хотя бы несколько картофелин? — я сложила руки в умоляющем жесте. — Полпакета, четверть пакета – что угодно.

Он смотрел на меня несколько секунд, разглядывая с головы до ног. В его взгляде появилось что-то, что мне не понравилось.

— Красавица, есть идэя. Прахади.

Он зашёл за прилавок, скрывшись за фанерной перегородкой. Высунул голову:

— Прахади, нэ бойся! Нэ кусаюсь!

Я насторожилась. Что-то было не так. Но картошка нужна, а это единственный человек за час, который хотя бы заговорил со мной. Осторожно зашла за перегородку.

Там стояло несколько деревянных ящиков с овощами, мешки с картошкой, корзины с луком. Пахло землёй и прелой соломой.

Мужчина взял полиэтиленовый пакет, начал класть туда картофелины – одну, две, три, четыре, пять. Крупные, хорошие. Завязал пакет узлом и понизил голос до шёпота:

— Красавица, давай договоримся. Я тэбэ даю пакет с картошкой, а ты мнэ покажэш свои сиски.

Я замерла. Наверное, послышалось.

— Простите, что показать? Я не поняла.

Он развёл руками, как будто объяснял ребёнку:

— Ну сиски! Грудь!

И показал руками на мою грудь.

Меня как кипятком ошпарило. Я даже не знала, что чувствовать – возмущение, отвращение, страх?

— Вы больной совсем?! — я повысила голос.

— Тсс! Красавица, нэ кричи! — он замахал руками.

— В смысле не кричать?! — я понизила голос, но он всё равно дрожал от злости. — Вы предлагаете мне показать грудь за пять картофелин?! Я вам кто, проститутка?!

Развернулась к выходу, но он схватил меня за локоть. Не сильно, но настойчиво.

— Красавица, погоди! Соглашайся. Здэс всэ так дэлают, когда нэчего обмэняц. Я ужэ видэл сиски у трёх дэвушек, — он показал три пальца, — и это только сэводня!

Я выдернула руку, повернулась к нему:

— Вы шутите?!

— Какиэ шутки, красавица? — он выглядел абсолютно серьёзным. — Я правду говорю. Кушац всэгда хочэтся. Я почти даром даю картошку – просто нэсколько сэкунд посмотрю на сиски!

— Да это точно шутка какая-то. Для чего вам вообще смотреть на женскую грудь?! — я не могла поверить, что веду этот разговор.

— Нэ шучу я! — он понизил голос ещё больше. — Мнэ просто нравится смотрэц на жэнские сиски. Это у мэня… как это слово…

— Фетиш? — подсказала я машинально.

— Да, фэтиш! И вот сиски рыжих я эщё нэ видэл. Ты красивая, рыжая. Интэрэсно посмотрэц.

— Я не настолько отчаянная, чтобы опускаться до такого!

Я снова развернулась, но он крикнул вслед:

— Красавица! Здэс молоко никому нэ нужно! Врэмя тэряеш! А потом, когда еда кончится, снова придёш суда. Но я ужэ нэ соглашусь. Максимум одну картошку дам за твои сиски!

Я остановилась на выходе из-за перегородки.

В голове пронеслись картины. Зима. Мы с Аней в холодном доме. Пустые полки. Пустой погреб. Мы варим суп из последней луковицы. Потом из травы. Потом…

А ведь он прав. Я обошла весь рынок – молоко никому не нужно. У всех свои коровы, козы. А картошка нужна. Без неё не прожить.

Пять картофелин. Это два дня еды для нас с Аней. Два дня жизни. За несколько секунд показать грудь.

Я медленно повернулась к нему:

— Только показать? Ничего больше? Не трогать, не лапать?

Его глаза загорелись:

— Да, красавица! Только посмотрэц! Руки дэржу за спиной, обэщаю!

— И вы отдадите весь пакет?

— Конэчно! Зуб даю.

Я стояла, борясь сама с собой. Это унизительно. Это мерзко. Но это… Это пять картофелин.

Он, как и обещал, убрал руки за спину, сцепив их в замок. Смотрел на меня выжидающе, облизывая губы.

Я поставила банку молока на шаткий столик в углу. Руки дрожали. Неужели я правда собираюсь это сделать?

Просунула руки под футболку, нащупала застёжку лифчика, расстегнула. Вытащила лямки через рукава, стянула лифчик через низ футболки. Белый, простой, хлопковый. Держа его в правой руке, я взялась левой за подол футболки.

Закрыла глаза. Может, если не смотреть, будет легче? Начала медленно поднимать футболку, чувствуя, как прохладный воздух касается живота, рёбер…

— Эээ, красавица! — его голос заставил меня замереть. — Футболку полностью сними!

Я резко опустила футболку обратно:

— Вы ещё и условия будете ставить?!

— Моя картошка, мои правила, — он пожал плечами.

Я сжала кулаки. Взяла себя в руки. Сняла портфель, положила на стол рядом с молоком. Туда же бросила лифчик.

Взялась за подол обеими руками. Постояла пару секунд, собираясь с духом. И резким движением стянула футболку через голову.

Моя любимая красная футболка легла на стол. Я стояла перед ним топлесс, скрестив руки под грудью – не прикрывая, но хотя бы создавая иллюзию защиты.

Отступила подальше от входа, чтобы случайный прохожий не увидел.

Его взгляд буквально вцепился в мою грудь. Нет – он глотал глазами. Зрачки расширились до нелепости, будто он только что вдохнул что-то запрещённое. Щёки у него порозовели, губы приоткрылись, он выглядел ошалевшим. Он сделал шаг ближе, разглядывая.

— Вай, какие сиски! Рыжая, бэлэнькие, с вэснушками!

И в следующую секунду его руки оказались на моей груди. Просто взял и схватил, начал мять, как тесто, будто проверяя качество товара на прилавке.

Я даже не успела понять, что происходит.

— Эй! — я ударила по его руке. — Вы что делаете?! Вы же обещали!

Но он даже не пошевелился от моего удара. Продолжал тискать, катать соски между пальцами. Я не знала, что делать. Кричать? Бежать? Права была Аня – я не умею за себя постоять.

— Красавица, я пятнадцать сэкунд потрогаю сиски, а потом дам большой пакэт с картошкой!

— Десять! — я попыталась торговаться.

— Нэт, пятнадцать! Мои правила! Начинай считать!

— Вы уже больше пятнадцати секунд держите!

— Это нэ считается! Надо под счёт!

Спорить бесполезно. Я в проигрышной позиции – голая по пояс, в закутке с мужиком, который сильнее меня в два раза.

— Один, два, три, четыре… — начала считать быстро.

— Мэдлэнно считай!

Я замедлилась:

— Пять… шесть… семь…

— Мэдлэннее! И заново!

Делать нечего. Начала заново, растягивая каждую цифру на три секунды. Пятнадцать счётов превратились в сорок пять реальных секунд.

— Оди-и-ин… два-а-а… три-и-и…

Он тискал мою грудь, как ребёнок новую игрушку. Сжимал, мял, крутил соски, взвешивал на ладонях. Его дыхание стало частым, на лбу выступил пот.

Я смотрела в сторону и представляла, что сделала бы Аня. Она бы давно сломала ему пальцы. Или врезала коленом по яйцам. Забрала бы весь мешок картошки в качестве компенсации за домогательства. А я стою и считаю, как последняя…

— Пятнадцать!

Он нехотя отпустил руки, облизнув губы.

— Эх, хорошие сиски у тэбя, красавица!

Достал большой пакет из супермаркета, начал наполнять картошкой. Я тем временем натягивала лифчик – руки тряслись, застёжка не поддавалась. Наконец справилась, натянула футболку.

Он наполнил пакет до краёв – килограммов восемь, не меньше. Картофелины крупные, ровные, без гнили. А затем отдал его мне.

Я запихнула банку молока обратно в портфель. Пакет с картошкой уже не влезал – пришлось нести в руках.

Развернулась и пошла к выходу, не глядя на него.

— Завтра приходи! — крикнул вслед. — Дам пакэт с овощами! Морковь, свёкла, лук! Што захочэш.

Я шла, не оборачиваясь. В голове был туман. Что я только что сделала? Продалась за картошку? Позволила себя лапать за еду? Чувствовала себя проституткой, хотя формально… даже секса не было.

Но с другой стороны… За минуту «работы» я получила еды на неделю, и мы ведь эту картошку не каждый день едим. В банке я за день зарабатывала меньше в пересчёте на продукты.

Новый мир. Новые правила. Выживает тот, кто приспосабливается.

Не заметила, как дошла до выхода с рынка.

Мой велосипед стоял на месте. Никто его не тронул.

Я повесила пакет на руль, села на седло, ноги автоматически нашли педали, и поехала, будто убегала от всего этого опыта.

Глава 18.

Дорога обратно в Надеждино оказалась настоящим испытанием. Если по пути на рынок я ехала налегке, то теперь портфель с трёхлитровой банкой молока тянул спину назад, а пакет картошки, привязанный к рулю, постоянно перевешивал велосипед вправо. Приходилось всё время корректировать направление, напрягая левую руку.

Колёса то и дело попадали в выбоины, велосипед подпрыгивал, молоко булькало за спиной, картошка грозила порвать пакет. Пот заливал глаза, футболка прилипала к спине. Но я упрямо крутила педали, думая только об одном – что скажу Ане?

Были разные мысли. Разные версии. Сказать правду? «Ань, я показала грудь мужику за картошку, а он ещё и полапал меня». Нет, это исключено. Она либо убьёт меня за глупость, либо пойдёт убивать его. Соврать, что обменяла? Но молоко-то осталось, она заметит. Сказать, что обменяла что-то другое? Но что? У меня ничего другого не было. Сказать, что нашла на дороге. Но это совсем глупо.

К тому моменту, как показались первые дома Надеждино, я решилась остановиться на том варианте, что вообще ничего рассказывать не буду. Молоко спрячу в сарае, только скажу, что обменяла.

Но когда я подъехала к дому, все планы полетели к чертям.

У наших ворот на скамейке сидели Аня и Максим. Оба с тревожными лицами, Аня нервно теребила край футболки, Максим барабанил пальцами по колену. Как только я показалась на дороге, они вскочили.

Я не успела даже нормально слезть с велосипеда – Аня бросилась ко мне, сжала в медвежьих объятиях, начала целовать в обе щеки:

— Милая! Где ты пропадала?! Мы так переживали! Думали, случилось что-то!

Я стояла, зажатая в её объятиях, одной рукой всё ещё держа велосипед, чтобы он не упал от перевеса картошки.

— Ань, ну не стоило так волноваться! — пробормотала я, пытаясь отстраниться. — Что могло со мной случиться в Медовойске средь бела дня?

— Да всё что угодно! — она не отпускала меня, говоря прямо в ухо. — Убить могли! Изнасиловать! В секс-рабство продать! Органы на пересадку забрать! Тебя два часа не было! Два часа, Ева!

Я почувствовала, как внутри поднимается паника. Два часа? Неужели я столько времени провела на рынке?

— Ань, не неси чушь, пожалуйста, — я попыталась улыбнуться, но вышло натянуто. — Кому я нужна для секс-рабства? И отпусти, пожалуйста, велосипед сейчас упадёт, пакет тянет в другую сторону.

— Ой, да, конечно, — она разжала объятия, отступила на шаг.

— Ева, давай помогу, — Максим шагнул вперёд, снял с руля пакет с картошкой. — Ого, тяжёлый! Хороший улов!

Он открыл калитку и быстро прошёл во двор, унося картошку. Мы с Аней последовали за ним. Я катила велосипед, стараясь не встречаться с ней взглядом.

Но Аня смотрела на меня с прищуром детектива.

— Ну, рассказывай, — произнесла она медленно. — Как так получилось, что ты привезла с собой и пакет картошки, и молоко?

Я замерла и занервничала ещё сильнее. Откуда она знает?

— Почему ты решила, что молоко я не обменяла? — спросила я, стараясь держать голос ровным.

— Ева, молоко в твоём портфеле булькает при каждом шаге. Трёхлитровая банка – это не шуршащий пакет, который можно не заметить.

Чёрт. Я забыла, какая Аня внимательная. Мозг лихорадочно искал объяснение. Рассказать правду? Что я позволила себя лапать за еду? Стыд сжигал щёки. Мне не хотелось этого. Совсем не хотелось.

— Это… ну… просто так дали, — выдавила я.

— Просто так? — Аня скрестила руки на груди. — За красивые глаза?

Я начала импровизировать, стараясь говорить убедительно:

— Ну да… Я там долго ходила между прилавками… У всех одно и то же – молоко, картофель, морковь. Никто ничего не меняет, все со своим сидят. И вот одна женщина… пожилая такая, добрая… увидела, как я мучаюсь, и пожалела. Сказала… сказала, что у неё и так полно, а так поможет другим… И дала целый пакет. Просто так.

Мы дошли до сарая. Я прислонила велосипед к стене, стараясь выглядеть естественно.

— Ох, милая, — произнесла она, качая головой. — Зачем ты столько времени там торчала? Таскалась с этим грузом на спине, искала нужных людей? Могла бы просто вернуться назад. — Она посмотрела на меня. — Максим же сказал, что поделится картошкой. У них там и так её предостаточно.

И тут меня как молнией ударило. Она права. Я могла в любой момент развернуться и уехать домой. Взять картошку у Максима – он бы с радостью дал.

Если выбирать между очередной просьбой у Максима или тем, чтобы позволить себя лапать непонятно кому, то первый вариант выглядел значительно лучше. В тысячу раз лучше.

— Ладно, что было, то было. В моей жизни и так уже предостаточно ошибок. Ещё одной больше, ещё одной меньше, — пробормотала я себе под нос.

— Что? — Аня не расслышала.

— Ничего. Пойдём в дом. Очень устала я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 19.

Проснулась я от того, что солнечный луч бил прямо в глаза через щель между шторами. Прищурившись, села на диване, потянулась. Спина затекла – старый матрас продавился окончательно, спать становилось всё неудобнее.

Взглянула на настенные часы – стрелки показывали без пяти одиннадцать. Почти одиннадцать часов дня. Опять проспала полдня. Аня наверняка уже давно встала, что-то сделала по хозяйству, а я валялась как барыня.

Опустила голову, уткнувшись лицом в ладони. И тут же перед глазами всплыла вчерашняя картина. Смуглые руки на моей груди. Запах овощей и пота. Его тяжёлое дыхание. «Красавица, какие сиски…»

— Боже, Ева, ничего же страшного не случилось! — пробормотала я себе под нос. — Ну потрогал и потрогал. Выкинь из головы!

И вдруг я услышала:

— Что?

Я резко подняла голову, повернулась в сторону кухонной части. Там за столом сидела Аня. Ела что-то, медленно пережёвывая. Смотрела на меня с любопытством.

— Да так, ничего… — я замялась, лихорадочно придумывая объяснение. — Просто… плохой сон приснился. Никак забыть не могу.

— Какой сон? — Аня отложила вилку.

— Да такой… неприятный… Не важно, короче.

Я встала, натянула лифчик, стараясь делать это естественно – мы же уже две недели так спим. Надела серую футболку, чёрные шорты. Подошла к Ане и села за стол напротив.

Перед ней стояла большая эмалированная миска с варёной картошкой. Штук десять картофелин, очищенных, дымящихся. Видимо, пока я дрыхла, она встала, развела костёр, сварила обед.

— Ешь давай, пока горячая, — Аня пододвинула миску ко мне.

Я взяла вилку, наколола картофелину.

— Ань… — начала я неуверенно. — Картошка выглядит какой-то… сухой… У нас нет, что ли, чего-то, чем можно было заправить? Ну там зелень, например, чеснок, сливочное масло?

Аня, отправляя в рот очередной кусок, посмотрела на меня как на идиотку:

— Ева, ты не до конца проснулась, что ли? Забыла, в каком мире живём? Ты бы ещё грибной соус с трюфелями попросила! Нет у нас лишних продуктов, понимаешь? Экономить надо. Каждую крупинку соли, каждую каплю масла.

— Я понимаю, просто… — я покрутила картофелину на вилке. — В первые дни мы хотя бы с консервами ели. С рыбой, с тушёнкой. А теперь что? Вчера суп из картошки с картошкой, сегодня картошка с картошкой. Аня, почему ты рисовую кашу, например, не сварила?

Аня бросила вилку в миску с грохотом:

— Слушай, Ева, если тебе что-то не нравится, встала бы и сама приготовила! А то дрыхнешь до полудня, принцесса на горошине! Ты знаешь, блять, как трудно одной с этим котлом возиться? Костёр развести, воду натаскать, котёл подвесить, за огнём следить! А ей, видите ли, не нравится, что опять картошка!

Я опустила голову.

— Прости, Ань…

— Да что твоё «прости»?! — она встала, начала ходить по кухне. — Настроение всё испортила! Я специально рано встала, чтобы приготовить, чтобы тебя не напрягать. Ты вчера картошку притащила – я подумала, надо отблагодарить, взять готовку на себя. А тебе, блять, подавай ресторанное меню! Что ж ты тогда только картошку с рынка принесла?

Я вскочила, обошла стол, обняла Аню сзади, поцеловала в макушку. Её светлые волосы пахли дымом от костра.

— Прости, Ань, правда, прости. Не хотела обидеть. Я просто с утра дура, сама знаешь… Знаешь что? Я сегодня снова поеду на рынок! Привезу овощей – морковь, лук, может, зелень какую-нибудь найду!

Аня повернула голову:

— А на что ты обменять собралась? У нас нет ничего такого полезного.

Я замялась, судорожно придумывая:

— Ну… та женщина, которая вчера картофель отдала… Она сказала, что могу прийти ещё, если что-то понадобится. Поможет.

— Какая добрая женщина! — Аня прищурилась. — Даёт всё задаром, ничего не просит взамен, когда во всём мире хаос и каждый сам за себя. Знаешь, что я думаю? — она развернулась в моих объятиях, посмотрела мне в глаза. — По-моему, ты мне что-то не договариваешь. Ты там случайно за еду не ебёшься?

Я почувствовала, как кровь отлила от лица. Отпустила её, отступила на шаг:

— Нет, Ань, ты чего… — выпалила я быстро, слишком быстро. — Почему ты такой бред несёшь?

Нет, конечно. Я просто позволяю себя лапать, блин.

— Да ладно тебе! — Аня рассмеялась. — Я же пошутила! Видела бы ты своё лицо! Побелела как полотно!

— Ну и шуточки у тебя, — я нервно хихикнула.

— Ладно, ешь давай. Перед дорогой надо хорошенько подкрепиться. — Она направилась в сторону зала, потом остановилась, обернувшись ко мне. — А я пока постель заправлю и к роднику схожу за водой, а то у нас одна бутылка всего осталось. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — И Ева… Смотри там в оба. Будь осторожна. Никому не доверяй. Даже добрым старушкам.

Я кивнула.

— Да, Ань, хорошо.

Она ушла заправлять постель, а я села за стол, взяла картофелину, откусила. Сухая, безвкусная. Но есть надо, потому что меня ждёт дооолгий день.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 20.

Я стояла у входа на рынок, сжимая лямки портфеля. Без трёхлитровой банки молока за спиной было легче – доехала минут за пятнадцать, не боясь что-то разбить.

Не могла поверить, что делаю это снова. Возвращаюсь туда, где вчера… Это совсем не похоже на меня – ту Еву, которая работала в банке, которая никогда не опускалась до унижений, которая никогда бы не подумала о том, чтобы продавать своё тело – пусть даже частично, пусть даже за еду. Но Ане обещала овощи. И потом, это же всего пятнадцать секунд. Потрогает грудь – и всё. Ничего страшного. Верно же?

Я медленно вошла внутрь. Как и вчера, народу было битком. Торговцы выкрикивали предложения, покупатели торговались, дети бегали между прилавками.

Огляделась. И тут же поняла – за прилавками стояли совершенно другие люди. Вчерашних лиц почти не было.

Я не ожидала такого, но при этом несильно удивилась.

В нормальное время, когда деньги ещё имели смысл, ничего такого не было бы. Заплатил на месяц за место – значит, целый месяц на нём работаешь. Договор, контракт, всё по закону. А сейчас, когда денег нет, то и договор, можно сказать, теряет юридическую силу. И занимают места те, кто успел. Вероятнее всего, те, кто занимают первый ряд, очень рано приезжают на рынок. Может, в пять утра, может, в четыре. Потому что это очень выгодное место.

Ну вот, например, придёт кто-то, кому нужно молоко. И у кого его обменяют? У того, кто стоит прямо у входа, или пойдут куда-то вглубь рынка и там обменяют? Думаю, ответ ясен. А молоко ведь скоропортящийся продукт – не успеешь сегодня его кому-то толкнуть, завтра оно уже прокиснет.

И тут мысль ужалила меня.

Похоже, что и тот вчерашний мужчина, который занимал место в конце третьего ряда, уже не находился на своём месте. Мой план, который состоял в том, чтобы быстрее начать и закончить, кажется, рухнул моментально.

Пошла между рядами, вглядываясь в лица. Первый ряд – незнакомцы. Второй – тоже. Сердце начало биться быстрее. Неужели зря приехала?

Дошла до третьего ряда, до того самого места в конце. И выдохнула с облегчением – он был там.

Странно. Все поменяли места, а он остался. Может, местная шишка какая-то, которую никто не смеет тронуть? Но тогда – он бы мог себе выбрать место ближе к входу рынка, где большинство людей что-то обменивают и уходят, а не ютиться здесь, в конце третьего ряда.

Ладно. Зачем свою голову забивать этим.

Он сидел на стуле, опустив голову, и что-то записывал в блокнот. Карандаш двигался по бумаге, выводя неровные буквы.

Я набрала воздух в лёгкие. Выдохнула. Подошла к нему.

— Здравствуйте.

Он поднял голову. И на его лице озарилась улыбка – широкая, довольная, почти хищная.

— Здравствуй, красавица! — воскликнул он, откладывая блокнот. — Ох, а я знал, што ты придёш! Ждал тэбя!

— Да… пришлось прийти, — выдавила я, понизив голос до шёпота. — Ваше вчерашнее предложение ещё в силе? Ну… вы трогаете мою грудь, а потом даёте пакет овощей?

Мне было неловко это говорить. Ужасно неловко. Щёки горели.

— Канэшна, красавица! Канэшна в силе! Прахади, прахади!

Он встал, прошёл за фанерную перегородку. Я последовала за ним, оглядываясь – не смотрит ли кто. Нет, все заняты своими делами.

За перегородкой обнаружился сюрприз. У ящиков стоял парень лет двадцати пяти – смуглый, черноволосый, с густыми сросшимися бровями. Худощавый, в мятой футболке и спортивных шортах. Вчера его точно не было.

Мужчина повернулся к этому парню.

— Ашот, выйди! — приказал он.

Парень – Ашот – медленно повернулся. Посмотрел на меня с ног до головы. Оценивающе. Взгляд скользнул по груди, бёдрам, ногам. Вернулся к лицу. В его глазах мелькнуло что-то нехорошее.

— Дядя Армэн, пачиму вы трогаете сиски красивых дэвушэк, а мнэ оставляэтэ страшных?

Мужчина – видимо, Армен, – нахмурился.

— Ашот, выйди, я тэбэ сказал! — Армен повысил голос.

— Дядя Армэн, это нэсправэдливо! — парень упрямо скрестил руки. — Я тожэ хачу красивую рыжую!

Армен шагнул к нему, поднял руку.

— Я тэбэ сэйчас дам по головэ нэсправэдливо!

Ашот молча вышел, но глаза у него горели злостью.

Армен повернулся ко мне, улыбаясь:

— Извини, красавица. Плэмянник. Сэстра сказала – послэдить за ним. Он тут пэрвый дэнь толька, всё учится.

«Учится чему?» — хотелось спросить, но я промолчала.

— Ну што, красавица, начнём? — он потёр руки.

Вдруг из-за перегородки высунулась голова Ашота.

— Дядя Армэн, — сказал он, и в голосе его звучало недовольство. — Я ухажу дамой. Нэ хачу тэбэ большэ помагать.

— Эй, в смыслэ уходиш?! — Армен развернулся к племяннику. — Што я твоей мамэ скажу?

Он посмотрел на меня, извиняющимся взглядом:

— Красавица, подожди. Сэйчас вэрнусь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Армен вышел к племяннику. Они о чём-то зашептались за перегородкой – я слышала только обрывки фраз на незнакомом языке, повышенные интонации. Армен уговаривал, Ашот сопротивлялся.

Через минуту они вернулись. Оба. Я напряглась, не понимая, к чему это.

— Красавица, правила измэнились, — Армен развёл руками, как будто извиняясь. — Тэпэрь мы вдвоём трогаэм сиски. Но только дэсять сэкунд! Мэньшэ, чэм вчэра!

Я не могла поверить своим ушам.

— Что вы будете делать? — переспросила я, голос сорвался на крик. — Вдвоём?! Да хватит каждый раз условия менять!

— Мои овощи, мои правила! — он поднял палец вверх. — Красавица, я тэбэ положу в пакэт самыэ свэжие! Огурцы, памидоры, марковки! Зуб даю!

Я была в бешенстве. И в отчаянии одновременно. Что делать в такой ситуации? Сказать, что нет, не согласна, и уйти, разочаровав Аню? Вернуться с пустыми руками? Остаться – значит позволить уже двоим… Господи, во что я превращаюсь?

Схватилась за лицо, провела ладонями от лба к подбородку, пытаясь успокоиться. Выдохнула.

— Ладно, — выпалила я сквозь зубы. — Десять секунд. И не смейте менять условия во время… процесса.

Я сняла портфель, поставила на стол. Взялась за подол футболки. Постояла пару секунд, собираясь с духом. И резким движением стянула через голову – пока не передумала. Завела руки за спину, нащупала застёжки лифчика. Расстегнула – раз, два. Сняла лифчик, освобождая грудь.

Армен и Ашот смотрели на мою грудь, как голодные на хлеб. Я даже не знаю, у кого из них глаза расширились больше. Армен облизнул губы. Ашот сглотнул, не отрывая взгляда.

Они подошли вплотную, встали по бокам. Горячее дыхание обдало кожу. Запах – пот, чеснок, ещё что-то кислое.

Две руки одновременно легли на грудь. Армен взял правую, Ашот – левую. Начали мять, как тесто. Армен – опытно, уверенно, знал, что делает. Ашот – грубее, неумело, но с энтузиазмом. Пальцы сжимали, катали соски, оттягивали, щипали.

Я смотрела в стену за их спинами и начала считать, медленно, чтобы не пришлось начинать заново:

— Раз… два… три…

Их руки продолжали работать. Мять, сжимать, щипать. Армен провёл ладонью по всей груди, обхватил снизу, приподнял. Ашот повторил.

— Четыре… пять… шесть…

Армен что-то бормотал на своём языке, наверное, комплименты.

— Семь… восемь… девять…

Ещё секунда. Ещё одна.

— Десять!

Армен мгновенно убрал руку, отступил на шаг, опустив руки. Но Ашот продолжал тискать, да ещё и вторую руку перенёс на освободившуюся грудь.

— Эй! — начала я, но не успела договорить.

Армен размахнулся и дал племяннику подзатыльник – звонкий, от которого голова Ашота мотнулась вперёд.

— Нэ позорь мэня! — рявкнул он. — Выйди отсуда! Быстро!

Ашот нехотя отпустил руки, бросил на меня последний жадный взгляд и вышел за перегородку.

Я торопливо натянула лифчик – руки дрожали, застёжка не поддавалась. Наконец справилась. Надела футболку.

Армен подошёл к углу, наклонился и достал огромный пакет с овощами, протянув мне.

Я взяла, посмотрела внутрь. Он был полон до краёв. Огурцы, помидоры, морковь, перец, лук, укроп. Всё крупное, красивое.

— Вы обещали самые свежие, — заметила я, разглядывая содержимое. — А даёте те, что в пакете лежали. Значит, не первой свежести.

Армен замахал руками.

— Обижаэш, красавица! — он приложил руку к сердцу. — Это наоборот самыэ свэжиэ! Для брата приготовил. Он должэн был прийти, забрать. Но раз у нас… это… как слово…

Я подсказала:

— Форс-мажор?

— Да, форс-мажор! Отдаю тэбэ вмэсто нэго.

Я засунула пакет в свой портфель. Закрыла замок – еле уместилось, овощи выпирали. Накинула портфель на спину и направилась к выходу.

Хотела уйти как можно быстрее, но у выхода он крикнул:

— Красавица! Если эщё нужно будэт – прихади! Всэгда рад видэть твои сиски!

Я остановилась у перегородки. Вспомнила утреннюю сухую картошку.

— Слушайте… а вы случайно не можете достать мне сливочное масло?

Он задумался, почесав подбородок:

— Сливочное масло… Хм… — Он кивнул. — Есть у мэня адын чэловэк. Дэлаэт сам. Красавица, прихади завтра. Если дагаварюсь с ним, то потом мы с табой дагаваримся.

Я кивнула.

— Хорошо. Спасибо.

Вышла быстрым шагом, протискиваясь между людьми. Почти бегом добралась до велосипеда. Села, но не поехала сразу. Просто сидела минуту, держась за руль, пытаясь выкинуть из головы то, как меня пару минут назад двое мужчин тискали, как куклу.

Но тянущий назад портфель согревал меня мыслью – хотя бы у нас с Аней будет несколько дней нормального ужина. И я её не подвела. Это всё, что имеет значение, правда?

Поехала домой, крутя педали всё быстрее, как будто могла убежать от самой себя.

Глава 21.

Среди этого безумия я, кажется, начала терять чувство времени. Казалось бы, минуту назад я позволяла двум мужчинам лапать себя за пакет овощей, а на самом деле прошли целые сутки. Двадцать четыре часа. Но они пролетели незаметно. Как в тумане.

И вот я снова стояла перед входом на рынок. Я снова пришла сюда. Пришла, не узнавая себя. Чувствовала себя проституткой. Которая позволяет трогать своё тело незнакомцам за еду. Которая продаёт себя – частями, по кускам. Сегодня грудь, завтра что?

Но еда – источник жизни, который позволяет оставаться на ногах, когда вся планета ищет разные способы выжить. Когда нет денег, нет работы, нет ничего. Только тело. Единственный актив, который остался у меня.

Глубоко вдохнула и вошла внутрь.

Огляделась по сторонам – снова новые лица. Тех, кого я видела на этих местах вчера или позавчера, практически не было. Моя теория подтверждалась – люди приезжают затемно, чтобы занять лучшие места. Кто успел, тот и торгует у входа. Остальные – как повезёт.

Но меня эти люди не интересовали. Я уверенно последовала в конец третьего ряда, где, по логике, должен был располагаться Армен.

Не ошиблась. Он был там, выкрикивая на весь рынок:

— ПАДХАДИТЭ! КАРТОШКА, МАРКОВКА, ОГУРЦЫ, ПАМИДОРЫ! ВСЁ САМОЭ СВЭЖЕЭ!

И тут его взгляд упал на меня. Он узнал меня моментально, и его лицо расплылось в знакомой улыбке с золотым зубом.

Я подошла к нему, останавливаясь у прилавка.

— Здравствуйте, Армен, — сказала я ровным голосом. — Я пришла за сливочным маслом. Помните, вы сказали, что у вас есть знакомый, который занимается его производством?

Он кивнул энергично.

— Здравствуй, красавица! Канешна помню.

Я посмотрела на него выжидающе.

— Ну так что? Получилось договориться?

Армен развёл руками, изображая обиду.

— Обижаэш, красавица. Канешна получилось.

Я уже направилась за перегородку, мысленно готовясь к неизбежному – раздеться, позволить трогать себя. Почти привыкла. Страшная мысль – привыкнуть к такому.

Но Армен выставил руку, преграждая путь:

— Красавица, падажди!

Я замерла. Не совсем понимала, что происходит. Хотела задать вопрос, но тут мой взор упал на дверной проём у фанерной перегородки.

Оттуда вышла одна девушка.

Молодая – лет двадцати, не больше. Светлые волосы, собранные в хвост. Простая футболка, джинсы. В руках – полный пакет с овощами. За ней последовал Ашот, поправляя футболку, облизывая губы.

Я сразу поняла, почему меня не пускали. Они занимались тем же, чем я последние два дня. Она тоже «платила» за еду своим телом.

Девушка поравнялась со мной. Посмотрела в глаза и улыбнулась. Будто зная, как я буду расплачиваться за нужный мне товар. Ну, это логично, учитывая, что в руках я ничего не держала, так что ни на что материальное обмениваться не собиралась.

Она повернулась к Армену.

— Спасибо большое вам, — сказала она бодро, легко. — Завтра снова обязательно приду. До встречи!

Армен махнул рукой.

— Пока, красавица! Мы будэм ждать!

Девушка ушла, неся пакет перед собой.

Она говорила легко, естественно. Без стыда, без смущения. Как будто в этом нет ничего постыдного. Как будто это обычная работа – показала грудь, получила еду. Бизнес, ничего личного.

Какая разница между нами. Она – уверенная, спокойная. Я – каждый раз умираю от стыда.

Когда она скрылась из виду, я снова хотела направиться за перегородку.

— Красавица, куда идёш? — Армен опять преградил путь.

Я окончательно запуталась:

— Ну как… за маслом же…

Армен покачал головой.

— Масло нэ у мэня.

Я застыла. Уставилась на него.

— Как не у вас?! — я почувствовала, как внутри поднимается паника. — Вы же сказали, что договорились!

Армен кивнул спокойно.

— Ну да. Я дагаварился, штобы он дагаварился с табой.

Я не совсем понимала, о чём он говорит. О каком «он»? Что значит «договорился с тобой»?

Армен повернулся к племяннику:

— Ашот! Присматривай за овощами! Я с красавицэй к Давиду схажу!

К Давиду? Кто такой Давид?

Армен вышел из-за прилавка, обошёл ящики с овощами и встал рядом со мной.

— Красавица, идём за мной!

И пошёл вглубь рынка. Я последовала за ним, как послушная собачка. Шла и думала – куда он меня ведёт? Что за Давид? И что мне придётся делать за масло?

Мы шли между рядами, лавируя между покупателями. Армен уверенно вёл меня куда-то, здоровался с другими торговцами, что-то выкрикивал на своём языке.

Наконец остановились у прилавка в самом конце рынка. За ним стоял мужчина лет сорока – коренастый, лысеющий, с густыми усами. На нём была светлая рубашка с закатанными рукавами, джинсы. На прилавке – молочные продукты. Творог в марле, сметана в банках, и – о чудо – сливочное масло, завёрнутое в пергамент.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Давид! — Армен хлопнул мужчину по плечу. — Вот красавица, про каторую я гаварил!

Давид окинул меня оценивающим взглядом. От макушки до пяток, медленно, будто раздевая глазами.

— Вах, какая красавица! — воскликнул он, улыбаясь широко. — Нэ обманул.

Армен кивнул довольно.

— Атдашь красавицэ сливочноэ масло?

Давид кивнул, не отрывая взгляда от меня.

— Канешна.

Что? Просто отдаст сливочное масло? За то, что я красивая? Я не могла поверить своим ушам. Это какая-то ловушка. Должна быть ловушка.

Давид повернулся в мою сторону, кивнул в сторону прилавка.

— Красавица, прахади.

Я прошла за прилавок. Давид тут же начал опускать металлические рольставни.

Когда наполовину они были опущены, парочка лет тридцати – парень и девушка – вопросительно посмотрели на нас.

Парень спросил:

— Эй, вы куда? Мы хотели творог обменять!

— У нас абэд! — отрезал Давид.

— Какой ещё обед в час дня?

Но Давид уже ничего не ответил, полностью опустив рольставни. Мы оказались отрезаны от остального рынка – в полумраке, освещённые только щелями света сверху.

Он повернулся ко мне, потирая руки.

— Ну што, красавица, раздевайся.

Ну да. Ну да. Наивная дурочка. Просто так отдадут масло. А я ведь реально поверила.

Я глубоко вдохнула и начала привычный ритуал. Сняла портфель. Потянулась к подолу футболки, резким движением стянула через голову. Расстегнула лифчик. Всё сложила на прилавок рядом с творогом.

Давид посмотрел на мою грудь. Глаза загорелись.

— Вах, какая харошэнькая, — выдохнул он. — Цэловал бы и цэловал.

Он вплотную подошёл ко мне. Я резко дала шаг назад, упершись спиной в стену.

— Давайте сначала пройдёмся по условиям, — сказала я быстро, поднимая руку. — Вы пятнадцать секунд обжимаете меня, и я получаю сливочное масло. Верно?

Давид расхохотался.

— Вай, красавица! Ну какиэ пятнацать сэкунд? — Он замахал руками. — Минута!

Я замерла.

— Минута? Но… — Я повернулась к Армену. — Армен, скажите ему!

Армен просто пожал плечами. Мол, что могу поделать? Его товар, его правила.

Я вдохнула глубоко. Закрыла глаза на секунду. Ну нужно соглашаться. Выбора особо у меня нет. Отвела взгляд в сторону, кивнула молча.

Давид сделал шаг ближе и положил руки на мою грудь. Тёплые, мягкие, негрубые.

— Один… — начала я считать вслух.

Давид тут же покачал головой.

— Красавица, нэ считай! Сбиваэт мэня с толку!

Я замолчала. Продолжила мысленно считать в уме. Два. Три. Четыре.

При этом в мыслях у меня смешивалось всё. Это уже третий человек за третий день, который трогает мою грудь. С такими темпами к зиме весь рынок меня перелапает.

Давид был другим. Не грубым, как Ашот. Не торопливым, как Армен. Он трогал нежно, аккуратно, словно боялся повредить. При этом наслаждался процессом – это было видно по его лицу, по тому, как он прикрывал глаза, облизывал губы.

Он мял грудь медленно, осторожно. Обхватывал каждую ладонями, приподнимал, отпускал. Гладил кожу круговыми движениями. Потом подушечками пальцев проводил по соскам – легко, едва касаясь. Я вздрагивала от прикосновений.

Я думала, что все южане такие горячие, грубые. Но этот был исключением.

На счёте тридцать он развернул меня спиной к себе, прижал к своей груди. Руки обхватили грудь спереди, продолжая массировать. Инстинктивно я подняла руки, схватилась за его затылок – чтобы не упасть, не больше.

Я чувствовала его тело сзади. Горячее, влажное от пота. Сквозь его штаны я даже чувствовала, что у него встал член – твёрдый, упирающийся мне в поясницу. Но пыталась об этом не думать.

Его руки продолжали работать. Обхватывали груди спереди, сжимали, разминали. Соски зажимал, крутил.

Армен подошёл спереди и тоже потянулся к моей груди. Четыре руки – это уже слишком!

Но Давид резко оттолкнул его локтем.

— Нэ трогай! — рявкнул Давид. — Моё масло – толька я трогаю!

Армен отошёл, поджав губы.

На счёте пятьдесят восемь – на две секунды раньше – Давид отпустил меня. Развернул лицом к себе, ещё раз окинул взглядом и резко ушёл за перегородку.

— Эй! — крикнула я вслед. — А масло?

Я посмотрела на Армена. Он лишь пожал плечами.

Пока его не было, я быстро успела накинуть лифчик – застегнула на спине, поправила чашечки. Надела футболку.

Давид вернулся примерно через минуту.

Он держал в руках полиэтиленовый пакет. А внутри – сразу пять пачек сливочного масла. Завёрнутые в пергамент, аккуратные, одинаковые.

— Спасибо! — я взяла пакет. — Но можно было и отсюда взять.

Кивнула на прилавок, где лежало такое же масло.

— Нэт! Они нэ свэжиэ! Ещё и на солнце стаят! А для красавицы – толька лучшэе!

Я улыбнулась. Приятно было слышать заботу даже в такой ситуации.

И правда, эти масла в пакете были совершенно другими. Холодными наощупь. Твёрдыми. Интересно, где он их хранил?

Я засунула пакет в рюкзак, закрыла молнию. Накинула рюкзак на спину.

Давид потянул рольставни вверх. Металл загрохотал, свет хлынул внутрь. Той парочки, которая выбирала творог, уже не было.

Мы с Арменом покинули прилавок Давида.

Я шепнула Армену, наклонившись ближе, чтобы никто не услышал:

— Армен, а может, у вас есть ещё знакомый, который может дать мясо?

Он покачал головой:

— Прости, красавица. С этим помочь нэ могу. Мясо – дэфицит. За сиски никто нэ даст.

— Жаль, — вырвалось у меня.

И тут я поймала себя на мысли – я спокойно обсуждаю, за что можно дать потрогать свою грудь. Во что я превращаюсь?

— Но в любом случае спасибо вам, что подсобили с маслом.

Армен улыбнулся.

— Пожалуста, красавица. Можэш всегда прихадить, кагда што-то будэт нужно.

Я кивнула, и мы разошлись. Армен вернулся к своему прилавку. А я пошла к выходу из рынка. Рынка, который хранил мои секреты. Три дня подряд я приходила сюда и продавала своё достоинство за еду. И самое страшное – начинала привыкать.

Глава 22.

Первая половина июля пролетела так же быстро, как вторая половина июня.

Время словно ускорилось. Дни сливались в один бесконечный поток – вставать, есть, работать, отдыхать, спать. Вставать, есть, работать, отдыхать, спать. И так по кругу.

За это время на нашем участке успели созреть плоды вишни – тёмно-бордовая, сочная, с кислинкой. Мы с Аней объедались ею прямо с дерева, забираясь на нижние ветки, пачкая руки и губы красным соком. Следом подоспела малина – кусты вдоль забора усыпало рубиновыми ягодами. Я не помнила, когда последний раз ела свежую малину: в городе малина продавалась в супермаркетах – дорогая, в пластиковых контейнерах, безвкусная. А эта – ароматная, сладкая, тающая на языке.

Конечно, компот и варенье мы не стали делать. Всё-таки для этого нужно таскаться за водой к роднику – много воды. Нужен сахар – килограммы сахара, которого у нас нет. Нужны банки, крышки, время. А в наше время с этим трудно. Поэтому просто ели свежими, пока есть. Единственная радость нашего огорода.

А я тем временем с головой погрузилась в своё… как это назвать? Проституция? Выживание? Каждый день ездила на рынок, курсировала между Арменом с Ашотом и Давидом. Показывала грудь, позволяла лапать – за овощи, молочные продукты, иногда яйца. Это стало рутиной. Утром встаёшь, едешь на рынок, раздеваешься, терпишь минуту-две, одеваешься, едешь домой с полным портфелем.

При этом никому не рассказывала. Ане врала постоянно. «Там одна женщина раздаёт просто так, у неё много всего». «Мужчина пожилой пожалел, дал овощей». «Они не могут обменять, никому не нужно, вот и отдают задаром».

А один раз, когда я принесла пару банок настоящего деревенского творога, она вообще перестала верить в то, что я говорю.

— Ева, не гони, — протянула она, прищурившись. — Творог – дефицит. Его все хотят. Что-то ты мне не договариваешь.

Я отводила взгляд, пожимала плечами.

— Ну вот так, Ань. Повезло.

От Ани было очень сложно скрывать это. Казалось, что вот-вот, и она скоро узнает правду. Она умная. Наблюдательная. Видит людей насквозь.

Несколько раз намеревалась сходить со мной на рынок. Но всё же мне удавалось отговорить: «Зачем таскаться тебе? У меня всё прекрасно получается», «Я буду на велосипеде, а ты пешком. Зачем все эти мучения?» или «Там душно, народу много, тебе не понравится».

Она соглашалась. Но смотрела на меня с подозрением.

В остальном жизнь текла своим чередом. Электричества, связи, газа, водопровода по-прежнему не было. К роднику за водой бегали по очереди – десять литров туда, десять обратно, два раза в день минимум. Дрова экономили. С Максимом и Катей договорились топить баню по очереди – неделю они, неделю мы, ходили друг к другу мыться.

Питались мы теперь неплохо – мои «жертвы» были не напрасны. Супы с овощами, каша со сливочным маслом, творог со сметаной. Всё это разнообразило наш скудный рацион.

Только мяса не хватало катастрофически. Но хотя бы Максим по утрам ходил на рыбалку иногда и делился уловом с нами. Караси, окуни, гольяны. Мы варили уху, жарили на сковороде. Я была безмерно благодарна ему за то, что он, имея за своим крылом Катю и двух маленьких детей, продолжал помогать и нам. Хотя я его просила не делать этого.

Сейчас мы с Аней занимались йогой во дворе. От скуки начали – делать-то особо нечего, телевизора нет, интернета нет, книги все перечитаны.

Стояли в позе «собака мордой вниз».

Я упиралась ладонями в землю, ноги на ширине плеч, пятки пытались коснуться земли. Таз поднят вверх, спина прямая, голова опущена между руками. Тело образовывало треугольник. Мышцы ног тянулись, спина растягивалась. Дышать было трудно – кровь приливала к голове.

Аня рядом в той же позе. Дышала глубоко, ровно.

Одежды для йоги, само собой, у нас не было. Поэтому приходилось заниматься в том, что есть – в коротких шортиках и топах. Хотя это было дико неудобно. Шортики задирались, топ сползал, грудь выпадала. Приходилось постоянно поправлять.

— Держим, держим, — командовала Аня. — Ещё тридцать секунд.

Мышцы ног горели, руки дрожали. Но это хотя бы отвлекало от мыслей о том, что я делаю каждый день на рынке.

Вдруг калитка резко скрипнула. Максим вбежал во двор с газетой в руках, лицо у него было встревоженное.

Аня, не выходя из позы, процедила сквозь зубы:

— Блять, Максим! Ты уже заходишь к нам как к себе домой! Хоть бы постучал!

— Ань! — я одёрнула её и повернула голову в сторону Максима. — Что случилось? Ты весь бледный.

— Я тут такое прочитал!

Мы с Аней переглянулись. Что он может такого прочитать? В прошлогодних выпусках?

Мы встали и с разных сторон подошли к нему. Аня слева, я справа. Заглянули через плечо в газету.

На развороте крупными буквами: «СМЕРТНОСТЬ ВЫРОСЛА НА 5% НА ВСЕЙ ПЛАНЕТЕ ПО СРАВНЕНИЮ С ПРОШЛЫМ ГОДОМ».

И сверху, в углу, мелким шрифтом было написано: 15 июля. То есть газета… вышла два дня назад.

Что?

Я уставилась на дату, не веря глазам. По лицу Ани тоже было видно, что она удивлена. Свежий выпуск газеты. Когда казалось, что никто не работает, и все думают о своём выживании. Никакой информации из внешнего мира. А тут на тебе – свежая газета.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Максим, откуда у тебя эта газета? — спросила я, не отрывая взгляда от даты.

— Почтальон принёс, — Максим пожал плечами, как будто это самая обычная вещь в мире.

Аня резко подняла голову, уставившись на него.

— Почтальон?! — переспросила она медленно, будто не веря услышанному. — Подожди, я ничего не понимаю. Какой нахрен почтальон? Зачем ему работать? Денег же нет.

Максим усмехнулся, покачав головой.

— Ну, это у вас в городе все только на деньгах помешаны. А у нас… — он развёл руками, — ничего катастрофического не случилось. Да, апокалипсис. Да, электричества нет. Да, за водой приходится бегать к роднику и стоять в очередях. Да, магазины не работают. — Он помолчал, потом добавил: — Но в остальном – жизнь идёт как шла. Работали и работаем.

— То есть деревенские продолжают вкалывать просто по привычке? — Аня скривилась. — Даже когда им не платят? Это же… жалкое зрелище.

Максим нахмурился.

— Почему не платят? Платят. Только не деньгами, а продуктами, вещами. — Он поднял руку, загибая пальцы. — За июнь многие из наших получили овощи, молоко, зерно, сено. Кто-то туалетную бумагу выбил, кто-то уголь на зиму.

— То есть в основном то, что можно вырастить на огороде, — Аня скептически хмыкнула. — Ладно, проехали. А чем вообще тут народ занимается? Какая работа в деревне?

— В основном на ферме, — Максим почесал затылок. — Доярки, скотники, механизаторы. Кто-то в клубе работает – правда, туда в последние годы никто не ходит. На почте вот двое. В сельсовете несколько человек. Обычные деревенские профессии.

Аня прищурилась.

— И что, прямо все надеждинцы работают? Или как вас тут называют – надеждинчане?

Максим покачал головой.

— Не все, конечно. Пожилые не работают. Пенсия кормит. — Он замялся. — Ну, раньше кормила, сейчас точно не знаю. Но глава сельсовета успокаивал, говорил, что будут давать пенсию продуктами. — Он помолчал, потом продолжил: — Ну и не работают те, кто ездил в Медовойск работать в банках, продавцами в магазинах. Тут вы сами понимаете причину.

— А ты сам-то кем работаешь? — Аня прищурилась. — Или жопу дома греешь?

Максим выпрямился, поправляя футболку.

— Я работаю учителем информатики в школе. — Он улыбнулся. — Сейчас у меня отпуск. Лето же.

Я почувствовала укол в сердце. Хотел стать программистом, уехать в город, делать карьеру. А стал учителем в деревенской школе. Из-за Кати. Из-за случайной беременности. Эх, Катя, что же ты натворила…

Аня фыркнула.

— В этой глуши есть школа?

Максим улыбнулся шире.

— Конечно нет, — Он кивнул куда-то вдаль. — В соседней деревне. Примерно минут пятнадцать-двадцать отсюда пешком. Раньше мы там с Евой учились. — Он посмотрел на меня. — Вот, родные пенаты не отпустили далеко.

— Класс! — Аня всплеснула руками. — Может, я ещё чего-то не знаю про вашу глушь? Какие-то сверхъестественные факты?

Максим приподнял бровь.

— Например?

Аня развела руками.

— А я откуда знаю? Ты местный, ты и рассказывай!

Максим задумался, а я решила вмешаться:

— Максим, а молоко всё так же сдаётся на ферму?

Аня резко повернулась ко мне.

— Что, блять? — Она посмотрела на Максима, не веря. — Вы всерьёз сдаёте молоко на ферму? А это на хрена?

Максим кивнул, как будто это было совершенно нормально.

— Да, мы как сдавали молоко, так и продолжаем, — он кивнул. — Это как «налог за корову». Не сдаёшь молоко – убирали корову с общего стада, паси сам где хочешь. — Он помолчал. — Да и выгодно было всегда: сено давали дешевле. Само собой, доступ к пастбищу. Трактор на время, чтобы вспахать огород.

— Пиздец, феодализм какой-то! — Аня покачала головой. — И зачем ферме лишнее молоко? У них своих коров мало?

— Раньше смешивали всё и везли на молокозавод в город. Чем больше молока – тем больше денег.

Аня покачала головой, не веря.

— А сейчас-то на хрена им лишнее молоко? — Она шагнула ближе. — Собирают молоко, чтобы потом им оплатить людям за работу, которую они выполняют? — Аня постучала пальцем по виску. — Бред какой-то!

Максим поднял руки в примиряющем жесте.

— Ань, не знаю я. — Он вздохнул. — Можешь сама сходить и разузнать. — Помолчал, потом добавил с раздражением: — И вообще, зачем вы мне столько лишних вопросов задаёте? Я же пришёл вам показать статью!

Он ткнул пальцем на заголовок, почти тыча газетой нам в лицо.

— Вы видите? — В его голосе звучало беспокойство. — Смертность выросла на пять процентов! И это только середина июля! В мире за полгода умерло на пять процентов больше людей, чем за весь прошлый год!

Но Аня, казалось, вообще не слушала его. Она смотрела на газету с другой стороны – не на содержание, а на сам факт её существования.

— А кто вообще газеты печатает? У кого есть на это ресурсы? — спросила она, прищурившись.

— Здесь внизу написано – столичная типография, — Максим показал на мелкий шрифт.

Аня фыркнула, покачав головой.

— Тогда тем более что-то не сходится. В городах люди дохнут с голоду, дерутся за последнюю банку тушёнки, а кто-то сидит, пишет статьи, печатает тиражи и рассылает по всей стране? На какие шиши?

Я вмешалась, пытаясь найти логику:

— Ань, может, это какие-то энтузиасты? — Я пожала плечами. — Люди, которые всю жизнь мечтали быть журналистами. И что теперь – из-за апокалипсиса бросить любимое дело?

— Хрень какая-то, — Аня нахмурилась, — но… допустим. Звучит хотя бы логично.

Максим вздохнул, глядя на нас с лёгким раздражением.

— Я так понимаю, вам вообще не интересно, что написано в этой статье?

— А я с первого дня говорила – люди перережут друг друга за корку хлеба! — Аня скрестила руки на груди. — Вы надо мной смеялись, а я была права. И знаешь что, Ева? Всё. С завтрашнего дня на рынок ходим вместе. Никаких возражений.

Я почувствовала, как внутри всё оборвалось. Ходить с ней на рынок? Но ведь она тогда узнает. Узнает, что мне давали еду не за «красивые глаза». А за то, что я позволяла себя трогать. Лапать. Мять. За то, что раздевалась и стояла полуголая перед незнакомыми мужиками.

Я нервничала, пыталась найти отговорку. Быстро. Любую.

— Ань, ну там же не написано, что смертность выросла из-за убийств, — выпалила я, оборачиваясь к Максиму. — Верно, Максим?

— Да, именно, — Максим кивнул, листая газету. — Тут только цифры, без подробностей. Но я думаю, дело не в убийствах. Скорее инфаркты, инсульты, отсутствие медпомощи. Диабетикам без инсулина – смерть за пару дней. Сердечникам без таблеток – того же ждать. Да взять ту же воду – без неё человек максимум неделю протянет. А у нас водопровод месяц как отключён. Многие просто не были готовы. И это мировая статистика! Представьте, что творится в Африке, в Азии. Там, наверное, хуже любой эпидемии.

Аня задумалась, барабаня пальцами по бедру.

Я мысленно поблагодарила Максима за поддержку и добавила:

— Точно! У нас в деревне за месяц ничего страшного не случилось. На рынке спокойно, все друг друга знают. И потом, мы же не можем слепо верить газете. Откуда данные? Кто считал? Может, в городах бунты продолжаются, и этой статьёй хотят припугнуть – мол, осторожнее, жизнь хрупка. Ты же сама учила меня всё проверять, не верить на слово.

Аня посмотрела на меня долгим взглядом:

— Окей. Пусть будет по-вашему. Но потом не говорите, что я не предупреждала.

Она развернулась и пошла в дом, хлопнув дверью.

Мы с Максимом остались вдвоём. Неловкая тишина повисла между нами.

— Максим, — я решилась, — это правда, что ты учитель информатики? Ты выбрал это… потому что хоть как-то связано с программированием?

Максим посмотрел в сторону. Отвёл взгляд. Челюсть напряглась.

— Ева… — Голос стал тише. — Давай не будем об этом говорить.

Видно было, что он расстроился из-за моих слов. Плечи опустились, лицо стало грустным. Я хотела крепко обнять его. Прижаться к нему, сказать, что всё хорошо. Но сдержалась.

Нельзя. Он женат. У него дети. У него Катя.

Максим протянул мне газету:

— Держи. Почитаешь на досуге.

Я взяла, пальцы на секунду соприкоснулись:

— А ты? Не нужна?

— Я пролистал бегло. Ничего интересного, — он попытался улыбнуться. — На восьмой странице анекдот про кошку есть. Посмеёшься.

Развернулся, пошёл к калитке. Я стояла, глядя ему вслед. Широкие плечи, знакомая походка. Тот самый Максим, в которого была влюблена в школе. Который остался здесь. Из-за Кати.

— Максим! — крикнула я.

Он обернулся. Я подбежала и обняла его. Крепко, отчаянно, как в последний раз. Он замер на секунду, потом обнял в ответ. Его руки на моей спине, моё лицо у его груди. Чувствовала тепло его тела, запах пота, биение его сердца.

Я прошептала, не отпуская:

— Максим, спасибо, что ты рядом.

— Я рад, что ты вернулась, — его дыхание коснулось моих волос.

Что бы это ни значило. Вернулась в деревню? Вернулась в его жизнь? Просто вернулась?

Мы разомкнули объятия. Он ушёл, не оглядываясь. Я осталась стоять с газетой в руках.

Глава 23.

Солнце поднималось над деревней медленно, неторопливо. Его лучи пробивались сквозь щели в ставнях, рисовали полосы света на деревянном полу. Птицы щебетали за окном – громко, настойчиво, как будто радуясь новому дню. Где-то вдали слышался лай собаки, скрип калитки, чей-то голос.

Обычное деревенское утро. Но что-то было не так. Тело словно налилось свинцом, каждая клеточка ныла и горела одновременно.

Я попыталась открыть глаза. Веки казались неподъёмными. Наконец справилась – комната поплыла перед взглядом, очертания мебели расплывались.

Холод. Несмотря на июльскую жару, меня трясло. Голая кожа покрылась мурашками. Я нащупала край одеяла, натянула до самого подбородка, свернулась клубком. Не помогало. Озноб пробирал до костей.

Входная дверь скрипнула. Аня вошла в комнату, неся в руках две пятилитровые бутылки – видимо, за водой ходила.

— О, проснулась, спящая красавица! — она поставила бутылки у порога. — Одиннадцать часов дня, между прочим. Не хочешь встать наконец? Полдеревни уже переработало, а ты всё дрыхнешь.

Я попыталась ответить, но из горла вырвался только хрип:

— Ань… — шёпот был еле слышен. — Мне… плохо. Сил нет совсем.

Улыбка мгновенно сползла с её лица. Она подскочила ко мне, присела на край дивана. Прижалась губами к моему лбу – старый способ измерить температуру.

— Охренеть! Милая, ты горишь! — она отпрянула, глаза расширились от тревоги. — Где градусник? Есть вообще?

— В рюкзаке… — я слабо кивнула на стул. — Из города… привезла…

Аня метнулась к моему городскому рюкзаку, вывалила содержимое прямо на стол. Нашла электронный градусник, проверила заряд батарейки.

— Работает! Давай под мышку.

Я приподняла одеяло, засунула градусник. Холодный пластик обжёг кожу. Закрыла глаза – даже держать их открытыми было тяжело.

Писк. Потом ещё один. И ещё.

— Доставай.

Я с трудом открыла глаза. Вытащила градусник из-под мышки. Передала ей, не глядя на показания. Аня посмотрела на экран и вскрикнула:

— Пиздец! 38.6! Ева, когда ты успела так разболеться?

Я слабо пожала плечами. Вчера в целом ничего такого не делала. Йога с Аней днём. Потом прошлась по всей газете, которую дал Максим – читала статьи, порешала судоку на последней странице. Вечером в баню сходили с Аней к Максиму и Кате. Даже на рынок не ездила…

Аня вскочила с дивана, заходила по комнате.

— Надо срочно сбить температуру! — Она обернулась ко мне. — Где у вас тут аптечка?

Я прошептала, каждое слово давалось с трудом:

— Там… на кухне… в одной из полок… Но там, наверное, бессмысленно что-то смотреть… Скорее всего, всё просрочилось… Посмотри в моём рюкзаке… может, что-то прихватила…

Аня снова бросилась к столу, перебирая блистеры и пузырьки:

— Анальгин… но-шпа… активированный уголь… валерьянка… Блять, дохрена всего, а жаропонижающего нет! Ни парацетамола, ни ибупрофена, ничего!

Она выглядела растерянной, но быстро взяла себя в руки:

— Так, Ева, не переживай. Сейчас что-нибудь придумаю.

Метнулась на кухню. Я слышала, как она гремит посудой, наливает воду. Через полминуты вернулась с кружкой:

— При температуре главное – много пить. Садись давай.

Я с трудом приподнялась на локтях. Одеяло сползло с плеч, холодный воздух ударил по голой коже. Меня затрясло ещё сильнее – зубы стучали, руки дрожали.

Аня поднесла кружку к моим губам. Тёплая вода – она, видимо, немного подогрела. Я сделала несколько жадных глотков, выпила всю.

Упала обратно на подушку.

— Ещё надо? — Аня погладила меня по волосам.

— Нет… — я помолчала, собираясь с силами. — Ань… позови Катю. Пожалуйста. Она… она знает, что делать.

— Сейчас, милая! Я мигом!

Аня выскочила из дома, хлопнув дверью.

Я осталась одна. В тишине. В ознобе. В бреду, который уже начинал накатывать волнами.

Катя придёт. Катя поможет. Катя всегда знала, что делать, когда мы были детьми…

Через пять минут дверь распахнулась. Я с трудом повернула голову – каждое движение отдавалось болью в висках. Аня вернулась с Катей. В руках у Кати было ведро с водой, у Ани – целая охапка тряпок и полотенец, банка малинового варенья и половинка лимона.

Они быстро подошли ко мне. Катя поставила ведро на пол рядом с диваном, Аня сложила свою ношу на стол.

— Привет, Кать, — прошептала я. Голос совсем пропал.

— Привет, Ева, — Катя присела на край дивана, коснулась моего лба ладонью. — Как себя чувствуешь?

— Очень… плохо…

— Не переживай, сейчас полегчает, — она повернулась к Ане. — Принеси чашку кипячёной воды. Горячей, но чтобы пить можно было.

Аня растерянно моргнула:

— Кипячёной? У нас такой нет. Максимум – тёплая, которая на солнце стояла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Как нет? — Катя нахмурилась. — Тогда сбегай к нам. У бани самовар стоит. Вода должна была остаться.

Аня кивнула, взяла чашку и выбежала на улицу. Дверь хлопнула за ней.

Катя взяла мою руку, проверила пульс:

— Ева, что случилось? Что-то не то съела? Может, кишечная инфекция, отравление? Или поцарапалась где – началось воспаление? Не дай бог, клещ укусил?

— Вряд ли… — я облизнула пересохшие губы. — Может… холодной воды из родника… перепила…

— Аня сказала, температура 38.6, слабость. Что-то ещё беспокоит? Горло болит? Насморк? Кашель?

— Нет… Ну, нос немного заложен…

— Хорошо, Ева. Сейчас снимем жар.

Она взяла одну из тряпок – светлую, хлопковую. Окунула в ведро с водой. Отжала слегка, чтобы не капало. И поднесла к моему лбу.

— Ааах! — я вздрогнула. Вода была ледяная, как из проруби.

— Потерпи, Ев. Так надо.

Катя начала тщательно протирать лоб. Медленно, осторожно. Водила тряпкой слева направо, справа налево. Круговыми движениями по коже. Холодная влага растекалась по лбу, стекала к вискам. Я чувствовала, как жар отступает – ненадолго, но отступает.

Потом она перешла на виски. Прижимала тряпку с обеих сторон головы – к правому виску, к левому. Задерживалась на несколько секунд. Вода впитывалась в кожу, охлаждая.

Затем шея. Катя аккуратно провела тряпкой по передней части шеи, по бокам, по задней части, насколько могла дотянуться. Вода стекала за одеяло, на подушку.

Каждый раз она смачивала тряпку заново. Окунала в ведро, отжимала, прикладывала. Снова и снова.

Потом запястья. Она взяла мою правую руку из-под одеяла – горячую, вялую. Протерла запястье холодной тряпкой. Круговыми движениями, тщательно. Потом левую руку. То же самое.

Подмышки. Катя осторожно приподняла одеяло, обнажив мою грудь. Я не сопротивлялась – сил не было. Да и уже не стыдно было перед Катей, привыкла. Она протёрла левую подмышку – влажной тряпкой, медленно, аккуратно. Потом правую.

— Тихо, тихо, — Катя придержала меня. — Осталось немного.

Снова смочила тряпку, протёрла внутренние сгибы локтей, потом снова запястья, круговыми движениями.

Дверь распахнулась. Аня влетела с дымящейся чашкой:

— Вот! Ещё горячая, попробовала – разбавлять не надо.

— Отлично, — Катя не прерывала растирание. — Теперь принеси ложку и нож. Положи в чашку три ложки малинового варенья и кружок лимона. Тонкий.

Аня метнулась на кухню, загремела ящиками. Вернулась с ложкой и ножом. Открыла банку варенья – запахло летом, детством. Три полные ложки плюхнулись в чашку. Отрезала тонкий кружок лимона, бросила следом. Размешала, постукивая ложкой о края.

Всё это время Катя продолжала обтирание – теперь уже грудную клетку, плечи, снова шею. Движения были уверенными, заботливыми. Она делала это так естественно, как будто всю жизнь за больными ухаживала.

— Садись, милая, — Аня помогла мне приподняться. — Выпей, пока горячее.

Я взяла чашку дрожащими руками, поднесла к губам. Первый глоток обжёг язык, но я пила жадно. Малина, лимон, горячая вода – коктейль от простуды из детства.

— Спасибо, Ань, — прошептала я, протягивая пустую чашку.

Она поставила её на стол:

— Катя, чем ещё помочь?

— Свари суп. Ей сейчас горячее питьё и еда нужны.

— Конечно! — Аня выскочила во двор разводить костёр.

Катя отложила мокрую тряпку, взяла полотенце. Намочила его, отжала не до конца – чтобы осталось влажным. Сложила вчетверо и положила мне на лоб, захватывая виски. Прохлада сразу принесла облегчение.

Она взяла второе полотенце, тоже смочила. Осторожно спустила одеяло чуть ниже, обнажив мою грудь полностью, и положила полотенце сверху. Холод пробрал до костей, но жар начал отступать.

— Лучше? — она заправила выбившуюся прядь моих волос за ухо.

— Холодно от полотенец… но да, легче стало. Спасибо огромное, Кать.

Она улыбнулась, забралась на диван рядом со мной – на место Ани. Залезла под одеяло. Легла боком ко мне – близко, вплотную. Я чувствовала тепло её тела рядом. Она обняла меня левой рукой, прижала к себе.

— Помнишь, — прошептала она, — когда нам было по пятнадцать? Твои родители уехали на выходные в город, оставили тебя одну. А ты в тот же день подхватила какой-то вирус. Пришла ко мне вся горячая, еле на ногах стояла. Я точно так же за тобой ухаживала. Обтирала, чаем с малиной поила.

— Как такое забудешь? — я слабо улыбнулась. — Даже мама, которая любила меня больше жизни, кажется, так не заботилась, как ты в тот день.

Катя улыбнулась шире – я почувствовала это по её дыханию.

— Я как-никак твоя лучшая подруга, — Катя погладила меня по волосам. Потом голос её дрогнул: — Ну… была…

Она замолчала. Я почувствовала, как на мою щеку упала её слеза.

— Я люблю тебя, Ева, — прошептала она, сжимая меня крепче. — Прости меня ещё раз. За Максима. За всё.

— Я тебя тоже люблю, Кать, — я повернула голову, коснулась губами её руки. — И хватит извиняться при каждой встрече. Я же простила. Давно простила.

Она прижалась лбом к моему плечу. Мы лежали в тишине, слушая, как за окном Аня гремит котелком, разводя костёр для супа.

Жар постепенно отступал. Веки налились тяжестью. В объятиях Кати, под мокрыми полотенцами, с запахом малинового варенья в воздухе, я провалилась в сон.

Глава 24.

Два дня я пролежала в постели, сгорая от жара. Температура упрямо держалась выше тридцати восьми, не поддаваясь ни малиновому варенью, ни холодным обтираниям. Аня с Катей сменяли друг друга у моей постели – одна бежала за водой к роднику, другая меняла полотенца на лбу. Только на третий день ртутный столбик нехотя пополз вниз, остановившись на отметке 37.9.

Но и после этого температура никак не хотела возвращаться к норме. 37.7, 37.5 – субфебрильная, изматывающая. Дни слились в одну бесконечную череду горячего чая, мокрых полотенец и беспокойного сна. Сколько я так провалялась? Четыре дня? Пять? Время потеряло смысл.

Очередное утро встретило меня тишиной. Я осторожно приоткрыла глаза – веки больше не были тяжёлыми, как камни. На лбу лежало влажное полотенце, уже почти высохшее. На груди – второе, тоже едва прохладное. И чья-то рука, тёплая, знакомая.

Повернула голову. Катя спала рядом, свернувшись калачиком. Тёмные круги под глазами, волосы спутаны. Видимо, всю ночь ухаживала – меняла компрессы, поила чаем, – а под утро силы кончились. Легла рядом и провалилась в сон.

Я аккуратно сняла её руку со своей груди, стараясь не разбудить. Села, сняла оба полотенца – они уже не приносили облегчения, только мешали. Положила их на стол рядом с пустыми чашками и блюдцами – следы ночного дежурства.

Я посмотрела на часы, которые висели на стене напротив. Стрелки показывали без пяти десять. Солнце уже стояло высоко, комната залита светом.

Входная дверь тихо скрипнула. Аня вошла с банкой свежесобранной малины – красные ягоды блестели росой.

Увидела меня сидящей и просияла:

— Проснулась наконец!

— Тише, Ань, — я кивнула на спящую Катю. — Не разбуди.

Аня поставила банку на стол, подошла ко мне быстрыми шагами. Присела на корточки, заглянула в глаза:

— Милая, как ты? Как себя чувствуешь?

— Хорошо, — я улыбнулась. И правда – впервые за много дней не было этой тяжести в голове.

Аня схватила со стола градусник, включила:

— Давай проверим.

Я послушно засунула градусник под мышку. Знакомый писк через минуту. Достала, посмотрела на экран – 36.6. Нормальная температура! Я расплылась в улыбке.

— Чему радуешься? — Аня выхватила градусник, взглянула на показания. — О господи, наконец-то! 36.6! Нормальная!

Она облегчённо выдохнула, плюхнулась на стул:

— Знаешь, как я переживала? А тут ещё Максим неделю назад со своей газетой про смертность из-за отсутствия медпомощи… Думала, с ума сойду от страха!

— Неделю назад? — я ошарашенно уставилась на неё. — Погоди, если я заболела на следующий день после газеты… Я что, шесть дней в постели провалялась? Сегодня двадцать четвёртое июля?

— Всё верно, Ев.

— Блин! — я качнула головой. — Так можно всё лето проболеть. Самое прекрасное время года, а я в четырёх стенах.

Я потянулась к стулу, где валялись мои вещи. Лифчик – белый, простой, хлопковый. Застегнула на спине, поправила бретельки. Белая футболка – мятая, но чистая. Чёрные шорты. Вещи, которые шесть дней ждали меня на стуле.

— Есть что поесть? — живот предательски заурчал.

— На кухне пирожки с картошкой, — Аня кивнула на кухонный стол. — Тётя Лена час назад принесла, ещё тёплые. Я вообще хренею – откуда у неё столько муки, дрожжей, масла? Чтобы каждый день печь?

— Она всю жизнь печёт. Запасы наверняка огромные, — я встала, ноги подкосились от слабости, но удержалась.

Мы прошли в кухонную часть, сели за стол рядом. Тарелка с пирожками – золотистые, румяные, с хрустящей корочкой. Я взяла один, откусила. Тесто воздушное, начинка – картошка с жареным луком.

— Боже, какие же они у неё обалденные!

Аня тоже схватила пирожок, откусила большой кусок:

— Сама оторваться не могу. В Синеграде в модных пекарнях такого не попробуешь. Там всё с трюфелями да с фуа-гра, а простой картошки нормально приготовить не могут.

— Ань, — я прожевала и спросила, — я что-нибудь важное пропустила, пока болела?

— В целом нет, — она задумалась, облизав палец от масла. — А, хотя постой! Двадцатого было Междулесье. Ты знаешь, что это?

— А, местный праздник! — я взяла второй пирожок. — Это типа карнавала для всех окрестных деревень. Нас же тут шесть штук в округе. Каждый год в середине июля собираются на большой поляне между деревнями – отсюда и название. Песни, пляски, игры, ярмарка была раньше. И что, серьёзно провели? В такое время?

— Да, прикинь! — Аня покачала головой. — Ебанутые люди. Апокалипсис на дворе, а они веселятся.

— Ань, ну менталитет такой, — я пожала плечами. — У нас вообще грехом считается пропустить Междулесье. Мол, если не придёшь – с соседями весь год ссориться будешь.

Аня фыркнула.

— Бред какой-то.

— А ты не ходила?

— Конечно нет! — она возмутилась. — Я что, на ебанутую похожа?

Я усмехнулась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А из наших вообще кто-то ходил?

Аня потянулась за вторым пирожком:

— Ну, Максим с детишками сходил. Тётя Лена тоже была – говорит, весело было, как в старые времена.

— А Катя? — я откусила ещё кусок.

— А как она могла пойти? — Аня покачала головой. — Ты тут с температурой валялась. Просто взять и бросить тебя? Она же от тебя ни на шаг! Только за водой сбегать, к детям заскочить проверить, и обратно. Даже в баню не ходила все эти дни, не готовила. — Она вздохнула. — Вся готовка на мне была. Пришлось много готовить – всё-таки Максима и детишек тоже нужно было прокормить.

Я взяла очередной пирожок, третий уже:

— Какая же Катя хорошая…

— Настоящее солнышко, — Аня кивнула. — Всю прошлую ночь с тобой провозилась. Представь – в соседнем доме муж и двое детей спят, а она тут с подругой сидит, сном жертвует. За тебя больше переживает, чем за родных.

Я уставилась на неё.

— Она даже ни секунды не спала?

Аня пожала плечами.

— Не знаю точно, но вроде нет. Я ей на полу постелила, чтобы отдохнула. Но каждый раз, когда я просыпалась – а я раз пять точно глаза открывала, – она всё возилась. То тряпкой тебя обтирает, то полотенца меняет. — Аня задумчиво покрутила пирожок в руках: — Знаешь, я даже представить не могу её в образе шлюхи, которая в своё время с половиной деревни переспала. Ты точно не преувеличила?

— Нет, Ань. Всё так и было.

— Нонсенс какой-то, — она покачала головой. — Как такая милая и заботливая девушка могла быть такой? Ещё и оседлала парня, в которого была по уши влюблена некогда лучшая подруга.

Я вздохнула, откусывая пирожок.

— У всех бывают ошибки в жизни. Маленькие и большие. — Я прожевала, проглотила. — Ну что поделаешь?

Повисла пауза. Аня доела пирожок, облизнула пальцы.

— Ев, а где ты вообще все эти овощи и молочки брала?

Я встревоженно подняла голову.

— В смысле? На рынке же.

Аня посмотрела на меня внимательно.

— Ну, что на рынке – понятно. Но у кого конкретно? Я там всё обошла, никто мне даже одну картошку не сунул.

Я замерла.

— Погоди, ты была на рынке?!

— Конечно была. Я же говорю – готовка на мне висела, на две семьи варила. Овощи кончились. Максим мешок картошки дал, но остального у них мало – прошлогодние запасы на исходе.

Я уставилась на неё с возмущением.

— Что ты сделала? — Голос сорвался на крик. — Зачем ты выпросила мешок картошки у Максима? У них же дети!

Аня подняла руку, останавливая меня.

— Во-первых, не выпросила, а он сам любезно дал. — Она загнула палец. — Во-вторых, я готовила не для нас двоих, а для всех. — Второй палец. — В-третьих, а что ещё оставалось делать, если никто на рынке не делился? — Она посмотрела на меня пристально. — И ты не ответила на мой первый вопрос.

Я заволновалась, начала импровизировать:

— Ань… может, тех добрых людей просто не было в тот день? Не каждый же день на рынок ходят, у людей дела есть. Ну или просто не успели занять прилавок. Там же такой ажиотаж.

— Окей, пусть так, — Аня прищурилась, но не стала давить.

Я выдохнула с облегчением.

— А как ты туда вообще добралась, не зная, где он находится? — спросила я, меняя тему.

— С Максимом ездили. На его машине. Он всё показал, познакомил с торговцами.

Меня кольнуло ревностью:

— С Максимом? — переспросила я, стараясь держать голос ровным. — Но если Катя была со мной, а ты с Максимом… Дети с кем?

— С нами, естественно! — Аня рассмеялась. — Кто их одних оставит? Ваня на переднем сиденье, Маша у меня на коленях. — Она улыбнулась шире, подперев подбородок рукой. — А с чего такие вопросы? Думаешь, я твоего Максима уводить собралась?

— Он не мой! — я слишком резко ответила. — Он Катин муж. Просто… за детей переживала. Как бы они тут одни…

— Да-да, конечно, — Аня ухмыльнулась. — За детей.

Пауза. Я набралась смелости:

— Ань, а на рынке… ничего странного не заметила?

Аня приподняла бровь.

— Например?

— Ну… не знаю. Может, кто-то что-то просил сделать? Обещал за это еду?

Аня прищурилась ещё сильнее:

— А тебе предлагали?

— Нет! — я торопливо схватила пирожок, запихнула в рот половину.

В этот момент диван скрипнул. Катя села, потёрла глаза, зевнула. Повернула голову в нашу сторону и начала идти к нам – медленно, сонно.

Дойдя до нас, она зевнула снова – широко, прикрывая рот рукой.

Обняла меня со спины. Руки обхватили мои плечи, прижались к груди. Она наклонилась и поцеловала макушку – нежно, тепло.

— Ева, солнышко, как ты?

Я подняла голову, повернулась к ней. Схватила её за затылок, притянула ближе.

— Лучше всех, — сказала я с улыбкой. — Кать, я безмерно благодарна тебе. — Я посмотрела ей в глаза. — Если тебе что-нибудь нужно будет – всё что угодно, любая просьба – только скажи. Сделаю всё!

— Да брось, Ев, — она погладила меня по волосам. — Для чего тогда подруги, если не помогать в трудную минуту?

Я похлопала рукой по стулу рядом с собой.

— Садись с нами! Тётя Лена такие пирожки напекла! Пальчики оближешь.

Катя села за стол с нами. Втроём мы доели все пирожки, болтая о всякой ерунде. О погоде, о том, что скоро август. Тепло. Уютно. Спокойно.

Как будто ничего страшного не происходило в мире. Как будто не было апокалипсиса, болезни, тайн.

Глава 25.

Я шла в сарай за велосипедом.

Шаги глухо стучали по утоптанной земле двора. Солнце пригревало затылок, спину. Аня шла за мной следом – молча, но я чувствовала её взгляд на своей спине.

— Ева, может, не надо? — она схватила меня за локоть. — Ты буквально вчера с температурой валялась. Организм ослаблен.

Я обернулась к ней, останавливаясь у двери сарая.

— Вот именно! — сказала я твёрдо. — Почти неделю на диване пролежала, пока ты надрывалась – готовила, стирала, за мной вместе с Катей ухаживала. Хватит уже!

Велосипед стоял прямо у входа, прислонённый к стене. Я выкатила его на свет, проверила колёса – подкачать надо, но доеду.

— А если тебе по дороге плохо станет? — Аня не унималась, идя за мной к калитке. — Упадёшь где-нибудь, и всё. Никто не поможет.

— Не переживай, Ань. Чувствую себя прекрасно. Живее всех живых!

— Может, хотя бы завтра поедешь? Один день погоды не сделает.

Я остановилась у калитки, повернулась к ней.

— Ты же сама говоришь – запасы на исходе, — я поправила портфель на спине. — Быстренько съезжу и вернусь. Всё будет хорошо.

Мы вышли из двора и остановились на дороге. Аня скрестила руки на груди, разглядывая меня с сомнением.

— А ты вообще уверена, что твои добрые люди будут на месте? Что они раздадут всё, что попросишь? Ты едешь с таким настроем, будто они там тебя с распростёртыми объятиями ждут.

Я нервно сглотнула, отводя взгляд.

— Надеюсь, будут, — пробормотала я неуверенно.

Аня шагнула ближе.

— Давай я с тобой схожу, — предложила она решительно. — Как раз покажешь мне этих благодетелей. Потом по очереди будем ездить, если что.

Я быстро замахала руками, садясь на седло.

— Нет, Ань, не надо! — выпалила я. — Дай мне самой реабилитироваться после недельного лежания. — Я поставила ногу на педаль. — Тем более я на велике, а ты пешком – ну неудобно нам будет так добираться.

— Ты говорила, где-то есть велик твоего отца, — напомнила она. — Где он?

Я неуверенно пожала плечами, как будто не зная.

— Не знаю, Ань… — Я почесала затылок. — Искать надо. Да и колёса нужно будет накачать, а это очень долго.

Я выпрямилась на седле, взялась за руль крепче.

— Всё, Ань. Я поехала. Одна нога здесь, другая там.

Я нажала на педали и поехала. Быстро. Не оглядываясь.

Аня крикнула мне вслед:

— Будь осторожна!

Я крикнула через плечо:

— Хорошо!

Когда дом скрылся за поворотом, я облегчённо выдохнула. Ещё немного – и она точно добьётся своего. Поедет со мной. А если встретит Армена или Давида… Они же сразу что-нибудь ляпнут про «сиски» и прочее. Катастрофа.

До рынка добралась минут за двадцать – ехала не спеша, силы ещё не восстановились после болезни.

Прислонила велосипед к столбу у входа, вздохнула глубоко и зашла на территорию рынка.

Не была здесь больше недели, но ничего сильно не изменилось. Люди толпились между рядами, обменивались товарами, спорили, торговались. Разве что ягод стало больше – малина, вишня, земляника заполнили прилавки. Именно возле ягодных рядов толпилось больше всего народу – все хотели сладкого.

Но мне нужно было в конец третьего ряда. К Армену.

Дошла – и застыла. Что-то было не так. Прилавки в основном занимали южане – смуглые мужчины с чёрными волосами и громкими голосами. Раньше тут был микс – местные, приезжие, молодые, старые. А теперь – словно южный квартал.

И покупатели… Вокруг в основном девушки. Молодые, средних лет, даже пожилые. Выбирают, торгуются, но как-то… странно. Нервно. Опускают глаза, когда продавцы на них смотрят.

Я не стала обращать на это внимания и просто направилась к тому прилавку, где обычно находился Армен.

Но его самого у прилавка не было. Только овощи, разложенные на столе. Картошка, морковь, огурцы.

Возможно, он за той фанерной перегородкой. Я направилась туда. Обошла прилавок, прошла к перегородке.

Вдруг оттуда вылезла молодая блондинка. Та самая блондинка, которую видела в начале июля. Чуть полненькая, лет двадцати.

Она вытерла тыльной стороной ладони нижнюю часть губы. Медленно. Демонстративно. А когда наши взгляды встретились, она улыбнулась – так же, как в тот раз. Знающе. Насмешливо.

Она прошла мимо меня, не говоря ни слова. Я посмотрела ей вслед – на её походку, на то, как она несёт пакет с овощами.

Потом повернулась и вошла внутрь за перегородку.

Там Армен стоял ко мне спиной. Поправлял свои штаны – застёгивал ремень, одёргивал рубашку.

Я постучала костяшками пальцев по фанере.

— Здравствуйте, Армен, — сказала я ровным голосом.

Армен резко развернулся, лицо расплылось в улыбке:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— О, красавица! — воскликнул он, разводя руками. — Вэрнулась! Где прападала? Я ужэ начал пэрэживать.

Я сделала шаг внутрь, останавливаясь у стола.

— С температурой лежала, — объяснила я спокойно. — Даже встать не могла. Только сегодня выздоровела, и сразу к вам. — Я посмотрела на него прямо. — Овощи очень нужны.

Армен кивнул энергично, потирая руки.

— Если оващи нужны, то это харашо! — Он шагнул ближе. — Раздэвайся.

Я уже привычно потянулась к подолу футболки. Никакого стеснения – механические движения. Футболка через голову. Расстегнула лифчик. Всё сложила на шаткий стол рядом с портфелем.

И встала перед ним. Обнажённая по пояс.

Армен окинул меня взглядом, облизнул губы. Потом покачал головой.

— Красавица, да конца раздэвайся.

Я застыла. Уставилась на него.

— До конца? — переспросила я медленно. — Это у вас новые правила?

— Да-да, правила новыэ!

Я нехотя потянулась к пуговице шорт. Расстегнула, спустила вниз вместе с трусиками. Сложила на стол. Осталась только в кроссовках. Как-то неловко себя чувствовала в такой ситуации. Всё приоткрыто, продувает. Холодный воздух касался кожи – интимных мест, бёдер, живота. Ещё и любой человек может зайти. Увидеть меня голой.

Вдруг Армен резко спустил свои штаны вместе с трусами. Одним движением, до колен. Его член уже стоял, направленный в мою сторону.

Я в шоке отшатнулась, прикрывая грудь руками.

— Вы что… — выдохнула я. — Вы что творите?

Армен шагнул ко мне, протягивая руку.

— Быстрый сэкс, и я оващи дам.

Я замахала руками, отступая к стене.

— Вы ебанулись?!

Слово вырвалось само. Впервые в жизни я так выругалась. Вот что значит дружба с Аней – заразилась. Потом дома язык с мылом мыть придётся.

— Эй, красавица! — он нахмурился. — За языком слэди! А то выганю!

Я подняла руки примиряюще.

— Извините, — пробормотала я. — Но вы правда сошли с ума? — Я посмотрела на него с недоумением. — Какой секс? Вам же потрогать грудь было достаточно. Когда всё так резко изменилось?

— Нэдэлю назад, — он почесал подбородок. — Адна дэвушка плакала. Есть хочэт, говорит. Мэшок картошки прасила. Сама прэдлажила – сэкс за еду. Тэпэрь всё только так!

Я покачала головой, разворачиваясь к столу.

— Я не такая.

Подошла к столу, схватила трусики.

— Эй, зачэм одэваэшься?

— Я на дуру похожа? — натянула трусики. — Трахаться за овощи? Грудь дать потрогать – ладно, но это уже совсем за пределами нормы.

— Тэбэ нужны оващи! Па-другому их нэ палучишь!

Я взяла лифчик:

— Думаете, я тут не найду других? Кто за прикосновение к груди даст пакет овощей? Не смешите!

Армен покачал головой, и на лице его появилось выражение полной серьёзности.

— Нэ найдёшь!

Я застегнула лифчик.

— Почему это?

Армен скрестил руки на груди, довольный собой.

— Я всэм своим рассказал, што дэвушка са мной сэксом занялась за картошку. Тэпэрь ани тожэ дают толька за сэкс! — Он кивнул в сторону стены. — Падайди, падайди, нэ бойся. Послушай.

Я нахмурилась, но подошла к нему. Приложила ухо к фанерной стене. Слабые женские стоны доносились с той стороны. И ещё. И ещё дальше.

Картина сложилась. Почти весь третий ряд превратили в бордель. Именно поэтому у прилавков одни южане. Именно поэтому только девушки крутились здесь, выбирая товар.

— Видишь? — Армен развёл руками. — Тэпэрь всё толька за сэкс!

Я отстранилась от стены, повернулась к нему.

— А это вообще нормально по-вашему?

— Всё нармальна, красавица. — Он махнул рукой к выходу. — Если нэ хочэшь, можэшь ухадить. — Помолчал, потом добавил: — Но ты патом вэрнёшься, кагда живот будэт прасить еды!

А ведь он прав. На двести процентов.

Что я могу предложить другим взамен? Малину, которая вот-вот кончится? Вишню, которую мы уже почти съели?

Эх, дура рыжая! Надо было несколько раз в день ходить и позволять себя тискать. И так, глядишь, был бы запас на всю зиму. А теперь стою тут голая и думаю – отдаться ему или нет.

Глава 26.

Выбор университета, факультета, первой работы – всё это казалось детской игрой в песочнице по сравнению с тишиной, что повисла сейчас в этом пыльном закутке, пахнущем деревом, землёй и чужим потом. Тот выбор делал ум. Этот – всё тело, каждая клетка, кричащая «нет», и пустота в животе, зияющая чёрной, звериной дырой.

Я глубоко вдохнула. Закрыла глаза. Выдох был долгим, сдавленным, как будто я выпускала из себя последнее, что еще напоминало о прежней, цельной себе. Руки, движущиеся будто сами по себе, повинующиеся приказу не ума, а пустоты под ребрами, снова потянулись к застежке. Лёгкий щелчок, и лифчик ослаб, ткань, ещё хранящая тепло тела, соскользнула с плеч. Спустила трусики. Я собрала вещи в дрожащие руки и положила их на шаткий стол, поверх портфеля. Медленно, как на эшафоте, повернулась.

Армен всё ещё смотрел на меня с тем же выражением глуповатого изумления, будто кот, не ожидавший, что мышь сама бросится ему в лапы. Его глаза расширились еще больше, будто он только сейчас осознал масштаб своей победы. В них мелькнуло что-то похожее на азарт, на охотничий инстинкт, удовлетворённый до конца.

Мой собственный голос прозвучал из какой-то далекой, отрезанной части меня:

— Давайте… только быстро.

Армен выбрался из спущенных штанов и трусов, подошёл ко мне, и его тело заполнило собой все пространство. Его руки, грубые и влажные от предвкушения, схватили меня за плечи, развернули спиной к себе и с силой наклонили вперед. Я не сопротивлялась. Моё тело, послушное и безвольное, податливо согнулось, и я прижалась животом и обнаженной грудью к прохладной, упругой поверхности овощей в корзине – к гладким бокам баклажанов, к шершавой картофелине, к округлым, идеально спелым помидорам.

Он придвинулся вплотную, его горячая кожа прилипла к моей спине и ягодицам. Я почувствовала тупое, влажное давление его члена у самого входа в моё влагалище, сухое и сжатое от страха и долгого отсутствия близости. Он одной рукой крепко впился мне в бедро, другой направил себя. И вошёл.

Это был не проникновение, а вторжение. Он был огромным, и мое тело, не знавшее мужчин с момента расставания с Димой, отчаянно сопротивлялось вторжению. Член растягивал узкие, неподатливые внутренние складки, входя все глубже и глубже с одним грубым, решительным толчком. Я вскрикнула – коротко, резко, – и мои пальцы вцепились в край корзины, сминая листья салата. Он вошел до самого основания, и эта внезапная, невыносимая полнота заставила меня задохнуться. Он замер на секунду, наслаждаясь этой тугой, горячей хваткой, и я почувствовала каждую пульсацию, каждый нерв его члена внутри себя.

А потом начал двигаться. Длинные, неспешные, но мощные толчки.

Он выходил почти полностью, и в этот миг холодный воздух обжигающе касался воспаленных, растянутых тканей. Я чувствовала, как смазка, которую моё тело начало вырабатывать против собственной воли, липкой теплотой стекала по внутренней стороне моих бедер. И снова – глубокий, решительный вход, забивающий меня собой до предела, заставляющий всё моё тело податься вперед под его весом.

При каждом таком движении, при каждом его мощном толчке, моя грудь и живот вдавливались в овощи. Подо мной что-то сочно хрустело и лопалось. Тёплый, сладковато-кислый сок спелых помидоров брызгал на мою кожу – на рёбра, на живот, оставляя липкие, оранжево-красные пятна. Этот сок пах летом, солнцем, жизнью – дико контрастируя с тем, что происходило со мной.

Его яички тяжело шлёпались о мою промежность, его живот прилипал к моей пояснице. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало мне шею. Я слышала его хриплое сопение, чувствовала, как его пальцы оставляют на моих бёдрах глубокие, болезненные вмятины. Внутри всё горело от трения, но ритм его движений, монотонный и неумолимый, начал делать своё дело.

Боль постепенно притуплялась, уступая место странному, глубокому, почти гипнотизирующему давлению, которое заполняло всю пустоту под рёбрами. Я стиснула зубы, пытаясь отстраниться мысленно, но тело, это предательское тело, начало медленно, нехотя, приспосабливаться. Стоны, которые я уже не могла сдержать, теряли ноту чистой боли, в них пробивался хриплый, стыдный отзвук чего-то иного – признак того, что даже в этом унижении плоть может пробуждаться. Я уткнулась лицом в согнутый локоть, чувствуя, как по коже катится что-то тёплое и солёное, смешивающееся со сладким томатным соком на моей руке.

Его толчки не ослабевали, а лишь набирали мощь и скорость, превращаясь в неистовый, животный ритм, который раскачивал моё тело вперёд и назад, глухо стукая животом о край деревянного прилавка. Каждое проникновение было полным, глубоким, вытесняющим из легких воздух коротким, хриплым выдохом. Член, огромный и неумолимый, входил в моё влагалище с влажным, причмокивающим звуком, достигал самой глубины, где боль уже переплеталась с каким-то темным, постыдным давлением, и резко выходил почти целиком, обнажая растянутые, воспаленные ткани прохладному воздуху рынка.

Внезапно его правая рука, до этого вцепившаяся в моё бедро, рванулась вверх. Грубые пальцы впились мне в подбородок, заставив откинуть голову. Прежде чем я поняла, что происходит, его большой палец, солёный и горький, сунулся ко мне в рот, надавил на язык.

— Нэ молчи, красавица, — прохрипел он у самого уха, его дыхание обжигало. — Давай, слышать хачу!

И я не сдержалась. Стоны, которые я давила в горле, вырвались наружу громко, стыдно откровенно. Они были хриплыми, разбитыми, лишёнными всякой нежности – чистая физиология, звук трения, давления, насильственного возбуждения. Каждый его толчок теперь отзывался во мне протяжным, вибрирующим стоном. Мой рот был приоткрыт, его палец скользил по моим губам, и я, обезумев от этого цирка унижения, в какой-то миг даже прикусила его кожу, не в силах больше контролировать ни тело, ни звуки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его движения стали хаотичными, судорожными. Он вжал меня в прилавок всем своим весом, издал низкий, утробный рык, и его член, достигнув очередной, невыносимой глубины, замер, наливаясь пульсирующей твердостью прямо внутри меня.

— Вот… палучай… — выдохнул он хрипло.

И кончил. Это не была одна волна. Это был мощный, продолжительный выброс. Я почувствовала, как первые горячие, густые порции спермы бьют куда-то глубоко, в самую матку, заполняя полость жгучей, чужеродной жидкостью. Сокращения его члена были сильными, толчкообразными, и с каждой пульсацией внутрь меня вливалась новая струя. Казалось, это не кончается. Теплота разливалась по всему низу живота, переполняя, вытесняя все остальные ощущения. Когда его член, наконец, начал мягко сокращаться, он медленно выскользнул из меня. И тут же, по моим внутренним бедрам, потекла густая, белёсая сперма, смешиваясь с томатным соком и моей собственной смазкой, оставляя на коже липкие, тёплые дорожки.

Я стояла, опершись о прилавок, дрожа всем телом, не в силах пошевелиться. Воздух холодом касался переполненного, опозоренного влагалища.

— Зачем… — мой голос был чужим шёпотом, сорвавшимся с пересохших губ. — Зачем вы кончили в меня?

Армен, уже отойдя и тяжело дыша, потянулся за своими штанами.

— Нэ бойся, красавица! — отмахнулся он, и в его голосе прозвучала странная, успокаивающая нота, будто он делал мне одолжение. — У мэня спэрма… это… плохая, карочэ. Как вода. Рэбёнка у тэбя нэ будэт. Провэрял.

Он натянул трусы и начал застегивать штаны, деловито и быстро, как будто только что не трахал меня. Я медленно, с трудом разогнулась. Кожа на животе и груди была липкой от ярко-красного томатного сока, в котором плавали семечки и кусочки мякоти. Я посмотрела на него, затем на свои испачканные руки.

— Может… хотя бы салфетку дадите? — я жестом показала на грудь и живот, голос дрожал от стыда и бессилия.

Он даже не обернулся, поправляя ремень.

— Салфэтки нэт у мэня. Прасти, красавица.

Класс. Я вся в соках овощей, он залил меня спермой, да и сам секс без презерватива. Не подхватить бы какую заразу, учитывая то, что у него здесь я не первая отдалась.

Я подошла к столу, где лежала моя одежда. Движения были резкими, отрывистыми. Я натянула трусики на еще дрожащие ноги, чувствуя, как ткань прилипает к липкой коже. Застегнула лифчик – его чашечки холодно прижались к перепачканной соком груди. Шорты, футболка. Белая хлопковая футболка. Я молилась, чтобы она не пропиталась красными пятнами, натягивая её через голову с содроганием, боясь увидеть на ткани ужасные разводы.

Когда я, уже одетая, повернулась, Армен протянул мне пакет, туго набитый овощами. Картошка, морковь, лук, несколько помидоров сверху – стандартный набор. Тот самый, что раньше стоил нескольких минут стыдливой демонстрации груди. Теперь – полное проникновение, его сперма внутри и этот липкий, сладковато-гнилостный запах на коже. Открыла новый вид инфляции.

Я взяла пакет, не поднимая глаз, не произнеся ни слова. Мои пальцы сжали ручки так сильно, что пакет затрещал. Я быстро, почти бегом, выбралась из-за фанерной перегородки, не глядя по сторонам. Я шла, не разбирая дороги, пока не вырвалась на открытое пространство рынка, а затем и за его пределы, к столбу, где стоял мой велосипед.

Только здесь, в относительной тишине, я позволила себе остановиться, прислонившись лбом к холодному металлу рамы. Сняла портфель, открыла молнию. Руки все еще дрожали. Я запихнула внутрь злосчастный пакет, который теперь казался невыносимо тяжёлым, накинула рюкзак на спину. Села на седло. И прежде чем тронуться с места, провела ладонями по лицу. Я не понимала, как опустилась до этого. Как мир довел меня до того, что я стояла, согнувшись над овощами, пока чужой мужчина трахал меня на рынке за еду. Это было за гранью. Но грань, как оказалось, – понятие растяжимое.

Я нажала на педали и поехала домой. По дороге ветер обдувал разгорячённое лицо, но не мог сдуть с кожи ощущения его рук, его дыхания, его члена внутри и того стыдного, тёплого потока, что медленно продолжал вытекать из меня, пропитывая ткань трусиков, напоминая с каждой кочкой на дороге о цене, которую я только что заплатила.

Глава 27.

Я доехала до дома за пятнадцать минут.

Крутила педали как можно быстрее. Ноги горели от усилия, лёгкие задыхались, но я не останавливалась. Всё же томатный сок, который прилип к моему телу, начал оставлять пятна на футболке. Красные разводы расползались по ткани – на груди, на животе, на боках. Мне нужно было незаметно пробраться в баню. Поэтому я молилась – Богу, судьбе, кому угодно – чтобы Аня меня не заметила.

Оказавшись во дворе, я спрыгнула с велосипеда на ходу.

Бросила его прямо посреди двора – небрежно, как попало. Колесо крутилось по инерции, скрипя. Сняла рюкзак с плеч, скинула на крыльцо дома. И быстрым шагом направилась в сторону бани.

Тишина. Никого. Облегчённо выдохнула. Схватила с верёвки своё полотенце – серое, застиранное, но родное.

И сзади услышала:

— Ева, ты куда?!

Я замерла. Медленно повернулась.

Это была Аня.

Она стояла у калитки. Её взгляд скользнул по моей футболке и застыл. Глаза расширились от шока.

— Милая, что с тобой случилось?!

Мой взгляд заметался – калитка, дом, баня. Нужна была отговорка. Срочно.

— Это… на рынке… — голос дрожал. — Там дети бегали. Кидались помидорами друг в друга. Игра такая. И в меня случайно попали.

Не могла же я сказать правду. Что лежала голая на овощах. Что Армен… Что помидоры лопались подо мной от…

— Кидались так сильно, что у тебя всё тело в томатном соке? — Аня подошла ближе, прищурилась.

— Почему ты так решила?

Она без предупреждения задрала мою футболку. Я дёрнулась, но поздно.

— Вот же! Весь живот красный. И засохло уже.

— Ну… наверное… — начала я, подбирая слова. — У меня же футболка тонкая… вот и просочилась. — Я отвела взгляд. — Я же на велосипеде ехала, футболка прилипала к телу, вот, наверное, и остались следы.

— Окей, — Аня отпустила футболку, но взгляд остался подозрительным. — А почему сразу в баню? Чистую одежду не взяла?

Я поморщилась, сжимая полотенце в руках.

— Замоталась, забыла, — пробормотала я. — Можешь принести? — Помолчала, потом добавила: — Ещё… и трусики с лифчиком.

— Лифчик понятно. А трусики зачем? — она прищурилась ещё сильнее.

— Я же неделю болела! — выпалила первое, что пришло в голову. — Сменить надо. Гигиена.

Аня задумалась, потом кивнула.

— А, ну логично.

Аня пошла к дому. Я рванула в баню, захлопнула за собой дверь. Оперлась об неё спиной, закрыла глаза. Выдохнула.

В предбаннике сбросила одежду – футболка, шорты, трусики, лифчик. Всё пропахло потом, страхом и… им. Арменом.

Залезла внутрь. Схватила тазик и подошла к баку с водой.

Открыла кран. Вода потекла – холодная, прозрачная. В баке ещё оставалась вода, но, само собой, она не была тёплой. Давно не топили же. Но меня это не так волновало. Нужно было смыть. Всё смыть.

Наполнив тазик водой, я поставила его на скамейку. Взяла ковш – алюминиевый, с длинной ручкой. Наполнила его водой из тазика. Поднесла к себе.

И начала тщательно мыть между ног – там, куда Армен кончил. Лила воду, растирала рукой, смывая его сперму. Холодная вода обжигала чувствительную кожу, но я не останавливалась.

Снова наполнила ковш. Провела водой по бёдрам – там, где засохла сперма, которая стекала из влагалища. Белые следы размокли, потекли вниз, капая на пол.

Потом взяла мыло – серое, хозяйственное, пахнущее щёлочью. Намылила руку. Начала протирать живот, грудь – отмывая томатный сок. Круговыми движениями, тщательно, не пропуская ни сантиметра.

Снова наполнила ковш. Облила себя сверху.

Вода потекла по телу – по груди, по животу, по ногам. Томатный сок смешивался с водой, розовыми ручейками стекал на пол. Смывала не только сок. Смывала прикосновения, запах, само воспоминание.

Ещё ковш воды. И ещё. Пока кожа не стала чистой. Пока полностью не смыла с себя ту Еву, которая буквально полчаса назад позволила себя оттрахать за пакет с овощами.

— Ева! — послышался голос Ани из предбанника. — Вещи на скамейке!

Я вздрогнула, услышав её голос.

— Спасибо, Ань, — отозвалась я.

— Тебе ещё что-то надо?

Я подумала.

— Нет. Подбери мой портфель, я у крыльца его оставила.

— Уже занесла в дом, — ответила Аня.

— Ну тогда можешь просто вернуться в дом.

— Давай, не засиживайся, — бросила Аня напоследок.

Я услышала, как она вышла из бани. Дверь хлопнула. Шаги удалились.

Я осталась одна. Стояла голая посреди парилки, держа ковш в руке. Смотрела на своё отражение в запотевшем стекле окошка – размытое, нечёткое, чужое. И не узнавала себя.

Новая Ева. Та, которая способна на всё ради выживания. Та, которая больше не знает границ. Та, которой я никогда не хотела стать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 28.

Конец июля встретил меня ранним пробуждением. Солнце едва поднялось над горизонтом, заливая комнату мягким золотистым светом. Часы показывали восемь утра – не помню, когда последний раз просыпалась так рано без будильника.

Вчерашний день не выходил из головы. Шершавые доски прилавка под ладонями, запах помидорной ботвы и мужского пота, глухой стук тела о тело, и эта дикая, животная полнота, когда он входил в меня до предела, заполняя не только влагалище, но и, казалось, всё пустое пространство под рёбрами. Секс с Арменом. Не близость. Не акт. Просто… трах. Грубое, примитивное использование одного тела другим. Правильно ли то, как я поступила? Можно ли было иначе? Вопросы крутились в голове, как заевшая пластинка.

Повернула голову. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, беззвучно посапывала Аня. Она спала на животе, раскинув руки, одеяло сползло до поясницы. Светлые волосы разметались по подушке.

— Ань, — прошептала я.

— Ммм? — промычала она, не открывая глаз.

Я набрала воздуха, выдохнула.

— Каково… трахаться с незнакомыми мужчинами?

Аня не пошевелилась. Пробормотала сквозь сон:

— Что говоришь?

— Ну… как ты себя чувствуешь, когда… трахаешься с незнакомцами?

— Милая, не еби мозги с утра пораньше, — пробурчала она в подушку.

— Я серьёзно спрашиваю. Каково было тебе, когда ты спала с незнакомыми парнями?

Аня со вздохом повернулась на бок, лицом ко мне. Глаза всё ещё закрыты:

— Тебе опять снится ебля с кем попало? Ева, по-моему, тебе пора найти мужика. Хотя бы для разрядки, чтобы гормоны успокоить. А то смотри, к чему приводит воздержание. Я уже сама не помню, сколько времени прошло с твоего расставания с Димой.

Я упорно продолжала:

— Так ты мне расскажешь или нет?

Аня открыла левый глаз – с трудом, будто веко весило тонну. Посмотрела на меня. Закрыла. И снова сонно произнесла:

— Ну, секс как секс. Ничего сверхъестественного.

Я нахмурилась.

— Но ведь это незнакомый тебе человек, — возразила я. — Ты видишь его в первый раз. А секс – это ведь акт любви.

Аня фыркнула. Открыла оба глаза, посмотрела на меня с лёгким раздражением.

— Ерунды не говори, — отрезала она. — Акт любви, блять… — Она приподнялась на локте. — Слушай сюда, студентка экономического. У секса всего две основные функции. Первая и самая очевидная – репродуктивная. Рождение детей, короче. Эволюция, размножение, продолжение рода. — Она подняла палец. — Вторая функция – физиологическая. Секс снимает напряжение, улучшает сон, стабилизирует гормоны, укрепляет иммунитет. Это естественная потребность тела. Как есть, пить, спать. — Она опустила руку. — И всё! И не важно, с кем ты снимаешь стресс или с кем ты собралась зачать ребёнка.

Я переварила информацию.

— И всё? — переспросила я. — Две функции?

Аня застонала, закрывая лицо руками.

— Ну Ева, блять! — выдохнула она. — Что ж ты мне не даёшь поспать? — Она убрала руки, посмотрела на меня устало. — Много функций, если копнуть. — Она начала загибать пальцы. — Коммуникативная – секс может решать конфликты, сближать, показывать чувства, которые трудно выразить словами. Психологическая – повышение самооценки, ощущение нужности, привлекательности. Эмоциональная – через еблю люди становятся ближе: выделяется окситоцин, появляется ощущение единства, доверия, тепла. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Есть ещё самопознание – через секс человек лучше понимает себя: что нравится, что не нравится, какие границы. Культурно-символическая – связана с представлениями о «мужественности» и «женственности». Вдохновляющая – после хорошей ебли энергия прёт, хочется горы свернуть, картины писать, стихи сочинять. — Она вздохнула. — А я тебе два основных назвала.

Но ничего из этого не подходило под мой случай.

Я настаивала:

— Ань, ну что-нибудь ещё…

Аня уставилась на меня.

— Что ты ещё от меня хочешь услышать? — Раздражение в голосе нарастало. — Социально-статусная функция – некоторые через ебли чувствуют себя успешными, крутыми, востребованными. Манипулятивная – отказом наказать или близостью наградить, привязать к себе. Инструментальная – получить что-то взамен: внимание, деньги, помощь, подарки. Вообще функций дохрена, любую придумать можно. — Она повернулась на другой бок, закрывая глаза. — Всё. Дай поспать.

Вот она. Моя функция. Инструментальная. Я использовала своё тело, чтобы получить пакет овощей. Всё просто. И от этой простоты внутри всё переворачивалось.

Я лежала, глядя в потолок, где трещина расходилась причудливой паутиной. Не выдержала снова, прошептала в её спину, так тихо, что почти боялась, что она не услышит:

— Ань… а ты вот как думаешь… вот те девушки, которые спят за деньги, за что-то материальное… это… это очень низко? Их можно считать… изгоями общества?

Аня повернулась в мою сторону. Открыла глаза. Посмотрела на меня долго, внимательно.

— Ева, милая, давай договоримся. Я отвечу на этот вопрос, а ты заткнёшься и дашь поспать. Это ты неделю в постели валялась, отдыхала, а я как проклятая на всех готовила, за тобой ухаживала. Идёт?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я кивнула.

— Слушай внимательно, — она взяла меня за руку. — У каждого в жизни бывает хреновая ситуация, когда выживание важнее принципов. Вот заболел кто-то близкий, операция нужна, денег – огромная куча, даже кредит не покроет. И если девушка решит переспать с тем, кто оплатит лечение – я не осужу. Пусть это звучит и не очень правильно с точки зрения высокой морали, но кто я такая, чтобы судить? Каждый сам решает, как жить и что важнее – принципы или жизнь близкого человека. Или своя жизнь. Всё, ответила? Теперь, будь добра, дай поспать!

Она снова развернулась спиной ко мне. Укрылась одеялом с головой.

А я облегчённо, почти судорожно вздохнула. Воздух ворвался в лёгкие, холодный и чистый. Мне нужно было услышать именно это – отсутствие осуждения, эту грубую, выстраданную правду о выживании. Эти слова не смыли вчерашнего. Не сделали меня чистой. Но они приглушили внутренний визг, эту пронзительную ноту стыда, что резала мозг с самого утра. Я не была проституткой. Я была… выживающей. В мире, где тело стало валютой, я просто провела транзакцию.

Глава 29.

После разговора с Аней я попыталась заснуть, но сон не шёл. Ворочалась с боку на бок, считала овец, дышала глубоко – бесполезно. Мысли крутились в голове, как белка в колесе. Полчаса мучений – и я сдалась.

Тихо встала, стараясь не разбудить Аню. Быстро накинула на своё тело одежду – лифчик, футболку, шортики. Не глядя, на ощупь, лишь бы прикрыться. На цыпочках выскользнула из дома.

Утренняя прохлада приятно обдала кожу. Роса блестела на траве, паутина между кустами малины сверкала бриллиантовыми каплями. Конец июля, но утра всё ещё свежие.

Подошла к умывальнику у сарая – папа когда-то сделал его из старой раковины и бочки. Рядом полочка из досок, где мы держали мыло и зубные щётки.

Взяла свою зубную щётку – розовую, потёртую, со щетиной, которая уже разошлась в стороны. Тюбик зубной пасты – наполовину пустой, скрученный снизу, чтобы выдавить последние остатки. Выдавила горошину пасты на щётку, смочила её под струёй холодной воды, поднесла ко рту и начала чистить зубы. Круговыми движениями. Верхние, нижние, передние, задние. Методично, автоматически.

И тут меня накрыло. Паста кончается. Что потом? В магазины за новой не сходишь — они не работают. На рынке никто зубную пасту на картошку не меняет – не до гигиены людям.

А без пасты – кариес. Гниющие зубы. Боль. И никакого стоматолога – даже если бы нашёлся врач, где взять пломбы, анестезию, бормашину без электричества? Будем зубы рвать плоскогубцами, как в средневековье? Или терпеть боль, пока челюсть не опухнет? А если заражение пойдёт? Без антибиотиков – смерть.

Выплюнула пену вместе с мрачными мыслями. Прополоскала рот, поставила щётку обратно в стаканчик. Плеснула холодной водой в лицо – взбодриться, прогнать дурные мысли.

На полке лежало маленькое зеркальце в пластиковой оправе. Мамино. Взяла его, посмотрела на своё отражение. Бледная кожа с веснушками. Рыжие волосы спутаны. Зелёные глаза с тёмными кругами. Провела рукой по животу, по бёдрам. Идеальное тело. Худощавое, но не тощее. Грудь не большая, но и не маленькая.

— И разве это тело стоит пакет картофеля? — произнесла вслух, сама не знаю зачем.

— Ты спишь за пакет картошки?

Я вздрогнула, чуть не уронив зеркало. Медленно повернулась.

Катя стояла у калитки, глаза расширены от шока. Смотрела на меня так, будто увидела призрака.

— Что? — я попыталась выиграть время.

— Ты сказала – «разве это тело стоит пакет картофеля». Ты правда… спишь за еду?

Сердце забилось так громко, что казалось, она услышит.

— Я? За картофель? — я натянула удивлённую улыбку. — Ты серьёзно? Конечно нет!

— А почему тогда так сказала? — она подошла ближе, всматриваясь в моё лицо.

— Я… я не говорила такого.

— Говорила. Я же слышала. «Разве это тело стоит пакет картофеля» – слово в слово.

Мозг лихорадочно искал оправдание. Нашёл:

— Тебе послышалось, Кать. Я вообще про другое думала. — Нужно было срочно сменить тему: — А ты чего в такую рань к нам зашла? Ещё девятого нет.

Катя нахмурилась, но позволила увести разговор:

— Проведать хотела. Вдруг температура снова поднялась? Ты же только вчера встала на ноги.

— Правда? — я улыбнулась, стараясь выглядеть естественно. — Спасибо за заботу. Но ты бы всё равно не смогла меня проведать.

— Почему? — она удивлённо подняла брови.

— Мы с Аней на ночь дверь на защёлку закрываем. Изнутри.

— Зачем? — Катя покачала головой. — Тут же все свои. Кого бояться?

— У Ани паранойя, — я пожала плечами. — Даже окна не разрешает открывать на ночь. Думает, грабители через окно залезут, свяжут нас и всё ценное вынесут. Ну, не в плане стоимости, а еду, вещи, всё, что поможет выжить.

Катя усмехнулась, качая головой.

— Забавная она у тебя.

Мы помолчали. Тишина повисла между нами – неловкая, напряжённая.

Катя добавила:

— Раз у тебя всё хорошо, то я пошла.

— Конечно, иди.

Она развернулась, пошла к калитке. Я смотрела ей вслед, пока не скрылась за забором.

Повернулась обратно к умывальнику. Поставила зеркальце на место. Плеснула ещё раз водой в лицо – холодной, отрезвляющей.

Дура! Как можно было вслух такое сказать? Ещё немного – и Катя бы всё поняла. Моё «тебе послышалось» её явно не убедило. Теперь она будет присматриваться, прислушиваться. Думать об этом. Анализировать. Складывать кусочки пазла.

Придётся быть осторожнее. Намного осторожнее. Потому что если правда откроется…

Я даже думать не хотела, что будет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 30.

Я сидела на старой деревянной скамейке у ворот, глядя на утреннюю деревню. Солнце поднималось над лесом, окрашивая верхушки деревьев в золотистый цвет. Ласточки носились в небе, ловя мошкару, их щебет смешивался с далёким мычанием коров. Где-то кукарекал петух – наверное, у тёти Лены.

Красота неземная. Тишина. Покой.

И не поверишь, что где-то там, за этими полями и лесами, мир рушится. Люди умирают от голода, дерутся за последнюю банку консервов, грабят и убивают. Всё из-за каких-то хакеров, которые решили поиграть в бога.

Интересно, где они сейчас? Сидят в бункере, заваленном едой и оружием? Наверняка готовились годами – такое не делается спонтанно. Но зачем? Власть? Месть? Или просто посмотреть, как мир горит?

— Еваааа! Ты где?

Голос Ани резко разнёсся по округе. Проснулась, значит.

Я встала со скамейки, вошла во двор. Аня стояла на крыльце в одной футболке и трусиках, щурясь от солнца.

— Ты проснулась раньше меня? — она потёрла глаза. — С тобой точно всё в порядке? Десяти ещё нет – ты обычно в это время только первый сон досматриваешь!

Я улыбнулась, подходя ближе:

— Да вот не смогла заснуть после нашего утреннего разговора.

Аня закатила глаза, качая головой.

— Ева, я серьёзно, — Аня спустилась с крыльца, подошла ко мне. — Тебе нужен мужик. Хотя бы разок поебаться, снять напряжение. Эти твои регулярные эротические сны – нездоровая хрень.

Эх, Аня, если бы ты знала, что никакого сна не было. Но правду сказать не могу. Боюсь твоей реакции.

— Слушай, а где творог? — она вдруг вспомнила, зачем меня искала. — Вчера полбанки точно оставалось. Хотела на завтрак.

Я удивлённо посмотрела на неё:

— Он же испортился! У деревенского творога срок годности максимум семь дней в холоде. В погребе, в нашем случае. Потом киснет, годится разве что для сырников. А я его больше недели назад с рынка принесла.

Аня выпрямилась, уперев руки в бока.

— А я люблю кислый, — заявила она. — Так куда дела?

Я замялась.

— Ань, я его выбросила. — Я посмотрела на неё виноватым взглядом. — Ну ты серьёзно что ли собиралась есть испорченный творог?

— Что ты сделала?! — она возмутилась. — Выбросила?! Ещё и в наше время! Спасибо, милая, оставила меня без завтрака!

— Да брось, Ань! В погребе картофельное пюре есть, которое мы вчера приготовили.

Аня фыркнула.

— Во-первых, кто завтракает пюре? — Она загнула палец. — Завтрак должен быть лёгким. Во-вторых, опять с этим котлом возиться, разогревать. Или холодным жрать, как собака?

Я пожала плечами.

— Я вот позавтракала холодным. Нормально. Жива ещё.

— Ну ты – это ты, Ева. Эта картошка сейчас как камень, наверное. В комок слиплась.

Меня накрыло чувство вины. Сжала руки в кулаки, набираясь решимости.

— Ань… — начала я неуверенно. — Хочешь, я съезжу на рынок и привезу свежий творог?

— А тебе не сложно? — она наклонила голову. — Получается, я тут капризничаю, а ты все мои хотелки исполняешь.

Я замахала руками.

— Мне несложно… — Я отвела взгляд. — Тем более я тебе должна, раз всё так вышло с твоим завтраком. Да и вообще пора отблагодарить тебя за всё. За то, что ухаживала, когда я болела. Готовила на две семьи.

Аня качнула головой.

— Тебе нужно благодарить Катю, а не меня, — возразила она. — В основном её заслуга же.

Я кивнула.

— В любом случае, — продолжила я твёрдо, — я ради тебя съезжу на рынок… и принесу творог.

Аня прищурилась, разглядывая меня.

— Что-то взволнованно выглядишь.

Я моргнула.

— Я? — переспросила я быстро. — Да нет. С чего ты взяла?

— Ты что-то скрываешь? — она подошла ближе, заглянула в глаза. — Расскажи! Я же твоя лучшая подруга!

Я неуверенно пожала плечами, отступая.

— Я? Я ничего не скрываю от тебя. — Я выдавила улыбку. — От тебя же всё равно ничего не утаить.

Я быстро ушла с темы, разворачиваясь и направляясь в сторону сарая за велосипедом.

— Ладно, Ань, — бросила я через плечо, ускоряя шаг. — Чем быстрее поеду, тем быстрее вернусь. Не хочу оставлять тебя надолго на голодном пайке.

Она смотрела мне вслед. Я чувствовала её взгляд спиной. Подозрительный, изучающий.

Выкатила велосипед. Села на седло.

Творог. Нужно привезти творог. За который придётся заплатить собой. Снова.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 31.

Снова одна и та же картина. Я стояла прямо перед входом в рынок. Люди толпились у прилавков, пытаясь обменяться. Голоса сливались в единый гул – торговались, спорили, смеялись. Запахи смешивались – овощи, фрукты, пот, земля. Солнце нещадно палило сверху, нагревая металлические крыши павильонов.

Скоро это место будет являться мне в кошмарах. Буду просыпаться в холодном поту.

Я вдохнула глубоко, выдохнула и вошла внутрь, стараясь не смотреть по сторонам. Быстрым шагом прошла первый ряд, второй. Третий – тот самый, превращённый в бордель, – миновала почти бегом. Не хотела встречаться с Арменом. Не сейчас. Не после вчерашнего.

Добралась до дальних рядов, где обычно стоял Давид со своими молочными продуктами. Он был на месте – разговаривал с пожилой женщиной в платке, что-то объяснял. Она протягивала ему банку с вареньем, он давал ей творог. Кивали друг другу, улыбались.

Этот ряд разительно отличался от третьего. Тишина, спокойствие. Никаких толп девушек, выстроившихся в очередь. Никаких южан с хищными взглядами. Просто обычные люди, обменивающиеся продуктами. Я даже прислушалась специально, пытаясь уловить женские стоны из-за фанерных перегородок. Но нет. Обычная рыночная торговля.

Может, за неделю моего отсутствия условия не изменились у Давида? Может, достаточно показать грудь, и трахаться необязательно? Может, он не поддался общему безумию третьего ряда? Но слабо верилось в это. Всё-таки Давид – друг Армена, а тот наверняка похвастался своими «новыми правилами».

Бабушка ушла, унося свой творог в корзине.

Я подошла к прилавку.

— Здравствуйте, Давид, — произнесла я, стараясь держать голос ровным.

Он поднял голову, и лицо озарилось улыбкой. Зрачки расширились – явно рад меня видеть.

— Ой, здравствуй, Ева! Большэ нэдэли нэ было тэбя! Ты жэ чэрэз дэнь ко мнэ заходила обычна. Я ужэ успэл испугаться – нэ случилось ли с табой чэго-нибудь плахова?

Вот так – постоянная клиентка. Сначала Армен переживал, теперь Давид. Неужели моё тело им так понравилось? Или они всем так говорят?

Я выдавила улыбку.

— Да просто болела, ничего страшного. Не переживайте. — Взяла паузу. Собралась с духом. — Скажите, а вы можете мне дать четыре банки творога?

Давид задумался, почесав подбородок.

— Чэтырэ?.. — протянул он. — Это многа… — Он помолчал, потом кивнул. — Но... если тэбэ так нужно, то харашо.

Он потянулся к рольставням и начал опускать их вниз. Металл заскрежетал, отрезая нас от остального рынка. Полумрак. Только щели света сверху.

Я шепнула, пытаясь точно подобрать слова:

— Давид, скажите, пожалуйста… у вас условия… прежние? — Я сглотнула. — Или тоже изменились, как у Армена?

Он молчал несколько секунд, будто взвешивая ответ:

— Да. Измэнились.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Не хотела верить в это.

— Тоже только за… секс?

Давид неуверенно покачал головой вверх-вниз.

Эх. Значит, придётся снова трахаться за еду. Второй раз за два дня.

Я глубоко вдохнула. Закрыла глаза на секунду. Выдохнула. И начала раздеваться.

Потянулась к подолу футболки. Стянула её через голову – медленно, механически. Бросила на стол. Завела руки за спину, нащупала застёжки лифчика. Расстегнула – раз, два. Грудь обнажилась, соски сжались от прохлады. Положила лифчик рядом с футболкой.

Расстегнула пуговицу на шортиках. Спустила молнию. Стянула шортики вниз – по бёдрам, по ногам. Ступила из них. Потом трусики – зацепила пальцами за резинку, спустила, освободила ноги.

Стояла полностью голая. Снова только кроссовки на ногах – нелепо, глупо, но пол грязный, наступать противно.

Давид параллельно со мной раздевался. Стягивал джинсы, складывая их аккуратно на стул. Расстёгивал пуговицы рубашки, обнажая смуглый торс, покрытый тёмными волосами. Потом трусы – спускал их, ступал из них, оставаясь в тапочках.

Его член уже стоял. Размером был не меньше, чем у Армена. Толстый, с набухшими венами.

Мы стояли друг напротив друга. Два голых человека в полутёмном закутке. Абсурд. Безумие.

Давид откинулся на стуле, и его поза была не требовательной, а скорее… приглашающей. Он вытянул вперед руки, ладони вверх, словно предлагал не захват, а опору. В его взгляде не было хищного блеска Армена – была усталая сосредоточенность, почти деловая. Этот контраст сам по себе был странно обезоруживающим.

Я подошла, шагнув между его расставленных колен. Кожа моих голых бёдер почти коснулась его. Я нависла над ним, чувствуя исходящее от его тела тепло, и прежде чем осознала, что делаю, положила руки ему на шею. Кожа там была прохладной, немного шершавой, пульс бился ровно и сильно под подушечками пальцев.

Его ладонь обхватила мою талию, прижимая ближе. Прикосновение было твёрдым, но не грубым, оно фиксировало, а не тащило. Затем он поднёс другую руку к своему рту, смочил ладонь коротким, влажным звуком и обхватил свой член, уже полностью стоящий. Он провёл рукой по всей длине, смазывая его, и блестящая головка уперлась мне в промежность. Он не тыкался, не пытался силой найти вход. Он придержал себя у самого начала моего влагалища и начал вводить – медленно, с ощутимым, почти лабораторным контролем, не отрывая от моего лица взгляда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он следил за каждой моей реакцией: за тем, как сведутся брови, как задрожит нижняя губа, как дыхание станет резче. Член входил глубже, растягивая ещё суховатые от страха и вчерашней боли ткани, но это растяжение было плавным, поступательным, а не рвущим. Он вошёл до самого конца, и когда его лобок упёрся в мою лобковую кость, я невольно выдохнула – не стон, а скорее тяжёлый, облегчённый вздох. Не было той шокирующей боли. Была глубокая, давящая полнота.

Его руки переместились ниже, крепко обхватив мои ягодицы. Его пальцы впились в плоть, но не чтобы причинить боль, а чтобы получить надежный захват. И он начал двигать мной. Медленно, ритмично, как качают ребенка. Он приподнимал меня на несколько сантиметров по своему члену – и я чувствовала, как он почти выходит, оставляя внутри прохладную пустоту, – а затем так же аккуратно опускал вниз, до самого основания.

Каждое движение было полным, контролируемым, лишённым резкости. И от этой размеренности, от этой неожиданной… бережности, во мне начало происходить что-то чудовищное и неудержимое. Там, внизу, где вчера было только жжение, начало пробуждаться иное ощущение. Тёплая, тягучая волна, поднимающаяся из самой глубины.

Моё влагалище, сначала сжатое в тугой узел, начало расслабляться, вырабатывать смазку, и каждый плавный подъём и опускание теперь сопровождался тихим, влажным звуком. И стоны, которые я не могла сдержать, были другими – не хриплыми криками подавления, а низкими, грудными звуками, вырывавшимися помимо моей воли. Я запрокинула голову, и моё дыхание стало глубоким и прерывистым.

Через некоторое время его руки ослабили хватку, и он начал водить ими по кругу, мягко направляя мои бедра. Я поняла его жест – и сама подхватила ритм. Мои ягодицы, обхваченные его ладонями, начали двигаться по собственной воле, описывая медленные, чувственные круги вокруг оси его члена. Я вращала тазом, чувствуя, как его ствол трётся о внутренние стенки под разными углами, задевая такие точки, которые заставляли всё тело вздрагивать короткими, приятными судорогами. Это было уже не пассивное принятие, а своего рода соучастие, пусть и вынужденное, пусть и в этой грязной клетке. Внутри всё разгоралось, пульсировало, требовало большего.

И тогда меня захлестнуло. Эйфория, острая и пьянящая, вспыхнула внизу живота и раскатилась горячими волнами по всему телу. Мой разум, цеплявшийся за стыд и отвращение, на мгновение отпустил поводья. Я перестала крутить бёдрами и просто начала скакать на нём.

Руки всё так же держались за его шею, ноги упирались в пол по бокам от стула, и я со всей силой поднималась вверх, почти освобождаясь от него, и с резким, хлюпающим звуком бросалась вниз, принимая весь его член обратно, до самой глубины. Стул скрипел и бился о пол, мне было неудобно, но это не имело значения. Имело значение только это движение, этот дикий, освобождающий ритм, этот жар, пожирающий изнутри.

Я смотрела на него. Он откинулся на спинку стула, его голова была чуть запрокинута, взгляд, тяжёлый и тёмный, не отрывался от моего лица. А я… я положила голову на бок, чувствуя, как рыжие волосы прилипли к вспотевшей щеке, и смотрела на него сквозь полуприкрытые ресницы с рваным дыханием и приоткрытыми губами.

И тогда он резко двинулся вперёд. Одна его рука сорвалась с моей ягодицы и впилась мне в затылок, в густые волосы. Он не дёрнул грубо, а мощно, неотвратимо притянул моё лицо к своему. Наши губы столкнулись. Его поцелуй был влажным, жарким, пахнущим кофе и чем-то ещё глубоко мужским. В той вихревой эйфории, в полном забвении, я на две долгие, грешные секунды влияла. Мои губы разомкнулись, мой язык ответил на давление его языка – коротко, стыдно жадно. Это был не поцелуй нежности. Это был поцелуй полного животного соединения, кульминация всего этого дикого, грязного акта.

Сознание вернулось, как удар током. Я резко отстранилась, оторвав губы с мокрым звуком. Голос мой хрипел от одышки и внезапного, леденящего стыда.

— Давид… давайте, пожалуйста, без поцелуев.

На его лице мелькнула тень – не злости, а скорее глубокого, непонятного мне разочарования. Он молча кивнул, отпустил мою голову, и его рука вернулась на мою ягодицу, помогая движению. Но магия не была разрушена – напротив, этот запрет, эта последняя условная граница, казалось, лишь сильнее разожгла огонь внутри. Я снова начала скакать на нём, уже не думая ни о чём, кроме этого нарастающего, всепоглощающего вихря в самом низу живота. Это было чистое, животное освобождение, и я отдалась ему полностью.

И я видела, что с ним происходит. Его лицо исказилось. Щёки покраснели, вены на шее набухли, губы плотно сжались, чтобы сдержать стон. Его глаза, прищуренные, почти чёрные от наслаждения, не отрывались от моего лица, от того, как я, потеряв всякий стыд, использовала его тело для своего дикого катарсиса. Его дыхание стало хриплым, прерывистым, и он уже не мог сохранять ту первоначальную, почти нежную неторопливость. Он был на пределе. Это сводило его с ума – как я скакала, как моё влагалище сжималось вокруг его члена в быстром, неистовом ритме, как стоны рвались из моей груди без всякого сдерживания.

Он попытался взять контроль. Его руки, крепко впившиеся в мои бёдра, попытались приподнять меня, чтобы вытащить свой член из этой горячей, сжимающейся хватки, чтобы кончить, возможно, на моё тело. Но эйфория, захлестнувшая меня, была сильнее. В ответ на его попытку я не просто не позволила – я всем телом, всей силой опустилась на него ещё глубже, прижавшись к его лобку так плотно, что казалось, наши кости слились. Я заперла его член внутри себя, обхватив его ногами сильнее, вцепившись в его плечи. Нельзя было выйти. Не сейчас.

И это стало для него последней каплей. Из его горла вырвался сдавленный, утробный стон, нечто среднее между рыком и стенанием. Его тело напряглось до предела, спина выгнулась, и он кончил. Это была серия мощных, глубоких пульсаций, которые я чувствовала всем своим существом. Его член, всё ещё зажатый внутри моего влагалища, вздрагивал и толчками выплёскивал в самую мою глубину горячую, густую сперму. Каждое сокращение отзывалось во мне ответной судорогой, смешивая его финальные спазмы с моим собственным нарастающим, невыносимым напряжением. Казалось, он кончает бесконечно, заполняя меня этой жгучей, чужеродной жидкостью, и с каждой порцией во мне что-то приближалось к краю.

Когда последние содрогания его члена стихли, превратившись в лёгкую, горячую пульсацию, я не двинулась с места. Я просто прижалась к нему всем телом – моя грудь к его груди, мой потный лоб к его плечу, моё влагалище, всё ещё обхватывающее его мягкий, но всё ещё толстый член, к его лобку. Мы сидели так несколько секунд, слипшиеся, дышащие в унисон, в тишине, нарушаемой лишь нашим тяжёлым, хриплым дыханием. В воздухе висел густой, сладковато-горький запах секса, пота и спермы.

Я медленно, как в трансе, слезла с него. Член с мягким, влажным звуком вышел из меня, и я тут же почувствовала, как по внутренней стороне бедра потекла тёплая струйка – смесь его спермы и моей смазки. Он не смотрел на меня. Он резко, почти грубо встал со скрипящего стула и, не сказав ни слова, отвернулся и ушёл вглубь своего закутка, за груду ящиков, оставив меня стоять голой посреди этого полумрака. Видимо, за творогом. За оплатой.

А я стояла, не в силах пошевелиться, пытаясь осмыслить, что только что случилось. В голове гудел белый шум, сквозь который пробивался один нелепый, оглушительный вопрос. Как?

Как вышло, что я, пришедшая сюда лишь для того, чтобы сжать зубы, закрыть глаза и перетерпеть эти несколько минут ради банок творога, впала в эту дикую, всепоглощающую эйфорию? Как моё тело, которое должно было быть лишь пассивным сосудом, внезапно взбунтовалось и потребовало своего? Как я, вместо того чтобы механически отбыть повинность, сама взяла контроль над ритмом, сама довела его до предела и… позволила ему кончить внутрь себя? Не просто позволила – я заперла его в себе, не давая выйти, требуя этой конечной, животной метки, этого акта полного, безоговорочного владения.

Ответ пришёл пугающе простой и оттого еще более унизительный. Лишь малейшее обращение. Не как к мясу. Не как к тёплой дырке. А как к девушке. Руки, которые не тащили и не хватали, а держали. Взгляд, который следил не за грудью, а за моим лицом, ловя реакцию. Медленное, бережное введение, дававшее телу опомниться, привыкнуть. Этого, этой крохи иллюзии участия, этой симуляции заботы, оказалось достаточно. Достаточно, чтобы мое изголодавшееся по чему-то человеческому, по простой ласке тело, предательски откликнулось. Оно, глупое, наивное, приняло эту грубую сделку за начало чего-то иного. И откликнулось с такой силой, что смыло все барьеры.

Глава 32.

Я стояла голая, прикрывая грудь скрещенными руками, пока Давид скрывался в глубине своего прилавка. Холодный воздух неприятно обдувал влажную кожу. Между ног всё ещё пульсировало от недавнего… От того, что произошло.

Он вернулся через минуту. В одной руке – пакет с банками творога, в другой – пачка салфеток.

Я опустила взгляд в пол, пытаясь не смотреть ему в глаза.

— Извините за моё поведение, — прошептала я, чувствуя, как щёки горят. — Не знаю, что на меня нашло.

Он протянул салфетки, мягко улыбнувшись:

— Мнэ дажэ понравилось, красавица. Ты была… страстная.

Я взяла салфетки. Начала вытирать промежность – осторожно, тщательно. Его сперма вытекала из меня, липкая, тёплая. Потом внутреннюю часть бёдер, где она успела стечь. Стыдно было до дрожи в коленях.

Давид начал одеваться – натянул трусы, рубашку, джинсы. Я следила краем глаза, собираясь с духом.

Я скомкала салфетки в кулаке.

— Можно задать вам вопрос? — спросила я тихо, всё ещё не поднимая глаз.

— Канэшна, спрашивай.

Я набрала воздуха, выдохнула.

— А вот вам не жалко отдавать сразу четыре банки творога ради нескольких минут… удовольствия? — Я наконец подняла взгляд на него. — Всё же, чтобы сделать творог, нужно потратить огромное количество времени и сил. Молоко сквасить, сыворотку отжать, всё это в наше время без холодильников… — Я помолчала. — И ведь наступят те времена, когда еды будет не хватать. Вы не будете вспоминать с сожалением, что когда-то вот так раздавали направо и налево молочные изделия сначала ради того, чтобы потрогать грудь девушек, а затем ради секса?

Он застегнул ремень, посмотрел на меня. В глазах – что-то тёплое, непривычное для торговца на рынке.

— Ты единствэнная, каму я так атдаю.

Я застыла. Уставилась на него.

— Единственная? — переспросила я, не веря. — Правда? А с чего такие привилегии?

Он сел на стул, потёр лицо ладонями:

— Ты очэнь пахожа на маю жэну в моладасти. Рыжая. Худэнькая. Глаза зэлёныэ. — Лицо чуть погрустнело, глаза потускнели. — Ана умэрла нэсколька лэт назад из-за каранавируса. — Голос дрогнул. — Мы жили душа в душу, любофь-маркофь, как гаварят. Астались чэтвэра прэкрасных дачэрей. Старшэй – двацать два года. Младшэй – дэсять лэт. Ани мне памагают с хазяйствам – карову доят, творог дэлают, смэтану, масла.

И теперь я начала понимать. Понимать, почему при первых встречах, когда я только позволяла трогать свою грудь, он разворачивал меня, прижимал мою спину к своей груди и обнимал сзади, вдыхая запах моих волос. Понимать, почему он сегодня потянулся к моим губам, целовал меня – страстно, будто пытаясь напиться этими поцелуями. Понимать, почему так нежно трахал меня. Медленно, осторожно, заботливо. Не как животное, не как Армен – грубо и быстро. А как любовник. Как муж.

Он представлял свою жену. Во мне видел её.

— Соболезную вашей утрате, — тихо сказала я, натягивая трусики.

Давид кивнул, улыбнувшись слабо.

— Ужэ дастатачна врэмэни прашло. Начал забывать, как ана выглядэла. Лица в памяти стёрлась. А тут Армэн привёл тэбя… — Он встал, подошёл ближе. Я застёгивала лифчик, не поднимая глаз. — Я никагда нэ измэнял жэнэ. Ни при жизни, ни послэ смэрти. Никаму бы нэ отдал прадукты за сиски патрогать. Или за сэкс. Я нэ такой, как Армэн и эго друзья. — Он шагнул ко мне. Взял мою руку в свою – большую, тёплую, мозолистую. Посмотрел мне в глаза. — Выхади за мэня замуж.

Мир остановился. Я была в шоке. Полном, абсолютном шоке.

Я стояла в грязном закутке на рынке. В лифчике и трусах. С салфетками в руке. Между ног всё ещё липко от его спермы. И этот человек, которого я знала месяц, с которым только что потрахалась за творог, делает мне предложение.

Я всегда мечтала о романтическом предложении. В ресторане при свечах. Или на берегу моря на закате. Любимый человек на одном колене, кольцо в бархатной коробочке.

А не вот так. На рынке. Голая. Вытирающая себя от спермы.

— Давид, я… — я оттянула свою руку.

Слова застряли в горле. Что сказать? Как отказать, чтобы не обидеть? Чтобы не потерять единственный источник молочных продуктов?

— Давид, поймите меня правильно. Я не ваша жена. Я – лишь её оболочка, случайное сходство, игра света на рыжих волосах. Внутри – совершенно другой человек. С другими страхами, другой грязью на душе. Давайте… давайте сохраним наши отношения на этом уровне. Чётком. Ясном. Я буду приходить. А вы… — я сделала крошечную паузу, чтобы вдохнуть воздух, которого не хватало, — будете трахать меня в любой позе, в какой захотите. Всё, что угодно. Но есть одно условие. Небольшое.

Он медленно кивнул, его взгляд стал пристальным, деловым. Тень романтики, навеянная призраком жены, рассеялась, уступив место чему-то более прагматичному.

— Да. Я панимаю, — сказал он. — Сэкс за малако, тварог, смэтану, масла. Буду атдавать тэбэ всё, что нада. Бэз лимита.

Я наклонилась, подобрала с пола свои шортики.

— Это… само собой, разумеется, — пробормотала я, просовывая одну ногу, потом другую в узкие прорези денима. — Условие немного в другом заключается. Я даже не знаю, как выразиться…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Гавари, как есть.

Я вздохнула, застёгивая молнию на шортиках.

— Армен… Армен – очень грубый мужчина. Он использовал меня как мясо. Трахал быстро, грубо, только чтобы кончить. А вы… вы совершенно другой. Вы были… аккуратны. Бережны. Вы следили за тем, что я чувствую. — Я потянулась за футболкой. — И если выбирать, через чьё тело пропускать эту… эту необходимость, — я сглотнула, — то я бы предпочла только ваше. Только вас. А не метаться между вами и Арменом, как общая тряпка. Тем более Армен – ловелас. Боюсь даже представить, сколько у него девиц в день проходит. И всё это… без презерватива. — Я наконец выправила футболку и посмотрела на него прямо. — Страшно что-то подхватить, учитывая, что в деревнях особо не переживают о заболеваниях, получаемых при половом контакте. А вы… у вас я буду единственной. Так вот… когда я буду приходить к вам, не могли бы вы… сами ходить к Армену? Доставать те овощи, которые мне будут нужны? Чтобы мне к нему больше не идти. Никогда.

Как же я говорила легко это. Так легко, будто это нормально.

Страшно было слышать от себя эти слова. Торгуюсь. Выставляю условия. Как будто это бизнес-сделка, а не моё тело.

Давид смотрел на меня. Долго. Потом уголки его губ дрогнули, и на его серьёзном лице расплылась медленная, понимающая улыбка. В ней не было торжества. Была какая-то грубая, мужская солидарность, удовлетворение от чётко оговоренных правил игры.

— Канэшна, — сказал он просто. — Я буду хадить. Палучать для тэбя. Но тагда и у мэня будэт условие. Адно.

Я приподняла бровь.

— Какое?

Давид шагнул ближе, протягивая руку.

— Ты пэрэстанэшь «выкать» и будэшь гаварить са мной на «ты», — сказал он серьёзно. — Раз у нас тэпэрь сразу и дагаворныэ, и палавыэ отнашэния.

Это было настолько неожиданно, настолько… человечно и в то же время по-своему интимно, что я на секунду опешила. Это не было требованием чего-то материального. Это было требованием сократить дистанцию, впустить его чуть ближе в этот грязный танец. Сделать его… почти что соучастником, а не просто клиентом.

Я медленно протянула руку. Моя ладонь, еще чуть липкая от салфеток, встретилась с его огромной, мозолистой, теплой ладонью. Его рукопожатие было крепким, но не сокрушающим – утверждающим.

— Идёт, — сказала я тихо.

Он отпустил мою руку. Я отвернулась, сунула скомканные салфетки в карман шорт, хотя выбросить их было негде. Затем взяла портфель, открыла его и с каким-то почти ритуальным чувством поместила внутрь пакет с четырьмя банками творога. Тяжесть на спине была теперь не только физической. Пока я возилась, Давид подошел к рольставням, и металл с противным, рвущим тишину скрежетом пополз вверх, впуская в наше убежище слепящий полуденный свет и гул рынка. Мир вернулся – шумный, равнодушный, ничего не знающий о только что заключённом пакте.

Я выбралась из-за прилавка. Обошла ящики с молочными продуктами, ступая осторожно. Остановилась у края, повернулась к нему.

— Пока, — сказала я, помахав рукой.

Давид кивнул, улыбаясь.

— Пока. — Он помолчал, потом спросил: — А ты… завтра придёшь?

Я пожала плечами.

— Посмотрим. Зависит от ситуации.

Я развернулась и пошла, не оглядываясь, сквозь ряды, мимо голосов, запахов, прикосновений чужих взглядов. Я вышла на открытое пространство, к своему велосипеду, прислонённому к столбу, как к единственному верному другу. Устроилась на седле, почувствовав знакомое, твердое прикосновение кожи к пластику. И поехала домой, крутя педали медленно, неторопливо.

Солнце пригревало спину, ветер трепал волосы. Дорога тянулась впереди – пыльная, неровная, знакомая до боли.

И в голове крутилась одна мысль.

Я только что заключила контракт. Продала своё тело за молочные продукты. Стала любовницей мужчины, который видит во мне свою мёртвую жену.

Глава 33.

Двадцать минут дороги пролетели незаметно. Я крутила педали механически, не замечая пейзажа. В голове крутились слова Давида, наш странный договор, то, что я согласилась.

Дома Аня сидела на крыльце, подставив лицо солнцу.

— Наконец-то! — она вскочила. — Я уже думала, ты там навсегда осталась!

— Прости, очередь была, — соврала я, доставая пакет из портфеля.

Завела Аню в дом, усадила за стол, как маленькую. Поставила перед ней две банки творога. У одной сняла крышку – металл звякнул о стол.

— Вот, мадам, ваш завтрак подан! — я протянула ей ложку.

— Ева, ты лучшая! — Аня просияла.

Она не знала, как мне всё это достаётся. Какой ценой. Каким унижением.

Я наклонилась, поцеловала её в макушку. Светлые волосы пахли дымом от вчерашнего костра.

— Ешь, я к Кате забегу. Отнесу ей тоже.

— Неси-неси, — Аня уже зачерпнула полную ложку. — Ммм, какой свежий!

Взяла пакет с оставшимися двумя банками, вышла. Перешла дорогу, толкнула калитку Катиного двора.

Увидела Ваню – он бегал по двору, пинал мяч туда-сюда. Футбольный, потрёпанный, со спущенным боком. Он останавливался, прицеливался, бил. Мяч летел к воротам – самодельным, из досок и верёвок.

Он увидел меня. Остановился. Посмотрел своим серьёзным взглядом – карим, внимательным, не по годам взрослым.

— Привет, Ваня, — сказала я, подходя ближе. — Мама дома?

Ваня кивнул.

— Привет, тётя Ева, — ответил он. — Да, дома.

Я погладила его по голове – по мягким русым волосам, таким же, как у Кати. Он быстро поправил свою причёску.

Прошла в дом.

В детской было полутемно – шторы задёрнуты. Маша лежала под одеялом, глазки закрыты, дыхание ровное. Катя сидела на краю кровати с книжкой сказок.

— …и жили они долго и счастливо, — читала она шёпотом.

Я прислонилась к косяку, наблюдая. Странно было видеть Катю в роли матери. Ту самую Катю, которая в школе списывала контрольные и трахалась со всеми подряд. А теперь – заботливая мама, читающая сказки.

Катя, увидев меня краем глаза, вздрогнула. Обернулась. Прошептала:

— Уф, Ева, напугала.

Я прошептала в ответ:

— Маша спит?

Катя кивнула, закрывая книгу.

— Да. — Она вздохнула. — Сегодня всю ночь носилась, вообще не спала. Только вот сейчас смогла уложить.

Катя наклонилась к Маше. Поцеловала её в лоб – нежно, матерински. Поправила одеяло, укрывая плечи. Встала с кровати тихо, осторожно, чтобы не разбудить. Вышла из комнаты, закрыв дверь за собой. Медленно, аккуратно, чтобы не скрипнула.

Посмотрела на меня вопросительно.

— Тебе что-то нужно? — спросила она обычным голосом. — Нужно с чем-то помочь по хозяйству? Максима искала?

Я покачала головой.

— Нет. Мне ты нужна.

Катя удивлённо приподняла бровь.

— Я? — переспросила она. — Зачем?

— Пошли на кухню.

Мы последовали туда. Я поставила пакет на кухонный стол – деревянный, массивный, покрытый клеёнкой.

— Кать, я не знаю, как тебя благодарить, — начала я. — Ты неделю со мной возилась, не спала ночами. Я в неоплатном долгу. — Раскрыла пакет, достала две банки:— Я знаю, как ты любишь творог, поэтому принесла тебе его.

Катя посмотрела на банки, потом на меня. Глаза заблестели.

— Спасибо огромное, Ева, — произнесла она благодарно. — Но не стоило, правда. Я же не за это ухаживала.

Я махнула рукой.

— Кать, ну чего сейчас отказываться, если я уже принесла?

— Ладно, спасибо, — она улыбнулась. — Ты бы знала, сколько раз я пыталась сделать творог сама! По разным рецептам, с закваской, без закваски. Сметанка получается запросто, а творог – никак!

Катя достала из ящика ложку. Открыла банку – крышку с усилием, она туго сидела. Зачерпнула творог. Попробовала.

Лицо расплылось в удовольствии.

— Ммм, вкусно, — выдохнула она, прожевав. Потом задумалась, нахмурившись. — Какой-то знакомый вкус. — Посмотрела на меня. — Ты случайно его не у Давида обменяла?

Я почувствовала, как кровь отлила от лица. Она знает Давида!

— Да, у него, — стараясь сохранить спокойный голос.

— Максим тоже у него берёт в последнее время. А ты на что меняла? Его же не так просто уговорить. Максиму каждый раз приходится отдавать что-то особенное – варенье домашнее, компоты, свежую рыбу.

— По-разному, — я лихорадочно придумывала. — Малину, вишню. Иногда пирожки тёти Лены отношу.

— Да? — Катя удивлённо подняла брови. — Странно. Максим пару раз пытался на вишню обменять – отказ. У вас вишня вкуснее? Вроде один сорт растёт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не знаю… — я начала нервничать. — Может, я просто вовремя прихожу? Когда у него как раз кончается. А гора вишни ему не нужна, вот и отказывает другим.

— Возможно, — Катя кивнула. — Тогда скажу Максиму – пусть ещё раз попробует с вишней. Вдруг повезёт.

Меня окатило ледяным ужасом. Катя расскажет Максиму, что я будто бы обменивалась на вишню. Максим поедет на рынок с вишней к Давиду и получит отказ. Максим спросит: «Почему?» И скажет: «Вот Ева рассказала, что обменивалась на вишню». А Давид, услышав моё имя, скажет правду. Что никакой вишни нет. Что это просто я трахаюсь за еду. А потом… потом уже страшно представить последствия.

Максим узнает. Катя узнает. Аня узнает.

Все узнают.

Я выпалила быстро, прерывисто:

— Ладно, Катя, я пойду! — Я развернулась к выходу. — А то там… Ане нужно помочь с уборкой.

И быстро начала выходить. Почти бежала.

— Ева, пакет забыла! — крикнула Катя вслед.

Я, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Оставь себе!

Выскочила из дома, прислонилась к забору. Сердце колотилось, руки дрожали.

Что я наделала? Соврала Кате. Теперь она расскажет Максиму. А когда правда откроется…

Нужно было передохнуть. Привести мысли в порядок. Придумать, что делать дальше. Как выкрутиться из этой ситуации, которую я сама себе создала.

Глава 34.

Весь вчерашний день я провела как на иголках. Каждый шорох за окном заставлял вздрагивать. Боялась, что сейчас войдёт Максим – с вопросами, с обвинениями, с правдой, которую он узнал от Давида.

Поэтому на следующий день проснулась очень рано, но уже намеренно. Часов в шесть утра. Когда солнце только начинало подниматься, когда Аня ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом. Я тихо встала и сразу поехала на рынок.

Давид уже был на месте, раскладывал товар.

— Давид, мне нужно кое-что важное сказать, — начала я без предисловий.

Он поднял голову, улыбнулся:

— Привэт, Ева. Што случилось?

— Если к тебе придёт мужчина, Максим, и что-то скажет про меня… — я замялась, подбирая слова. — Не говори ему про нас. Пожалуйста. Скажи, что я приношу вишню, малину, пирожки. Что угодно, только не правду.

— Канэшна, нэ скажу, — он кивнул. — Это наш сэкрэт.

С Арменом тоже хорошо было бы поговорить. Попросить молчать.

Но я не стала.

Во-первых, во время наших «уединений» он даже не удосужился спросить моё имя. Какая ему разница, чью грудь трогать и кого трахать? Очередная безымянная девушка, очередное тело, очередная сделка. И если условно Максим упомянет «рыжую с кудрявыми волосами» – это ещё не доказательство. В мире достаточно рыжих. Во-вторых, я больше не собиралась идти к нему – может, он забудет вообще обо мне. Хотя в это и сложно было поверить.

Поэтому остаток июля прошёл относительно спокойно для меня. Наш стол ломился от еды. Трахали меня нежно – Давид был аккуратным, заботливым, внимательным. И я залатала все потенциальные дыры, которые могли бы выдать меня.

Жизнь наладилась. Насколько это вообще возможно в постапокалиптическом мире.

Первое августа началось как обычно. Проснулась где-то в одиннадцать-двенадцать часов дня – уже понятно по моим биологическим часам. И то не сама – меня кто-то подкачивал.

Я открыла глаза и увидела перед собой Аню. Она сидела на краю дивана, тряся меня за плечо.

— Доброе утро, Ань, — пробормотала я сонно, потирая глаза. — Ты чего меня будишь?

Аня выпрямилась, скрестив руки на груди.

— Доброе! — воскликнула она бодро. — Вставай, в баню сходить надо.

Я нахмурилась, не понимая.

— В баню? — переспросила я, приподнимаясь на локте. — В это время? Так мы же в последний раз ходили позавчера. — Я посмотрела на неё вопросительно. — С чего вдруг такое резкое увеличение банных дней? Планировали же экономить дрова, газеты, спички.

Аня пожала плечами.

— Я точно не знаю, но там, вроде как, Маша на огороде извалялась, — объяснила она. — То ли упала в грязь, то ли специально каталась – вся чёрная. Ну вот Катя и решила топить баню, чтобы отмыть её. Заодно и мы помоемся. Поэтому давай вставай и бегом в баню. Вчетвером примем – потом поешь и почистишь зубы. — Она наклонилась ко мне. — Ведь потом специально отдельно для тебя никто не будет подогревать баню.

— Я, пожалуй, откажусь, — я покачала головой. — Зачем тесниться вчетвером? Да и Машу смущать неохота.

— Как знаешь, — Аня пожала плечами. — Только потом не жалуйся, что от тебя как от коровы пахнет!

Она вышла из дома, хлопнув дверью.

Я встала, потянулась. Суставы хрустнули – неудобный диван давал о себе знать. Быстро оделась – лифчик, футболка, юбка. Собрала постель, сложив одеяло и подушки в шкаф. Вышла к умывальнику, почистила зубы – у умывальника на улице, холодной водой, остатками пасты. На кухне доела вчерашнюю кашу – холодную, слипшуюся, но есть надо.

Когда всё это закончила, часы на стене показывали 12:06.

Учитывая, что делать мне нечего одной – Аня в бане, Катя с ней, Маша тоже – я решила съездить на рынок к Давиду.

Всё-таки не была у него два дня. Да и запасы лишними не бывают. Тем более кто знает – может, он во мне перестанет видеть свою мёртвую жену, и лавочка прикроется.

Взяла портфель, пошла в сарай.

Велосипед стоял у стены. Взялась за руль, выкатила – и почувствовала, что что-то не так. Переднее колесо сдуто полностью.

Достала насос, начала качать. Воздух выходил со свистом – где-то прокол. Попробовала ещё раз. Бесполезно. Проблема, которую может решить только один человек из моего окружения. Максим.

Вышла из сарая, перешла дорогу. Толкнула калитку Катиного двора.

Максим и Ваня были посреди двора. Максим сидел на корточках, накачивал футбольный мяч. Ваня стоял рядом, внимательно наблюдая за процессом – как отец нажимает на насос, как мяч постепенно округляется.

Услышав скрип калитки, оба синхронно повернули головы.

— Привет, мальчики!

— Привет, тётя Ева! — Ваня помахал рукой.

— Привет, Ев, — Максим выпрямился, отряхнул колени. — Тебе что-то нужно? Или просто зашла проведать?

Конечно, за помощью пришла. Когда я последний раз просто так заходила к нему? Всё-таки я старалась не пересекаться с Максимом лишний раз. Моё влюблённое сердце начинало сильнее биться, как только он оказывался рядом. Колотилось в груди, выбивало дыхание, заставляло краснеть. Поэтому обращалась исключительно в тех случаях, когда что-то мне было нужно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А он, наверное, думает, что я его использую.

Я опустила взгляд.

— Нужна помощь… — начала я неуверенно. — Хотела на рынок съездить, а у меня колесо спущено. И не надувается.

— Пошли, посмотрю, — он сразу кивнул, без раздумий.

— Пап, а как же футбол? — Ваня расстроенно посмотрел на отца.

Максим присел перед ним, положив руки на его плечи.

— Вань, я быстренько тёте Еве помогу и вернусь. Минут пятнадцать максимум. И не забывай – счёт 6:5 в мою пользу! Никуда не уходи, договорились?

Ваня кивнул.

— Хорошо, пап.

Мы с Максимом вышли из двора. Прошли через калитку, мимо скамейки, через мой двор. Зашли в сарай – тёмный, прохладный, пахнущий деревом и машинным маслом.

Максим подошёл к старому холодильнику, стоящему у стены. Открыл дверцу – она скрипнула. Внутри хранились разные инструменты, детали – отвёртки, плоскогубцы, гайки, болты. Всё, что накопил мой папа за годы.

Он достал несколько инструментов.

— Давай колесо сюда.

Я подкатила велосипед. Максим открутил гайки, удерживающие колесо. Снял его с рамы. Поддел покрышку монтажками – одну, вторую, третью. Стянул покрышку с обода. Достал камеру – чёрную, резиновую, мягкую. Полностью спустил воздух, надавив на ниппель.

— Воды принеси, — попросил он.

Сбегала в баню, набрала воды из бака – там ещё оставалось после позавчерашнего мытья. Притащила ведро.

Максим опустил камеру в воду, медленно проворачивая. В одном месте забулькали пузырьки.

— Вот, — он показал место прокола. — Дырка приличная.

Он взял покрышку, обкрутил её в руках, осматривая внутреннюю поверхность. Нащупал что-то, вытащил.

— Вон, — сказал он, показывая мне осколок стекла – маленький, острый, прозрачный. — Ты наехала на разбитое стекло. Поэтому колесо продырявилось.

Я вздохнула.

— А ты можешь починить?

Максим кивнул, откладывая осколок в сторону.

— Могу. Правда, нужно время. — Он начал перечислять: — Камера должна просушиться. Зачистить место наждачкой. Нанести клей. Приклеить латку. Подождать, пока схватится. — Он посмотрел на меня. — Давай я тебе завтра утром занесу в сарай, пока ты будешь спать?

— Блин, а я хотела сейчас на рынок, — я расстроилась. — Слушай, можешь тогда ещё помочь? Папин велосипед достать с сеновала? На нём поеду сегодня. Да и Аня давно просила найти его.

Максим встал, отряхивая руки.

— Конечно, Ев. Без проблем.

Он подошёл к лестнице, ведущей на второй уровень сарая. Взялся за перекладины. Поднялся наверх – легко, быстро, не глядя вниз.

Я услышала его голос сверху:

— Ев, тут темно хоть глаз выколи. Есть фонарик?

Порылась в холодильнике среди инструментов. Нашла старый фонарик, щёлкнула кнопкой – о чудо, работает! Батарейки ещё живые.

Полезла следом наверх. Действительно, под крышей царила кромешная тьма. Только маленькое круглое окошко размером с блюдце пропускало тонкий луч света.

Повела фонариком по сеновалу. Старое сено серого цвета, покрытое пылью. Какие-то ящики, мешки. Моя детская коляска – розовая, с облупившейся краской. И в дальнем углу – папин велосипед.

— Вон там! — сказала я.

Пошли к нему, пробираясь между хламом. Я шла сзади него, светя фонариком. Нога зацепилась за что-то – то ли доска, то ли грабли. Покачнулась, начала падать.

Максим среагировал мгновенно – развернулся, подхватил меня. Но мой вес потянул его за собой. Мы рухнули в сено – он на спину, я сверху, лицом к лицу. Его руки обхватили меня, не давая скатиться.

Фонарик выпал из моих рук, укатился в сторону. Луч света лежал на полу, освещая стену.

Максим, не выпуская меня из рук, спросил:

— Ты жива?

Я, лёжа на нём, ощущая тепло его тела, выдохнула:

— Вроде да. А ты? Не ушибся?

— Всё в порядке.

И вдруг он рассмеялся – тихо, но искренне.

— Чего смеёшься?

— Прямо как в шестом классе! — его глаза блестели в полумраке. — Помнишь? Мы играли в прятки здесь, у вас во дворе – я, ты, Катя и Артём, если ты его не забыла. — Он посмотрел мне в глаза. — Мы так же вдвоём взобрались на сеновал. Ты так же споткнулась. Я так же схватил тебя. И мы вдвоём упали.

Воспоминание нахлынуло волной:

— Как такое забыть… Я же тогда… поцеловала тебя в щёку. Первый раз в жизни поцеловала мальчика.

Наши взгляды встретились. Замерли. В его глазах что-то изменилось – потемнело, стало глубже.

Он поднял руку, положил на мой затылок. Пальцы зарылись в волосы – нежно, осторожно. Начал аккуратно тянуть меня к себе. А я позволяла это делать. Не сопротивлялась. Опускалась ниже, ближе.

Наши губы встретились. Мягко. Медленно. Осторожно. Я закрыла глаза, утонув в этом горячем поцелуе. Пятнадцать лет ожидания вылились в этот поцелуй. Его губы были тёплыми, слегка шершавыми, настойчивыми. Он целовал меня глубже, страстнее. Рука на затылке прижимала сильнее.

Я почувствовала его язык, проникающий в мой рот, скользящий по моему языку.

И сразу дёрнулась. Оттолкнулась от него. Отпрянула.

Нет. Не могу. Катя – моя подруга. Была лучшей подругой. У них семья, дети.

Что я делаю?

Максим тяжело дышал, глядя на меня. В глазах – растерянность, желание, вина.

— Ева…

— Не надо. Этого не было. Понял? Не было.

Глава 35.

Слова висли в пыльном воздухе сеновала, тяжёлые и необратимые, как падающий камень. Я дёрнулась, инстинктивно пытаясь вырваться из его объятий, найти спасительную дистанцию, но его руки – сильные, привыкшие к физическому труду – сомкнулись на моей спине крепче. Он не отпускал.

— Ева, я люблю тебя, — неожиданно для меня сказал он.

Я застыла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно, угрожая выпрыгнуть.

— Что… что ты сказал? — прошептала я, не веря ушам.

— Я люблю тебя, — повторил он, и на этот раз в его интонации прорвалось всё, что он держал в себе: боль, тоска, отчаянная решимость. — Всегда любил. С тех самых пор, как помню себя. И буду любить. Даже если ты сейчас встанешь и уйдёшь. Это просто факт. Как то, что земля крутится.

Я откинулась назад, насколько позволяли его руки, чтобы увидеть его лицо.

— Ты с ума сошёл? — прошипела я, и в голосе зазвенела истерика. — Почему… почему сейчас ты говоришь это? Почему не несколько лет назад, Максим?! Почему не до того, как на твоём пальце появилось кольцо, а в моей жизни – чёрная дыра?!

Он сжал губы, в глазах мелькнула боль, древняя, закаменевшая.

— Признавался, — тихо сказал он. — Помнишь, когда нам было по пять, я подарил тебе ромашку и сказал, что ты мне нравишься?

Обрывок памяти. Белый цветок в грязной детской ладони. Смешное, нелепое детское «нравишься». Не «люблю».

— Это детский лепет! — почти закричала я, и слёзы наконец хлынули, горячие и беззвучные. — Как можно было это воспринимать всерьёз?! Где ты был, когда нам было шестнадцать? Восемнадцать! Где были слова тогда, а?!

— Я боялся! — его голос сорвался, в нём зазвенела та самая давняя, детская неуверенность. — Боялся, как огня. Что ты отошьёшь. Что посмеёшься. Что скажешь «нет» и разрушишь всё, что было между нами – дружбу, смех, доверие. Этот страх… он давил сильнее любого желания. Чем сильнее я тебя любил, тем крепче зажимал себе рот. Думал, будет время… будет ещё возможность…

— Зато сейчас она появилась, эта возможность? — я фыркнула сквозь слёзы, и в звуке была вся горечь предательства, которое я чувствовала не от него, а от самой жизни. — Когда у тебя жена в соседнем доме? Твои дети играют во дворе? Теперь удобно, да? Признаться можно, ведь всё уже потеряно безвозвратно, можно и пофантазировать о «другой жизни», да?!

Его лицо исказилось от боли.

— Не фантазировать, Ева! Никогда не фантазировал! Жил этим! Каждый день! И в нашем поцелуе… как ты ответила… мне показалось… подумалось, что я тебе… что я не совсем чужой. Поэтому я признался тебе в своих чувствах.

Я отвернулась, уткнулась лбом в его плечо. Дрожала вся, мелкой, неконтролируемой дрожью. Года ожидания. Тысячи несказанных слов.

— Я… — голос сломался, и я заставила себя выговорить, выдохнуть эту отраву, которую носила в себе как тайный клад. — Я тебя тоже люблю. Любила. Всегда. С пятого класса… всем сердцем, всем нутром, всей своей искалеченной душой… А ты… ты женился на моей некогда лучшей подруге.

Он замер. Полная тишина, нарушаемая только нашим неровным дыханием.

— Ева… — прошептал он, и голос его был полон щемящей нежности. — Катя… она случайно залетела. Один раз, пьяные, глупые… больше никогда. Но этого хватило. Я… я не мог её бросить, когда она носила моего ребёнка. Не по любви. По долгу. По какой-то… извращённой чести. А потом Маша… — Он сглотнул, его руки на моей спине сжались сильнее. — Но если это… если то, что я чувствую, и то, что чувствуешь ты… если это взаимно… Ев… ради всего святого, позволь своему сердцу принять правильное решение. Хотя бы сейчас. Хотя бы здесь, в этой темноте. Для нас самих.

Он снова потянул мою голову к себе. И на этот раз во мне не осталось сил сопротивляться. Не было ни стыда, ни долга, ни страха перед завтрашним днём. Была только эта всепоглощающая, пьянящая правда, которая оказалась сильнее всех границ, сильнее этой убогой реальности, в которой мы пытались выжить.

Наши губы встретились снова – не в порыве страсти, а медленно, благоговейно, как будто прикасаясь к чему-то хрупкому и священному, что мы наконец-то нашли. Это был сладкий, бесконечно долгий поцелуй, в котором растворились все годы молчания, все несказанные слова, все одинокие ночи. Его губы двигались с моими в идеальном, выстраданном ритме. Я открыла рот, и наши языки сплелись в немом, жгучем диалоге, признании, мольбе и прощении одновременно. Мир перестал существовать. Осталась только эта темнота, запах старого сена, тепло его тела подо мной и этот поцелуй, который был и смертью, и воскрешением.

Его рука соскользнула с моего затылка, потянулась вниз, к поясу своих шорт. Я услышала шелест ткани. Он высвободил свой член, который был уже твёрдым, горячим, пульсирующим от желания. Его другая рука скользнула под мою юбку, ладонь, шершавая и тёплая, легла на моё бедро, потом скользнула выше, к резинке трусиков. Он отодвинул тонкую ткань в сторону, обнажив мои половые губы, уже влажные от возбуждения. Его пальцы, нежные и уверенные, провели по щели, собрали смазку, и я невольно выдохнула ему в рот, чувствуя, как всё тело сжимается в ожидании. Он направил головку своего члена к входу, всё так же глядя мне в глаза, и медленно, невероятно медленно, стал входить.

Это было иначе. Совсем иначе. Не как с Давидом, не как с Арменом. Его член входил в моё влагалище плавно, заполняя его не как вторженец, а как хозяин, вернувшийся в свои владения. Я застонала – долго, сдавленно, и этот стон был полон не стыда, а признания. Максим вошёл до самого основания, и мы оба замерли на мгновение, слившись воедино в этой тесноте и темноте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он начал двигаться. Нежные, глубокие толчки. Он выходил почти полностью, и я чувствовала, как внутренние складки цепляются за него, не желая отпускать, а потом снова принимала его внутрь, до той глубины, где рождается тихое, сладкое головокружение. Мои стоны стали ритмичными, они вырывались с каждым его движением, тихие, прерывистые, откровенные. Я опустила голову ему на плечо, чувствуя, как он внутри меня, как его руки обнимают мою спину, прижимая ближе.

Инстинкт начал брать своё. Я приподнялась на руках, упёршись ладонями в его грудь, и начала двигаться сама. Я села на него, поднимая и опуская бёдра, уже не следуя его ритму, а задавая свой – яростный, нетерпеливый. Я скакала на его члене, чувствуя, как он бьётся внутри меня, задевая самые сокровенные точки. Моя юбка задралась, футболка съехала. Его руки полезли под ткань, скомкали лифчик – его большие ладони грубо и жадно сжали мою грудь, больно и сладко зажимая соски между пальцев. Я видела его лицо снизу – запрокинутое, с закрытыми глазами, с напряжёнными скулами, с губами, приоткрытыми в беззвучном стоне. Он был на грани.

И вдруг – тонкий, чистый голос, пробившийся сквозь дощатый пол и пыльную тьму, как ледяная игла:

— Пап, ты здесь?

Ледяной ужас обжёг кожу, смешался с огнём внизу живота. Я резко прикрыла рот ладонью, глуша собственный стон, превратив его в хриплое, задыхающееся сопение. А Максим… В его внезапно открывшихся глазах мелькнула дикая смесь паники, азарта и последнего, сметающего все запреты возбуждения. Риск быть застигнутыми, этот адреналиновый укол, стал последней каплей.

Его руки впились в мои ягодицы с такой силой, что я вскрикнула в ладонь, и он начал яростно, отчаянно поднимать и опускать меня на своём члене. Движения стали резкими, короткими, животными, совершенно лишёнными той первоначальной нежности. Он торопился, рвался к финалу здесь и сейчас, до того как мир ворвётся и разрушит всё. От этого неистового, граничащего с насилием темпа, от осознания греха и опасности, во мне тоже всё сжалось в тугой, болезненно-сладкий узел.

Он издал сдавленный, утробный рык, его тело затряслось подо мной в сильнейшей судороге, и я почувствовала, как его член вздрагивает и мощно пульсирует внутри, выплёскивая огромные, обжигающе горячие порции спермы прямо в матку. Это был не просто оргазм, это был выброс всей накопленной за годы любви, тоски, вины и отчаяния. Его спазмы, глубокие и продолжительные, спровоцировали мои собственные – моё влагалище сжалось вокруг него серией быстрых, сладостных, неконтролируемых конвульсий, выжимая из себя последние капли его семени и моё собственное, тихое, сдавленное наслаждение, навсегда окрашенное страхом и предательством.

Когда последние пульсации стихли, его член, ставший мягким и очень скользким, сам выскользнул из меня. Я без сил рухнула на его грудь, чувствуя, как его сердце колотится с бешеной частотой прямо под моим ухом. Тепло его спермы сразу же начало вытекать из меня, пропитывая ткань трусиков, стекая по внутренней стороне бедра. Но в тот момент это было последнее, о чём я могла думать.

Я прошептала в его мокрую от пота футболку:

— Максим… что мы наделали…

Он обнял меня, его рука тяжело легла на мою спину, и в его голосе, хриплом от напряжения, сквозила странная, победоносная усталость.

— Я рад… чёрт возьми, я рад, что всё так получилось.

Я подняла голову, посмотрела в его глаза, в эти тёмные, серьёзные глаза, которые я любила больше половины своей жизни.

— Я… я тоже, если честно, — призналась я, и это была чистая правда, от которой стало ещё страшнее, потому что назад пути не было.

Я оторвалась от него, поднялась. Ноги дрожали. Я потянула трусики на место, почувствовав липкую влагу, поправила юбку. Максим, молча, заправил свой мягкий, влажный член обратно в шорты. Я наклонилась, подобрала фонарик и направилась к лестнице. Свет дрожал в моей трясущейся руке.

— Ева, а велосипед? — тихо спросил он, как будто пытаясь вернуться к реальности, к тому, с чего всё началось.

— Уже не надо, — моя речь была отрывистой. — Завтра съезжу… когда ты починишь мой.

Мы спустились по скрипучей лестнице вниз, в прохладный полумрак первого яруса. И увидели его. Ваня. Он бродил между старыми ящиками, маленький, любопытный, смотрел на нас снизу вверх.

— Папа, а вы что там делали? — спросил он без тени подозрения, только детское любопытство. — Ты же обещал вернуться через пятнадцать минут.

Максим застыл. Я увидела, как по его спине пробежала судорога. Он сделал шаг вперёд, заслоняя меня собой, как будто своим телом мог скрыть то, что только что произошло.

— Вань, мы… искали велосипед. В темноте. Задержались. И мы ведь с тобой договаривались, что ты никуда не уйдёшь со двора. Ты своё слово не сдержал.

Ребёнок потупил взгляд, покраснел. Детская логика была сбита с толку – его упрекнули в том же, в чём он упрекал отца. Максим воспользовался моментом. Он тяжело вздохнул, прошёл к сыну, положил большую руку ему на голову.

— Ладно, пошли футбол доигрывать. Счёт 6:5, и я не собираюсь тебе проигрывать.

Он не обернулся. Не посмотрел на меня ни разу. Просто повёл сына за руку к выходу. Ваня, уже увлечённый перспективой игры, забыл про свои вопросы, семенил рядом, что-то оживлённо говоря об ударе с левой. Скрип калитки, когда они вышли, прозвучал для меня не как обычный бытовой звук, а как глухой, окончательный щелчок замка. Замка, который только что захлопнулся за одной жизнью и, возможно, открыл другую. Или просто запер нас всех в одной клетке.

Я осталась одна. В пыльном полумраке сарая, где теперь висел густой, сладковато-горький запах секса и пота. Я стояла, прислушиваясь к тишине, которая теперь была оглушительной. Внутри бедра медленно, неумолимо стекала тёплая струйка. Я подняла дрожащую руку, провела по лицу. Оно было мокрым – то ли от пота, то ли от слёз, которых я даже не заметила.

Что мы наделали. Это уже был не вопрос. Это был факт. Грубый, неотменимый, вонзающийся в реальность, как тот осколок стекла в колесо. Мы с Максимом только что не просто потрахались. Мы взорвали хрупкий мир, в котором пытались существовать. Мир Кати, Вани, Маши. Мир, где я продавала себя за молочные изделия и овощи, пытаясь сохранить хоть какую-то иллюзию контроля. А теперь… Теперь контроль был утерян полностью. Осталась только эта липкая влага между ног, оглушающая пустота в голове и леденящий ужас перед тем, что будет, когда мы выйдем из этой темноты в свет дня.

Глава 36.

Я зашла в дом как в тумане. Ноги несли автоматически. Голова кружилась. В ушах звенело. Села на диван, обхватила колени руками. В голове крутилось одно – я переспала с мужем подруги. С Максимом. С тем самым Максимом, которого любила с пятого класса.

Что теперь делать? Как смотреть в глаза Кате? Как жить с этим?

Я просто копила один страшный секрет за другим, как шкатулку с ядовитыми украшениями. И никому. Ни слова. Торговать собой за еду – это можно как-то объяснить, оправдать выживанием. Меня бы, конечно, назвали проституткой, но в этом новом мире это звучало уже почти как профессия. А вот про Максима… Это был другой сорт предательства. Рассказать? Даже мысли такой быть не могло. Даже Ане.

Точнее, тем более Ане. Потому что для неё измена – триггер, красная кнопка, которая взрывает всё вокруг.

Раньше… раньше Аня очень любила кататься на коньках. В пятнадцать лет, на катке в Югоморске, её сбил с ног долговязый парень с неловкой улыбкой – Гоша. Он помогал ей подняться, извинялся смущённо, говорил, что она очень красивая, и его глаза, карие и тёплые, не лгали. Обменялись контактами, и что-то щёлкнуло. Любовь, которая казалась выписанной из романтического романа – чистая, яростная, безоговорочная. Она крепла с каждым годом, пережила школьные выпускные и родительские сомнения.

В восемнадцать лет, после окончания одиннадцатого класса, они вместе переехали из Югоморска в Синеград. Поступили в Синеградский Государственный Университет – туда же, куда и я. Аня поступила на экономический факультет, а Гоша – на филологический.

Первого сентября, на торжественной линейке, я впервые увидела её: улыбчивую, с ямочками на щеках, с таким светом внутри, что казалось, она вот-вот рассыпется блёстками. Мы оказались каплями одной воды – чувствительными, мечтательными, верящими в добро. Аня была милосердной до боли. Подкармливала бомжей, отдавала последние деньги на благотворительные ярмарки, таскала в общагу облезлых котят и плакала над сломанными крыльями голубей. А при виде младенцев в колясках её лицо преображалось – становилось таким нежным, таким материнским, что сердце сжималось.

Нам дико повезло – нас поселили в одну комнату в общаге. За одну ночь, делясь шоколадом и секретами, мы стали ближе, чем сёстры. Она познакомила меня с Гошей на второй день – сияющая, счастливая, вцепившись в его руку, как в якорь. Тогда я и узнала их историю любви – как они столкнулись, как полюбили друг друга, как мечтают о будущем вместе.

После окончания второго курса они съехали из общаги, сняли однушку и стали жить вместе. Аня светилась от счастья. На пары приходила с горящими глазами, постоянно про Гошу рассказывала. Тогда казалось, что Аня – самая счастливая девушка на свете.

Дело шло к свадьбе.

В апреле на третьем курсе в кафе Гоша сделал ей предложение. Опустился на одно колено, достал коробочку с кольцом, произнёс красивые слова. Аня, само собой, согласилась. Хотя мне сама говорила, что планирует выйти замуж после окончания университета – мол, получит диплом на свою девичью фамилию, а потом можно выходить замуж. Но любовь победила принципы.

Это была вершина. Точка, от которой жизнь должна была идти только вверх, к белым платьям, смеху детей и седым волосам в одном кресле-качалке.

Но было одно «но». Огромное, чудовищное «но», которое переломило хребет её судьбе.

Я помню тот день до мурашек. Тридцать первое мая. Последний день весны. Воздух свежий, липкий от зелени, солнце играло в лужах после ночного дождя. Три пары, первая – в восемь утра. Однако нас отпустили после первой – преподаватели по «Банковским операциям» и «Экономическому английскому» свалились с температурой. Замен не было.

Мы вышли из корпуса, и мир казался таким безмятежным. Попрощались у ворот. Я побрела в свою общагу досматривать сериал, она, напевая, пошла на остановку – домой, к Гоше.

Через 45 минут – звонок Ани. Я тогда очень удивилась этому звонку. Взяла трубку. И услышала не её голос, а какой-то животный вой, прерываемый всхлипами, и сквозь них – слова, от которых кровь стыла: «Я сейчас спрыгну с крыши. Просто хотела попрощаться».

Я не помню, что говорила. Какие-то автоматические, успокаивающие слова: «Не делай ничего, стой там, я еду». Вызвала такси, летела по городу, сердце колотилось где-то в гортани. Нашла её у подъезда их дома. Она сидела на скамейке, сгорбленная, с бутылкой дешёвого виски в одной руке, тушь чёрными ручьями стекала по лицу, смешиваясь со слезами и соплями. Она была пустой. Просто оболочка, из которой вынули душу. Я посадила её в такси, почти на руках, она была безвольной, как тряпичная кукла. В общаге, запершись в нашей комнате, она наконец выдавила из себя правду.

Она зашла в квартиру, тихо, думая, что Гоша по-прежнему спит. Пробралась в спальню, чтобы тоже поспать. И увидела. Гоша, её Гоша, её будущий муж, стоял на коленях на их же постели. Перед ним, опершись на локти, выгнув спину дугой, стояла на четвереньках какая-то девчонка – одногруппница Гоши. Поза раком. Первой повернула голову через плечо та самая девушка – смуглая, с короткими чёрными волосами. И улыбнулась. Не смущённо, не испуганно. Победно. Нагло. Мол, смотри, твой жених трахает меня, а по тебе, дуре, вытерли ноги, как о придверный коврик. Потом обернулся и он. Его лицо мгновенно обмякло от ужаса и стыда. Ну конечно, он не ожидал увидеть её дома в десять часов, когда по расписанию она должна прийти где-то в час дня.

Аня развернулась и ушла. Не крича, не плача. Просто ушла. Гоша бежал за ней, голый, пытаясь объяснить. Но она не слушала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А потом начался ад. Глубокий, беспросветный запой. Она даже не приходила на зачёты, экзамены. Ей грозили отчислением. Я, как одержимая, бегала по кабинетам, унижалась, объясняла ситуацию преподавателям-мужчинам, в глазах которых читала смесь жалости и брезгливости. Уговаривала поставить автоматом тройки. Большинство шло навстречу. Весь июнь и июль я вытаскивала её из этой трясины, выносила вёдра рвоты, отбирала бутылки, кормила насильно, укладывала спать, слушала ночные всхлипы. Но она продолжала пить, плакать, смотреть в одну точку.

В начале августа вроде ожила. Перестала пить. Начала есть. Выходить из комнаты.

Но это был не тот человек. Это была чужая душа, вселившаяся в её тело. Милая, добродушная Аня умерла в той спальне. А из пепла поднялась другая – чёрствая, циничная, острая, как осколок стекла. Из её рта, никогда не знавшего мата, теперь лился поток такой изощрённой брани, что моряки покраснели бы. Она грубила всем подряд, особенно мужчинам, видя в каждом потенциального изменщика, предателя. Позже это немного сгладилось, перешло в ядовитый сарказм, но вера в человечность была утеряна безвозвратно. Ко мне одной она оставалась прежней – благодарной, хоть и иногда колючей. Я была свидетельницей её распада, я держала её за руку над пропастью. Это давало мне иммунитет.

В личную жизнь она больше никого не пускала. Парней, пытавшихся заговорить, встречала ледяным взглядом и отточенной фразой, от которой те съёживались. Но раз в месяц мы ходили в клуб. Она напивалась до состояния безразличия, находила какого-нибудь парня «на одну ночь», уезжала, а утром возвращалась домой. И так – с начала четвёртого курса до самого июня текущего года, пока мир не рухнул. Без чувств, без повторов. Каждый раз – новый, обезличенный половой партнёр. Механическая разрядка. Физиологическая функция, как она сама цинично объясняла.

Забавно получается. Мы втроём – я, Аня, Катя – позволяли себя трахать кому попало. Катя – из простого, почти животного любопытства, желания поставить рекорд по количеству мужчин в деревне. Аня – потому что тело просило, а душу она наглухо запечатала. И я… ради еды. Ради того, чтобы не сдохнуть с голоду. Полный спектр женского падения в мире, который сам рухнул.

Был, впрочем, у той чудовищной измены Гоши один неожиданный плюс. Чтобы выбить из головы его образ, боль, предательство, Аня с головой ушла в книги. Читала всё подряд – от философии и психологии до учебников по квантовой физике и пособий по выживанию в дикой природе. Так она и стала ходячей энциклопедией, могла с ходу, цинично и точно, разложить любую ситуацию по полочкам. Пошла в автошколу, получила права – то, на что у неё не хватало духу, пока она была с ним. Боль отдала ей невероятную, почти пугающую силу ума и воли. Но отняла способность любить.

Я закрыла лицо руками.

— Ева, ты дура, — прошептала я в темноту своих ладоней, голос сорвался на полуслове. — Зачем… зачем переспала с Максимом? Зачем?

Тишина в комнате была густой, звонкой. И в эту тишину, как лезвие, вонзился чужой голос.

— Ты поебалась с Максимом?

Время остановилось. Я медленно, с чувством, будто кости превратились в свинец, убрала руки от лица.

Аня стояла в дверях. В халате, полотенце на голове – из бани пришла. Застыла как статуя, глаза расширены от шока.

Я сама застыла, не понимая, как отвертеться.

Глава 37.

Время застыло, будто воздух в комнате превратился в густой, тягучий сироп. Её вопрос висел между нами не как слова, а как физическая угроза, лезвие, приложенное к горлу. Я смотрела на её каменное лицо, на мокрые пряди волос, прилипшие к вискам, и внутри всё обрывалось, пустело, оставляя только панический, животный визг: Отрицай! Отрицай любой ценой!

— Ева, ты язык проглотила? — её голос был ровным, беззвучно-шипящим, как выдох змеи.

Мозг, лихорадочно пытаясь спасти тонущий корабль, выбросил первое, что пришло в голову – жалкую, прозрачную, детскую ложь.

— Нет… это… это был сон, — выпалила я, и голос мой прозвучал так фальшиво, что я сама внутренне содрогнулась.

Аня не ответила. Она просто двинулась. Не шагом, а каким-то плавным, хищным скольжением. Подошла к дивану, и прежде чем я успела отпрянуть, её руки – сильные, несмотря на хрупкость – схватили меня за плечи и с силой повалили на продавленные пружины. Я ахнула, захлёбываясь от неожиданности. В следующее мгновение она сама взобралась на диван, перекинула ногу и оказалась сверху, упершись коленями в диван по бокам от моих бёдер. Она зависла надо мной, как собака, прижавшая добычу – лицо её было всего в сантиметре от моего, дыхание пахло мятной зубной пастой. Взгляд не отрывался, голубой и бездонный. Я оказалась в её тюрьме.

Нервы не выдержали. От бессилия, от абсурдности позы, от дикого напряжения, во мне прорвался короткий, сдавленный, почти истерический смешок.

— Ань, ну встань, не смешно, — прохрипела я, глядя на неё снизу вверх, чувствуя, как смех переходит в дрожь.

Она не шевельнулась. Её лицо оставалось непроницаемым.

— Мне тоже не смешно, — произнесла она с ледяной чёткостью. — Ты мне скажешь правду, или мне тебя нужно пытать?

Я замотала головой из стороны в сторону, чувствуя, как волосы прилипают к влажной от страха коже на диване. Слов не было. Только немое отрицание.

— Сама напросилась, — тихо сказала Аня.

Её правая рука метнулась вперёд. Не для пощёчины. Она обхватила мою шею – не всей ладонью, а большим и указательным пальцами, сжав их с боков, чуть ниже кадыка. Давление было не удушающим, а угрожающим, контролируемым. Я замерла, глаза расширились, глотая воздух через приоткрытый рот. В её взгляде не было ярости. Был холодный, отстранённый интерес, как у учёного, наблюдающего за реакцией подопытного.

— Да, — выдавила я, и звук был хриплым, сплюснутым её пальцами. — Я трахалась с ним.

Пальцы разжались так же резко, как сжались. Она убрала руку, но не сдвинулась с места, продолжая висеть надо мной. Её лицо всё ещё ничего не выражало.

— Ну… Рассказывай подробнее. Где произошло? Как? Мне что, каждое слово из тебя по слогам вытаскивать?

Я закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Правда была единственным выходом. Единственной соломинкой.

— Несколько минут назад… В сарае, на сеновале… — начала я, и слова текли сами, монотонно, как отчитанный зазубренный урок. — Мне нужно было велосипед починить… колёса продырявились. К Максиму обратилась. Он сказал, надо время. А я хотела на рынок, пока ты была в бане… попросила достать папин велосипед с сеновала… — Я сделала паузу, сглотнув комок в горле. — Споткнулась. Он прихватил. Мы плюхнулись в сено… Он вспомнил шестой класс, как мы тогда тоже упали, и я его тогда в щёку поцеловала… в первый раз… И… что-то понесло. Поцелуй. Страстный. Я отстранилась… а он… он в любви признался. Сказал, чтобы я сердцем выбирала, а не головой. Ну и… я выбрала.

Последняя фраза прозвучала как приговор самой себе. Я открыла глаза. Аня смотрела на меня, и на её лице наконец-то появилось выражение. Не гнева. Не отвращения. А чего-то вроде… глубочайшего, почти философского изумления, смешанного с горькой иронией.

— Охренеть… — медленно выдохнула она, отводя взгляд куда-то в пространство над моей головой. — Такое даже в самых дерьмовых любовных книгах не придумают… — Она снова посмотрела на меня, и в её глазах вспыхнула жёсткая искра. — И ещё ты мне врала.

— В чём? — спросила я, искренне не понимая.

— Когда я просила найти велик твоего отца, ты говорила – не знаешь где. А теперь выясняется, что прекрасно знала! Значит, ты что-то ещё скрываешь?

— Нет, Аня! — я запаниковала. — Я правда не знала… не помнила… Я сегодня… сегодня просто вспомнила, где он был! Клянусь!

Аня смотрела на меня ещё несколько секунд, будто взвешивая правдивость. Потом её тело внезапно обмякло. Она слезла с меня и села на диван. Она уставилась в одну точку на противоположной стене, переваривая услышанное. Лицо её снова стало пустым, но теперь в этой пустоте читалась глубокая, всепоглощающая усталость.

Я соскользнула на пол, встала на колени перед ней. Взяла её руки в свои:

— Ань… — голос мой дрогнул. — Я знаю… Я упала в твоих глазах ниже плинтуса. Да, я самая последняя сука. Потрахалась с парнем, у которого жена и двое детей в соседнем доме. Я знаю, как тебя триггерят измены. Знаю, как ты презираешь любовниц, которые знают о семейном положении своих мужчин… — слёзы потекли по щекам, — но, пожалуйста… прости меня. Я не хочу… я не переживу, если ты возьмёшь, соберёшь вещи и уедешь, бросив меня одну в этом аду. Я тебя люблю, Аня! Ты же… ты же мне как сестра.

Слова лились потоком, смешиваясь со слезами, которые я уже не могла сдержать. В порыве отчаяния я наклонилась и, словно молясь идолу, начала целовать её колени через тонкую ткань халата, потом поднялась выше – живот, грудь, щёки, мокрые волосы. Это был жест абсолютного подчинения, мольбы о прощении, попытка физически прикоснуться к тому единственному, что у меня осталось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ев, успокойся! — она дёрнулась, отстранилась.

Я отпрянула, села рядом с ней и обвила её руками, прижавшись головой к её плечу. Она не ответила на объятие, но и не оттолкнула. Была напряжённой, как струна.

— Ну скажи что-нибудь, пожалуйста, — прошептала я ей в мокрое от моих слёз плечо. — Меня твоё молчание пугает больше всего на свете.

Она долго молчала. Потом глубоко, с усилием вздохнула, и её тело немного расслабилось под моей хваткой.

— Ты всё сделала правильно, — произнесла она тихо, ровно, и от этих слов у меня перехватило дыхание.

Я отстранилась, не веря своим ушам:

— Что?

— Изначально это твой мужик был. А Катя повела его под венец, прекрасно зная, как ты по нему сохла всем сердцем. Так что… 1:1. Чисто по счёту.

— Ты… ты не злишься? — я не могла поверить. — Ты не хочешь… отпороть меня розгами?

Она усмехнулась коротко, беззвучно.

— Ты, конечно, поступила как последняя шлюха, — сказала она беззлобно, повернувшись ко мне. — И я, честно, никогда не думала, что ты будешь в роли той шкуры Гоши, которая прекрасно знала о наших с ним отношениях… Но сердцу не прикажешь. К тому же это ты меня вытащила тогда из той ямы. Я должна быть на твоей стороне, даже если ты ведёшь себя как идиотка.

Облегчение, хлынувшее на меня, было таким сильным, что я снова заплакала, но теперь – тихо, почти счастливо. Я снова прильнула к ней.

— Ань… ты знаешь, ты самая лучшая! — я поцеловала её в щеку, оставив мокрый след. — Но что мне делать-то сейчас? С Катей? Рассказать?

— Сама решай.

— Ну Ань, пожалуйста, — взмолилась я. — Я же опять натворю какую-нибудь дичь, которую не отскребать потом. Тем более… твоя вина частично тоже есть.

Она отодвинулась, чтобы лучше меня видеть, и её взгляд стал острым, колючим.

— Моя? Слушай, милая, ты давай меня в свою любовную хрень не впутывай, окей? Я здесь ни при чём.

— Ну… это ты же постоянно шутила про нас с Максимом, — начала я оправдываться, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Говорила, что вот-вот прыгну к нему на шею и зацелую… И говорила так спокойно, будто для тебя нормально, если бы я так и вправду сделала…

Аня закрыла глаза на секунду, будто собираясь с силами.

— Ева, блять, — выдохнула она, открывая их. — Какое на хер «нормально»? Измена – это самая наихудшая, самая гнилая вещь в мире, которая только есть. Я так говорила, потому что это со стороны было видно, как ты вся трясёшься и краснеешь около него. Это было констатацией факта, а не призывом к действию. Я даже представить не могла, что ты интерпретируешь это как зелёный свет и всерьёз раздвинешь перед ним ноги!

Мне стало стыдно до тошноты. Она была права. Я искала оправдания там, где их не было.

— Ань… пожалуйста, помоги, — снова попросила я, уже тише. — Ну что бы ты сделала на моём месте?

Она посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Я на твоём месте никогда не буду, — сказала она чётко. — У меня есть достоинство. Но если так нужен совет… то Кате лучше не знать, что было в сарае. Мы и так живём в хрупком мире, где держимся на одной взаимопомощи и иллюзии спокойствия. Вот ты сейчас пойдёшь, вывалишь на неё, что поебалась с её мужем. И что дальше? Отношения уничтожены навсегда, потому что это хуже ножа в спину. А если Катя возьмёт и соберёт вещи, уйдёт с детьми? А потом кто-то из нас серьёзно заболеет? Кто вылечит? А если и Максим за ней потянется? Кто нам тогда со всей тяжелой работой поможет?

— Максим не бросит меня, — выпалила я с глупой, слепой уверенностью. — Он сказал, что любит меня, а Катю никогда не любил. Женился только потому, что она залетела.

Аня взглянула на меня с таким выражением, будто я только что заговорила на языке марсиан.

— Блять, Ева, подумай хоть на секунду своей рыжей головкой, — сказала она с ледяным терпением. — Если он женился из-за того, что Катя залетела, почему он сейчас должен бросить своих детей? И если ты сейчас хочешь открыть рот и сказать, что дети могут остаться с ним здесь, то нихрена подобного не будет. Дети всегда, в 99 случаях из 100, выбирают мать. Особенно маленькие. И Максим пойдёт за ними хоть на край света.

— И что получается… — прошептала я. — Просто не смотреть ей в глаза? Молчать, как будто ничего не было?

— Да, — коротко бросила Аня. — И разорвать все половые отношения с Максимом. А то вы начнёте по углам прятаться, уединяться, целоваться как школьники, и в один прекрасный день вас поймают с поличным. И не отмоетесь. — Она помолчала, потом её взгляд стал пронзительным, будто она читала меня, как открытую книгу. — Хотя… глядя на тебя, у меня есть стойкое ощущение, что ты проигнорируешь всё, что я только что сказала, и будешь слушать своё сердце, которое будет тянуть тебя к нему всё сильнее и сильнее.

Она говорила это не как предсказание, а как констатацию неизбежности. И она была права. Моё тело, ещё помнящее его прикосновения, его тепло внутри, отозвалось тихой, предательской дрожью. Мысль о том, чтобы никогда больше не прикоснуться к нему, не почувствовать его губ, казалась пыткой. Она видела это во мне.

И я ничего не могла с этим поделать.

Глава 38.

День прошёл в каком-то странном тумане. Я лежала на диване, уставившись в потолок, и в голове крутилась одна и та же плёнка. То вспоминала наш секс в сеновале – запах сена, его руки, жар наших тел. То представляла невозможное будущее – мы с Максимом вместе, своя семья, дети. То с ужасом думала, что будет, если Катя узнает.

Аня весь день возилась по хозяйству – таскала воду из родника, готовила на костре, стирала бельё в тазике. Она просто оставила меня в этом болоте, понимая, что мне нужно в нём увязнуть, чтобы хоть что-то прояснилось.

Максима и Катю я не видела весь день. Их двор был тихим, как будто и не было там никакого взрыва, никакого землетрясения под ногами.

И даже сейчас, когда часы на стене показывали двенадцать ночи, я не спала, как нормальный человек. Я сидела на диване при свече, сгорбившись, с книгой в руках – дешёвым любовным романом, найденным на чердаке. Но слова сливались в бессмысленные строки. Героини страдали так красиво, так литературно, а моя боль была грязной, бытовой, пахнущей сеном и спермой.

Внезапный, отрывистый стук в стекло заставил меня дёрнуться так, что книга выпала из рук и шлёпнулась на пол. Я повернула голову. За мутным стеклом, в непроглядной темноте, угадывалось лицо. Максим. Увидев мой взгляд, он помахал рукой – сдержанно, быстро – и затем сделал отчётливый жест: Выходи.

Сердце ёкнуло, забилось где-то в горле. Я встала, ноги были ватными. На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, прошла к двери и выскользнула на крыльцо. Он уже стоял там, в двух шагах, замерший, как тень. Его лицо в лунном свете казалось бледным, напряжённым.

Я спустилась к нему, и губы сами растянулись в улыбку, которой я не чувствовала.

— Успел соскучиться? — прошептала я.

Я не стала ждать ответа. Жажда, томившая меня весь день, прорвалась наружу. Я шагнула вперёд, потянулась к его губам. И мы вцепились друг в друга. Этот поцелуй не был похож на дневной. Тот был открытием, взрывом. Этот был отчаянным, голодным, полным немого вопроса и страха. Его губы были холодными снаружи и обжигающе горячими внутри. Я впилась в них, чувствуя вкус ночного воздуха и его, единственный, неповторимый. Я запустила руки ему в волосы, прижимая его сильнее, а он ответил тем же, его ладони сжали мои бока, почти до боли, втягивая меня в себя. Мы дышали в унисон, тяжело, прерывисто, и мир снова сузился до точки соприкосновения наших ртов.

Но я хотела большего. Мне нужно было подтверждение, закрепление этого безумия на физическом уровне. Моя рука сама потянулась вниз, к поясу его шорт. Я полезла внутрь, мимо резинки трусов, и обхватила его член. Он был уже твёрдым, горячим, живым в моей ладони. Я потянула его наружу.

Он резко отпрянул, разорвав поцелуй с влажным звуком. Его рука накрыла мою, остановила её.

— Ев, ты что делаешь? — его голос был сдавленным, хриплым.

Он буквально засунул свой член обратно в трусы, поправив шорты.

— Хочу, чтобы ты меня снова трахнул, — выпалила я, чувствуя, как стыд и желание борются во мне. — Не переживай, никто не увидит. Аня спит. Катя, видимо, тоже, раз ты тут.

Я снова потянулась к его ширинке, но он поймал мою запястье, крепко, почти грубо.

— Ева, я пришёл с тобой поговорить, — сказал он тихо, но так, что каждое слово прозвучало как удар гонга в ночной тишине.

В его тоне, в его глазах, которые смотрели на меня не с желанием, а с какой-то тяжёлой решимостью, я прочла правду ещё до того, как он её высказал. В груди что-то холодное и тяжёлое упало на самое дно.

Я медленно выдернула руку из его хватки и отступила на шаг, прищурившись.

— Тогда говори.

Он потёр лицо ладонями, глубоко вздохнул:

— Ты права была… там, в сеновале. Мы совершили одну большую, чёртову ошибку. Не стоило нам… заниматься любовью. Я женат, Ева. У меня дети. Это… эта игра слишком грязная. Она утопит нас обоих по полной, с головой. Давай… давай просто забудем, что было между нами сегодня. Сделаем вид, что ничего не случилось.

— Ты шутишь? — я не верила своим ушам. — Это шутка, да? Скажи, что шутишь!

— Нет, Ев, — он отвёл взгляд. — Прости. Нужно пресечь это в самом начале. Пока не поздно.

Слёзы хлынули из глаз. Я размахнулась и влепила ему пощёчину со всей силы. Звук разнёсся по ночной тишине. На щеке остался красный след – отпечаток моих пальцев.

Он потёр лицо, поморщился.

— Ты... ты мудак! — слова вырывались сквозь рыдания. — Поступил как последняя скотина! Воспользовался мной как проституткой! Поиграл моими чувствами! Специально наврал про любовь, чтобы я дала! Всё просчитал, да?!

Я яростно вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

Он шагнул ко мне, попытался обнять:

— Ева, я не врал. Я правда люблю тебя. Просто пойми…

— Не смей меня трогать! — я оттолкнула его руки. — Не прикасайся ко мне, урод!

— Ев, послушай, пожалуйста, — его голос дрогнул. — Я люблю тебя больше жизни. Хочу засыпать с тобой, просыпаться рядом, целовать по утрам. Хочу наших общих детей. Но там, — он кивнул на дом, — спят моя жена и дети. Ваня и Маша. В любой другой реальности, в другом мире я бы сделал всё, чтобы быть с тобой. Но не в этой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Так брось Катю! — я всхлипнула. — Ты же её не любишь! Разведись! Уговори детей остаться с тобой!

— Разведись, уговори… — он горько усмехнулся. — Как у тебя всё просто, Ева. В каком ЗАГСе нас разведут? Кто там работает? А у нас ещё дети. Тут, если по уму, нужен суд, который занимается разводом среди пар с детьми, определения, с кем они останутся. А судов нет. Мир рухнул.

— То есть тебя останавливает какая-то бумажка?! Долбаное свидетельство о браке?!

— Меня останавливает то, что когда правда вскроется – а она вскроется, – Катя соберёт вещи и уйдёт с детьми к родителям. В соседнюю деревню. И я их больше не увижу. Или увижу, но они будут ненавидеть меня. И ты хочешь этого?

— Да просто признай – ты меня не любишь! — я кричала сквозь слёзы. — Отговорки придумываешь! Воспользовался, поиграл, бросил и всё! Будь мужиком, признай!

Он схватил меня за плечи, заглянул в глаза:

— Я люблю тебя, Ева! Правда люблю! Сейчас еле сдерживаюсь, чтобы не развернуть тебя спиной и не зайти в тебя прямо здесь, на крыльце! Ты вышла, сразу полезла целоваться – я даже оторваться не смог!

Я вырвалась из его хватки, оттолкнула его.

— Если бы любил по-настоящему, придумал бы, как нам быть вместе. Но ты не хочешь. Ты просто хочешь удобную, безопасную любовь без последствий. Ну так и иди к своей безопасной жене! — Я развернулась и, не оглядываясь, бросила через плечо, чтобы звук ударил его в спину: — Не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Я влетела в дом, захлопнула дверь и с дрожащими руками задвинула на место железную защёлку. Звук был громким, окончательным. Потом силы оставили меня. Я сползла по двери на пол, спина ударилась о дерево, но я не почувствовала боли. Только оглушительную пустоту, в которую хлынули слёзы. Я уткнулась лицом в колени, обхватив голову руками, и разрешила себе наконец разрыдаться – тихо, безнадёжно, навзрыд, чувствуя, как отчаяние и предательство разрывают меня изнутри на мелкие, острые осколки, которые уже никогда не соберутся в целое.

Глава 39.

Время растеклось, потеряло форму и очертания. Я лежала на диване, укрывшись одеялом по самые уши, и смотрела в пустоту на потолке. Пять часов утра? Десять часов дня? Полдень? Безразлично. Внутри была та же пустота, что и в комнате – холодная, пыльная, обессмысленная. Вчерашний разговор с Максимом не просто лишил сил. Он выжег из меня что-то жизненно важное, оставив только обуглившуюся скорлупу, которая теперь пыталась понять, как дышать.

Дверь скрипнула, впустив полосу яркого света и запах свежего воздуха. Шаги Ани.

— Проснулась, спящая красавица, — прозвучал её голос, ровный, бытовой. — И даже трёх часов дня не наступило!

Три часа дня. Значит, около 15:00. Полдня пролежала в постели, уставившись в пустоту.

— Ева, ты почему молчишь? — её голос приблизился. — Опять заболела?

Я почувствовала, как она наклонилась, её губы, чуть шершавые от ветра и солнца, коснулись моего лба.

— Да вроде нет температуры… но убедиться стоит. Так… куда я градусник положила? — она зашуршала где-то рядом, открывая полки шкафа.

Её обыденная забота, этот простой ритуал, вдруг пробили ледяную корку. Голос сорвался сам, тихий и надтреснутый:

— Ань… меня Максим бросил.

Шуршание прекратилось. Воцарилась тишина, натянутая, как струна.

— В смысле, бросил? — её голос прозвучал чётко, без эмоций.

— Бросил как использованную тряпку. Воспользовался моим телом и сказал, что это было ошибкой. И что нужно всё забыть, потому что у него дети.

— Ух ты, — Аня села на край дивана. — Ну хотя бы один разумный человек в этой деревне нашёлся.

Я резко повернула голову на подушке, чтобы увидеть её лицо.

— Он не разумный, — прошипела я, чувствуя, как слезы снова подступают. — Он идиот. Подлец.

— Нет, милая, — покачала головой Аня. — Он как раз очень разумный. Раз понимает последствия. Если ты не смогла остановить эту игру, которая потянула бы в болото вас обоих, то это должен был сделать он. Пойми, Ева. Дети – это самое святое, что может быть в этом ебучем мире. Никакая любовь к другому человеку никогда, слышишь, никогда не станет выше собственных детей. Это закон. Жестокий, но закон.

— Почему… — прошептала я, глядя в потолок. — Почему любящие друг друга люди не могут быть просто вместе?

— Значит, такова судьба, милая, — сказала она просто, без пафоса. — Или такова жизнь. Не раскисай. Поднимайся и будем есть борщ.

— Ты приготовила борщ?

— Ага. Правда, свёкла кончилась. Надо будет на рынок съездить.

— Я съезжу… давай только завтра.

— Ев, я же тебя не заставляю. Можешь хоть завтра, хоть через неделю – не самая востребованная еда сейчас. Да и я бы сама съездила, но ты не хочешь мне говорить, что за милосердные люди тебе отдают продукты просто так.

Я выдавила:

— Придёт время, и ты узнаешь…

Аня странно посмотрела на меня, не понимая смысл этих слов.

И в этот момент дверь распахнулась снова, без стука. В дом ворвались звуки – детский смех, топот маленьких ног, и голос, который заставил моё сердце упасть в пятки.

— Девчонки, а мы к вам!

Катя.

Инстинктивно, как животное, чувствующее опасность, я рванула одеяло с головы до подбородка, натянула его на лицо, пытаясь скрыться, стать невидимкой. Шаги приблизились ко мне, лёгкие, быстрые.

— Ев, привет! Ты чего? — её голос прозвучал прямо надо мной, жизнерадостный, ничего не подозревающий.

Я медленно, будто совершая подвиг, высунула голову из-под одеяла. Не поднимая глаз выше её колен, уставившись в узор на её юбке, я выдавила:

— Привет, Катя. Да так… ничего. Не ожидала тебя видеть… а вы чего зашли?

— Так Аня позвала пообедать борщом! Давно не ела, — весело сказала она, и в её голосе не было ни капли фальши.

Я метнула на Аню убийственный взгляд. Та виновато пожала плечами.

— Кать, иди на кухню, раскладывай пока тарелки, — быстро сказала Аня, отводя удар.

Катя кивнула:

— Ваня, Маша, пошли! Не трогайте тётин шкаф!

Увела детей на кухню.

Как только её спина скрылась, я сорвалась с дивана, подсела к Ане и вцепилась ей в макушку, притянув её лицо к своему. Наши лбы почти соприкоснулись.

— Ты зачем её сюда позвала? — зашептала яростно. — Ты хочешь, чтобы я раскололась и рассказала ей всё, что ли?! Я ей в глаза смотреть не могу, чувствую себя последней сукой!

Аня тоже перешла на шёпот:

— Ев, херни не городи! Я во дворе борщ варила на костре. Она пришла с твоим велосипедом – Максим починил, сказал ей, чтобы передала. Увидела борщ и выпалила: «Как вкусно пахнет, сто лет не ела!» Явный намёк. Некрасиво было не пригласить.

— Ты могла просто отлить им в кастрюльку и отдать, чтобы ели у себя! — я впивалась ногтями ей в плечо.

— Могла. Но это выглядело бы странно, не находишь? «Вот вам борщ, идите домой».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Странно, не странно – какая разница?! — я еле сдерживалась, чтобы не кричать. — Ты заставляешь меня сидеть за одним столом с женой человека, с которым я вчера трахалась!

В её глазах вспыхнула искра раздражения.

— Я тебя не заставляла раздвигать ноги перед ним, — отрезала она, и в шёпоте прозвучала сталь. — Так что не делай меня виноватой. Не хочешь – иди, погуляй. Дождись, пока они доедят и уйдут.

Дрожь прошла по моему телу – от ярости, от бессилия, от её холодной логики.

— А я… а я так и сделаю! — выдохнула я, оттолкнув её.

Я метнулась к своей куче одежды, с дрожащими руками натянула лифчик, юбку, футболку. Всё делала быстро, резко. Пошла к двери.

С кухни донёсся голос Кати:

— Ев, ты куда?

— Зубы почищу. Потом к вам присоединюсь.

— Так тебе же всегда было без разницы – почистить зубы до еды или после, — улыбнулась она, и в её улыбке не было подозрения, только простое любопытство.

Мозг лихорадочно работал.

— Да… но чувствую, что изо рта воняет, — выдавила я, уже отворачиваясь к двери. — Вы это… можете садиться и есть. Не надо меня ждать.

Я выскочила на веранду, захлопнув дверь, и вдохнула полной грудью холодный, свободный от её присутствия воздух. Но свобода была обманчива. За спиной, за тонкой деревянной дверью, сидела та, кому я нанесла удар в спину. И эта мысль жгла сильнее любого стыда перед Максимом. Я была в ловушке, и стены этой ловушки были построены мной же.

Глава 40.

Я яростно тёрла щёткой зубы у умывальника, с таким остервенением, будто пыталась стереть не только налёт, но и память, и стыд, и горечь, что въелись в самое нутро. Вода была ледяной, щетина грубой, но боль была желанной – отвлекающей. Вдруг за спиной – шаги, и прежде чем я успела обернуться, чьи-то руки опустились на мою талию. Большие, тёплые, знакомые до каждой мозоли. Тело узнало его раньше разума.

Я прошипела сквозь пену, не поворачиваясь:

— Я же тебе сказала, что видеть тебя не хочу! Зачем пришёл?! Тоже пришёл поесть борща и притвориться, сидя за одним столом с женой и подругой-предательницей, будто между нами ничего не было?!

Его руки не убрались. Он притянул меня чуть ближе к себе, и я почувствовала тепло всего его тела у себя за спиной, его дыхание на своей шее – горячее, неровное.

— Ева, у нас как-то… ночью разговор не задался, — произнёс он тихо.

Я фыркнула с сарказмом, выплёвывая пену.

— Правда? Ты это заметил? Нашёл время осознать?

— Ева, я знаю, я – настоящий козёл, — выдохнул он, и его губы почти коснулись моей кожи, отчего по спине пробежали мурашки. — Не надо было тебе давать даже малейшего повода думать, что у нас может что-то получиться.

— И что ты хочешь от меня сейчас услышать? — я дрожала от смеси ярости и того предательского тепла, что разливалось от его прикосновений. — Что я тебя прощаю? Что всё окей?

— Да, — просто сказал он. — Я не хочу, чтобы наше общение… чтобы всё просто так оборвалось.

— Да иди ты, — я дёрнулась, пытаясь высвободиться, но его хватка лишь усилилась.

Он развернул меня в своих руках, но не отпустил, так что мы оказались лицом к лицу. Его глаза были серьёзными, в них читалась мучительная внутренняя борьба.

— Скажи, что бы ты сделала на моём месте?

Я посмотрела на него с вызовом.

— Бросила бы Катю. Забрала бы детей. Переехала бы сюда, ко мне. И мы бы зажили. Просто зажили. Счастливо. Как должно было быть с самого начала.

Максим покачал головой.

— Ты вот так просто говоришь, да? Катя же была когда-то твоей самой лучшей подругой. Ты хочешь уничтожить её жизнь? И дети… Ты думаешь, они просто так откажутся от матери? Просто возьмут и забудут?

— В том-то и дело, что была! — выкрикнула я, и голос сорвался. — Она первой поступила как сука! Она прекрасно знала, как я тебя любила! Всей душой! И всё равно… всё равно потрахалась с тобой! А если ты тоже меня любил, — я впилась в него взглядом, — зачем ты тогда трахался с ней? Только не говори, как Катя, что вы вспоминали с теплом детство, меня, и это вас завело! Чисто из-за общих воспоминаний люди не начинают друг друга драть!

Максим нахмурился.

— Катя тебе так рассказала?

— А не так? — Я прищурилась. — То есть Саша у себя дома не организовывал встречу выпускников через год после окончания школы?

Он отвел взгляд, будто разглядывая что-то на заборе.

— Организовывал… — проговорил он нехотя. — Просто у нас всё… по-другому произошло. — Он замолчал, и щёки его слегка порозовели даже в полумраке. — Даже неловко рассказывать…

— А ты расскажи, — настаивала я, чувствуя, как в груди закипает ядовитое любопытство. — У меня секреты есть и похуже твоего, поверь.

Он тяжело вздохнул, сдаваясь.

— В тот день… мы все очень сильно перебрали. Настолько… блин… — он провёл рукой по лицу. — Ну правда, очень неловко.

— Раз начал – договаривай, — приказала я.

— Алкоголь затуманил разум всем, — начал он, глядя куда-то поверх моей головы. — Началась какая-то… вакханалия. В гостиной Саша уединился с Дашей… Андрей с Алиной – в спальне родителей Саши… Петя на веранде с Ангелиной… А Сергей и Антон… ты не поверишь… одновременно с Инной Алексеевной. Прямо на кухонном столе.

Я застыла. Информация ударила в мозг, как молоток.

— С нашей… классной руководительницей? Одновременно? — прошептала я в полном шоке. — Опупеть… И Алина с Дашей же… они же вроде в восемнадцать за кого-то замуж выскочили?

— Да, — кивнул он мрачно. — Сплошные измены вокруг. Что поделаешь. Пьяный бардак.

Во рту пересохло.

— Ну и… а ты сам как?

Он опустил глаза. Видно было, как ему неловко.

— Я… Катя ко мне подошла. Предложила тоже… присоединиться к этому беспределу. Мои мысли, глядя на всё это вокруг… ну, совсем поехали. А я же ещё и… девственником был тогда. Дико хотелось попробовать… Ну… дальше ты сама понимаешь.

Внутри всё перевернулось. Это было не романтическое воспоминание. Это была грязная, пьяная оргия, где он был просто одним из участников. Молодым, глупым, ведомым стадным инстинктом и похмельем от девственности.

— То есть ты, прекрасно зная натуру Кати, всё равно потрахался с ней? — спросила я, и голос мой звучал плоским, лишённым эмоций.

— Ев, я же говорю… мысли затуманились… и этот статус девственника… давил, — он защищался, но звучало это жалко.

— Мда, Максим… — я покачала головой, чувствуя, как последние иллюзии рассыпаются в прах. — Я не ожидала от тебя такого. То есть признаться мне в любви – нет. А потрахать мою лучшую подругу в пьяной куче тел – легко.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В его глазах вспыхнула искра раздражения.

— Причём тут вообще Катя? Будь на её месте любая другая девушка, ты бы сейчас то же самое говорила. И вообще, почему я должен перед тобой отчитываться? Мы с тобой не пара и не были ею никогда. Я мог с любой переспать, завести отношения. И ты, кстати, явно не святая. Сколько у тебя было парней, пока в Синеграде жила?

Вопрос ударил неожиданно, но я не стала лгать.

— Два, — отрезала я. — За девять лет. Два.

— Ну вот видишь. Ты сама говоришь, что любила меня всю жизнь, а в итоге нашла время на двоих других.

— Ну конечно, — я фыркнула, полная горечи. — Раз ты был таким трусом и не смог сделать первый шаг, мне что, в монастырь было уходить?

— Ты тоже могла признаться! — парировал он, и в голосе прозвучала давняя, детская обида.

Я истерически, коротко рассмеялась.

— Я могла признаться? Ты где видел, чтобы девушка первая признавалась? Это та же аксиома, что в шахматах первыми ходят белые! Мужчина должен делать первый шаг! Всегда!

Максим вздохнул.

— Даже если бы я решился… ты всё равно из города в деревню не приезжала…

— Ты сам мог спокойно приехать ко мне в город! Поискать меня!

— Почему у тебя всё так просто, Ева? — он покачал головой. — Мне сначала нужно было решиться признаться, а потом через весь город тебя искать…

Я опустила взгляд, чувствуя, как последние аргументы тают, и прошептала то, во что верила всем своим израненным сердцем:

— Если бы по-настоящему любил… так бы и сделал.

Тишина повисла между нами, тяжёлая, густая.

Его рука, тёплая и грубая, взяла меня за подбородок. Он нежно, но настойчиво приподнял моё лицо, заставив посмотреть прямо на него. Его глубокие глаза смотрели в мои бездонно серьёзно.

— Ева, — произнёс он тихо, и каждое слово было выверено, выстрадано. — Я тебя по-настоящему люблю. Сейчас. Здесь. Тебя. Всю. Со всеми твоими секретами, с твоей злостью, с твоей болью. Люблю.

И он поцеловал меня. Это не был поцелуй примирения. Это был поцелуй завоевания, признания, отчаяния и надежды одновременно. Его губы накрыли мои, горячие, влажные, требовательные. Я вздрогнула, и на миг забыла дышать. Потом ответила. Со всей силой накопленной боли, любви, гнева и тоски. Я бросила зубную щётку на траву, а мои руки взметнулись, впились пальцами в его волосы на затылке, притягивая его ближе, ещё ближе, пытаясь стереть любое расстояние.

Наши языки встретились, и я почувствовала на его губах, на его языке холодноватый, мятный привкус моей зубной пасты – странный, интимный, смешной и бесконечно трогательный знак того, что границы стёрты. Паста перетекла из моего рта в его – вместе со слюной, вместе с дыханием. Мы целовались так, будто хотели вдохнуть друг друга, раствориться, исчезнуть в этом поцелуе, чтобы больше не было ни Кати, ни детей, ни этого проклятого мира, ни нашего общего, мучительного прошлого.

Дыхание спуталось, сердца колотились в унисон где-то в горле. Он прижимал меня к себе так сильно, что рёбрам было больно, и эта боль была сладкой, желанной, доказательством реальности происходящего.

Когда мы наконец разомкнули губы, чтобы глотнуть воздух, лица наши оставались в сантиметрах друг от друга. Дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось. Я смотрела прямо в его глаза, а он – в мои. И в этом взгляде было всё: и признание, и страх, и безумная, всепоглощающая надежда. Я не представляла, что означает этот поцелуй. Не знала, что будет дальше. Но в этот миг, с вкусом своей пасты на его губах и с огнём его любви в своём сердце, мне было всё равно. Было только сейчас. И оно было безоговорочно нашим.

Глава 41.

Вернувшись в дом, я чувствовала себя не гостем, а чуть ли не заложницей на чужом пиру. Идти на кухню, сидеть рядом с Катей и делать вид, что моё сердце не разрывается от противоречий, было пыткой. Первое – её старое, затуманенное выпивкой, но от того не менее болезненное предательство. Второе – моё собственное, свежее, грешное и куда более осознанное. Оба чувства клокотали внутри, смешиваясь в ядовитый коктейль из стыда, вины и глухой, животной злости. Но Максим, схватив меня за локоть ещё на крыльце, всё же заставил меня пообедать вместе. Чтобы не привлечь лишнего внимания. А то Катя может почувствовать что-то неладное, раз я так упорно избегаю её. Его хватка была твёрдой, а взгляд – серьёзным и требовательным. Это был не любовник, это был соучастник, оберегающий наше общее преступление. Я покорно кивнула, чувствуя, как ненависть к самой себе растёт с каждой секундой.

Вошли в дом вместе. За столом на кухне уже сидели Аня и Катя, о чём-то оживлённо беседуя, будто две мирные соседки на деревенских посиделках. Ваня уплетал борщ за обе щёки, Маша ковыряла ложкой в тарелке.

— Мама, я не хочу суп! — капризничала она. — Каждый день суп едим!

— Ешь давай, — мягко, но без колебаний сказала Катя. — Борщ не каждый день бывает. И тётя Аня старалась.

— Тётя Аня? — Маша подняла глаза, её интерес проснулся. Она взяла ложку, осторожно зачерпнула, потянула в рот. Лицо её прояснилось. — Тётя Аня, очень вкусно! Спасибо!

Аня улыбнулась, и в её улыбке на секунду мелькнуло что-то настоящее, материнское.

— Пожалуйста, солнышко.

Именно в этот момент мы подошли к столу. Катя подняла глаза, и её лицо озарилось улыбкой, такой открытой и тёплой, что у меня внутри всё сжалось в тугой узел.

— А вот и папа с тётей Евой пришли!

Я опустила взгляд, уставившись в пол, в трещину между половицами, лишь бы не встретиться с ней глазами. Катя встала, обошла стол деловыми шагами и начала наливать борщ в наши тарелки.

— Что стоите, садитесь, — сказала она просто.

Мы с Максимом переглянулись – краем глаза, молниеносно, – и сели рядом, на единственные свободные места. Причём сели так, что наше соприкосновение бёдрами под столом казалось одновременно и пыткой, и спасением. Он был здесь, физически. Мы были в этом вместе.

Катя поставила тарелки перед нами. Горячий борщ парил, источая аромат.

Максим кивнул ей.

— Спасибо, Катя.

Я, не поднимая взгляда, пробормотала:

— Спасибо.

Она вернулась на своё место. Я схватила ложку и погрузилась в свой борщ, как в спасительную бездну. Концентрация на еде была единственным способом не сойти с ума. Аня и Катя вновь начали обсуждать что-то, но их разговор летел мимо ушей. В голове крутилось одно – только бы не выдать себя.

Вдруг я почувствовала руку Ани на своей руке. Она потрясла меня. Я вышла из транса и повернула голову к Ане.

— Что? — спросила я, не понимая.

Она едва заметно кивнула в сторону Кати. Я медленно, будто на эшафоте, повернула голову. Катя смотрела прямо на меня, её брови были слегка приподняты в вопросе. Наши взгляды встретились на долю секунды, и я, как обожжённая, отвела глаза, уставившись на её рот, на движение губ.

— Ев, ты спишь на ходу? — спросила она с лёгкой усмешкой. — Не выспалась, что ли?

Я кивнула – пришлось согласиться, чтобы она там лишнего не придумала.

— Ну так… есть такое…

— Ты не расслышала мой первый вопрос? — продолжила она, и в её голосе появилась нотка любопытства.

— Какой?

— Про злачное место на рынке. Неужели не слышала? Все только об этом и говорят!

Меня бросило в жар:

— Злачное место?

— Третий ряд превратили в публичный дом! — Катя понизила голос. — Девушки там телом торгуют! За уединение в закутке получают еду. Представляешь?

Паника, острая и леденящая, сжала горло. Она знает. Не обо мне конкретно, но знает.

— Бред какой-то, — выдавила я, пытаясь смеяться, но получился лишь хриплый выдох. — Зачем продавцам что-то отдавать ради секса?

Катя покачала головой.

— Это никакой не бред! — возразила она убеждённо. — Сегодня сходила в гости к бабе Нюре, чтобы её проведать. Она там такое всякое рассказала – даже страшно озвучивать. — Она понизила голос ещё сильнее. — Там в третьем ряду одни девушки ходят. Заходят в прилавки, продавцы рольставни опускают или шторы задёргивают. А потом… — она бросила быстрый взгляд на детей, — ну, сама понимаешь.

Мне нужно было защитить их. Защитить себя. Отвести подозрения.

— Какая тебе разница, — мой голос прозвучал резче, чем я планировала, — если ты сама, когда была моложе, со всеми подряд тра… — я замялась, глянув на Ваню и Машу, которые перестали есть и смотрели на меня. — Ну, спала?

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Я почувствовала, как за столом все замерли. Аня смотрела на меня с открытым ртом и ужасом в глазах. Максим под столом резко толкнул меня ладонью в бок так, что я чуть не вскрикнула. Он молчал, но его молчание кричало: «Остановись, Ева!»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Катя тоже смотрела на меня. Я по-прежнему не могла встретиться с ней взглядом, но чувствовала – она прожигает меня насквозь.

Однако Катя не сказала ни слова. Медленно, как во сне, она отодвинула стул, встала и, не глядя ни на кого, вышла из кухни. Её шаги прозвучали как удары молота.

— Ева, ты что несёшь?! — прошипела Аня первой, её глаза метали молнии. — Держи себя в руках, блять!

Максим тяжело вздохнул, и его голос прозвучал устало, но с непреклонной твёрдостью:

— Да, Ев. Тебе лучше сейчас пойти и извиниться.

Какой же Максим всё-таки лицемер. Сам поголовно обманывает Катю. Изменяет ей со мной. Но при этом я должна извиниться. А он тут такой чистый-пушистый.

Но да, извиниться всё же надо. Чуть-чуть перегнула палку. Это же были не обвинения в мою сторону. Катя просто рассказала, что творится на рынке.

Я молча кивнула, встала и пошла за ней, чувствуя, как пол уплывает из-под ног.

Катя стояла на веранде, всхлипывая. Плечи дрожали. Она, не повернувшись ко мне, явно чувствуя, что вышла именно я, произнесла сквозь слёзы:

— Зачем… зачем ты это сказала при детях?!

Я подошла ближе, осторожно, будто к раненому зверю.

— Они… они ещё маленькие, — начала я неуверенно, сама не веря своим словам. — Вряд ли знают другое значение слова «спала». А когда вырастут, не вспомнят. Но я… прости, ладно. Не знаю, почему ляпнула. Сорвалось.

— Я сама… я сама жалею об этом каждый день, — прошептала она. — Была глупой, наивной, легкодоступной дурой. Я бы просто хотела стереть это из моей жизни. Будто этого не было. Но это, к сожалению, сделать нельзя.

Её искренность, её боль обожгли меня сильнее любой злости. Я сделала шаг вперёд и обняла её сзади, прижавшись щекой к её мокрому плечу.

— Кать… живи настоящим. Не слушай таких дур, как я, которые лезут в прошлое с грязными сапогами. Я… я не хотела тебя обидеть. Честно.

Она замерла, потом развернулась в моих объятиях и сама обвила меня руками, прижавшись ко мне так крепко, будто я была её последней опорой. Её тело дрожало.

— Ты сама что думаешь? — спросила она мне в плечо, голос её был приглушён тканью моей футболки. — По поводу рынка. Там и правда такое творится?

Мне нужно было выкрутиться. Отвести её от этой темы любой ценой.

— Мне кажется, не стоит верить всему подряд, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, убедительно. — Особенно бабе Нюре. Она же любит сплетничать и приукрашивать. И что она там делала в этом третьем ряду? Тоже тело продавала? Бред же.

— Она сказала, что ей рассказали, — не сдавалась Катя.

— Ну тем более. Один сказал, другой приукрасил, третий домыслил. Так и рождаются деревенские легенды. А может, она и сама всё придумала. Скучно ей, вот и фантазирует.

Катя вышла из объятий и посмотрела мне прямо в глаза. Впервые за этот день я не отвела взгляд. Выдержала. Её глаза были красными от слёз, но в них читалось не подозрение, а усталая, почти детская потребность в утешении, в том, чтобы ей сказали, что всё это – ерунда.

— Наверное, ты права, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучало облегчение. Она вытерла лицо рукавом. — Ладно. Пойдём назад. А то суп остынет, а холодный он не такой вкусный.

Мы вернулись на кухню. Аня и Максим смотрели на нас. Я села на своё место и снова уставилась в тарелку, но теперь уже не от стыда, а от тяжести нового, ещё более чудовищного груза. Я только что солгала в глаза человеку, которого предала дважды. И этот человек поверил мне. И обнял меня. И это было в тысячу раз хуже, чем если бы она меня ударила.

Глава 42.

Поза была унизительной, животной, и в этом была своя, извращённая свобода. Я стояла, согнувшись вперёд, почти пополам, упираясь вытянутыми ладонями в холодный, рифлёный металл опущенных рольставен. Спина была выгнута в напряжённую дугу, ягодицы подняты как можно выше, навстречу ему, обнажая всю мою промежность. Ноги, расставленные для устойчивости, слегка дрожали от напряжения и предвкушения. Поза рака. Поза абсолютной доступности, подчинения, животной нужды.

За моей спиной был Давид. Его большие, шершавые ладони лежали на моих ягодицах, раздвигая их, а затем опустились на мои бёдра, крепко фиксируя меня на месте. Я чувствовала прикосновение его члена, уже твёрдого и влажного, к входу в моё влагалище. Он не стал медлить. Один мощный, уверенный толчок бёдер – и он вошёл. Не полностью, а глубоко, с тем влажным, сминающим звуком, который стал уже почти привычным. Он вытащил почти целиком, заставив холодный воздух прилавка коснуться воспалённых внутренних складок, и снова вогнал себя в меня – уже до самого основания, так что его лобок с грубыми волосами ударился о мою кожу. Ритм был не быстрым, но глубоким, неумолимым, как работа поршня. Каждое движение было полным: долгое, почти болезненное выхождение и резкое, заполняющее всё внутри погружение. Его яички тяжело шлёпались о мою промежность с каждым толчком.

Его руки скользили с моих бёдер вверх, по моим бокам, и сжимали мою грудь, свисающую вниз в этой позе. Он мял её грубо, почти болезненно, большие пальцы тёрли и зажимали соски, посылая резкие, двойственные импульсы – боль смешивалась с приглушённым, отдалённым эхом удовольствия. Но настоящее удовольствие было не здесь. Оно было в моей голове. Я закрыла глаза, вжавшись лбом в свои руки на рольставнях, и представляла другого. Не этого лысеющего, доброго, пахнущего молоком мужчину, а его. Максима. Его твёрдые, знакомые руки на моей талии. Его губы у меня на шее. Его член, входящий в меня не как плата, а как долгожданное возвращение домой. Из-за этой картинки, яркой и болезненной, стоны, которые я не могла сдержать, вырывались из меня громко, хрипло, откровенно. Они были не для Давида. Они были для призрака Максима, для того, чтобы заглушить фрустрацию последних семи долгих дней, когда мы могли только украдкой целоваться в тёмных углах, боясь каждого шороха, каждой тени.

— Да… да… — вырывалось у меня, и это «да» было адресовано не тому, кто был внутри меня.

Давид, возбуждённый моими криками, ускорился. Его движения стали резче, глубже, животнее. Его яички шлёпались о мою промежность, его дыхание стало хриплым у меня за спиной. И в этот момент он резко выдернул свой член из меня, оставив внутри пустоту и холод.

Я поняла его невысказанное желание и быстро опустилась на колени на грязный, холодный пол. Руками, всё ещё дрожащими, я нащупала его член – влажный, скользкий, пульсирующий – и поднесла его ко рту. Он не сопротивлялся. Я взяла его в рот, чувствуя солоноватый, мускусный вкус кожи и смазки. И почти сразу же он кончил. Это были не просто толчки – это были мощные, продолжительные спазмы, которые заставляли его член дёргаться у меня на языке. Густая, тёплая, горьковатая сперма хлынула мне в горло. Я сглотнула, потом ещё, и ещё, пока пульсации не стихли. Я отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Не говоря ни слова, он развернулся и ушёл вглубь своего прилавка, за груду ящиков, оставив меня сидеть на полу. Механически, как автомат, я поднялась, нашла свои вещи. Надела трусики, ощущая липкую влагу внутри. Натянула юбку, лифчик, футболку. Всё это время во рту стоял привкус его семени и пыли. Руки слегка дрожали – не от стыда уже, а от привычной усталости после.

Он вернулся с тремя пакетами в руках.

Я удивилась. Три?

Два протянул мне. Я заглянула внутрь: в одном были овощи, которые он забрал у Армена за меня, в другом – молочные продукты.

Давид посмотрел на меня серьёзно.

— Ева, ты нэ пэрэдумала насчёт маэго прэдлажэния? — спросил он тихо, и в его глазах теплилась та самая тщётная надежда.

— По поводу замужества? — я покачала головой, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но твёрдо. — Прости, Давид. Нет.

Его лицо омрачилось:

— Жалко. Очэнь жалко.

Потом он протянул третий пакет. Я взяла его, он был неожиданно тяжёлым.

— А что там? — спросила я.

— Ты жалавалась, што зубная паста заканчиваится. Я палажил срэдства гигиэны.

Я развернула пакет. Внутри лежали две новые тюбика зубной пасты, несколько кусков серого, похожего на хозяйственное, мыла, два флакона с шампунем без этикеток. Я уставилась на это богатство, глаза округлились от изумления.

— Откуда это у тебя? — прошептала я.

Он лишь загадочно улыбнулся.

— Знаю мэста.

Переполненная внезапной, почти детской благодарностью за эти простые, но невероятно ценные вещи, я сделала шаг вперёд и обняла его. Он по-прежнему продолжал стоять голым, не двигаясь, всё ещё пахнущий мной и сексом.

— Спасибо огромное! — воскликнула я, прижимаясь. — Я даже не знаю, как тебя отблагодарить! Не стоило делать это!

Он улыбнулся шире, и в его улыбке появилась наивная гордость.

— Пусть это будэт падаркам для тэбя! — Он помолчал. — А, стой, сэйчас.

Он снова скрылся за ящиками и вернулся почти сразу. В руках у него была пластиковый контейнер с прозрачной крышкой. Внутри лежали плотные, неровные куски мяса с тонкими прожилками жира – такие берут не на суп и не на тушение. Это было мясо «на шампуры», уже заранее предназначенное для огня. Он протянул его мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

У меня перехватило дыхание. Я не видела мяса… не помню когда. Глаза вылезли из орбит.

— Это… мне? — выдавила я.

Он кивнул. Я взяла контейнер, ощущая его вес, его холодок, его дикую, невероятную ценность.

— Давид, ты меня просто поражаешь, — прошептала я, и голос дрогнул от искреннего потрясения. — Откуда ты это всё берёшь? Можно… можно я тебя расцелую?!

Не дожидаясь ответа, встала на цыпочки, поцеловала в одну щёку, в другую, снова в первую. Никогда не думала, что буду так себя вести. Но радость от мяса и зубной пасты перекрывала всё. Он смущённо хмыкнул, но глаза его светились.

Пока я, борясь с дрожью в руках, пыталась запихнуть все три пакета и контейнер в свой вечно переполненный рюкзак, он молча оделся. Наконец, с трудом застегнув молнию, я кивнула. Он потянул рольставни вверх. Металл заскрежетал, впуская ослепительный дневной свет и гул рынка.

Я щурясь вышла из-за прилавка, поправляя ремень рюкзака на плече. И замерла.

В трёх шагах от меня, застыв как статуя, стояла Катя. В одной руке у неё был её собственный, полупустой пакет. Но не это было важно. Важно было её лицо. Оно было абсолютно белым, как мел. Глаза, широко раскрытые, смотрели на меня не с вопросом, а с ужасающим, леденящим душу пониманием. Она слышала. Должна была слышать… мой голос, мои стоны, должно быть, пробивались сквозь металл. И теперь она видела меня, выходящую от Давида, с перекошенным от усилия рюкзаком, с запыхавшимся лицом, с тем особым, липким и виноватым видом, который бывает только после.

Давид что-то говорил вслед, но я уже не слышала. Весь мир сузился до её лица. Катя тоже не двигалась, казалось, она даже не дышала. Потом что-то щёлкнуло. Она резко, почти броском, схватила меня за свободную руку выше локтя – так сильно, что я вскрикнула от боли – и потащила за собой. Не шла, а именно потащила, продираясь сквозь толпу на рынке, не обращая внимания на толчки и возмущённые возгласы. Я, ошеломлённая, спотыкаясь, почти бежала за ней, не в силах вырваться.

Она выволокла меня за пределы рынка, к глухому забору за рядами ларьков, и с силой прижала к нему спиной. Её лицо было в сантиметрах от моего, губы дрожали. Глаза – в них был ужас, отвращение, боль.

— Ева… — её голос дрогнул, сдавленный, будто её душили. — Ты что там делала?

Инстинкт самосохранения, грязный и подлый, заставил меня контратаковать. Я попыталась отодвинуться от неё, но её хватка на моей руке была как стальные тиски.

— А ты? — бросила я, и голос прозвучал хрипло, вызывающе. — Почему ты там стояла, у его прилавка?

Она проигнорировала мой вопрос, как будто даже не услышала. Её глаза бегали по моему лицу, по моему растрёпанному виду, по перекошенному от тяжести рюкзаку.

— Я… я не могу поверить… — прошептала она, и в шёпоте слышалось леденящее отвращение. — Ты продаёшь своё тело за еду… — Она качнула головой. — Так вот почему… почему ты тогда, за борщом, так накинулась на меня! Баба Нюра была права! И ты… ты защищала не тех девушек, ты защищала себя!

Я, уже понимая, что нет смысла врать, выпрямилась.

— Катя, какая тебе разница? — произнесла я резко. — Это моё тело, и я делаю с ним, что хочу. — Я посмотрела ей в глаза. — Ты сама с полдеревни переспала, и я тебе тогда ничего не говорила. Принимала тебя такой, какая ты есть. — Я перешла в наступление. — И ты не ответила, почему ты сама стояла напротив прилавка Давида. Значит, ты тоже пришла к нему трахаться за творог! Я тебя раскусила!

Катя уставилась на меня.

— Ева… да ты больная! — воскликнула она. — Я сюда приехала с Максимом и детьми! — Она показала рукой в сторону. — Вон, смотри, наша машина!

Я проследила за её рукой. Это и правда была машина Максима. Серебристая, потрёпанная, знакомая. Стояла у края рынка.

И тут, как обухом по голове, меня озарило. Где машина – там и Максим. Он где-то здесь. Рядом. Мог видеть. Мог слышать. Паника, острая и слепая, схватила меня за горло.

— Кать… — зашептала я, хватая её за руки. — Пожалуйста, ничего не рассказывай Максиму! Прошу! Иначе… иначе наши дружеские отношения испортятся!

Она смотрела на меня, и в её взгляде постепенно угасал шок, сменяясь чем-то другим – странной, печальной понимающей нежностью. Она обняла меня. Нежно, по-матерински, прижав мою голову к своему плечу.

— Ев… я тебя понимаю, — прошептала она мне в волосы. — Честно. И я не осуждаю. Сама же была несколько лет назад в этой… в такой шкуре. — Она глубоко вздохнула. — Я никому не расскажу. Поверь. Это будет наш с тобой маленький, грязный секретик. Как в старые-добрые времена.

От её слов, от этого неожиданного, почти нереального прощения и соучастия, у меня внутри что-то надломилось. Я обвила её руками и крепко прижалась, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Но это были не слёзы облегчения. Это были слёзы от ещё более чудовищной лжи, в которую я теперь была вовлечена.

— Спасибо, Катя, — прошептала я ей в плечо, и голос мой был полон неподдельной, гнетущей благодарности.

Она отстранилась, держа меня за плечи, и её лицо стало серьёзным, задумчивым.

— А почему ты мне сразу не рассказала-то? — спросила она тихо. — Про… всё это.

Я уставилась на неё.

— То, что я трахаюсь за еду с кем попало? — переспросила я с сарказмом. — Катя, ты серьёзно? С чего бы я стала таким делиться?

— Ну Ане же ты рассказала! — сказала она, и в её тоне сквозила лёгкая ревность старой подруги, которую отодвинули на второй план.

Я на мгновение остолбенела.

— Ане? Нет, ничего я ей не рассказывала. Откуда ты это взяла?

— Ну, ты просто сказала, чтобы я ничего не говорила Максиму, — объяснила она. — А про Аню ни слова. Поэтому и предположила.

Я замахала руками.

— Нет! Ане тоже ни слова! Она не знает.

На лице Кати расцвела странная, почти торжествующая улыбка.

— Хорошо… — протянула она. — Стой. Получается, я знаю то, чего не знает даже Аня? — Она обняла меня снова, уже веселее. — Теперь я на все сто процентов уверена, что мы – настоящие подружки!

Её слова обожгли меня. Настоящие подружки. Ирония ситуации была настолько чудовищной, что хотелось закричать. Вместо этого я тихо спросила, глядя куда-то мимо её уха:

— Настоящие подружки, говоришь… Кать, а почему ты тогда меня обманула? Насчёт вашего первого раза с Максимом? У вас же было не так, как ты рассказывала. Ты сама предложила ему потрахаться на той оргии.

Катя побледнела:

— Максим… рассказал?

— Ну? — настаивала я, и в голосе моём зазвучала старая, запекшаяся кровью обида. — Скажешь, почему солгала?

— Я… я боялась твоей реакции, — выдохнула она, и её плечи ссутулились.

— И правильно боялась! — я не сдержалась, и голос сорвался. — Ты была моей лучшей подругой! И ты прекрасно знала, как я его любила! Всей душой! А ты… ты всё равно уселась на его член! Почему?!

Она закрыла лицо руками, её тело содрогнулось.

— Я… я тогда была на тебя ужасно зла, Ев! — её голос прозвучал из-за ладоней, сдавленно, надтреснуто. — Ты бросила меня одну в этой деревне, потом вообще перестала писать, не приезжала… Мне было одиноко, больно и обидно! И я захотела… вот так, по-дурацки, отомстить. Это было ужасно глупо, я знаю! Сейчас бы я никогда так не поступила, клянусь! Я тогда вообще толком не осознавала, что творю…

— Как же это мерзко звучит, — прошептала я, и в словах не было уже злости, только усталое отвращение.

— Знаю, — она опустила руки, и её лицо было мокрым от слёз. — Знаю, Ева. Прости меня. Пожалуйста.

Она снова потянулась, чтобы обнять меня, и на этот раз её объятие было отчаянным, полным раскаяния.

— Лучше бы ты сразу правду сказала, — пробормотала я в её волосы, но уже без прежней остроты.

— Давай просто… забудем тот вечер как страшный сон, — предложила она, её голос дрожал. — Ты же сама недавно говорила, что нужно жить настоящим. Тем более… вы с Максимом так и не сошлись.

Не сошлись только из-за трусости Максима, который испугался признаться мне в любви. Зато теперь он не боится изменять своей жене со мной. Пусть это и было один раз пока. Но этого я не могла сказать Кате. Поэтому пришлось промолчать.

Катя посмотрела на часы на своём запястье.

— Ладно, Ева, тебе лучше ехать домой, — сказала она озабоченно. — А то там Максим с детьми начнут меня искать. Не найдут и могут подумать, что я у машины. — Она кивнула в сторону рынка. — А ему лучше тебя не видеть в таком состоянии.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она отпустила меня. Я развернулась и пошла к своему велосипеду, чувствуя её взгляд на спине. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, глухим стуком. Я только что купила молчание Кати, заплатив за это видимостью дружбы и вскрыв старые, гноящиеся раны. И где-то здесь, среди пыльных рядов, бродил Максим. Мужчина, которого я любила и который, сам того не зная, только что стал заложником нового, ещё более чудовищного треугольника лжи, в котором мы все теперь вращались, обречённые на взаимное уничтожение.

Глава 43.

Я влетела во двор на велосипеде, как ураган, сердце колотилось не от усталости, а от дикой смеси вины, страха и странного, неприличного восторга от удачной, с точки зрения добычи, «сделки». Рюкзак за спиной тянул плечи вниз, налитый доверху невероятным, почти сказочным богатством. Я соскочила с седла, бросила велосипед и рванула к дому.

— Аня! Аня! Ты где?! — мой голос прозвучал слишком громко, слишком радостно, выдавая нервозность.

Она вышла из сарая, вытирая руки о старые, засаленные штаны. Её лицо было спокойным, чуть усталым.

— Не ори, я здесь. Чего шумишь?

Я подбежала к ней, и на моём лице расплылась улыбка – широкая, натянутая, слишком сияющая для этого серого дня.

— Ты не поверишь, что я принесла! — выпалила я.

Аня прислонилась к косяку, скрестила руки на груди и окинула меня медленным, оценивающим взглядом. Её голубые глаза, холодные и проницательные, скользнули по моему лицу, по перекошенному от тяжести рюкзаку.

— Судя по твоему довольному лицу, — произнесла она ровно, без тени моего энтузиазма, — какой-нибудь шашлык.

Улыбка мгновенно сползла с лица.

— Да как ты это делаешь?

Аня усмехнулась:

— Угадала, значит?

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. От её проницательности становилось не по себе.

— Да у тебя всё на лице написано, — сказала она просто, отталкиваясь от косяка и подходя ближе. — Каждый мускул кричит: «Смотрите, какая я хитрая и удачливая!» Но я просто не понимаю, Ева. — Она остановилась прямо передо мной. — Овощи, творог – ладно. Но шашлык? В наше время? Это не подарок, это – целое состояние. У меня есть стойкое предчувствие, что ты что-то очень серьёзное скрываешь.

Я заставила свои губы снова растянуться в улыбку. Получилось жалко и неестественно.

— Ань, ну что ты. Ничего я не скрываю. Просто… взяли и вручили в руки. Повезло.

— Хрень не неси! — она скрестила руки на груди. — Я не дура. И однажды я пойду за тобой и узнаю всю правду сама, если ты мне её сейчас не расскажешь.

Угроза, произнесённая спокойным тоном, ударила сильнее крика. Я почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Нервы заиграли, и я снова попыталась спастись улыбкой, которая уже напоминала оскал.

— Ну что я ещё могу там обменять? — засмеялась я, и смех вышел коротким, сухим, как треск сухой ветки.

Аня не моргнула.

— Мне откуда знать? — пожала она плечами, но её глаза сверлили меня насквозь. — Может, ты там ебёшься за еду. Неслучайно же ты тогда, за столом, так набросилась на Катю, когда она завела разговор про тот шлюшник на рынке.

Сердце упало куда-то в пятки, а затем рванулось в горло с такой силой, что я чуть не закашлялась. Кровь отхлынула от лица.

— Я? — мой голос сорвался на высокой, истеричной ноте. Я попыталась засмеяться, но получился лишь хриплый выдох. — Трахаюсь за еду? Аня, ты что, серьёзно?

— Хотя да, — она махнула рукой. — Что я несу? Знаю же тебя – ты никогда бы не решилась на такое. Не в твоём характере.

Облегчение накрыло волной:

— Конечно! Иди лучше мангал из сарая достань. Сейчас пир устроим!

Она покачала головой, её мысли, казалось, уже ушли куда-то далеко.

— Может, на вечер оставим? Всухомятку шашлык есть – не комильфо. А к вечеру как раз и картошку сварим.— Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула искра обычной, бытовой заботы. — Ещё можно стол сделать красивым. Пригласить соседей. Максима с Катей и детишками. Тётю Лену. Раз уж такое богатство свалилось.

Она упомянула их. Не глядя на меня, просто как о чём-то само собой разумеющемся.

— Ты, кстати, на рынке их не видела? — спросила она, уже поворачиваясь к сараю. — Они через несколько минут после тебя на машине поехали. Заходили, спрашивали, не подвезти ли тебя. Я сказала, что они опоздали буквально на несколько минут.

— Я? — мой голос прозвучал неестественно высоко. — Нет… я там никого не видела. Зашла, вышла и всё.

Я солгала. Снова. На автомате. Аня лишь кивнула, уже погружённая в мысли о вечерних хлопотах.

— Ну, окей. Так что с шашлыком-то делать будем? Оставляем на вечер?

— Давай на вечер, если ты так настаиваешь. Красивый стол накроем. Будем делать вид, будто в мире ничего не происходит. Отвлечёмся хотя бы.

Аня кивнула:

— Тогда я пойду дрова для мангала приготовлю. А ты мясо в погреб убери, чтобы не испортилось.

Она ушла обратно в сарай.

Я осталась стоять посреди двора. В голове крутились события последнего часа. Катя знает про Давида. Обещала молчать. Но можно ли ей верить?

Паутина лжи затягивалась всё туже. И я не знала, как из неё выбраться.

Вечер подошёл очень быстро и струился тёплым, золотистым сиропом, медленно смешивая запах дыма от мангала, жареного мяса и влажной земли после дневного солнца. Хлопоты закончились, уступив место тому редкому, почти забытому чувству – простому, бездумному ожиданию праздника. Максим, сняв футболку и оставшись в простых рабочих штанах, колдовал над мангалом. Он насаживал мясо, переворачивал шампуры – в молодости помогал отцу, знал все тонкости. Сейчас он помогал нам. Мне. И каждый его взгляд, брошенный украдкой, когда никто не видел, прожигал меня насквозь, напоминая о пыльном сеновале и о том, что между нами было и будет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы с Аней и Катей суетились вокруг дома – чистили картошку, резали огурцы и помидоры. Катя двигалась немного механически, её улыбка была чуть натянутой, но она старалась. Старалась для детей, для видимости нормальности. И для меня. Этот негласный союз, возникший сегодня у рынка, висел между нами незримой, тяжёлой нитью.

Стол вытащили прямо во двор. Так же когда-то сидели наши родители, под гармонь и гитару, под звон бокалов и смех. Теперь гармониста не было, но был смех детей, предвкушающих пир. Тётя Лена принесла свои знаменитые пирожки с луком – золотистые, пахнущие маслом и теплом домашней печи. Её простая, открытая улыбка и деревенская речь добавляла этой картине ту самую, почти утерянную, атмосферу.

Стол ломился. Дети, едва усевшись и забыв всю осторожность, с восторгом ухватились за первые куски шашлыка.

— Мамочка, как вкусно! — Маша закатила глаза от удовольствия.

— Ешь, солнышко, — Катя погладила дочь по голове.

Ваня молча уплетал за обе щёки – видно было, как давно дети не ели мяса.

Их глаза, широкие от счастья, были лучшей наградой.

Вечер, казалось, плыл в идеальном, мирном русле. Шутки, воспоминания, смех. Будто не было апокалипсиса. Я позволяла себе расслабиться, чувствуя, как тепло вина, которую принесла Катя, разливается по жилам, притупляя острые углы стыда и страха.

И вот, в самый разгар этой идиллии, Максим, потянувшись через стол за очередным сочным куском, спросил. Негромко, как бы между делом, но его голос прозвучал чётко, перекрывая общий гул:

— А где, кстати, мясо достали? Такое нынче богатство.

Вопрос повис в воздухе. На секунду стих даже смех детей. Аня, оторвавшись от своей тарелки, пожала плечами, её взгляд был чистым и немного отстранённым:

— Я не знаю. Это у Евы нужно спросить. Она принесла.

Как по команде, все взгляды – Ани, тёти Лены, даже детские – упали на меня. В висках застучало. Я инстинктивно посмотрела на Катю. Она сидела напротив, и наши взгляды встретились. В её глазах читалась готовность поддержать любую версию. Она кивнула мне, едва заметно.

— Отдали на рынке, — пробормотала я.

Максим откинулся на спинку стула, изучающе глядя на меня. Его лицо было спокойным, но в глазах читался здоровый, мужской скепсис.

— Просто взяли и отдали? — переспросил он, и в его тоне сквозило мягкое, но неумолимое неверие. — Щедрость нынче в дефиците, как и мясо.

И тут, прежде чем я успела открыть рот для очередной лжи, в диалог ворвалась Катя. Её голос прозвучал легко, почти небрежно, как будто она делилась забавными сплетнями:

— Да, представляете! Вы разве не в курсе? Сегодня на рынке одна местная, видимо, с добрым сердцем, устроила раздачу. Мясо – налево и направо. Наверное, муж-охотник удачно сходил, вот и делится.

— Сегодня? — Максим повернулся к жене. — А почему мы не взяли, если ты знала?

Катя на секунду замялась:

— Так я сама недавно узнала! Баба Нюра рассказала, когда я к ней забегала. После рынка уже.

Максим повернулся к тёте Лене, ища подтверждения у другого, независимого источника.

— Тётя Лена, вы что-то такое слышали? В деревне же всё быстро становится известно.

— Не-а, не слышала, Максимушка, — сказала она своим характерным, певучим говором. — Я сегодня весь день, как белка в колесе, на огороде. Никуда не ходила, ни с кем не гуторила.

Нужно было срочно сменить тему:

— Ну раздали и раздали! Разве это сейчас имеет значение, в конце концов? — я махнула рукой, изображая легкомысленное раздражение. — Давайте просто отдохнём, насладимся моментом. Вот скоро осень, холода. О чём думать нужно? О заготовках! У нас, кстати, дрова на исходе. Максим, поможешь завтра? Без тебя нам не справиться.

Максим улыбнулся – широко, многозначительно. Он уже представлял, видимо, наш «совместный труд» в лесу – укромное местечко, где можно будет прикоснуться, обняться, соединить в одно целое наши тела…

— Обязательно помогу, — сказал он твёрдо, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый только нам двоим, огонёк.

— Я тоже помогу! — вдруг заявил Ваня, отрываясь от тарелки и выпрямляясь на стуле с видом маленького, но серьёзного мужчины.

Все засмеялись, напряжение разрядилось. Катя нежно потрепала сына по волосам.

— Конечно, Вань, без тебя они точно не справятся. Только ешь хорошенько, силы понадобятся.

Разговор свернул в другую сторону. Я выдохнула с облегчением.

Катя сдержала слово. Не выдала. Была на моей стороне.

И в тот момент, среди запаха шашлыка и смеха детей, мне стало до тошноты стыдно. Стыдно за то, что я сплю с её мужем. Стыдно за то, что она, не зная этого, защищает меня. Стыдно за всю эту грязную паутину, в которой мы все запутались.

Я отогнала мысли прочь. Нужно было наслаждаться этим вечером. Этим прекрасным, лживым, отчаянным пиром на краю пропасти, куда мы все рано или поздно должны были свалиться. Но не сегодня.

Глава 44.

Тихий, ленивый вечер пятого часа. Солнце уже не палило, а ласково грело, отбрасывая длинные, вытянутые тени от дома и сарая. Мы сидели с Аней на ступеньках крыльца, бездумно щёлкали семечки подсолнуха, которые Максим притащил с дальнего поля – редкое теперь удовольствие. Тишина была мирной, почти сонной, нарушаемой лишь сухим треском скорлупы и редкими замечаниями о погоде, о завтрашних делах. Но внутри меня всё было сжато в тугой, нетерпеливый узел.

— Ладно, Ань, — сказала я, сбрасывая шелуху с колен и поднимаясь. — Я забегу к Максиму. Пойдём в лес за дровами.

Аня тоже встала, отряхивая руки.

— Я с вами, — заявила она. — В шесть рук быстрее справимся.

Я резко покачала головой.

— Нет, Ань, не надо.

Она прищурилась:

— Это ещё почему?

Я вздохнула, отводя взгляд. Лгать ей дальше было невыносимо, да и бессмысленно – она всё равно видела насквозь.

— Хочу остаться с ним наедине, — тихо, но чётко сказала я. — Где никто не будет мешать. И не будет лишних глаз.

Аня уставилась на меня.

— Блять, Ева, — прошипела она. — Вы продолжаете ебаться?

— Да! Точнее нет! После сеновала ничего не было. Только целуемся иногда… за углом. Поэтому прошу – не мешай.

Аня закрыла глаза на секунду, будто собираясь с силами.

— Пиздец, — выдохнула она, открывая их. Взгляд был холодным и усталым. — Ты же сама понимаешь, куда это катится? В один прекрасный день всё вылезет наружу и полетит в тартарары. Всё.

— Я понимаю, — прошептала я. — Но сердце тянет к нему. Я его люблю, Ань!

Она фыркнула, и в звуке было столько презрения к самому понятию, что мне стало больно.

— Хрень не неси. Такого чувства, как любовь, не существует. Это…

Её слова прервал резкий, знакомый скрип калитки. Мы обе вздрогнули и обернулись. Во двор, широким, уверенным шагом, вошёл Максим. Но его лицо было не таким, каким я его ожидала увидеть. Не было ни намёка на тайную улыбку, на обещание в глазах. Оно было напряжённым, озабоченным.

Я быстро повернулась к Ане и прошептала так, чтобы он не услышал:

— А вот и мой любимый пришёл. — Потом громко, с наигранной лёгкостью, обратилась к нему: — Я сама как раз собиралась к тебе. Ну что, пошли в лес? За дровами?

Максим не ответил на мою улыбку. Он быстро подошёл к нам, и его движения были резкими, беспокойными.

— Ев, подожди, — сказал он, и его голос звучал сдавленно. — Катя пропала.

Я застыла. Улыбка исчезла.

— В смысле пропала?

— Она четыре часа назад ушла на рынок пешком. Сказала, что хочет прогуляться, подышать. И до сих пор не вернулась.

Аня, до этого молча наблюдавшая, подняла бровь.

— А что ты так распереживался? — спросила она с лёгкой, язвительной ноткой. — Вы же сами мне вдвоём втирали, что здесь все свои, и никто никого не тронет. Или что, ты переобулся, и уже так не считаешь?

Максим бросил на неё быстрый, раздражённый взгляд.

— Нет, я не переобулся! Никто её здесь убивать не будет, это бред! Просто… она на такое продолжительное время не пропадала. Никогда.

— Ну раз не переобулся, чего паникуешь? — Аня пожала плечами. — Решила отдохнуть. От домашних хлопот. От четырёх стен. От детей… — она сделала театральную паузу, её глаза сверкнули холодной сталью, — …от мужа-изменщика.

На последнем слове лицо Максима исказилось. Он резко перевёл взгляд на меня, и в его глазах читался чистый, неподдельный ужас.

— Ты… ты ей рассказала? Про нас?

Я опустила голову, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Признаваться в этом было ещё страшнее, чем солгать.

— Она… она меня пытала, — пробормотала я, глядя на свою обувь. — Вынудила. Я не выдержала.

Аня фыркнула насмешливо.

— А чё тебе, ссыкотно перед женой, да? Боишься, что твой идеальный, удобный мирок рухнет, если она узнает правду? Что ты не такой уж белый и пушистый семьянин?

— Ань, пожалуйста… — голос Максима сорвался, в нём слышалась мольба. — Не надо, не рассказывай ей… У нас с Евой… это любовь. Мы не можем просто так взять и отказаться друг от друга.

— Любовь, — повторила Аня с ледяным сарказмом. — Да что вы все заладили с этим словом! Ты просто обычный козёл, как и все мужики на свете, которому не прочь засунуть свой член в любое тёплое влагалище, что подвернётся. Оправдываться тем, чего физически быть не может — глупо и смешно.

— Ты… ты не веришь в любовь? — спросил Максим, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление, как будто он столкнулся с инопланетянином.

— Максим, — быстро вмешалась я, видя, как Аня готовится выдать очередную порцию своей циничной философии. — У неё израненное сердце. Очень долго рассказывать. Давай не об этом сейчас. Катю нужно найти.

Он кивнул, с трудом переключившись.

— Да. Я пришёл к вам за помощью. Можете поехать со мной на рынок? Вместе всё прочешем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— На рынок? — сердце ёкнуло. — Вместе? Ну… конечно, поедем.

Хотя светиться там лишний раз мне совсем не хотелось.

— Ань, а ты? — спросил Максим.

Аня тяжко вздохнула.

— Поеду. Но только потому, что вы меня всё равно не оставите в покое с вашими истериками.

Мы быстро направились к его автомобилю. Максим сел за руль, завёл мотор. Аня потянулась к задней двери, но я резко схватила её за запястье.

— Ань, сядь вперёд, — сказала я, и голос мой прозвучал неестественно высоко. — А я сзади.

Она посмотрела на меня с недоумением.

— Почему?

Мой мозг лихорадочно искал причину.

— Меня… укачивает спереди, — соврала я.

— Обычно укачивает сзади, когда на дорогу не смотришь.

— Меня… меня как раз спереди качает! — выпалила я первое, что пришло в голову. — Голова кружится. От солнца, наверное.

Аня прищурилась, долго смотрела на меня, пытаясь разгадать этот странный каприз. Потом пожала плечами.

— Окей, — бросила она. — Как скажешь, принцесса.

Она открыла переднюю дверь и устроилась на пассажирском сиденье. Я же, с облегчением выдохнув, вскочила на заднее сиденье прямо за ней, пригнувшись, стараясь сделать себя как можно меньше, невидимой за высокой спинкой её кресла.

Аня повернула голову к Максиму.

— Стой, а где детишки? — спросила она обеспокоенно.

— У тёти Лены оставил. Не волнуйся.

Он завёл машину и вдавил педаль газа. И мы рванули вперёд, подпрыгивая на кочках. Максим не сбавлял скорости даже на поворотах, машина скрипела и кренилась. Он не просто торопился – он летел. Видно было – он в панике.

Мы доехали до рынка за время, кажущееся невероятно коротким. Машина резко затормозила, подняв облако пыли. Максим и Аня почти синхронно выпрыгнули из неё, хлопнув дверцами. Я осталась сидеть на заднем сиденье, пригнувшись, как дичь, прячущаяся от охотника.

Однако Аня распахнула мою дверь:

— Ты чего расселась?

— Идите вдвоём. Мне… — мой мозг лихорадочно искал оправдание, — голова разболелась. Там шумно, я плохо себя чувствую. А я тут посижу. Вдруг Катя увидит знакомую машину и подойдёт. Я тут буду как… как дежурный.

Я боялась. Боялась панически. Войти туда с Максимом и Аней означало рискнуть быть узнанной. И боялась я не Давида, который обещал молчать, а Армена. Армен, от которого я старалась держаться подальше (за всё время я лишь мельком видела его три раза), мог появиться из-за угла. И тогда его громкое, наглое: «Красавица, а ты пачэму ка мнэ большэ нэ заходишь трахаться за картошку?» — похоронило бы всё. Похоронило бы меня в глазах Максима и Ани навсегда.

— Как хочешь, — Аня пожала плечами.

Они ушли, растворившись в толпе у входа на рынок. Я выдохнула, почувствовав, как дрожь медленно отступает. Одиночество в машине было спасением. Я закрыла глаза, пытаясь унять стук сердца в висках.

Десятиминутную тишину разорвал резкий, сухой треск, похожий на выстрел. Потом ещё один. Я вздрогнула и привстала, выглянув в заднее стекло. На стоянке двое парней в тёмных толстовках с капюшонами, натянутыми на головы, и в простых масках на лицах, методично, с размаху били битой по стёклам припаркованных машин. Звук бьющегося стекла был леденящим. Они не спешили, действовали слаженно: один бил, второй тут же лез внутрь, вытаскивал что-то – сумки, пакеты, тряпки.

Сердце ухнуло. Мародёры добрались и до нашей местности…

Что делать? Сигналить? Кричать?

Они приближались. Ещё две машины – и наша очередь.

И тут, как ответ на мои немые мольбы, завыла сигнализация одной из машин – пронзительно, оглушительно. Звук привлёк внимание. Из ворот рынка начали выбегать люди, раздались крики. Парни в масках метнули набегу последний взгляд в сторону шума и рванули в сторону леса.

Я облегчённо рухнула на сиденье, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В этот момент распахнулись передние двери. В салон ворвались Максим и Аня. Их лица были мрачными.

Аня, ещё не успев сесть, обернулась ко мне, её глаза быстро пробежались по мне, оценивая целостность.

— Милая, всё в порядке? Ты не пострадала?

Я кивнула, голос мой был хриплым.

— Да… они до нас не добрались. А вы? Нашли Катю?

Аня и Максим одновременно, как по команде, отрицательно качнули головой. В их глазах читалось одно и то же: пустота и нарастающая тревога.

Я сглотнула.

— И что теперь будем делать?

— Поедем домой, — сказал Максим, заводя машину. — Может, она по пути домой зашла к кому-то в гости, засиделась… и сейчас уже вернулась. А если нет… — он сглотнул, и его челюсть напряглась, — придётся думать, где искать. Опросить всех.

Мы поехали обратно. На этот раз Максим вёл машину медленнее, будто надеясь увидеть её на обочине, идущей домой. Я уставилась в правое окно, в проплывающий мимо пейзаж – бесконечные поля, луга, редкие перелески. Всё было залито мягким, вечерним светом, таким мирным и таким контрастным нашему внутреннему состоянию.

И вдруг мой взгляд зацепился за что-то. На краю большого кукурузного поля, там, где высокие стебли уже начали желтеть, лежало что-то тёмное, неестественное. Не куча земли, не брошенный мешок. Форма напоминала… человеческую фигуру. Лёжащую ничком. Холодная, липкая волна страха накатила на меня с новой силой.

— Максим, притормози! — вырвалось у меня само собой, голос сорвался. — Там, на кукурузном поле… кто-то лежит…

Он резко нажал на тормоз, и машина заскользила по гравию. Он обернулся ко мне, его лицо было бледным.

— Ты думаешь, что это…

Он не договорил. Не нужно было. Он выключил зажигание, и в наступившей тишине было слышно только наше тяжёлое дыхание. Без слов, одновременно, мы втроём вышли из машины. Солнце било в глаза, слепило. Мы медленно, как в кошмарном сне, пошли по краю поля к тому тёмному пятну, что лежало среди поникших стеблей кукурузы. Каждый шаг отдавался гулким стуком в висках. Я шла позади Максима, глядя на его спину – напряжённую, широкую спину Максима. И понимала, что через секунду наша жизнь может расколоться на «до» и «после» ещё раз, и на этот раз – окончательно.

Глава 45.

Каждый шаг по хрустящей под ногами сухой траве отдавался в висках гулким, нарастающим стуком. Расстояние сокращалось. Тёмное пятно обретало форму. Сначала это были просто очертания, потом – складки одежды, знакомый цвет юбки, которую я видела на Кате сегодня утром. Внутри всё сжималось в ледяной, неподвижный ком.

Нет, не может быть. Это не она. Это не может быть она.

Максим шёл впереди, широкими, резкими шагами. Он дошёл первым. Замер на секунду, будто ударился о невидимое стекло. И из его горла вырвался звук – не крик, а какой-то сдавленный, животный вой, в котором было столько боли, что у меня перехватило дыхание.

— КАТЯ!

Он рухнул на колени рядом с телом. Я подбежала, спотыкаясь, и тоже опустилась на землю. Пыль въелась в кожу колен. Моя рука, дрожащая, потянулась к её руке, лежащей безвольно, ладонью вверх. Кожа была прохладной, восковой. Я узнала кольцо на её пальце – простое, серебряное. И всё. Мир сузился до этой руки, до её лица, повёрнутого вбок, с прилипшими к щеке травинками и полуоткрытыми, неподвижными глазами, смотрящими в никуда. Слёзы хлынули из моих глаз мгновенно, горячим, беззвучным потоком, заливая лицо, капая на наши сплетённые пальцы.

— Нет, нет, нет… — зашептала я, но слова терялись в хрипе.

Максим в панике схватил её запястье, прижал пальцы к месту, где должен был биться пульс. Его лицо исказилось.

— Пульса нет… — прошептал он, и голос его был полон неверия. — ПУЛЬСА НЕТ!

Он с дикой, отчаянной энергией залез на неё, запрокинул голову. Его большие, неуклюжие руки легли на её грудь, и он начал давить – ритмично, с силой, от которой хрустели её рёбра под тонкой тканью блузки. Потом зажал ей нос, вдохнул полной грудью и прижался губами к её губам, выдыхая в неё воздух, свою жизнь, своё отчаяние. Звук выходящего воздуха был пугающе безответным. Он повторял снова и снова: компрессии, вдохи. Его спина взмокла от пота, на лбу набухли вены. Он боролся. Боролся так, будто силой своей воли мог вернуть её, отвоевать у смерти.

Но ничего не помогало. Тело Кати оставалось безжизненной куклой в его руках. Наконец, силы оставили его. Он свалился с неё, отполз на полметра и сел на землю, уставившись в её лицо. Его могучие плечи тряслись.

— Она… она умерла, — произнёс он глухо, хрипло, и это было не утверждением, а сдачей, капитуляцией перед очевидным.

И заплакал.

Я никогда не видела, чтобы Максим плакал. Он всегда держался. Был сильным, твёрдым. А сейчас рыдал как ребёнок, уткнувшись лицом в ладони.

Я тоже заревела, не стесняясь.

Я повернула заплаканное лицо к Ане. Она стояла в двух шагах, не двигаясь. Лицо… лицо было каменным, однако в глазах, этих всегда холодных, голубах глазах, бушевала буря. В них читалась невыносимая боль, но она сжимала губы так, что они побелели, и не давала себе разрыдаться. Она держалась. Держалась за эту твёрдость, как за якорь.

— Кто… кто с ней так посмел? — выдохнула я сквозь слёзы, гладя Катину руку. — И что… что они с ней сделали?

Аня сделала шаг вперёд. Её голос прозвучал низко, монотонно, без единой дрожи, будто она зачитывала отчёт.

— Очевидно, задушили.

Мы с Максимом синхронно подняли на неё глаза.

— Посмотрите на шею, — сказала она, указывая пальцем.

Я, преодолевая отвращение и ужас, наклонилась. И увидела. Тонкие, но отчётливые тёмно-багровые полосы на коже её шеи. Следы пальцев. Кто-то сдавливал горло. Картина сложилась в голове с леденящей ясностью.

— Но… но зачем? — прошептала я, не в силах осмыслить.

— Зачем, зачем… — Аня покачала головой, и в её голосе прозвучала та самая, горькая, циничная правда, которую она всегда несла в себе. — Всё, девчата. Настоящий, ебучий апокалипсис добрался и до нас. Я ведь говорила. Дикари – они везде. Даже здесь, где все друг друга якобы знают. Машины бьют, чтобы украсть. Теперь и людей убивают. Наверное, тоже что-то хотели стянуть.

Максим с трудом поднял голову, его лицо было мокрым и опухшим.

— Да… она… она взяла с собой пакет. Хотела что-то обменять… Полный пакет был…

— Вот и всё, — заключила Аня. — Напали на одинокую хрупкую девушку. Она, наверное, сопротивлялась. Вот и… всё.

Её слова, такие простые и такие чудовищные, обрушили на меня последние остатки надежды. Я снова громко, истерично зарыдала, наклонилась и обняла Катю, прижавшись щекой к её холодной щеке.

— Катя, пожалуйста… встань, это не смешно… прошу… — я целовала её в щёку, в лоб, шептала ей в ухо, как будто она могла услышать. — Проснись…

— Всё, Ев, — голос Максима позади прозвучал надломленно, но с новой, страшной решимостью. — Она не проснётся. Вставай.

— Нет! — закричала я, вцепившись в неё. — Она проснётся! Должна!

Сильные руки Ани впились мне в плечи. Она не грубо, но твёрдо оттащила меня от тела, прижала к себе, зажав мою истерику в своих объятиях.

— Хватит, Ева. Хватит.

Максим поднялся. Лицо его было опустошённым, но в движениях появилась какая-то механическая собранность. Он наклонился, аккуратно, с невероятной, трогательной бережностью подхватил Катю на руки. Она безвольно обвисла, её голова запрокинулась. Он понёс её к машине, шагая медленно, словно нёс самое ценное и самое хрупкое, что у него было.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Аня, не отпуская меня, повела за ним. Я шла, почти не чувствуя ног, слёзы текли ручьями, но истерика внутри притихла, сменившись глухим, всепоглощающим шоком.

Я села на заднее сиденье. Максим осторожно положил Катю ко мне, её голова оказалась у меня на коленях. Её волосы, ещё пахнущие шампунем, рассыпались по моим ногам. Я начала машинально, с нежностью, которую не успела ей при жизни, гладить их, расправлять спутанные пряди. Руки мои дрожали.

Максим и Аня молча сели впереди. Двери захлопнулись. Мотор завёлся с первого раза, звук показался невероятно громким в этой давящей тишине. Мы тронулись. Машина медленно покатилась по просёлочной дороге, увозя нас от кукурузного поля, от места, где кончилась одна жизнь и навсегда изменились все наши. Я смотрела в окно, но не видела дороги. Видела только отражение своих заплаканных глаз и чувствовала невыносимую тяжесть на своих коленях – тяжесть мёртвой подруги, тяжелее которой в мире не было ничего.

Дорога казалась бесконечной. В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь шумом мотора и моим собственным прерывистым дыханием. Я смотрела на Катю, на её лицо, уже терявшее последние признаки жизни, на её руки, которые я всё ещё держала в своих.

Я с трудом, всхлипывая, сказала:

— А дети? — Голос дрожал. — Что с детьми будет? Как им… как им сказать?

Максим вздрогнул за рулём, будто я его ударила. Его пальцы так сильно сжали руль, что костяшки побелели.

— Я… — он сглотнул, — я не знаю. Не знаю, как это произнести. Как посмотреть им в глаза…

Аня, сидевшая рядом с ним, резко повернула голову. Её лицо, до этого застывшее в каменной маске, оживилось вспышкой чистого, почти яростного негодования.

— Вы ебанулись? — прошипела она, и её шёпот был острее крика. — Совсем? Собрались детскую психику ломать? Уничтожить их мир окончательно? Мы ничего им не будем говорить. Ни слова.

— Они же спросят! — голос Максима сорвался, в нём звучала беспомощность и та же самая животная боль, что грызла меня. — Они будут ждать, спрашивать, где мама…

— Придётся соврать, — холодно, без колебаний отрезала Аня. — Сказать, что ей пришлось срочно уехать. По делам. На время. А правду… правду расскажем потом. Когда они будут морально готовы. Если вообще когда-нибудь будут.

Её слова, такие циничные и такие… практичные, повисли в воздухе. Они были грязными. Они были ужасными. Но они были единственным выходом. Максим молча кивнул, уставившись в дорогу. Я тоже кивнула, чувствуя, как новый слой лжи ложится на мою душу, уже обугленную и израненную. Мы молча продолжили путь, объединённые не только горем, но и этим новым, чудовищным заговором молчания.

Через десять минут мы подъехали к старому деревенскому кладбищу. Оно было небольшим, заросшим травой и бурьяном, с покосившимися деревянными крестами и редкими каменными плитами. Максим остановил машину у покосившейся калитки.

— Посиди с ней, — тихо сказал он мне, не оборачиваясь.

Максим и Аня вышли из машины. Я видела, как он подошёл к небольшому домику сторожа, пустовавшему уже много лет, отодвинул доску и достал оттуда две ржавые лопаты. Они молча прошли на территорию, выбрали место в дальнем углу, под старой раскидистой ивой. Я следила за ними через лобовое стекло, как в немом кино. Максим вонзил лопату в землю. Он копал. Быстро, яростно, с какой-то свирепой, механической энергией, будто пытался выкопать не яму, а собственную боль и выбросить её наружу. Аня стояла рядом, что-то говорила ему, жестикулируя. Он почти не реагировал, только кивал, и лопата взлетала и падала снова и снова.

Когда яма стала достаточно глубокой, они подошли к машине. Максим открыл дверь. Его лицо было землистым от усталости и слёз, которые он уже не вытирал. Он бережно, как спящего ребёнка, взял Катю на руки. Аня тем временем открыла багажник и достала оттуда старые одеяла, пару свитеров, какие-то тряпки – всё, что нашлось. Я вышла из машины, и холодный вечерний воздух ударил мне в лицо.

Мы втроём подошли к яме. Аня расстелила одеяло на земле рядом с могилой. Максим положил на него Катю. И они вдвоём, с какой-то странной, почти ритуальной бережностью, стали заворачивать её в эти тряпки, укутывать, прятать от земли, от холода, от взглядов. Это было так бесконечно грустно, что у меня снова подступил ком к горлу. Когда Катя превратилась в бесформенный свёрток, Максим снова поднял её и, сделав шаг вперёд, опустил в чёрный провал ямы. Звук был тихим, мягким, ужасающим.

Максим замер на краю, глядя вниз. Его плечи содрогнулись.

— Кать… — его голос сорвался, был полон хрипоты и слёз. — Прости… прости, что я был плохим мужем. Плохим отцом. Не уберёг. Не сберёг… И… изменил. — Последнее слово он выдавил из себя с таким трудом, будто это был нож, который он вонзал в себя сам. — Прости… ещё раз…

Я подошла и опустилась на колени у края могилы. Слёзы текли по моему лицу, капали в темноту.

— Катя… моя дорогая… — я задохнулась, пытаясь найти слова, которых не было. — Спасибо… за наше детство. За смех. Спасибо, что поставила меня на ноги, когда я тут больная пропадала… А я… — голос мой сломался, перешёл в шёпот. — А я… воткнула тебе нож в спину. Переспала с твоим мужем. Лгала тебе в глаза. А ты… ты продолжала ставить меня выше всего. Доверяла. Как же жаль… что после моего возвращения мы так мало… так мало успели…

Я не могла больше. Я потянула за руку Аню, стоявшую чуть поодаль. Она сопротивлялась пару секунд, потом вздохнула и сделала шаг вперёд. Она смотрела в яму, и её лицо было непроницаемым, только губы чуть дрожали.

— Кать, — сказала она чётко, без пафоса. — Я не мастак по прощаниям. Но за всё время, что мы были знакомы… ты была классной девчонкой. Я, знаешь ли, редко кого подпускаю к себе. А тебя – подпустила. Надеюсь… там, где ты теперь, тебе будет спокойно.

Она замолчала и отошла, быстро вытирая тыльной стороной ладони уголок глаза. Максим молча взял лопату. Он начал закидывать землю. Первый комок упал на свёрток с глухим стуком. Потом второй, третий… Я смотрела, не в силах оторвать глаз, как чёрная, влажная земля медленно, неумолимо покрывает её, поглощает, стирает с лица земли. Словно её никогда и не было.

Когда яма сравнялась с землёй, он ещё долго утрамбовывал её лопатой, делая невыносимо ровной, как будто хотел уничтожить сам след, само воспоминание о том, что здесь только что…

Вернулись к машине молча. Сели. Поехали.

— Максим, — я нарушила тишину. — Может, нужно было… к её родителям? Отвезти? Похоронить там?

Он покачал головой, не глядя на меня.

— Я… я не хочу им ничего говорить. У отца – сердце, у матери – давление. Если узнают, что дочь… — он сглотнул. — Не знаю, что с ними будет. Не хочу быть виноватым и в этом.

— А твои… — я спросила, пытаясь перевести мысли на что-то другое. — Твои родители? Где они? Я ведь с момента возвращения ни разу их не видела…

Он напрягся. Его челюсть сжалась.

— Они здесь. В деревне. Но я с ними не общаюсь. — Он бросил короткий, колючий взгляд в зеркало заднего вида. — Долгая история. И я не хочу её рассказывать. Не сейчас.

Мы доехали до дома в полном молчании, которое было громче любых слов. Мы втроём, как призраки, направились к дому тёти Лены. Со двора доносился смех – детский, беззаботный, такой резко контрастирующий с тем, что мы принесли с собой. Ваня и Маша носились по двору, играя в догонялки. Тётя Лена сидела на табуретке у крыльца, сгорбившись над тазиком, усердно трещала тёркой о кусок хозяйственного мыла, рядом стояли вёдра с водой.

Увидев нас, она подняла голову. Её доброе, морщинистое лицо сначала озарилось вопросительной улыбкой, но, вглядевшись в наши лица, улыбка медленно сползла.

— Не нашли? — спросила она, вытирая руки о фартук.

— Нашли… — Максим еле выговорил.

— А чего ж вы тогда такие, будто на похоронах?

Максим и я промолчали, не в силах вымолвить слово. Аня сделала шаг вперёд.

— Давайте я вам всё расскажу, — сказала она ровно. Она обернулась к нам: — Детей уведите.

Максим кивнул, подошёл к детям. Он взял за руку Машу, я автоматически протянула руку Ване.

— Папа, а где мама? — спросила Маша, её большие, доверчивые глаза смотрели на отца.

Максим на секунду замер, его лицо исказилось от боли. Он, следуя плану Ани, выдавил из себя:

— Она… ей пришлось уехать. К бабушке с дедушкой. Ненадолго. Сказала, чтобы вы слушались меня. Хорошо?

Маша надула губки, но кивнула. Ваня выглядел более настороженным, но тоже промолчал. Мы повели детей к их дому. И в этот момент со стороны двора тёти Лены раздался оглушительный, раздирающий душу крик – не просто возглас, а настоящий, полный неподдельного ужаса и отчаяния вопль:

— БА-ТЮШ-КИ МОИИИ!!!

Аня всё рассказала. Маша, услышав крик, вздрогнула и затем рассмеялась, указав пальчиком.

— Тётя Лена очень забавная! — сказала она, и в её голосе не было ничего, кроме детской радости от неожиданного громкого звука.

Максим посмотрел на неё, и в его глазах стояла такая бесконечная, такая всепоглощающая мука, что я отвернулась, чувствуя, как новая волна слёз подступает к горлу. Он сжал её маленькую ручку в своей большой ладони и прошептал, глотая ком:

— Да… забавная… Очень…

Глава 46.

Всё вокруг было белое. Ослепительно, безжалостно белое. Не стены, не пол, не потолок – просто белизна, поглощающая форму, звук, мысль. Я стояла посреди этой пустоты, и внутри рождался немой, животный вопрос: Я в психушке? Это сумасшедший дом?

Паника, тихая и липкая, поползла по коже. Выхода не было. Ни дверей, ни окон, только эта бесконечная, давящая белизна.

И тогда на дальнем плане, там, где белое начало сливаться в ещё более плотную муть, я увидела пятно. Неясное, размытое, тёмное. Инстинктивно, без раздумий, я побежала к нему. Ноги тонули в белизне, будто в густой пене, не оставляя следа. Пятно с каждым шагом становилось чётче, обретало форму. Очертания плеч, головы, спины. Человек. Сидит, поджав колени, спиной ко мне.

Сердце заколотилось где-то в горле. И когда я подбежала вплотную, узнала её. По наклону головы, по знакомому изгибу плеч, по цвету волос, рассыпавшихся по спине.

— Катя?

Она не обернулась. Я, задыхаясь, обошла её, чтобы увидеть лицо. И увидела.

Лицо бледное, как мел. Губы бесцветные. Но глаза открыты.

— Катя! Ты живая! — вырвалось у меня, и я рухнула на колени перед ней, не веря, обхватывая её холодные руки, её плечи. — Живая! Я знала! Я знала!

Я притянула её к себе, обняла со всей силой, начала целовать её лоб, щёки, нос. Её кожа была прохладной, но не ледяной. Она не сопротивлялась, но и не отвечала на объятия. Была пассивной, податливой, как больной ребёнок.

— Катя, ты чего молчишь? — отстранилась я, заглядывая ей в лицо. — Скажи хоть слово! Прошепчи! Дай знать, что ты меня слышишь!

Она медленно подняла на меня глаза. В них не было ни боли, ни укора, ни даже узнавания. Была пустота. Та самая белизна, что окружала нас, поселилась и в её зрачках.

— Почему ты меня игнорируешь? — голос мой сорвался на высокую, истеричную ноту. Я схватила её за плечи, начала трясти, мягко сначала, потом всё сильнее. — Катя! Это из-за Максима? Ты злишься? Ну скажи же! Кричи на меня! Бей! Только не молчи! Не молчи, пожалуйста!

Она качалась в моих руках, как тряпичная кукла, её голова беспомощно болталась. И вдруг, сквозь нарастающий гул в ушах, я услышала своё имя. Не здесь. Откуда-то извне, сквозь эту белую пелену.

— Ева!

Голос был далёким, настойчивым.

— Ева!

Ближе. Резче.

— ЕВА!

И всё исчезло. Белизна сморщилась, съёжилась, унеслась, как туман. На её месте возник потолок – знакомый, с трещиной, расходящейся паутиной от угла.

И надо мной – лицо Ани. Её пальцы впились мне в плечи, она трясла меня, её глаза были полны тревоги

— Ева! Проснись! Ты орёшь!

Я моргнула. Осознание вернулось мучительным, тяжёлым грузом. Сон. Это был сон. Катя не живая. И белые стены… конечно, сон. Как я сразу не поняла?

И тогда, вместе с осознанием, хлынули слёзы. Тихие, горькие, бесконечные. Они потекли по вискам, залили уши, соль попала на губы. Я не пыталась их сдержать.

Аня, увидев это, перестала трясти. Её хватка сменилась на объятие. Она притянула меня к себе, прижала мою голову к своему плечу.

— Милая… Катя приснилась, да? — прошептала она, и в её голосе не было обычной резкости, только усталая нежность. — Ты всё время кричала: «Катя, Катя…»

Я могла только кивать, давясь слезами, вцепившись в её футболку.

— Да… — выдавила я сквозь рыдания. — Она была… живая… и не разговаривала…

Аня гладила меня по волосам, по спине.

— Ев, я всё понимаю. Но нужно… нужно взять себя в руки. Её нет. Нет с нами. Но жизнь… наша жизнь, блять, продолжается. Нам самим тут надо выживать, чтобы не оказаться там же, на том свете, раньше времени. И Катя… я уверена, Катя не хотела бы, чтобы ты вот так лежала и разлагалась. Встань. Умойся. И поешь. Хоть что-нибудь.

— Не хочу, — прошептала я, уткнувшись лицом в её плечо. — Не могу. Не хочу есть.

— Нужно, Ева! — её голос стал твёрже. — Энергия нужна! Силы! Ты же не хочешь слечь и стать обузой?

— Отстань, Аня, — слабо выдохнула я. — Оставь меня. Не хочу.

Она вздохнула, долгим, усталым вздохом, но не отпустила.

— Ну… тогда иди и проведай своего благоверного. Посмотри, как он там. Может, ему тоже хреново.

Я приподняла голову.

— Максим?

— А у тебя есть другие мужчины в этой деревне? — в её голосе вернулся привычный, лёгкий сарказм, но беззлобный.

Я села на кровати, потянулась. Взгляд упал на старые настенные часы, стрелки показывали 13:46.

— Я так понимаю, Максим – твой двигатель, — заметила Аня.

— Аня… — начала я, но голос мой был пустым.

— Всё, молчу, — она подняла руки в знак сдачи. — Я тогда за водой схожу к роднику. А ты… ты обязательно потом поешь. Договорились?

Она вышла из дома, оставив меня одну. Я сидела ещё несколько минут, слушая, как затихают её шаги во дворе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Через пару минут и я медленно, будто каждое движение давалось с огромным усилием, встала с дивана. Вчера, после возвращения с кладбища, я не раздевалась, просто рухнула в одежде и пролежала так до этого кошмара. Тело было тяжёлым, одежда – мятой и липкой от пота.

Я вышла на крыльцо. Дневной свет ударил в глаза, заставив щуриться. Воздух был свежим, пахнущим поздним летом и… нормальностью, которая казалась теперь кощунственной. Я перешла через дорогу, толкнула знакомую калитку во двор Максима.

Тишина. Не та благодушная, а какая-то приглушённая, давящая. В песочнице, что Максим сколотил для детей, сидела Маша. Она что-то лепила, что-то строила, её маленькие ручки были в песке. Она улыбалась своей детской, беззаботной улыбкой. Сердце сжалось от острой, режущей боли.

Эх, малышка… ты ещё не знаешь. И, дай бог, не будешь знать ещё долго.

Я подошла, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

— Привет, Маш.

Она подняла голову, и её лицо озарилось.

— Привет, тётя Ева!

— Что делаешь?

— Башню строю из куличиков! Высокую-высокую! — она с энтузиазмом показала на свои творения.

— Красиво… А где Ваня?

— В туалете, — ответила она, уже снова погружаясь в игру.

— А папа?

— Дома. Спит.

— Спит? Сейчас?

— Ага. Сказал не беспокоить.

— Хорошо, играй, — сказала я Маше и направилась к дому.

Прошла в спальню – медленно, осторожно, стараясь не шуметь.

Максим лежал на кровати на правом боку. Но он не спал. Его глаза были открыты. Широко. Они смотрели в пространство перед собой, но не видели ничего. Они были пустыми. Совершенно, абсолютно пустыми. В них не было ни слёз, ни боли, ни ярости, ни даже той животной тоски, что была вчера. Была только бездонная, леденящая пустота. Как в том сне. Как в белизне, что окружала Катю.

— Максим? — позвала я тихо.

Никакой реакции: будто не слышит.

— Максим, ты не спишь же?

Молчание.

Я присела на край кровати и положила руку на его плечо.

— Эй… Это я, Ева.

Тогда он медленно, с нечеловеческим усилием, перевёл взгляд на меня. И я снова увидела это. Пустоту. Глубокую, всепоглощающую, как чёрная дыра. В этих глазах, всегда таких живых, таких тёплых и насмешливых, не осталось ничего. Ни искры. Ни боли. Просто… ничто.

— Она мертва, — прошептал он.

— Я знаю… — выдохнула я, и моё горло сжалось.

— Из-за меня. Если бы я поехал с ней… Если бы не отпустил одну… Если бы…

— Это не твоя вина! — перебила я.

— Моя, — он отвернулся к стене. — Всё моё. Не уберёг. Изменял. Предал. И теперь… теперь её нет.

— Максим, пожалуйста…

— Уйди, Ева. Просто уйди.

— Но дети… — попыталась я вставить последний, самый веский аргумент.

— УЙДИ!

Его крик, хриплый, раздирающий, вырвался внезапно, ударив по тишине, как взрыв. Я вздрогнула всем телом, отпрянув от кровати. Слёзы мгновенно выступили на глазах.

— Максим… — голос мой дрогнул, — ты почему на меня кричишь?

Он не ответил. Просто лежал, и его молчание было страшнее любого крика.

— Ты… — я сглотнула ком в горле, — ты меня не любишь? Дважды солгал? Использовал?

Он медленно повернул ко мне голову. В его пустых глазах на миг промелькнуло что-то – не гнев, а какое-то измождённое, бесконечно усталое презрение к самой постановке вопроса.

— Ева, ты серьёзно хочешь поговорить об этом сейчас? — его голос был низким, ровным, но каждая буква в нём была обожжена кислотой. — Когда моя жена, мать моих детей, лежит в земле? Ты это сейчас предлагаешь?

— Я… я хочу, чтобы ты меня не игнорировал! — выпалила я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Чтобы ты не смотрел сквозь меня, как сквозь стекло!

Он закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами.

— Ева, у меня нет сил. Ни на разговоры, ни на что. Просто… оставь меня. Пожалуйста. Дай полежать.

— А дети? — я вскочила с кровати, и голос мой стал выше. — Ты вообще о них думаешь? Они сегодня хоть что-то ели? Кто их накормил? Кто за ними смотрит?

— Не знаю, — пробормотал он в стену, и это «не знаю» прозвучало так отстранённо, так равнодушно, что во мне что-то ёкнуло от ужаса.

— Как не знаешь? — я возмутилась. — Максим, они твои дети! Ох, если бы здесь была Аня… она бы тебе голову открутила за такое!

Он резко открыл глаза и повернулся ко мне полностью. В его взгляде, наконец, вспыхнуло что-то живое – не боль, а холодная, ядовитая злость.

— Вам вообще наплевать, да? — прошипел он. — Что Катя умерла. Что её убили. Что она в земле. Главное – дети поели. Главное – я не валяюсь как тряпка. Так?

Я не сдержалась. Моя ладонь сама взметнулась и со всей силы врезалась ему по щеке. Звук удара был коротким, сухим, как выстрел. Он даже не дёрнулся, только медленно перевёл взгляд с моей руки на моё лицо. А по моим щекам ручьём полились слёзы.

— Бред не неси! — закричала я, и голос мой сорвался на истерике. — Я места себе не нахожу! Я сама только что встала с постели, и у меня в горле стоит ком, и ничего не лезет! Но я… я нашла в себе силы прийти к тебе! Катя была моей лучшей подругой, хоть и бывшей! Моей! Но Аня права – наша жизнь не остановилась! Она продолжается, хочешь ты того или нет! И в ней ещё есть смыслы! Дети! Будущее… наше общее…

— Ну да… — прошептал он. — Катя умерла, и теперь путь ко мне свободен. Ты же об этом мечтала, да? Чтобы она… исчезла?

Это было слишком. Слишком грязно, слишком низко, слишком больно. Вторая пощёчина прилетела почти сама собой, ещё сильнее.

— Какой же ты мудак, Максим, — я вытерла слёзы. — Настоящий, последний мудак. Ладно. Лежи. Сколько хочешь. Сгнивай здесь. А раз ты не хочешь следить за своими детьми, то мы с Аней сами разберёмся. Твоя тоска им не нужна. Им нужна еда и безопасность. А ты… оставайся здесь со своей виной. Живи с ней. Если сможешь.

Я развернулась и вышла из дома. Захлопнула дверь за собой и прислонилась к ней спиной. Сползла по ней на верхнюю ступеньку крыльца, зарыдав в голос.

Глава 47.

Кухня была наполнена звуками – стуком ложек о тарелки, детским чавканьем, вздохом Ани, когда она пододвигала Ване стакан с водой. Мы сидели с ней за столом, наблюдая, как дети – Ваня и Маша – усердно, с серьёзными лицами, уплетают картофельное пюре. Эта простая еда казалась сейчас пиршеством, а их аппетит – маленьким чудом, которое нужно было беречь.

Маша, смачно проглотив очередную ложку, подняла на Аню свои огромные, ясные глаза.

— Тётя Аня, а послевчерашний шашлык не остался? — спросила она, и в её голосе была такая тоска по тому, уже мифическому пиру, что у меня в горле сжалось.

— Солнышко, — Аня улыбнулась, потянулась через стол и легонько тронула девочку за кончик носа. — Говорят не «послевчерашний», а «позавчерашний».

Маша хихикнула, потёрла нос:

— Позавчерашний!

— Вот умница. Но нет, не остался. Всё съели. Но мы как-нибудь ещё сделаем, ладно?

Маша кивнула, довольная уже самим обещанием, и снова погрузилась в тарелку.

— Максим так и лежит, — тихо сказала я Ане, отодвигая свою нетронутую тарелку. — Не встаёт. Глаза пустые. Словно сам умер.

Аня пожала одним плечом, её взгляд стал колючим.

— Ну, ты сама сегодня готова была пролежать до ночи, пока я тебя не встряхнула. Явление, знаешь ли, заразное.

— Но я же встала, — возразила я, чувствуя слабый укол. — Нашла в себе силы.

— Ага, — фыркнула Аня, отхлёбывая чай из кружки без ручки. — Как только я произнесла волшебное слово – «Максим». Волшебный пинок, так сказать.

— Да иди ты, Ань, — буркнула я беззлобно, но тема была исчерпана. Я помолчала, глядя, как Маша старательно вылизывает ложку. — А ты как думаешь… почему Максим не общается со своими родителями?

— Нашла у кого спрашивать. Я этих людей в глаза не видела.

— Ну предположения какие-нибудь выскажи. У тебя же на всё есть теория.

Она задумалась на секунду, постукивая ногтями по столу.

— Определённо что-то серьёзное. Не из разряда «не вынес мусор». Что-то, что им категорически не понравилось в его поведении, выборе, жизни. — Она посмотрела на меня прямо. — Зачем гадать, копаться в догадках? Если так интересно – сходи и спроси. Он же сказал: они здесь. А ты прекрасно знаешь, где его родительский дом.

Её слова, такие простые и логичные, озарили меня, как вспышка. Я замерла, широко раскрыв глаза.

— Блин, Аня… — прошептала я. — Как я сама не додумалась?

Не дожидаясь ответа, я резко встала, отодвинув стул с таким скрипом, что дети вздрогнули.

— Ты куда? — крикнула мне вслед Аня, но я уже вылетела из кухни.

Сердце колотилось от внезапно нахлынувшей решимости – или отчаяния, которое искало выхода в любом действии. Я ворвалась в сарай, схватила свой велосипед и, не проверяя колёса, выкатила его на улицу. Прыгнула в седло и рванула в сторону другого конца деревни.

Кирпичный дом с зелёной крышей стоял на прежнем месте. Детство Максима прошло за этими стенами. Сколько раз я приходила сюда в гости, когда мы были подростками.

Оставила велосипед у ворот, толкнула калитку.

И замерла. Картина была настолько мирной, настолько нормальной, что казалась издевательством над всем, что происходило в последние дни. Во дворе, среди аккуратных грядок с поздними овощами, стояла женщина. Она поливала огород из жестяной лейки, и на её губах играла тихая, знакомая мне с детства песенка – что-то из старых советских фильмов.

Светлана Георгиевна. Мама Максима. Она почти не изменилась. Ей около пятидесяти, но выглядела моложе – волосы едва тронула седина, собраны в аккуратный пучок. Простое ситцевое платье, резиновые сапоги.

Я подошла к ней.

— Здравствуйте, Светлана Георгиевна!

Она от неожиданности дёрнулась, развернулась резко – струя из лейки окатила меня с головы до пояса.

— Ой! — она всплеснула руками.

Испуг в глазах сменился удивлением, потом радостью:

— Евочка?.. — она прошептала, опуская лейку. — Господи, неужели это ты?

— Да, Светлана Георгиевна, это я, — сказала я, чувствуя, как странно и трогательно звучит это почти детское обращение.

Она сделала шаг вперёд, разглядывая меня, и её глаза заблестели.

— Да как же ты похорошела-то, милая! Совсем женщиной стала! Давно в деревне?

— С июня, — ответила я, машинально вытирая мокрое пятно на груди.

— Что же ты раньше не заходила? Ну, раз уж пришла, может, чаю? — она махнула рукой в сторону дома. — Самовар, наверное, ещё горячий. Хоть обсохнешь.

— Спасибо, Светлана Георгиевна, но я откажусь, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. Её открытость делала мой визит ещё более тяжёлым. — Я… я на самом деле пришла к вам поговорить.

Улыбка на её лице замерла, затем медленно, как увядающий цветок, исчезла. В её глазах появилась тень, знакомая осторожность, граничащая с болью.

— О Максиме? — спросила она тихо, и в её голосе не было удивления.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да.

Она смотрела на меня, пытаясь понять мою роль.

— Это он тебя подослал? Помириться?

— Нет, — покачала я головой. — Он… он даже не знает, что я здесь. И не хочет говорить о вас вообще.

Она тяжело вздохнула:

— Ну… давай поговорим.

Она развернулась и, не глядя на меня, пошла к крыльцу – не в дом, а к деревянным ступенькам, ведущим на веранду. Я последовала за ней. Мы сели рядом на протоптанные, выгоревшие на солнце доски.

— Светлана Георгиевна, — начала я осторожно, глядя на её лицо, на тонкую сеть морщинок у глаз. — Расскажите, пожалуйста… что между вами случилось? Почему вы не общаетесь?

Она не повернулась ко мне, продолжая смотреть на свои грядки, но её плечи напряглись. Когда она заговорила, её голос был ровным, но в нём слышалась давно застоявшаяся горечь.

— Да всё из-за той… шаболды.

Слово было деревенским, грубым, резануло слух. Я нахмурилась.

— Какой?

Она наконец повернула ко мне голову, и в её глазах вспыхнуло что-то острое, обидное.

— Твоей лучшей подруги. Кати.

Имя ударило, как нож под рёбра. Боль, свежая и жгучая, прошла через всё тело. Я сжала кулаки.

— Светлана Георгиевна, пожалуйста… не говорите так о ней.

Она покачала головой, и её губы сложились в жёсткую, неодобрительную складку.

— Почему? Я понимаю, она тебе подруга. Но она это заслужила. Или ты хочешь сказать, что не знала об её похождениях в молодости?

— Знала… Просто… о мёртвых либо хорошо, либо ничего.

Она замерла. Медленно, как в замедленной съёмке, повернула ко мне всё тело. Её глаза расширились.

— О мёртвых? — прошептала она. — Господи… Когда успела?

Голос мой дрогнул. Слёзы, предательские, выступили на глазах. Я резко вытерла их тыльной стороной ладони.

— Вчера. Её… кто-то в поле придушил, когда она шла в сторону рынка или обратно. Мы вчера же… похоронили. Поэтому, пожалуйста… не называйте её так.

Светлана Георгиевна посмотрела куда-то вдаль, а затем тяжело, со свистом выдохнула.

— Жалко… Конечно, жалко. Молодая ещё… — Она помолчала, и её лицо снова стало строгим. — Ты же знаешь, в девятнадцать она забеременела? И при каких обстоятельствах?

— Да, — кивнула я, чувствуя себя на шаткой почве. — Максим с Катей… ну… переспали тогда на встрече выпускников.

Она фыркнула – коротко, презрительно.

— А фигушки.

Я остолбенела.

— В смысле? Они не переспали? Но мне сам Максим…

— Переспали или не переспали – это не имеет значения! — перебила она резко, и её голос зазвенел. — Катя была известной гулящей! Со всей деревней, можно сказать, перебывала! Но почему-то забеременела она именно от моего сына. Удобно, да?

Я пыталась понять её логику, но мозг отказывался работать.

— Светлана Георгиевна, я честно не понимаю… Вы разорвали отношения с сыном потому, что она залетела от Максима?

— Ваня не от Максима, — выпалила она, и слова прозвучали как приговор. — Она забеременела от кого-то другого, а моего Максима, наивного, честного, решила подставить. Промыла ему мозги, втюхала, что он отец. И он повёлся.

В ушах зазвенело. Информация била обухом, не укладываясь.

— Подождите… вы уверены? — прошептала я.

— Ну а как же ещё? — она смотрела на меня, как на несмышлёныша. — У тебя дети есть?

— Нет.

— А секс у тебя с кем-нибудь был?

Вопрос был настолько прямым и деревенски-бесцеремонным, что я покраснела до корней волос.

— Блин, Светлана Георгиевна, вы меня смущаете… — пробормотала я. — Был…

— Ну вот и представь, — продолжила она, не обращая внимания на мой смущение. — Она переспала с моим сыном всего один раз. И забеременела будто с первого раза, от него. Не бывает так! Это как в лотерею выиграть! А она, прости господи, шаболда, у которой каждый день мог быть другой! И именно в тот день, когда она с Максимом, – бац, и беременна! Слишком удобная сказка.

Я пыталась отыскать здравый смысл в её словах, но натыкалась лишь на предубеждение и, возможно, материнскую слепую веру в «чистоту» сына.

— Светлана Георгиевна, подождите… если без защиты, то всё может быть. Почему вы так уверены, что Максим – не отец?

— Он на него не похож! — отрезала она. — Совсем!

— Потому что Ваня – вылитая Катя! — возразила я, уже теряя терпение. — У него её глаза, её улыбка! Максимовского в нём почти ничего нет!

— Евочка, — она нахмурилась. — Ты тоже хочешь со мной поссориться?

— Нет, Светлана Георгиевна, что вы! — я взмолилась, чувствуя, что разговор уходит в тупик. — Просто… как-то очень глупо звучит. Не общаться с родным сыном из-за… из-за ваших подозрений.

— Глупо? — её голос зазвенел снова. — Катя всю жизнь ему испоганила! Всю его судьбу перекосила! Если бы не она… Он бы получил нормальное образование, уехал в город, работал бы на хорошей работе, женился бы по любви на хорошей девушке! — Она замолчала, и её взгляд смягчился, стал почти грустным, когда она посмотрела на меня. — Вот ты, Евочка… ты всегда такой хорошей девочкой была. Умная, добрая. Я всегда думала… ну вот, растут вместе, сойдутся потом. Настоящая пара. А вот как получилось…

Её слова, такие неожиданные и такие… горько-ностальгические, попали прямо в самое сердце. Она тоже думала, что мы с Максимом поженимся. Мысль была одновременно сладкой и ядовитой. Что ж ты, Максим, не сделал тогда первый шаг?..

— Светлана Георгиевна, — тихо сказала я. — А вы долго ещё будете так? Не общаться? Сколько лет прошло… И Кати, к сожалению, больше нет. Может, стоит… простить?

Она вздохнула, и в этом вздохе была вся усталость от многолетней, непробиваемой обиды.

— Всё зависит от Максима. Если он придёт. Извинится. Признает, что был слеп, что позволил той… что позволил себя обмануть. Тогда… тогда можно будет поговорить.

— А если нет? — спросила я, уже зная ответ.

Она медленно поднялась со ступенек, отряхнула подол платья.

— Тогда и суда нет, Евочка. Сын, который не признаёт ошибок и выбирает чужих над родными… мне такого сына не надо.

Я тоже встала, чувствуя бессилие и разочарование.

— Но у него ваша кровь, — тихо сказала я. — И я вижу… я вижу по вашим глазам, как вы по нему соскучились.

Она отвернулась, её спина стала прямой и неприступной.

— Я всё сказала. Можешь передать ему это. А мне сейчас нужно работать. Дела.

Она не обернулась, когда пошла к грядкам, снова взяв в руки лейку. Её фигура на фоне зелени и кирпичного дома казалась одинокой и несгибаемой. Я постояла ещё мгновение, понимая, что дальше говорить бесполезно: развернулась и пошла к калитке.

У самой калитки я обернулась и крикнула, уже не надеясь быть услышанной:

— До свидания, Светлана Георгиевна!

Я вышла за ворота, подняла упавший на землю велосипед. Солнце слепило. В голове гудело от услышанного. Версия Светланы Георгиевны была дикой, построенной на предрассудках и материнской ревности. Но в ней была своя, исковерканная логика. И теперь это знание – её непримиримая позиция – ложилось на меня новым грузом. Это определённо нужно было рассказать Ане. Она, со своим циничным умом, должна была помочь разобраться в этом клубке лжи, обид и давних сожалений.

Глава 48.

Ночь впитывала в себя все звуки, оставляя лишь шелест листьев за окном да тяжёлое, ровное дыхание детей. Они лежали на нашем диване, оба свернувшись калачиком под одним одеялом – мирные, не ведающие, что мир вокруг них уже не тот. Мы с Аней расположились на полу, на разложенных поверх половиков старых одеялах.

Аня ворочалась, пытаясь найти удобное положение.

— Как же, блять, неудобно спать на полу, — прошипела она в темноту, ударяя кулаком по подушке.

— Первое время всегда так, — пробормотала я, уставившись в потолок, где трещина терялась в тенях. — Потом привыкаешь. А на полу прохладнее, что сейчас плюс. И это ты сама настояла, чтобы дети у нас ночевали. Хотя, если бы они остались у себя… ничего бы, наверное, не случилось.

— Я этому дьяволу в состоянии овоща детей не доверю, — отрезала Аня. — Пока не придёт в себя, пусть варится в своём дерьме один. Детишки будут здесь.

Её категоричность обжигала, но спорить не хотелось. Я помолчала, слушая, как за стенами где-то далеко кричит сова.

— Блин, Аня… — начала я тихо, возвращаясь к мысли, которая не давала покоя с самого разговора со Светланой Георгиевной. — А ты как думаешь… может ли быть такое, что Ваня… не от Максима?

В темноте я услышала, как она резко перевернулась на бок, чтобы посмотреть на меня. Её глаза слабо блестели в отблеске лунного света из окна.

— А какая сейчас разница? — её шёпот был резким, почти сердитым. — Семь лет прошло. Даже если не кровный – для Максима он уже родной. Растил, любил, воспитывал.

Она была права. Как всегда, холодно и цинично права. Но меня глодало другое.

— Да… но как нам тогда их помирить? Максима с родителями? Если они уверены, что Ваня…

— Блять, Ева! — Аня резко приподнялась на локте, и её силуэт в полумраке казался грозным. — Ты о чём, вообще? Какая, блять, разница, кто с кем там общается или не общается в этой задрипанной деревне? Нам сейчас надо о другом думать! О безопасности! Поняла? Обезбашенные ублюдки уже до посёлка добрались! Людей душат в полях из-за пакета с картошкой! Они скоро и сюда нагрянут, если уже не здесь! Поэтому нам нужно быть начеку, а не о семейных дрязгах семилетней давности переживать!

Её слова, высказанные шёпотом, но с такой силой, обрушились на меня, как удар. Я замерла, чувствуя, как по спине пробегает холодок страха, который я старательно отодвигала, концентрируясь на личной драме.

— Как… как у вас тут вообще новости узнают? — спросила она, уже немного спокойнее, ложась обратно.

— Был общий чат в соцсетях. Но сейчас… — я пожала плечами. — Остаётся как в старые времена – ходить в гости, сплетничать.

— Хреновый источник, — фыркнула Аня. — Если даже родная свекровь не знает, что её невестку убили и похоронили вчера. Информационная блокада полнейшая.

Её прагматизм был пугающим.

— Вот ты говоришь – быть начеку. А что конкретно делать-то? — спросила я, чувствуя себя беспомощным ребёнком.

— Во-первых, — сказала она чётко, будто зачитывая инструкцию, — ходить везде только вместе. Никаких одиночных вылазок. На одного могут напасть, а на двоих – подумают. Во-вторых, под рукой всегда должно быть что-то, чем можно дать по зубам. Сковорода тяжёлая, лопата, железный прут. Что угодно, что можно схватить и ударить.

— А если… — я сглотнула, — если у них будет оружие? Пистолет, например?

В темноте я почувствовала, как она пожимает плечами.

— Тогда придётся не сопротивляться. Их главная цель – не убийство, а грабёж. Зачем зря патроны тратить? Им нужна еда, тёплая одежда, спички, инструменты. Если не будешь лезть, мешать и отдашь всё, что просят – есть шанс, что оставят в покое. Это не маньяки, это мародёры. Им выгоднее живой и напуганный свидетель, который потом другим передаст, что лучше не сопротивляться.

— Ты… ты так об этом спокойно рассуждаешь, — прошептала я, и в голосе моём слышался немой ужас.

— А как, блять, надо? — её голос снова зазвенел раздражением. — Рыдать и молиться? Я с первого дня здесь морально была ко всему этому готова. Нам повезло, что первые два месяца прошли относительно спокойно. Халява закончилась, Ева. Началась настоящая игра на выживание.

Её слова, холодные и безжалостные, повисли в ночной тишине. Я смотрела в темноту, и мне казалось, что за каждым окном, за каждым деревом сейчас притаилась опасность. От этого стало не по себе до тошноты.

— Ань… я теперь не усну.

— Хочешь, я тебе, как Маше, колыбельную спою? — в её тоне сквозил сарказм, но и капля усталой нежности тоже.

— Я хочу, чтобы всё это закончилось, — выдохнула я, и голос мой дрогнул. — Чтобы всё вернулось на круги своя. Чтобы был свет, интернет, полиция… чтобы мы просто жили.

— Ты же понимаешь, что в ближайшее время на это рассчитывать не стоит? Мечтать можно. Но рассчитывать – нет.

— Понимаю…

— Тогда закрывай глаза и попытайся заснуть, — сказала она уже деловым тоном. — Потому что у нас завтра очень сложный день. Нужно многое успеть.

Я повернулась к ней, хотя в темноте виделся лишь смутный овал её лица.

— А что успеть?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она зевнула – широко, не стесняясь, и в этом звуке была такая усталость, что стало жалко её, себя, всех нас.

— Всё завтра, Ева. Утром расскажу. Сейчас – спать.

Она резко повернулась ко мне спиной, закутавшись в своё одеяло с головой, демонстративно заканчивая разговор. Я ещё какое-то время лежала, глядя в потолок, слушая ровное дыхание детей и более прерывистое Ани. Потом медленно закрыла глаза, пытаясь загнать прочь образы разбитых стёкол машин, тёмных пятен в кукурузе и пустых глаз Максима. Но они не уходили. Они поселились внутри, стали частью этой новой, чужой и страшной реальности, в которой нам предстояло выжить.

Глава 49.

Кто-то настойчиво толкал меня в плечо. Сначала мягко, потом всё сильнее, пробиваясь сквозь толщу тяжёлого, беспокойного сна, в котором снова мерещились белые стены и молчащая Катя.

— Милая, просыпайся, — прозвучал над ухом голос Ани.

Я с трудом разлепила веки. Очертания лица Ани выплывали из темноты.

— Который час? — проскрипела я, голос был хриплым от сна.

— Восемь утра. Вставай.

— Аня, ну почему так рано? — я простонала, закрывая глаза обратно.

Аня скрестила руки на груди.

— Я же тебе ночью, перед тем как вырубиться, сказала – сегодня нам нужно успеть многое. Так что подъём, принцесса.

Я нехотя поднялась, чувствуя, как ноют все кости от сна на полу. Аня протянула мне мои шортики. Вся остальная одежда – футболка, лифчик, трусики – была на мне. Всё-таки рядом спали дети, поэтому раздеваться догола казалось неправильным.

Я натянула шортики, едва чувствуя ноги, и поплелась на улицу, к умывальнику. Ледяная вода ударила в лицо, заставив вздрогнуть и на миг прогнав остатки сна. Когда я вернулась в дом, нашей импровизированной спальни на полу уже не было – Аня свернула одеяла, убрала подушки, превратив хаос обратно в пустую половину комнаты.

Аня, стоя у двери, скомандовала:

— Всё, поехали.

— Куда? А поесть? — спросила я машинально, чувствуя, как в пустом желудке сосёт от голода и нервного напряжения.

Аня обернулась, и в её взгляде промелькнуло знакомое раздражение.

— А, поесть, значит? То есть вчера у тебя ни крошки в горло не лезло, а сейчас, когда время дороже золота, ты вспомнила, что нужно жрать? — Она махнула рукой в сторону стола. — Вон, возьми два яблока. По дороге съешь.

— Да что за спешка, Ань?! — не сдавалась я, чувствуя, как нарастает тревога.

Она не ответила. Вместо этого она резко схватила меня за запястье и потянула за собой к выходу. Её хватка была сильной, не оставляющей выбора.

Мы вышли из дома и направились к машине Максима, припаркованной у забора. Аня открыла двери, заставила меня сесть вперёд – на пассажирское сиденье.

Она сама расположилась за рулём. Ваня и Маша уже сидели на задних сиденьях – тихие, сонные, зевающие.

— Аня, что происходит? Откуда у тебя ключи от его машины?

Аня вставила ключ в замок зажигания.

— Зашла к нему домой и забрала, — ответила она просто.

— А куда мы едем? И ты же… ты же никогда не садилась за руль после получения прав!

— До хрена вопросов, милая. — Она завела мотор. Звук был громким, неестественным в утренней тишине. — Я на экзамене за руль садилась и практику проходила. Так что не бойся, не разобьёмся.

Машина тронулась резко, Аня вела неидеально, машина дёргалась, но она держала руль крепко, её взгляд был прикован к дороге.

— Куда мы едем? — спросила я ещё раз, уже тише, глядя на мелькающие за окном знакомые заборы.

— На рынок.

У меня глаза полезли на лоб. На рынок? С Аней?! А если встретим Армена? «Красавица, пачэму большэ нэ заходиш?» – и всё, конец.

— Зачем на рынок? — выдавила я.

Аня вздохнула.

— Потому что, Ева, потому что, — ответила она уклончиво. — Ты же понимаешь, что я в открытую не могу говорить?

Она метнула головой в сторону детей на заднем сиденье.

Я понизила голос.

— Ну тезисно.

Аня понизила голос до почти неразличимого шёпота, который перекрывался шумом мотора:

— Нам нужно в ближайшее время набрать как можно больше продуктов. Потому что потом может быть поздно. Раз делают это на полях, — она сделала многозначительную паузу, и я поняла – она имела в виду Катю, её смерть, — то скоро будут делать и в самом рынке. Напугают всех до усрачки. Люди перестанут выходить, закроются по домам, рынок будет пустым. И тогда обменять что-либо станет невозможно.

Логика её была железной и пугающей. Она была права. Насилие, начавшись, редко останавливается само. Оно расползается, как гниль.

— А ты… ты что-то взяла для обмена? — спросила я, уже предчувствуя ответ.

Аня бросила на меня быстрый, колючий взгляд.

— Зачем? У нас же есть ты, которая всё притягивает будто магнитом. Бесплатно.

У меня внутри всё похолодело.

— Аня, блин… — прошипела я. — Да никто не будет нам просто так отдавать! Ты о чём?

Она снова повернула голову, глядя на меня с любопытством.

— Почему это?

Я отвела взгляд.

— Да нипочему! — выпалила я. — Смотри на дорогу.

Аня пожала плечами, возвращая взгляд на дорогу.

И я замолкла до конца поездки. Лихорадочно придумывая план – как из этого выкрутиться.

Мы добрались до рынка за 10 минут, остановившись на пыльной рыночной стоянке. Аня вышла первой, хлопнув дверью с таким звуком, что я вздрогнула, и помогла детям выбраться из машины. А затем она открыла дверь с моей стороны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну что, опять будешь ныть, что голова трещит? — спросила она без предисловий. — Давай без этого шоу, Ева. Ты сама прекрасно понимаешь, в какой глубине жопы мы сидим. Так что вылезай.

Я молча вышла, чувствуя, как земля под ногами кажется слишком твёрдой. Мы вчетвером подошли к входу на рынок. Шум, запахи, крики торговцев – всё это обрушилось на меня волной воспоминаний.

— Аня, — прошептала я, хватая её за рукав, — давайте… разделимся. Вы втроём, я одна. Так… просто быстрее будет. Ты вот тут, в первом ряду, поспрашивай. Скажи, что с детьми, нечем кормить. Может, кто сжалится. А я… я вглубь зайду.

— Давай, — коротко кивнула она. — Только будь осторожна. Если что – не геройствуй, ори как резаная. Встречаемся у выхода через двадцать минут. Поняла?

— Поняла, — выдохнула я и, не оглядываясь, нырнула в проход, оставив её с двумя детьми на этом людном, шумящем перепутье.

Давид был на месте. Стоял, разбирая ящики, и его широкую спину в поношенной рубашке я узнала моментально.

Я подошла, стараясь, чтобы шаги не дрожали.

— Привет, Давид.

Он обернулся, и его лицо озарилось искренней, почти детской улыбкой.

— Привэт, Ева! Как я рад тэбя видэть! Я нэ ожидал тэбя сэводня увидэть. Пачиму ты в прошлый раз с адной дэвушкой так быстро убэжала?

Он говорил про тот день. Про день, когда Катя всё поняла. Когда её взгляд, полный ужаса, пронзил меня насквозь. Теперь эти глаза навсегда закрыты.

— Очень долго и… больно рассказывать, — выдавила я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Давай… в следующий раз.

— Что-то случилось? — его брови сдвинулись, в глазах появилось беспокойство.

— Та девушка просто… — я махнула рукой, не в силах выговорить. — Ладно, не буду тебе морочить голову. Давай всё же в следующий раз.

Он кивнул, не настаивая, но его взгляд оставался вопросительным.

Без лишних слов он потянулся к рукоятке и с лязгом опустил рольставни. Свет уличного дня был отсечен. Мы остались в полумраке. В щели просачивались лишь узкие полосы пыльного света, в которых танцевали мириады пылинок.

— Давид, — зашептала я, ещё до того, как он успел повернуться. — Можно… сегодня побыстрее? Просто… со мной тут подруга. Боюсь, что спалит, понимаешь? Не могу долго… — Я сглотнула, подбирая слова, которые были частью нашей ужасной договорённости. — Можно… минетом обойтись?

Мои слова повисли в темноте, грубые и унизительные. Но он лишь тихо вздохнул.

— Харашо, Ева. Как скажэшь.

Он расстегнул ремень, пуговицу на штанах. Я, не глядя ему в лицо, опустилась на колени на холодный пол. Руки мои дрожали, когда я стянула с него штаны и трусы. Его член уже был в состоянии эрекции, поднявшийся из тёмного гнезда лобковых волос. Он пульсировал, и на его головке уже выступила прозрачная, липкая капля смазки.

Я обхватила его основание правой рукой, почувствовав под пальцами горячую, бархатистую кожу, натянутую на твёрдый, как сталь, стержень. Я наклонилась и кончиком языка, мягко, почти нежно, провела снизу вверх, от мошонки к самой головке, собрав солоноватую каплю смазки. Вкус был знакомым, чуть горьковатым. Он резко вдохнул, и его живот напрягся.

Я взяла его член в рот. Медленно, позволяя губам скользить по всей длине, погружая его глубже, пока головка не коснулась задней стенки моего горла. Я чувствовала его тепло, его пульсацию на своём языке, его солёный, мускусный запах, заполняющий всё моё существо. Я начала двигать головой, задавая ритм: плавные, глубокие движения, чередуя их с быстрыми, короткими подступами, когда работал только кончик языка на самой чувствительной части под головкой. Одной рукой я продолжала стимулировать основание члена и мошонку, другой упиралась в его бедро, чувствуя, как его мышцы каменеют от наслаждения. Он стонал тихо, прерывисто, по-звериному, а его пальцы запутались в моих волосах, просто держась, как за якорь.

Я ускорилась, стараясь думать только о технике, о движении, о том, чтобы это кончилось быстрее. Но тело помнило. Помнило его бережность в другие разы, его стоны, его ладони на моих бёдрах. И это воспоминание, смешанное с острым вкусом его кожи на моём языке, вызывало где-то в глубине постыдную, липкую волну собственного возбуждения. Я заглушала её более яростными движениями, более глубокими заходами, пока не почувствовала знакомое напряжение в его члене.

— Ева… я сэйчас… — хрипло прошептал он.

Он кончил мощно, с судорожным толчком бёдер, заполнив мой рот горячей, густой спермой. Сокращения его члена я чувствовала на своем языке. Сглотнула. Раз. Два. Последние капли я слизала с его головки, всё еще держащейся у моих губ. И отстранилась, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Давид, тяжело дыша, молча поднял штаны, застегнулся и шагнул вглубь своего закутка. Он вернулся и протянул мне два тяжелых, набитых пакета. В одном угадывались форма бутылки с молоком, пачки творога. В другом – твёрдые бугры овощей.

— Спасибо, — прошептала я, принимая ношу.

— Я тэбя всэгда буду ждать, Ева, — сказал он тихо, и в его голосе снова прозвучала та самая тщетная нежность. — Прихади в любоэ врэмя. И моё прэдложэниэ… всэгда дэйствитэльно.

Я лишь кивнула, не в силах ничего сказать. Рольставни с грохотом взлетели вверх, впуская ослепительный дневной свет и шум рынка. Я, прижимая к груди пакеты, почти выбежала из-за его прилавка и быстрым шагом направилась к выходу.

Глава 50.

Я быстрым шагом вышла из рынка, метая голову слева направо, выискивая Аню и детей. Их ещё не было.

Я замерла, беспомощно оглядываясь, и в этот миг моё плечо со всего размаху налетело на что-то твёрдое, упругое.

Я едва удержала равновесие, пакеты зашуршали, бутылка внутри одного из них глухо звякнула. Передо мной стоял человек, державший картонный ящик, из которого торчала ботва моркови и грязные клубни картошки. И прежде чем я успела пробормотать извинение, я подняла глаза и узнала его.

Это был… Армен.

Я застыла. Сердце ухнуло вниз. По его глазам было видно, что он меня узнал. Сразу. Мгновенно.

Армен широко улыбнулся.

— Красавица! — громко, так, что несколько прохожих обернулись, произнёс он. — Давно тэбя нэ видэл на рынкэ! Пачэму ка мнэ большэ нэ заходиш? Оващи нэ нужны стали?

Его голос заставил меня внутренне сжаться. Я отступила на шаг, пытаясь собраться с мыслями.

— Я… я больше не торгую телом, — пробормотала я, опуская взгляд. — У меня… есть на что обменять. Нашла другого продавца…

Он медленно, с насмешливым интересом, поставил ящик на землю, не сводя с меня глаз.

— Другова? — он усмехнулся, обнажив желтые, неровные зубы. — У тэбя жэ раньшэ ничэво нэ было обмэнять. Только то, что мэжду ног. И лицо красивоэ.

— У меня… появился парень, — солгала я, хватая первую пришедшую в голову мысль. — У него свой урожай. Большой. Так что теперь есть что предложить.

— Парень? — его брови поползли вверх. Он скрестил руки на груди, и я увидела, как напряглись мышцы под грязной футболкой. — И кто жэ такой счастливчик?

Я взяла паузу, мозг лихорадочно заработал. Нужно было имя, которое прозвучало бы правдоподобно. Первое, что пришло на ум.

— Максим. Вы вряд ли знаете такого.

Он почесал подбородок, размышляя.

— Максим… Такой, высокий? Из Надэждина?

У меня внутри всё похолодело. Он его знает. Как? Откуда?

— Да… он, — пробормотала я, уже чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Так что, пожалуйста… не трогайте меня. Я к вам больше не приду.

Но его внимание уже переключилось. Он прищурился, вглядываясь в мои пакеты. В один, из-под края которого выглядывала морковь и картошка. Потом – в другой, где явно угадывались очертания банок.

Он вытянул руку и ткнул пальцем прямо в первый пакет.

— Падажди… — прошептал он, и в его голосе зазвенела опасная нота. — Это ж мой пакэт!

— Что? Нет! — мой голос сорвался на визгливую ноту. — Это не ваш! Или вы думаете, только у вас такие пакеты бывают?

— Такой синий, с жёлтой надписью «Мир-агро-мир» – толька у мэня! — говорил он медленно, словно разжевывая каждое слово. — Я их из города возил. Шлюха, гавари, у каво взяла!

— Не говорите со мной в таком тоне! — попыталась я вложить в слова хоть тень достоинства, но они прозвучали жалко, по-детски.

Его взгляд скользнул на второй пакет, где белела угол пачки творога. И на его лице, словно по волшебству, сложилась полная картина. Глаза зажглись гневным, обжигающим пониманием.

— Ах, сука этот Давид! — выдохнул он с таким презрением, что мне стало физически плохо. — А гаварил, што оващи нужны ему для сэмьи! Значит, ты обмэниваэшь сэкс у нэго за мои жэ оващи! Падлюка! Шлюха!

Нужно было выкрутиться. Не подставить Давида, который, несмотря на всё, был хоть каким-то островком относительной безопасности.

— Нет! — закричала я. — Я правда обменяла! Фрукты! У моего парня свой сад! Я больше ни с кем не сплю! Ни с кем!

Но Армен уже не слушал. Он схватил меня за запястье. Его хватка была железной, болезненной.

— Сэйчас разбэрёмся начиста! Пойдём к Давиду, пусть глядит в глаза!

Я попыталась вырваться, но его пальцы впились в кожу так, что потемнело в глазах. Паника достигла пика.

И вдруг сзади, чистым, холодным и абсолютно бесстрастным голосом, прозвучало:

— Слышь, мужик. Отпусти её и вали отсюда, пока по яйцам тебя не дала. Считай, что это первое и последнее предупреждение.

Это была Аня. Она стояла в двух шагах, держа за руки детей. Лицо её было абсолютно спокойным, каменным. Но в её глазах, прямо и без колебаний устремлённых на Армена, горел такой холодный, обещающий немедленное насилие огонь, что даже я, зная её, почувствовала ледяной укол страха.

Армен замер. Его взгляд скользнул с моего искаженного ужасом лица на Аню. Оценил её стойку, её готовые к действию руки, её взгляд, в котором не было ни капли блефа.

Медленно, нехотя, его пальцы разжались. Он отпустил мою руку, на которой уже проступали красные следы.

— Красавица, я просто… хотэл помочь дэвушке с пакэтами, — пробормотал он, поднимая руки в жесте мнимого примирения.

— Вали отсюда. Быстро, — повторила Аня, не повышая тона.

Армен наклонился, быстро, сгорбленно собрал рассыпанную картошку обратно в ящик, бросил на нас последний, полный ненависти взгляд и, пригнув голову, скрылся внутри рынка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Как только он скрылся, Аня перевела взгляд на меня.

— Ева, какого хрена ты вышла? Я же чётко сказала – встречаемся у выхода, где есть люди! А не за пределами рынка, где никого нет! Где тебя могут, — она резко оборвала себя, бросив взгляд на детей, которые испуганно смотрели на нас, — где с тобой могут сделать что угодно. И я же сказала – если что, ори! Что он от тебя хотел?

Я, не придумав ничего, что сказать, просто повторила слова Армена:

— Он хотел помочь с пакетами просто…

Аня посмотрела на мою поклажу:

— Ну вот, я же говорю, ты опять всё к себе притягиваешь. Два полных пакета! Овощи и молочка! Да как ты это делаешь? Я тут с детьми по прилавкам ходила, унижалась, говорила, что детей кормить нечем, что помогите, ради бога… Знаешь, что мне в итоге дали?

Я моргнула.

— Что?

Аня достала из кармана одну картошку. Маленькую, сморщенную.

— Вот! Одну картошку! Вот что с ней можно сделать, Ева? Даже для похлёбки на всех не хватит.

— Ну ладно, Ань, — прошептала я. — Главное, что я добыла. Пожалуйста, давай быстрее поедем домой. Я… я устала. Очень.

Она посмотрела на меня долгим, пронизывающим взглядом, словно пытаясь прочитать между строк моего молчания. Потом вздохнула, кивнула.

— Ладно, милая. Поехали.

И мы направились в сторону машины. Расселись по своим местам – я вперёд, Аня за руль, дети на заднее сиденье.

Аня, заводя двигатель, бросила:

— Ты это, не расслабляйся. Завтра снова приедем.

— Завтра? — у меня вырвался непроизвольный, почти панический возглас. — Опять?

— Да. Я же говорю, нам нужно затариться, пока есть возможность. Пока рынок полон, и люди ещё не до конца одичали, и пока тебе чудесным образом дают еду!

В моей голове, на миг яркой, болезненной вспышкой, пронеслась мысль: признаться. Сейчас, вот здесь, в машине. Выложить всё. Про Давида. Про Армена. Про то, как именно «отдают» эти пакеты. И она перестанет мучить меня этими поездками, этими вопросами.

Но я представила её реакцию. Презрение. Отвращение. Закусила губу до боли и отвернулась к своему окну.

— Да… конечно, — пробормотала я в стекло. — Завтра…

Аня нажала на газ. И мы поехали обратно в деревню.

Глава 51.

Дом проглотил тишину после возвращения с рынка, но она была неспокойной, густой, как кисель. Мы с Аней сидели на ступенях крыльца, втягивая в себя лучи солнца. Изнутри дома доносились приглушенные голоса детей – они играли в какую-то свою упрощенную до базовых понятий игру.

— Так, — начала она, не отрывая взгляда от линии леса на горизонте. — Мы до сих пор не разобрались с дровами. Сейчас, пока светло, пойдём в лес. Надо хотя бы немного нарубить.

Я вздохнула, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от усталости и нервного истощения.

— Ань, давай, пожалуйста, не сегодня. Ты меня в восемь утра подняла, я после нашей поездки на рынок ещё подустала. Выжата, как лимон. Хочу просто поспать. Хотя бы часик.

Она повернула ко мне голову. В ее глазах не было понимания.

— Блять, Ева, ты даже в универе, когда надо было на подработку в пять утра вставать, так не ныла. Что с тобой стало?

— Привыкла до обеда спать.

— Отвыкай, принцесса, — отрезала она, вставая и отряхивая шортики. — Я же тебе говорю – нам нужно быть готовыми. Не только к осени. К чему угодно. К осаде, к голоду, к ещё большей херне. А лежать и пускать слюни – не вариант.

Я посмотрела на неё с усталым вызовом.

— Ну Ань, мы всё равно ничего не сделаем. Два хлипких девичьих тела против леса? Без мужской силы? Ты как собралась рубить? Топором? У тебя на одно дерево день уйдёт, если не больше. А пила старая, тупая…

— Зайдём к Максиму, возьмём бензопилу, — сказала она просто, как будто речь шла о стакане сахара. — Ему она сейчас всё равно не нужна.

— Возьмём, — согласилась я. — А дальше? Ты умеешь ей пользоваться? Я – нет. Мы или себе что-нибудь отпилим, или просто не заведём.

Аня замерла, её лицо исказила гримаса бессилия. Она знала, что я права.

— А что ты предлагаешь? — спросила она, и в её голосе прозвучала редкая неуверенность. — Ждать, пока твой благоверный очухается и снова станет полезным членом общества?

И как будто в ответ на её слова, скрипнула калитка. Мы обе повернули головы. Во двор, медленно, будто неся на плечах невидимый груз, вошёл Максим. Он шёл, опустив голову, его мощные плечи были ссутулены. Выглядел он… пришибленным. Но живым. Не той пустой оболочкой, что я видела вчера.

Аня фыркнула, скрестив руки на груди.

— Вспомнил говно, вот и оно, — прошипела она мне под нос, но достаточно громко, чтобы он мог услышать.

— Ань, тише, — взмолилась я, но было поздно.

Максим подошел почти вплотную, но не поднял глаз. Стоял перед нами, огромный и беспомощный.

— Ев… — его голос был хриплым, надтреснутым. — Прости меня. Я вчера… столько глупостей наговорил тебе. Не знаю, что на меня нашло. Просто вся эта ситуация с Катей… Прости меня.

Этих слов, этого раскаяния, пусть и запоздалого, мне хватило. Я вскочила со ступенек и бросилась к нему, обвив руками его шею, прижавшись всем телом. Он на секунду замер, потом его руки медленно, неуверенно обняли меня, притянули крепче. Его запах ударил в нос, знакомый и такой желанный. В этом объятии была вся тоска, все невысказанные слова, вся та пустота, что разверзлась между нами.

— Ой, блять, — раздался сзади ледяной, полный отвращения голос Ани. — Ева, ты сейчас серьёзно? Из-за одного «прости», сказанного сквозь зубы, ты уже прыгаешь к нему на шею? Раскрой, наконец, глаза! Он чистый манипулятор! Он тобой вертит, как хочет!

— Он вчера не осознавал, что говорит, Ань. Он был в отчаянии, — крикнула я, не отпуская Максима.

— В отчаянии он полез в твои трусы в сеновале, пока жена в бане мылась! И в отчаянии он теперь тут стоит! Очнись! — крикнула она, и её слова ударили, как пощёчина. — Ой, блять, у меня просто нет слов, — Аня закатила глаза и резко махнула рукой. — Знаете что? Идите нахрен оба. Короче, разбирайтесь сами в своих чувствах. Но дети, — она ткнула пальцем в сторону дома, — дети останутся здесь. Пока я не буду на сто процентов уверена, что Максим пришёл в себя и не свалится опять в свою яму, я их не отдам.

— Аня! — возмутилась я, отстраняясь от Максима. — Это его дети!

Но меня перебил он сам. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо.

— Ева, она права. Лучше так. Пусть побудут с вами. Всё равно пока я не в своём уме…

Его признание, такое горькое и честное, ранило сильнее любой злости. Я подняла лицо, увидела его глаза – мутные, полные такой глубинной усталости и боли, что захотелось плакать. И я потянулась к его губам.

Он не отстранился. Наш поцелуй был не страстным, а жадным, отчаянным, как глоток воздуха для утопающего. Я чувствовала шершавость его небритой кожи, солоноватый привкус его губ. Длилось это секунд десять, но для меня – вечность. Как давно я не чувствовала этот вкус, эту близость. Как давно не была просто желанной, а не товаром.

— Как же это противно выглядит, — процедила Аня. В её голосе теперь была не злость, а глубокое, леденящее презрение. — Просто физически тошнит.

Я оторвалась от Максима, но не отпустила его руки.

— Это любовь называется, Аня. Извини, что у нас она ещё жива. Я всё ещё верю, что и в твоей жизни появится тот, кто… залечит твоё израненное сердечко. Кто вылечит тебя от Гоши.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Имя её бывшего, произнесённое вслух, повисло в воздухе, как ядовитый газ. Максим медленно перевел взгляд с меня на неё.

— Может… вы мне расскажете, что с Аней произошло? — спросил он осторожно.

Аня выпрямилась. Голос стал холодным.

— А произошло то, мой милый друг, что такие козлы, как ты, свято верят, что могут в любой момент выебать кого-то на стороне. Не думая ни о ком, кроме своего члена. Ведутся на секундное удовольствие и суют свой ствол в первое попавшееся тёплое влагалище, потому что, видите ли, красивая дура намекнула, что не прочь раздвинуть ноги. А потом делают круглые глаза и говорят «это не то, о чём ты подумала. Мы просто голые валялись в постели».

Максим слушал, не отводя глаз. Его лицо было скорбным.

— Тебе… изменили когда-то? Поэтому ты… такая?

— А ты сейчас хочешь пошутить над этим? — задала ответный вопрос Аня.

— Нет, — он покачал головой. — Нет, Аня. Наоборот. Мне очень жалко тебя.

— Жалко… — передразнила его Аня. — А тебе Катю не было жалко, когда в сеновале все дырки Евы на предмет прочности проверял?

— Ань! — вскрикнула я, чувствуя, как боль пронзает грудь. — Давай, пожалуйста… Катю в таких разговорах не упоминай. И моя вина в этом тоже есть! Если бы я ему не дала… ничего бы не было!

— Твоя вина, конечно, есть, — согласилась Аня безжалостно. — Но тебе этот манипулятор мозги промыл своей сказкой про «любовь», про «выбор сердцем». Говорю же – он знает, на какие кнопки жать.

Напряжение в воздухе стало невыносимым. Максим первым не выдержал.

— Можем… сменить тему? — предложил он, и в его голосе слышалось утомление от этой битвы. — Например… куда это собралась тётя Лена?

Аня хотела что-то язвительно ответить, но я перебила её, ухватившись за эту соломинку.

— Тётя Лена? Уезжает? С чего ты взял?

— Когда я через дорогу к вам шёл, увидел, как там её внук помогал перетаскивать в машину вещи.

Мы переглянулись с Аней. Даже её саркастический пыл на мгновение угас, сменившись обычным человеческим любопытством и тревогой.

Я вышла за калитку первой, Максим и Аня – следом.

Я повернула голову в сторону дома тёти Лены и увидела именно ту картину, что описывал Максим. У открытых дверей старой зелёной «Нивы» суетился крепкий парень лет восемнадцати: втискивал в уже переполненный багажник очередной мешок. А рядом стояла сама тётя Лена. Она что-то говорила внуку, указывая рукой, и её поза, весь её вид говорили об одном – это не просто поездка в гости. Это отъезд.

Тётя Лена заметила наш пристальный, немой взгляд. Она замерла на мгновение, а потом медленно, с той степенной, неторопливой походкой, которая была у неё всю жизнь, направилась к нам.

Я сделала шаг навстречу.

— Тётя Лена, вы уезжаете? — я не верила своим глазам.

Она остановилась перед нами, подняла на меня свои выцветшие от забот глаза, и в них была такая бездонная, тихая грусть, что у меня внутри всё оборвалось.

— Да, Евочка. В Кристаллон поеду.

— Кристаллон? — переспросила Аня.

— Ага, — кивнула тётя Лена, всё ещё не глядя на нас. — Посёлочек небольшой, часа три-четыре езды отсюдова будет.

Слёзы подступили к моим глазам мгновенно, сделали мир расплывчатым, исказили знакомое, родное лицо старушки.

— Тётя Лена, — я всхлипнула, и голос мой задрожал. — Останьтесь, пожалуйста… Ну как мы тут… без вас?

— Я б сама осталась, родимая, да вишь как... — она вздохнула. — Алла моя, дочка то есть, — повернулась к Ане, — это я для тебя, Анечка, поясняю – со своим мужем да внучатами велела переезжать к ним. Эти обормоты-то уже по всем весям шастают, людей за кусок хлеба убивают, господи прости. Алла-то перепугалась и решила – надёжнее вместе собраться на ихнем коттедже. Безопаснее, говорит. Вот и Серёжку моего, — она кивнула в сторону внука, возившегося с багажником, — прислала, чтоб помог да довёз.

— Правильно делаете, тётя Лена, — кивнула Аня. — В такое время лучше с близкими держаться.

Слёзы, которые я пыталась сдержать, хлынули ручьями, горячими, солёными потоками по щекам. Я не выдержала и обвила старушку руками, прижалась к её плечу. Она казалась такой маленькой и хрупкой в моих объятиях.

— Я буду очень по вам скучать… — прошептала я, и голос сорвался на всхлип. — Очень…

Она обняла меня в ответ, её сильные, работящие руки похлопали меня по спине.

— И я, Евочка, милая… И я буду скучать. Ох, как же… Но ты не горюй, соколик. Не хорони меня раньше времени! — Она отстранилась, взяла меня за подбородок, заставила посмотреть ей в глаза. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. — Как всё это, эта самая смута, закончится – я мигом назад. Первым делом! Обещаю!

Она отпустила меня и обернулась к Ане. Та стояла, скрестив руки, но когда тётя Лена раскрыла объятия, Аня не смогла удержаться – её каменное тело на мгновение дрогнуло. Она наклонилась, позволив старушке обнять её.

— Тётя Лена, — сказала Аня, и в её голосе прозвучала редкая, почти неуловимая нотка сожаления. — Мне будет очень не хватать ваших вкусных пирожков.

Тётя Лена рассмеялась, вытирая глаза тыльной стороной руки.

— Не кручинься, Анечка! Я после возвращения тебя сама научу, как тесто замешивать, чтобы пирожки выходили, как пух! Всё покажу!

Она повернулась к Максиму, обняла и его:

— Максимка… — сказала она мягко. — Ты сейчас, знаю, как на углях. Тяжело тебе, горько. Из-за Катюши. Горе это наше общее. Но держись, сынок. Приглядывай за девчонками тут. И за детишками своими… Они сейчас – самое главное. Самое дорогое, что у тебя осталось. Постарайся… соберись.

Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Тётя Лена сделала то, чего я совсем не ожидала. Она порылась в кармане своего клетчатого фартука, достала оттуда связку ключей, старых, потемневших от времени, висящих на растянутом медном кольце. Взяла мою руку, разжала ладонь и положила их туда. Холодный металл врезался в кожу.

— Вот, Евочка. Хочу, чтоб вы с Анечкой у меня пожили, пока меня не будет. Дом-то у меня кирпичный, крепкий. Огород есть, куры. Просторнее, чем у вас. Окошки пластиковые – зимой теплее будет.

Я замотала головой, отстраняясь.

— Тётя Лена, я не могу… это ваш дом… — начала я, но Аня уже перехватила связку у меня из рук.

— Спасибо огромное! — сказала Аня чётко, глядя ей прямо в глаза. — Мы обязательно переберёмся. И будем ждать вас обратно. Да, Ев? — Она толкнула меня локтем в бок.

Я, всё ещё захлёбываясь слезами, прошептала:

— Да… Обязательно.

Тётя Лена посмотрела на нас – на меня, плачущую, на Аню, решительную, на Максима, потерянного. Кивнула, будто ставя точку в этом тяжёлом разговоре.

— Надеюсь, вся эта напасть скоро как ветром сдует. И я вас всех, здоровых да невредимых, вскоре увижу. Ну, я поехала. Не прощаюсь. До встречи говорю!

Она развернулась и, не оглядываясь, тем же неторопливым, но твёрдым шагом пошла обратно к машине. Сергей, увидев её, захлопнул крышку багажника, отряхнул руки, помог тёте Лене усесться на пассажирское сиденье. Сам оббежал машину, сел за руль.

Двигатель чихнул, кашлянул и заурчал. Машина медленно тронулась с места, развернулась на узкой дороге. И в тот миг, когда она проезжала мимо нас, тётя Лена из окна махнула нам рукой.

Мы стояли втроём у забора и смотрели, пока машина не скрылась за поворотом, увозя с собой частичку нашего общего, уже такого хрупкого мира.

Глава 52.

Мы с Аней отворили скрипучую калитку и переступили порог двора тёти Лены.

Двор был не просто большим. Он был просторным, выверенным десятилетиями неторопливой деревенской жизни. Слева стоял добротный сарай из тёмного, почерневшего от времени бруса, с мощной дверью на кованых петлях. От него тянулся аккуратный, ухоженный огород с ровными грядками моркови, свёклы, капусты. За огородом, через сетчатый забор, виднелось картофельное поле – бескрайнее, уходящее к лесу. Баня притулилась рядом с сараем – маленькая, но крепкая, с трубой для дыма. А напротив всего этого благолепия стоял сам дом. Не наш покосившийся домик, а основательный, кирпичный, с аккуратными пластиковыми окнами.

Аня первой поднялась на широкое, крытое крыльцо, вставила ключ в тяжёлую дверь. Замок щёлкнул с глухим звуком.

Первой нас встретила веранда. Огромная, светлая. В центре стоял массивный дубовый стол, вокруг него – добротные стулья с высокими спинками. Вдоль стен тянулись старые, но крепкие шкафы и горки. В одном виднелись аккуратно сложенные рабочие куртки, ватники, фуфайки, в другом – ряд резиновых сапог, боты, ушанки. А в самом дальнем углу, за стеклянными дверцами, поблёскивал старинный, в мелкий цветочек, сервиз – память о другой, праздничной жизни.

Аня открыла следующую дверь, и мы шагнули в длинный, узкий коридор. Слева, почти во всю стену, стояла русская печь – беленая, монументальная, с лежанкой наверху, широкой и плоской, куда, казалось, могла бы улечься целая семья. Рядом – старинный шкаф до потолка с резными дверцами.

Справа же открывалась дверь в зал. Огромный! Два больших дивана в чехлах, два глубоких кресла, ещё один шкаф-стенка и огромный, уже бесполезный плазменный телевизор. Это была не просто комната. Это была гостиная из той докризисной жизни, где собирались по праздникам.

Прямо по коридору была кухня – просторная, с круглым обеденным столом посередине, газовой плитой и холодильником (увы, теперь молчавших), а также полками для хранения посуды и разных продуктов. А справа от неё – две небольшие, но уютные спальни. В каждой по кровати с пружинными матрасами, прикроватные тумбочки, простенькие шторы.

Аня плюхнулась на кровать в ближайшей спальне:

— Ну надо же, — произнесла она на выдохе. — Тётя Лена жила, оказывается, в роскоши.

— А ты что, за всё это время ни разу к ней в гости не заходила?

— В дом? — Аня пожала плечами. — Нет. Максимум у крыльца разговаривали. А внутрь… как-то не складывалось. — Она посмотрела на меня пристально. — И ты, получается, всерьёз хотела отказаться от этого? От тёплых стен, от огорода? Из-за какого-то там… «не наш дом»?

Её слова задели меня за живое.

— Ну, Ань… Это же действительно не наше. Это её дом. А моё… моё родовое гнездо там…

— Ева, я понимаю – сентиментальность и всё такое. Но думать надо о выживании! Этот дом крепче. Намного крепче нашей развалюхи. Без обид, если что.

Я опустила глаза. Она была права. Чёртовски, беспощадно права.

— Да какие обиды, — прошептала я. — Если ты так говоришь… значит, так и нужно. Ты всегда видишь яснее.

Аня кивнула, дело было решено. Она поднялась с кровати, оглянулась.

— А где, кстати, наш герой-любовник отвалился? Я думала, он за нами пойдет.

— Зашёл детей проведать.

— Ну что ж, — Аня потянулась, и её суставы хрустнули. — Пошли тогда поднапряжем этого страдальца. Пусть поможет наши пожитки перетащить.

Мы провозились до самого вечера. Тащили продукты, посуду, одеяла, одежду, несколько оставшихся свечей, немного дров из нашего сарая. Ноги и спина гудели от усталости, руки дрожали. Но, по крайней мере, тётя Лена увезла с собой почти все личные вещи – шкафы и полки в новом доме стояли пустые, и нам не пришлось ничего освобождать.

Максим молча носил тяжёлые мешки, ящики. Дети помогали с мелочами – Маша складывала ложки-вилки, Ваня нёс книги.

К концу этой эпопеи дети, уставшие от суеты и явно тянущиеся к отцу, упросили остаться с ним. Маша крепко обняла Аню за ногу и прошептала: «Папа сегодня сказку расскажет». Аня посмотрела на Максима, и его глаза говорили: «Я справлюсь». И она отпустила их.

Когда последний мешок был внесён в кладовую тёти Лены, а дверь за нами закрыта, в доме воцарилась тишина. Глубокая, прохладная, немного чуждая. Я повалилась на один из диванов в зале, и моё тело с благодарностью утонуло в его мягких подушках. Каждая мышца пела от усталости. Аня уселась рядом, откинув голову на спинку, и закрыла глаза.

— Ань, — прошептала я, глядя в темнеющий потолок, — я на нуле. Давай… давай за дровами в лес пойдём завтра. А сейчас… а сейчас давай истопим баню. И спать. Просто спать.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде была только та же, что и у меня, животная усталость.

— Окей, Ев, — сказала она тихо. — Сейчас мы там, в лесу, нихрена не сделаем. Завтра с утра Максима припашем, с бензопилой. А сейчас… да, баня. Хорошая мысль.

Она поднялась с дивана, её кости снова жалобно хрустнули.

— Пойду баню растоплю, — сказала она, уже направляясь к выходу. — А ты пока… отдыхай. Просто сиди. Ни о чём не думай.

Она вышла из дома, закрыв за собой дверь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 53.

Я спала мёртвым, беспробудным сном, как будто меня сбросили с высокой скалы в тёмную, тёплую воду бездны. Аня в бане выпарила из меня не только грязь и усталость, но, казалось, и саму душу, выбив последние остатки сил ударами веника, которые были одновременно болезненными и очищающими. Моё тело было тяжёлым, бесчувственным куском мяса, погружённым в пушистую пустоту матраса.

Но долгий, настойчивый стук вырвал из сна. Тук. Тук-тук-тук. ТУК-ТУК-ТУК!

Я вздрогнула всем телом, сердце рванулось в горло с такой силой, что я едва не задохнулась. Глаза открылись в полной, абсолютной темноте. Нашарила фонарик под подушкой, включила. Луч выхватил часы – 1:50 ночи.

Дрожащей рукой я перенесла луч к окну, к тому месту, откуда доносился стук. И увидела его.

Маленькое, бледное, искажённое страхом лицо, прижатое к стеклу. Маленькие, сбитые в кулачки руки, которые продолжали колотить по холодной поверхности. Ваня. Его щёки были мокрыми, в свете фонарика слёзы блестели как стразы на чёрной бархатной ткани ночи. Он не кричал. Он просто бил и плакал беззвучно, отчаянно, и от этого было в тысячу раз страшнее.

Ледяной ужас парализовал на мгновение.

Рядом на диване Аня ворочалась, её хриплый и раздражённый голос пробился сквозь сонную пелену:

— Какой уёбок там ломится…

— Ань! — я затрясла её за плечо. — Ань, проснись! Там Ваня! У окна! Он стучит, он плачет! Там что-то случилось, я уверена!

Аня лишь пробормотала что-то невнятное и попыталась отвернуться, уткнуться лицом в подушку.

— Аня, встань, пожалуйста! — уже почти крикнула я, и в голосе моём задрожали слёзы, которые ещё не успели вытечь. Я толкала её отчаяннее. — Вставай! Это Ваня! Максим! Дети!

Моё отчаяние, должно быть, пробилось наконец сквозь её глубокий сон. Она с трудом, с подавленным стоном приподнялась, опершись на локоть. Её глаза, заплывшие от сна, бессмысленно смотрели в темноту.

— Чего? — она протерла лицо ладонью.

Я уже не ждала. Каждая секунда была песчинкой, утекающей в бездну возможной катастрофы. Я метнулась к шкафу, нащупала на вешалке два толстых, банных халата из махровой ткани. Один швырнула в сторону Ани. Он шлёпнулся ей на колени. Второй накинула на собственное голое тело. Ни о каких трусиках, лифчике, не говоря уже о футболке и шортах, не могло быть и речи. Ткань халата грубо обтерла кожу, я наспех затянула пояс, чувствуя, как руки трясутся и не слушаются.

— Аня, надевай и догоняй! — бросила я через плечо и вылетела из дома.

Ваня всё ещё стоял у окна, его крошечная фигурка казалась потерянной в огромном, чёрном пространстве двора. Увидев меня, он перестал стучать, его руки беспомощно опустились.

— Вань, что случилось?! — спросила я, хватая его за плечи.

Ваня просто посмотрел на меня своими огромными, полными слёз глазами, открыл рот, но не смог выговорить ни слова. Он резко повернулся и побежал обратно себе в дом.

Я помчалась за ним. Сердце колотилось где-то в висках, в ушах стоял оглушительный гул. Ворвалась в их дом следом за Ваней. И мир перевернулся.

Я увидела хаос. На полу, в луче моего фонарика, валялись камни, крупные, с острыми краями. Осколки стекла блестели как рассыпанные алмазы вокруг двух зияющих чёрных дыр в оконных рамах. Ветер гулял по комнате, шевеля занавески.

И…

Максим. Он лежал ничком на полу в центре комнаты, в странной, неестественной позе, одна рука вытянута вперёд, как будто он пытался ползти. Тёмное, маслянистое пятно растекалось вокруг него по половицам, поглощая свет. Он издавал звуки – не стоны, а хриплые, булькающие всхлипы, будто тонул в собственных легких.

— Нет, — выдохнула я, и это было не слово, а предсмертный хрип. — НЕТ!

Я бросилась к нему, упала на колени рядом, не обращая внимания на то, что халат тут же пропитался тёплой, липкой влагой. Мои руки потянулись к нему, дрожащие, не знающие, куда прикоснуться.

— Максим… Максим, милый, что с тобой сделали… — слезы хлынули из моих глаз потоком, горячим, солёным, слепящим. Они смешивались с кровью на моих пальцах, когда я осторожно, в ужасе, коснулась его спины.

Под тонкой тканью футболки зияла рваная, тёмная дыра в районе верхней части спины, у самого плеча. Кровь сочилась оттуда не пульсирующим фонтаном, а густым, медленным, неумолимым потоком. Он истекал. Прямо у меня на глазах.

— Не умирай, пожалуйста, не умирай, — я рыдала, прижимаясь щекой к его неподвижной голове, чувствуя под губой его волосы. — Держись. Держись ради меня. Ради детей. Прошу тебя…

За моей спиной раздались торопливые шаги. Аня. Она ворвалась в дом, запыхавшаяся, в накинутом наскоро халате. Я обернулась к ней.

— Аня! — закричала я, и крик мой был полон такого отчаяния, что, казалось, должен разбить стены. — Аня, он умирает! Максим умирает!

Её глаза расширились. Она окинула взглядом разгром – камни, стёкла, меня в крови, Максима.

Она подбежала, упала на колени с другой стороны от Максима. Её пальцы потянулись к ране, но не коснулись её, замерли в воздухе.

— Блять…

— Что делать?! Аня, что делать?! — спросила я её, как последнюю инстанцию, как единственного человека в мире, кто знает ответы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я… — Аня замерла. В её глазах, в этих всегда таких уверенных глазах, я увидела пустоту. Растерянность. Настоящий, животный страх. — Я не знаю, — прошептала она. — Ева, я не знаю…

Аня не знает. Это было страшнее всего. Аня всегда всё знала. Но медицина – это, наверное, её единственный пробел в знаниях. Даже тогда, когда я лежала с температурой, нужна была помощь Кати.

Катя.

У меня ещё сильнее полились слёзы. Я зарыдала в голос.

— Катя… — вырвалось у меня сквозь новые, ещё более горькие слёзы. — Катя бы знала… Она бы точно знала, что делать…

Слёзы лились ручьём. Катя мертва. Максим умирает.

Аня провела обеими руками по лицу, с силой вцепилась пальцами в свои волосы, будто пытаясь вырвать оттуда ответ.

— Аня, думай, — прошептала она сама себе, и её голос был полон отчаяния. — Думай, Аня, блять! — Она постучала кулаком по своей собственной голове. — Сука! Ни одной… ни одной светлой мысли!.. Хотя... если только...

Она резко оборвала себя.

— Если только что? — ухватилась я за эту соломинку, мои пальцы впились в её рукав. — Аня, говори! Пожалуйста!

Она медленно перевела взгляд на меня, и в её глазах была тень сомнения.

— Я… я видела в одном фильме. Старом. Про войну. Но я не знаю… не знаю, сработает ли это. И не приукрасили ли они ради драмы…

— Аня, — я схватила её за обе руки. Мои слёзы капали на наши сплетённые пальцы. — Аня, мы попробуем всё. Всё, что угодно! Я не могу… я не хочу потерять и его.

Аня повернула голову, её взгляд выхватил из темноты бледное, застывшее от ужаса лицо Вани. Он стоял в двух шагах, прижавшись к стене, и смотрел на отца, на нас, на всю эту апокалиптическую картину своими огромными, ничего не понимающими глазами.

— Ваня, солнышко, быстро принеси чистых тряпок, платков, постельного белья, что угодно. И воды. Холодной, чистой воды. Беги! — скомандовала она.

Мальчик не заставил себя ждать. Он метнулся как испуганный зайчонок. Через минуту вернулся, таща на себе, как муравей, пятилитровую пластиковую бутылку с водой и охапку старых, но чистых кухонных полотенец и простыней.

— Умница, — похвалила она, вытирая его слёзы большим пальцем.

Аня разорвала футболку Максима, стянула с него. Спина обнажилась. Кровь продолжала сочиться, но уже не так обильно.

Аня сложила одно полотенце в несколько раз и приложила на рану. И начала держать двумя руками, давя всей силой.

Я, всхлипывая, спросила:

— Ты что делаешь?

Аня, не отрывая взгляда от раны, ответила:

— Нужно остановить кровотечение. Держать давление пять-десять минут, не отпуская. — Она посмотрела на меня. — Помоги.

Я навалилась сверху. Четыре руки вдавливали ткань в рану.

Полотенце пропиталось – заменили. Снова давили.

Десять минут шли как вечность. Руки затекли, спина болела. Осторожно убрали ткань. Кровь почти остановилась – только сукровица сочилась.

— Вроде… вроде остановилось, — прошептала Аня, и в её голосе прозвучало неверие в собственное везение. Она наклонилась ниже, почти касаясь лицом его кожи. Луч фонарика выхватил рану во всех подробностях. — Так… Неглубокая, кажется. Складным ножом били – сантиметра три-четыре. В трапецию попали, не в лёгкое.

Она взяла бутылку с водой, открутила крышку.

— Держи его, — сказала она мне, и я обеими руками прижала его плечи, хотя он уже почти не двигался.

Она полила рану. Вода, розовая от крови, потекла по его спине, смешалась с грязью на полу. Промывала. Максим вздрогнул всем телом, издал сдавленный, животный стон.

— Вань, — снова бросила Аня, не отрываясь от работы. — Ищи спирт. Самогон, водку, что угодно. Спички или зажигалку. Иголку. Нитки. И бинты с ватой, если найдешь.

Ваня снова исчез в темноте дома. Я смотрела на бледное, безжизненное лицо Максима.

— Аня, — прошептала я сквозь ком в горле, — кто? За что?

Она продолжала промывать рану:

— Грабители, скорее всего. Полезли в дом, пока все спали. Максим проснулся, попытался дать отпор. Вряд ли хотели убивать с таким лезвием. Или целились в шею или живот, но он увернулся, получил в спину. Хреново, но не смертельно, если не занесли заразу. И опасность, Ев… она уже не где-то там. Она здесь. Под нашими окнами.

Ваня вернулся, сгрузив на пол у наших ног свои находки: пузырёк со спиртом, коробок спичек, катушку белых хлопковых ниток, несколько иголок, воткнутых в бумажку, вату и два стерильных, ещё в упаковке, эластичных бинта.

Аня выдохнула.

— Молодец. Настоящий мужчина.

Аня взяла спички. Зажгла одну. Прокалила иголку на огне, держа над пламенем, поворачивая. Дала остыть. Также сделала с ниткой – провела над огнём, обеззараживая. Её пальцы, несмотря на дрожь, работали с гипнотической ловкостью. Она вдела нитку в иглу.

— Держи его крепче, — приказала она, и в её голосе не было места для дискуссий.

Я прижалась всем телом к Максиму, обхватив его, пытаясь передать ему хоть каплю своего тепла, своей воли к жизни. Аня наклонилась. Одной рукой она свела края рваной раны, сжав кожу между большим и указательным пальцами. Другой рукой, быстрым, решительным движением, она ввела иглу.

Максим задёргал всем телом, из его горла вырвался хриплый, бессознательный крик. Я зажмурилась, чувствуя, как новые слёзы жгут мои веки.

— Любимый, потерпи чуть-чуть, пожалуйста, — шептала я ему в ухо, целуя его мокрый от пота висок. — Потерпи, ради нас. Ради детей. Всё скоро закончится…

Аня работала. Быстро, безжалостно, но аккуратно. Шов получался неровным, но крепким. Когда последний узел был затянут, она отрезала нитку зубами, взяла вату, смоченную в спирте, и протёрла весь шов. Максим лишь слабо застонал.

Она наложила на зашитую рану чистую ткань и начала обматывать его бинтом, туго, плотно, фиксируя повязку. Работа была сделана.

Вдвоём, с нечеловеческим усилием, мы подняли его с кровавого пола и перетащили на кровать. Я поднесла к его губам кружку с водой, он с трудом сделал несколько глотков, вода потекла по его подбородку.

Облегчение накрыло волной. Я бросилась к Ане, обвила её руками, вжалась в её запачканный кровью халат и начала целовать её щёки, лоб, виски:

— Спасибо, — рыдала я. — Спасибо, спасибо, спасибо… Ты спасла его…

Аня сначала замерла, ошеломлённая, а затем её руки медленно обняли меня в ответ. Она прижала меня к себе, и её тело тоже дрожало – от адреналина, от страха, от невероятного напряжения.

— Тихо, тихо, — прошептала она мне в волосы. — Ещё рано радоваться. Я не врач. Могла занести любую заразу. Швы кривые. Нужно следить за температурой. Если пойдёт жар, нагноение… тогда пиздец. Полный.

Я отстранилась, глядя на неё.

— Может, утром в больницу? В посёлок? — предложила я. — Максим же говорил, что здесь почти всё продолжает работать.

Аня покачала головой.

— Попробуем, — согласилась она. — Но мне что-то подсказывает, что никакая больница уже не работает.

Я нахмурилась.

— Почему?

В этот момент я почувствовала лёгкое прикосновение у своих ног. Я посмотрела вниз. Ваня, этот мальчик-ледышка, который ненавидел объятия, стоял и обнимал наши ноги, прижавшись к ним лицом. Его плечи тихо вздрагивали.

Аня быстро наклонилась, подхватила его на руки. Он не сопротивлялся. Она прижала его к себе, вытирая своим рукавом его мокрые, перепачканные щёки.

— Солнышко, ну что ты, а? — бормотала она, и её голос срывался. — Всё хорошо. Папа будет жить. Видишь? Всё хорошо. Ты молодец. Ты самый смелый.

— Тётя Аня… — прошептал он, пряча лицо у неё на шее. — Спасибо тебе.

Я придержала Ваню за плечико, привлекая его внимание.

— Вань, а где твоя сестрёнка? — спросила я.

Ваня вытер нос рукой.

— Она спит.

Я уставилась на него.

— Спит? — переспросила я с недоверием. — Она что, вообще не слышала звук разбитых окон, крики? — Я посмотрела на него. — И что здесь вообще произошло?

— В берушах. Она всегда в них спит. А я… я не знаю, что было. Я проснулся от удара стекла. Слышал голоса. Они что-то папе говорили. Но я испугался и не вышел из комнаты. Не видел их.

— Что они говорили? — спросила Аня.

— Не разобрал…

— Так, — Аня поставила Ваню на пол. — Здесь оставаться нельзя. Переносим всех к нам.

Я возразила:

— Прямо сейчас? Максиму нужен отдых. Маша спит.

Аня посмотрела на меня строго.

— А что ты предлагаешь? Остаться здесь и дождаться, пока они не вернутся добивать? — Она показала на окна. — Да и что ты хочешь? Чтобы Маша проснулась и увидела лужу крови? — Она скрестила руки. — Короче, на руках, не будя, я перенесу Машу. Ваня, ты поохраняешь свою сестру, пока мы с тётей Евой не перенесём твоего папу. Договорились?

— Хорошо, — кивнул Ваня.

Аня повернулась ко мне.

— Ев?

Я вздохнула.

— Если так… то я не против.

И мы начали нашу ночную эвакуацию. Когда последняя дверь захлопнулась за нами, и мы впятером – двое взрослых, двое детей и один раненый – оказались в тишине чужого, но безопасного дома, я почувствовала, как последние силы покидают меня. Мы уложили Максима на диван в зале, Машу на кровать в спальне. Ваня устроился рядом с сестрой.

Я села у дивана Максима, держала его руку.

Жив. Он жив.

Но что будет завтра?

Глава 54.

Утром попытались отвезти Максима в больницу Медовойска. Напрасно. Как и предсказывала Аня – здание открыто, народу полно, но врачей – двое на всю больницу. Измотанные, едва на ногах стоят. Они не лечили. Они лишь перевязывали самые страшные раны, раздавали последние таблетки от боли, бессильно разводили руками.

Увидев Максима с нашей самодельной повязкой, женщина-врач лишь горько усмехнулась. «Шьёте сами? Умницы. Продолжайте. У нас ни ниток, ни спирта, ни даже бинтов уже нет. Если нет температуры, если рана чистая – ваше счастье. А если начнётся заражение…» Она не договорила, лишь махнула рукой в сторону коридора, полного таких же, как мы, обречённых на свою судьбу.

Поэтому нам осталось вернуться обратно домой и самим следить за Максимом. Менять ткань с повязкой, обрабатывать рану, следить за состоянием.

В целом, всё было хорошо. Жара не было, никаких осложнений. Рана заживала – медленно, но верно.

Но Максим не вставал. Лежал на диване неподвижно, хотя Аня говорила, что «уже ходить должен спокойно». Я кормила с ложки, поила, целовала – он смотрел в потолок пустыми глазами. Детей игнорировал полностью.

Опять депрессия? Но тогда, после смерти Кати, он за полтора дня оклемался. А тут продолжительное количество дней – и никаких улучшений.

Конец августа наступил, принеся с собой первые, острые как лезвие предрассветные холода. Солнце вставало всё позже, садилось всё раньше. Мы не могли бросить Максима и уйти в лес за дровами – задача, которая из важной превратилась в вопрос жизни и смерти. Наши жалкие запасы таяли на глазах. Ещё, конечно, было не так холодно, чтобы топить печь. Но в конце сентября без печки будет трудно выжить.

В одно из таких утр, когда я, прижавшись к Ане, пыталась ухватиться за десятый по счёту сон, меня вырвал оттуда голос. Негромкий, но настойчивый.

— Тётя Аня. Тётя Ева. Проснитесь.

Я с трудом разлепила веки. Перед нами стоял Ваня. Он был одет… он был одет в свою школьную форму. Синие брюки, белая рубашка, даже галстук был аккуратно повязан. На спине висел ярко-синий портфель. И он… он светился. Нет, не в переносном смысле. Его лицо было озарено такой чистой, нетронутой надеждой, таким ожиданием чуда, что ему мог бы позавидовать любой ангел.

— Вань, — прошептала я, садясь и протирая глаза. — А ты куда это собрался?

— Как куда? — его брови поползли вверх от удивления. — Сегодня первое сентября! Я в школу иду! В первый класс!

— Ванечка… боюсь тебя огорчить, но школа, скорее всего, закрыта.

— Мама обещала! — его губы задрожали. — Сказала, в сентябре пойду в первый класс!

У меня сжалось сердце от упоминания Кати.

Я медленно сползла с дивана, опустилась перед ним на колени, чтобы наши глаза были на одном уровне. Мне хотелось плакать. Но нельзя было.

— Ваня, слушай, — я взяла его маленькие, холодные ручки в свои. — Ты уже большой, умный мальчик. В мире сейчас… сложно. Света нет, интернета нет. Помнишь, мы в больницу ездили? Там врачей почти нет. Со школой… со школой, скорее всего, то же самое. Она закрыта. Учителей нет. Даже твой папа, — я кивнула в сторону неподвижной фигуры на диване, — он ведь учитель, он никуда не идёт.

Губы Вани задрожали, опустились уголками вниз. В его сияющих глазах появилась трещина, а за ней – глубокая, детская обида.

— Тётя Ева… но мама обещала…

— Я знаю, солнышко, я знаю, — я прижала его к себе, чувствуя, как его маленькое, нарядное тело напряглось от сдерживаемых слёз. — Давай сделаем так. Мы устроим свою школу. Прямо здесь. Тётя Аня, — я посмотрела на неё, — она знает очень-очень много. Она тебе всё расскажет, всему научит. Всё, что нужно знать первокласснику. И даже больше. Только дай ей сначала поспать как следует, хорошо?

Ваня слабо улыбнулся:

— Хорошо.

Он развернулся и вышел из зала, его портфель безвольно болтался за спиной. В центре комнаты, на ковре, сидела Маша. Она тихо играла со своей куклой, разговаривая с ней шёпотом.

Я подошла к ней, села рядом.

— Маш, а почему ты не спишь? Ещё так рано.

Она подняла на меня свои огромные, ясные глаза.

— Не хочу. Тётя Ева, а когда мама вернётся?

Вопрос ударил прямо в солнечное сплетение. Слёзы, которые я сдерживала перед Ваней, снова подступили к глазам.

— Скоро, солнышко, — прошептала я, гладя её по голове. — Совсем скоро.

Я поднялась и подошла к дивану. Максим лежал там, как и всегда, уставившись в потолок. Его глаза были открыты, но пусты. Я села на край, наклонилась, поцеловала его в щеку. Кожа была прохладной, неживой.

— Любимый, — прошептала я ему на ухо. — Как ты? Ничего не болит? Скажи хоть слово…

Он молчал. Дышал ровно, спокойно, как человек в коме.

— Ну скажи же хоть что-нибудь! — голос мой сорвался.

— Тётя Ева! — Маша дёрнула меня за майку. — А почему ты папу целуешь? И любимым называешь? У него же мама есть!

Я резко повернулась к ней. И мне пришлось снова опуститься до того, чтобы солгать маленькой девочке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это… это по-дружески, Маш. Так друзья иногда говорят, — пробормотала я, отводя взгляд.

Она нахмурила лобик, обдумывая.

— А когда я вырасту, и у меня будет друг… я тоже должна буду его целовать?

Неловкая, вымученная улыбка растянула мои губы.

— Да…

Маша поморщилась.

— А можно будет мне не целовать?

И тут издался голос Ани:

— Солнышко, конечно, необязательно целовать друзей. Целоваться нужно только с теми, с кем очень-очень хочется. И только когда вырастешь.

Я обернулась. Аня уже сидела на краю своего дивана, надевая шортики. Она подошла ко мне, наклонилась так, что её губы почти коснулись моего уха, и прошипела шёпотом, который был громче крика:

— Ты давай, блять, плохой пример не подавай тут девчонке. И своими голыми ягодицами перед детьми не свети. — Она сунула мне в руки мою смятую футболку и шорты.

Она, не глядя на меня, подхватила Машу на руки с такой естественной нежностью, которая всегда удивляла меня в ней.

— Пойдём, зайка, заправим твою кроватку. И волосики расчешем.

И они удалились в спальню, оставив меня одну с моим стыдом и с этим молчаливым мужчиной на диване.

Я быстро стянула с себя ночную майку, натянула футболку с шортиками, залезла на диван к Максиму и прижалась к нему всем телом. Я обвила его рукой, прижала щёку к его груди, слушая глухой, ровный стук его сердца.

— Что с тобой, Максим? — зашептала я, и слёзы, наконец, потекли по моим щекам, впитываясь в ткань его футболки. — Почему ты ни на что не отвечаешь? Скажи, чем тебе помочь…

Максим повернул голову. Медленно, с трудом, будто шея его была сделана из ржавого металла. Это движение было настолько неожиданным после недель полной неподвижности, что я застыла, ошарашенная, не веря своим глазам. Его взгляд устремился прямо на меня. В нём не было тепла. Не было любви. Там была тяжёлая, мучительная ясность.

— Ев, — его голос был хриплым от долгого молчания. — Можно задать тебе один вопрос? Один. И ты… ты скажешь правду.

Аня зашла обратно в зал.

— Ев, ты не видела расчёску Маши? — спросила она, оглядываясь.

Она увидела повёрнутую голову Максима. Остановилась.

— О, очнулся наконец-то! — заметила она.

Но он не реагировал на неё. Смотрел только на меня, ждал ответа.

— Спрашивай, — я напряглась.

Он сделал паузу, будто собираясь с силами, чтобы произнести приговор.

— Это правда… то, что мне рассказали те два парня? Которые на меня напали?

Я занервничала. Сердце ухнуло вниз.

— Кто… кто на тебя напал? — прошептала я, уже зная ответ, но отчаянно цепляясь за призрачную надежду на ошибку. — Что они… что они про меня сказали?

Максим не отрывал взгляда.

— Мужчина лет 40-45 и молодой парень лет 25. Неместные. С акцентом.

Ледяной ужас окатил с головы до ног. Армен и Ашот. Их образы встали передо мной с такой ясностью, что я чуть не задохнулась.

— Что… что они тебе сказали? — голос мой дрогнул, предательски выдавая панику.

— Много чего, — Максим произнёс это тихо. — Что ты… спала с ними. За овощи. А потом… потом ты метнулась к другому. К тому, кто даёт молоко и творог. И стала спать и с ним. Регулярно.

Я повернулась к Ане. Её глаза округлились от шока, рот приоткрылся.

— Максим, любимый… — голос дрожал. — Это же бред! Зачем ты им поверил? Они же…

— Они пришли ко мне не просто так, Ева, — перебил он меня. — Рассказали, как у них всё устроено. И описали тебя до мелочей – рыжая, кудрявая, веснушки. И они сказали, что ты когда-то в страхе назвалась моей девушкой. Моей. — Он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным, обжигающим. — И они пришли меня зарезать, чтобы ты от безысходности, без еды и с моим трупом на руках… вернулась к ним. Стала их личной… шлюхой. На постоянной основе. Вот такой у них был план.

Аня прикрыла рот рукой. Смотрела на меня как на чужую.

— Что молчишь? — голос Максима стал громче, в нём затрепетала неподдельная, дикая боль. — Нечего сказать? Значит… значит, это всё правда?

В комнате повисла тишина. Густая, как смола, давящая. Отрицать было бесполезно.

— Да, — прошептала я, и это слово вырвалось из меня, как последний вздох. — Это правда.

Максим вырвался из моих объятий. Резко присел на краю дивана, отстраняясь.

Я потянулась к нему.

— Максим, ложись обратно, — попросила я. — Тебе же сейчас плохо станет.

Он повернул ко мне голову, и в его взгляде было столько презрения, что я отшатнулась.

— Меня уже давно не беспокоит спина, Ева. Она зажила. Я лежал… потому что не мог поверить. Не мог заставить себя поверить, что девушка, которую я любил… которую любил практически всю свою жизнь, вот так вот… на стороне… продавала себя. Изменяла мне с несколькими мужчинами. Из-за еды. Я был морально убит. Опустошён. — Он медленно покачал головой. — Ева… как ты могла?

— Я… Прости... — слёзы потекли по щекам.

Он встал с дивана. Пошатнулся, но устоял.

— Максим, ты куда? — я вскочила, пытаясь преградить ему путь. — Не надо мстить им! Не ходи к ним! Они тебя убьют по-настоящему! — Я схватила его за руку. — Давай лучше здесь отсидимся, пожалуйста…

Максим вырвал руку.

— Да сдалась ты мне, поношенная другими мужчинами! — выкрикнул он. — Я забираю детей и уезжаю из этой деревни! Подальше от тебя.

Он направился в спальню. Подхватил Ваню за руку, взял Машу на руки.

Мы, как заворожённые, выскочили за ним на улицу. Он шёл прямо к своей машине, не оглядываясь.

Глава 55.

Мы с Аней стояли на холодной земле, как два беспомощных идола, пока Максим отрывал задние двери машины со скрипом. Он не смотрел на нас. Всё его внимание было сфокусировано на детях, которых он толкал в сторону салона. Но они не садились.

Их инстинкт оказался сильнее. Как по команде, они рванулись не в машину, а к нам. Маша с тихим всхлипом вцепилась в ноги Ани, обвила её так крепко, что её маленькие пальцы побелели. Ваня же с лицом, полным недетской решимости, подбежал ко мне и прижался всем телом, спрятав лицо в моих шортиках.

Максим обернулся. Его лицо, и без того искажённое холодной яростью, потемнело ещё больше.

— Быстро в машину, я сказал! — рявкнул Максим.

— Не кричи на них! — вырвалось у меня, инстинктивно прижимая к себе Ваню. — Они напуганы!

Маша, не отпуская Аню, подняла своё заплаканное личико.

— Папа, я не хочу уезжать! Я хочу остаться с тётей Аней и тётей Евой! Они хорошие!

— Да! — поддержал её Ваня, его голос дрожал, но был твёрдым. — Тётя Ева обещала, что тётя Аня сделает мне школу!

Максим замер. В его глазах бушевала буря. Он сжал кулаки.

— Так, — прошипел он. — Я считаю до трёх. Один… Два…

Дети лишь крепче впились в нас. Их тихое, упрямое сопротивление было сильнее любого крика.

— Три! — Максим развёл руками. — Ладно. Хорошо. Ясно. Я еду к маме. Раз не хотите со мной, оставайтесь с вашими любимыми тётями.

Он развернулся и демонстративно пошёл к водительской двери.

— Мама?! — дети синхронно вскрикнули.

Они отпустили нас одновременно, как будто по невидимой команде. Их маленькие тела развернулись и побежали к машине. Они забрались на заднее сиденье, молча, покорно. Победа была за ним. Грязная, отвратительная, но победа.

— То-то же, — он захлопнул их двери.

Я стояла, парализованная ужасом. Это был не тот Максим, которого я знала. Это был незнакомец, изуродованный болью и гневом.

— Максим… Что с тобой происходит? Зачем ты так? Зачем играешь на их чувствах? Что ты скажешь им, когда приедешь, а Кати там не будет? И куда ты вообще едешь?

Он подошёл вплотную:

— Какая тебе разница, Ева? — спросил он холодно. — Ладно, если ты хочешь знать, то я поеду к родителям Кати. — Он помолчал. — Всё-таки они очень давно звали нас с детьми. И мне нужно как-то рассказать им про смерть их дочери.

— Ты не можешь так поступить! — воскликнула я, чувствуя, как слёзы снова подступают. — Ты манипулируешь детьми! Используешь их любовь к матери как рычаг!

— Это мои дети! — рявкнул он, и его голос загремел так, что я вздрогнула. — Мои! И я лучше знаю, где им будет лучше! В нормальном доме, с бабушкой и дедушкой, а не здесь, среди… среди этого бардака и продажных шлюх!

Последние слова повисли в воздухе, отравляя его. Отчаяние и ярость смешались во мне в один коктейль, лишивший рассудка. Я выпалила, не думая:

— Не твои! Ваня точно не твой! Твоя мама рассказала! Поэтому вы не общаетесь! Ваня от другого!

Я ожидала всего: нового взрыва, отрицания, может, даже удара. Но он лишь горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше презрения, чем в любой ярости.

— Да что ты её слушаешь? Мама не общается не из-за этого! А потому что Катя была гулящей! Ей такая невестка не нравилась! Я ДНК-тест показывал – она всё равно талдычит про «чужого сына»! Она просто ненавидела Катю и всё, что с ней связано! А ты, дура, повелась!

Слёзы хлынули потоком.

— Но ты… ты всё равно не можешь меня просто так бросить, — захлёбывалась я. — Я же люблю тебя… а ты меня… А сейчас… сейчас ты так…

— Может, блять, сначала головой нужно было думать о последствиях, — перебил он меня, его голос был низким, — а потом раздвигать свою пилотку для всех подряд?

Я остолбенела. Вытирая слёзы, прошептала:

— Максим… ты же никогда не матерился…

Максим фыркнул.

— Ты можешь по факту говорить хоть иногда? — выпалил он. — Тебе, блять, сложно было к нам зайти и попросить картошку? — Голос повысился. — Тебе обязательно нужно было спать с незнакомыми парнями? — Он шагнул ближе. — То есть тебе было легче отдаться первому встречному, чем бесплатно взять у соседей? У МЕНЯ? — Он прищурился. — Скажи честно. Ты продолжала это делать? После того, как у нас было в сеновале? После того, как я сказал тебе, что люблю?

Я опустила голову. Слабо кивнула.

— Да… — прошептала я, рыдая.

Он отшатнулся, будто я плюнула ему в лицо. Он вскинул руки к небу, запрокинул голову, и из его горла вырвался звук – не крик, а скорее хриплый, надорванный стон, полный такого бессилия, что мне захотелось умереть тут же, на месте.

— Ева, ну вот что ты хочешь сейчас, чтобы я сделал? — закричал он в пустоту.

Я не выдержала. Я бросилась к нему, пытаясь обнять, вцепиться, удержать хоть как-то.

— Максим, прости меня! Пожалуйста! Давай всё начнём с чистого листа! Я всё объясню! Всё!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но его руки, сильные, привыкшие к работе, резко оттолкнули меня. Я отлетела на шаг, споткнулась, едва удержав равновесие.

— Да пошла ты на хуй, — выкрикнул он. — Дура конченная. Я из-за тебя изменил Кате, не понимая, какой бриллиант под боком держал. После её смерти я сгорал от вины. А ты… наша тихая, скромная Ева… сосала и трахалась за еду. Блять, даже Катя, когда спала со всеми подряд, этого не скрывала. Делала открыто. А ты… ты, шлюха ебаная, две жизни вела. Притворялась чистой. Всё. У меня нет сил. Нет сил на этот разговор.

Он развернулся, открыл дверь и сел за руль, даже не взглянув в нашу сторону. Двигатель взревел с новой, яростной силой.

Машина тронулась с места, подняв облако пыли и мелких камней. Она проехала мимо нас, и я успела увидеть в окне два маленьких, прижатых к стеклу лица – Маши и Вани.

Я заревела. Не заплакала – заревела. Громко, некрасиво, с надрывом, который рвался из самой глубины, из того места, где до сих пор жил образ чистого, нежного Максима, который бережно гладил мне волосы в сеновале. Звук был полным такого отчаяния, что, казалось, он должен расколоть хрустальное утро. Я никогда не верила, не могла даже представить, что он, мой Максим, обольёт меня такой грязью, такими словами, которые теперь навсегда въелись в кожу, в память, в саму душу.

Я повернулась к Ане, искала в её лице спасения, поддержки, хоть какого-то отражения своего горя. Она стояла неподвижно, застывшая, как статуя. Её руки были опущены вдоль тела, лицо – бледное, с плотно сжатыми губами. В её глазах не было шока от отъезда Максима. Там было что-то другое.

Я бросилась к ней, обвила её руками, прижалась к её груди, ища хоть капли тепла в этом внезапно ледяном мире.

— Почему? — захлёбывалась я, мои слёзы впитывались в ткань её футболки. — Почему ты всё это время молчала? Почему не сказала ему ничего? Не остановила? Он же детей увёз… Или ты… или ты тоже хочешь меня бросить? Оставить одну здесь? Аня, пожалуйста, не надо… Да, я последняя дура, но не бросай меня, прошу… Я же не выживу одна. Совсем…

Аня не ответила на мои объятия. Её руки оставались висящими по бокам. Она медленно, будто с трудом, высвободилась из моих цепких рук.

— А куда мне ехать? Некуда, — Аня холодно, без эмоций, произнесла.

— Аня, — я схватила её за руки, тряся, пытаясь достучаться, — почему ты на другие вопросы не отвечаешь?! Почему молчала?!

Она наконец подняла на меня глаза. В них не было сочувствия. Только усталая, беспощадная ясность.

— А что мне сказать-то? На месте Максима я бы сделала то же самое. Да что там, я бы, наверное, даже раньше дверь захлопнула. Это ж надо было до такого додуматься… — она покачала головой, и в этом движении было больше недоумения, чем гнева.

— Я же для нас старалась! — выкрикнула я, защищаясь, как загнанный зверь. — Чтобы выжить! Чтобы нас накормить! Чтобы…

— Скажи честно, — перебила она, — тебе за всё это время ни разу ничего бесплатно не давали? Просто так, по-человечески? Поэтому у тебя каждый раз глаза бегали? Поэтому так боялась, что я с тобой пойду, «светиться» не хотела? И эти твои странные, философские разговоры про «функцию секса»… это всё оттуда? От того, что ты сама не знала, куда себя деть, как оправдаться перед самой собой за то, что опустилась до такого уровня?

Я обречённо кивнула, слёзы текли по моему лицу безостановочно.

— Да. Всё да, Ань. Всё, как ты сказала.

Аня кивнула.

— Я правильно понимаю, что один из тех двух уёбков, которые напали на Максима, это тот, который в прошлый раз схватил тебя за руку у рынка? Когда ты сказала, что он просто хотел помочь с пакетами?

— Да, — прошептала я. — Это Армен.

— Ох… охренеть, — выдохнула она, и в этом выдохе был целый спектр эмоций: отвращение, ярость, и что-то вроде профессионального, почти циничного восхищения перед масштабом моего падения. — У меня просто, блять, слов нет. Вот если бы у меня спросили, кто из моего окружения способен на такое… продавать себя за еду… я бы рандомную кошку из подъезда назвала. И только потом, может быть, тебя.

— Аня… — я попыталась до неё дотронуться, но она отшатнулась, как от прокажённой. — У нас же… у нас с тобой ситуации…

— Если ты сейчас скажешь, — перебила она, — что у нас ситуации похожи, то я тебе, клянусь, язык отрежу прямо здесь. У нас нихрена не похоже! Я ебалась, потому что мне хотелось! Потому что тело просило! И я сама выбирала, с кем и когда! А ты… ты ебалась не по своей воле, а по нужде! Только с теми, кто был готов отдать за твою еблю пакет с морковкой! Понимаешь разницу, Ева? Это не секс! Это – бартер! Это – проституция в чистом виде!

Я замолчала. Что можно было сказать? Она была права. На все сто процентов.

Через долгую, мучительную паузу я спросила, почти не надеясь на ответ:

— Ты… ты меня осуждаешь?

Аня выдохнула.

— Блять, будь на твоём месте кто-то другой, я бы сказала, что мне глубоко похрен. Пусть все ебутся за что хотят. Но тебя… — она посмотрела на меня, и в её глазах впервые за этот разговор промелькнуло что-то человеческое, что-то вроде боли. — Тебя я осуждаю. Да. Потому что ты не кто-то. Ты – моя лучшая подруга. И это… это очень низко. Унизительно. И это уже второй прокол на твоём счету. Сначала – поебалась с женатым мужчиной, теперь узнаю, что ты и вовсе себя продавала. Но как… — она покачала головой, её недоумение было искренним, — как ты так долго продержалась? Обычно ты передо мной раскалывалась в первую же секунду. Как ты это в себе держала?

Я опустила голову.

— Боялась. Боялась именно этого. Твоего… осуждения. Что ты бросишь меня одну в этой деревне.

Аня ничего не сказала. Просто стояла, глядя куда-то поверх моей головы, в сторону пустой дороги. И вздохнула. Глубоко, устало.

— А что… что теперь будет? — прошептала я, уже не надеясь ни на что. — Как мы здесь… вдвоём?

Она посмотрела на меня. В её взгляде не было прощения. Не было тепла. Но была та же самая знакомая, железная воля к выживанию. Тот самый циничный расчёт, который держал нас на плаву всё это время.

— Не кисни, — её голос был уставшим. — Стоять и реветь – дело бесполезное. Максим не вернётся. Дети не вернутся. Пошли домой. Будем думать, что делать дальше.

Она развернулась и пошла по направлению к дому тёти Лены, не оглядываясь, не проверяя, иду ли я за ней.

Я постояла ещё мгновение, глядя на её удаляющуюся фигуру. И, всхлипнув в последний раз, вытерла лицо руками и поплелась следом. В дом. В нашу новую, ещё более страшную и пустую реальность, где не было даже иллюзии любви, а только холодные стены, приближающаяся зима и тяжёлый, невысказанный упрёк в глазах единственного оставшегося рядом человека.

Глава 56.

Мы сидели на диване с Аней. Я рассказывала всё. Говорила долго, путано, сквозь слёзы и комья стыда, выворачивая наружу всю грязь последних месяцев. Я рассказывала ей про первые дни на рынке, когда я ещё пыталась сохранить хоть видимость достоинства – позволяла только трогать грудь. Как расценки изменились после моей болезни – все стали требовать секс. Про то, что после первого и единственного раза с Арменом мне не понравилось. Грубо, по-животному, без капли нежности.

Рассказала про Давида. Про его странную, болезненную нежность, про то, как он видел во мне свою покойную жену, как его волосатые руки и акцент стали не отталкивать, а давать иллюзию заботы. Про наш «договор» – я только с ним, он обеспечивает меня продуктами, забирая у Армена овощи, создавая целую теневую экономику, центром которой было моё тело. Про подарки – редкую теперь зубную пасту, мыло, шашлыки.

Аня всё слушала с раскрытыми глазами. Не перебивала, не комментировала.

— Охренеть, — выдохнула она, когда я закончила. — У меня две мысли. Первая: как ты при таких условиях ещё умудрялась парней выбирать? С кем ебаться, с кем – нет. Это ж надо иметь стальные яйца… Вторая – я сейчас будто послушала отрывок из автобиографии самовлюблённой дуры, которая мнит себя королевой красоты.

Я моргнула, не понимая.

— В смысле?

— В прямом. Ну посуди сама, — она развела руками. — По тебе, выходит, пускают слюни сразу три мужика. Давид – твой нежный покровитель. Армен и его племянник – ублюдки, которые были готовы зарезать твоего кавалера Максима, чтобы ты от безысходности вернулась в их лапы. А, стой, даже четверо, если считать и самого Максима, который из-за тебя жену предал и чуть не подох. Я сейчас не удивлюсь, если мы пройдёмся по деревне, и каждый второй мужик окажется по уши в тебя влюблён.

— Ань, ну не смешно же, — пробормотала я, чувствуя, как щёки пылают от нового, нелепого стыда.

— Не смешно? — она подняла бровь. — Да это же готовая канва для дешёвого романа! «Рыжая красотка и её поклонники в апокалипсисе». Второсортного, конечно, но всё же.

— Ань, ну какие романы… — я сжалась в комок. — Что мне делать с Максимом? Как нам дальше жить?

Она посмотрела на меня с таким выражением, будто я спросила, как полететь на луну.

— Да забудь ты его, Ева. Окончательно и бесповоротно. Он не вернётся. Никогда. Измена, знаешь ли, очень хреновая вещь, которую даже врагу не пожелаешь пережить. А уж такую…

— Но это же не совсем измена! — попыталась я возразить.

— А что? — её голос стал резким. — Называй как хочешь – выживание, необходимость. Но по факту ты ему изменила. Когда вы, хоть и на словах, но связали свои жизни в этой… в этой грязной лжи.

— А у него? — вырвалось у меня с новой силой. — У него с Катей после сеновала тоже могло что-то быть. Разве это не измена по отношению ко мне? Да, она жена, но мы же, как ты говоришь, устно закрепили нашу любовь!

Аня задумалась. Я видела, как в её глазах мелькают аргументы, как она пытается выстроить логическую цепочку. Но, видимо, запуталась в этих хитросплетениях вины и предательства. Она махнула рукой, отмахиваясь.

— Блять, Ева, не еби мне мозги. В сортах говна я не разбираюсь. Разберётесь сами, если когда-нибудь встретитесь. — Она откинулась на спинку дивана. — Давай лучше ко второму вопросу. Как жить дальше. Как мне кажется, оставаться здесь надолго – самоубийство. Если эти уроды приходили к Максиму из-за тебя, то нет никаких гарантий, что не придут снова. А может, они всё время стерегли этот дом и ждали подходящего момента. Всё-таки в доме было пять человек – пусть один из них лежал как парализованный, и два маленьких ребёнка. А теперь нас тут двое. Две бабы. Им бояться нечего. Они могут нагрянуть в любой момент. — Она помолчала, её лицо стало сосредоточенным. — И я, блять, до сих пор не понимаю, почему ты им так нужна. Ты шикарная, да. Но неужели на всём рынке, во всей округе нет другой бабы, куда можно было бы пристроить свой член? У них что, на тебя антиаллергия какая-то? Или ты какая-то особенная?

Я пожала плечами.

— Ну, На рынке к ним и другие… девушки подходили. Занимались тем же. Я не знаю, зачем им именно я…

— Ладно, — вздохнула Аня. — Этот вопрос оставим открытым. Может, ты им уже и не нужна. Но рисковать нельзя. Нужно искать более безопасное место. Потому что если не они, то кто-то другой может напасть. Предпосылок более чем достаточно. Мир озверел.

— И куда? — спросила я безнадёжно. — Куда нам идти?

— Не знаю! Это твоя родная деревня, не моя! Ты тут выросла! Ты и говори, куда можно податься!

— Может, с кем-то объединиться? — я подумала вслух. — Хотя бы с теми же родителями Максима?

— Объединиться можно, — согласилась Аня, но её тон был скептическим. — Но будет высокий риск получить нож в спину. Даже от этих самых родителей Максима.

— Я их с детства знаю! Что они могут сделать?

— Ева, ты девять лет в деревне не была! Всё могло измениться! И если мамаша до сих пор сына простить не может из-за невестки – с башкой у неё проблемы. Нам нужен кто-то надёжный. С мужской силой. Кто дрова нарубит, защитит. Есть такие кандидатуры?

— Может… Давид? — выдохнула я. — Он… он меня замуж звал. Неоднократно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лицо Ани озарилось. Но это был луч холодного, расчётливого интереса.

— Ева, блять, что же ты сразу не сказала! Отличный вариант! У него и молочки навалом! Обожрусь творогом! Едем!

— Аня, только я… я не хочу… — я попыталась возразить, сжавшись внутри.

— Замуж? — она отмахнулась. — Да не парься. Сейчас никаких ЗАГСов нет. А когда всё устаканится… если устаканится, ты ему скажешь «до свидания» – мол, в быту не сошлись. И всё.

— Аня, какая же ты всё-таки… коварная, — прошептала я беззлобно. — Но я… я в целом к нему не хочу. Это значит, мне придётся с ним… каждый день… трахаться… А если Максим вернётся? А я уже буду… принадлежать другому…

Аня посмотрела на меня так, будто я только что заговорила на древнекитайском.

— Блять, Ева, серьёзно? Почему, когда ты подставляла своё влагалище ради картошки кому попало, ты об этом не думала? И ты сама же сказала – он был с тобой нежен. Что ты сама захотела, чтобы ебал тебя только он!

— Я выбрала его среди ТЕХ троих! А не вообще!

— Ева, что-то ты сегодня очень много разговариваешь, — холодно заметила Аня. — Нам тут выживать надо. Не романсы петь.

Я посмотрела на неё, и вдруг до меня дошла вся чудовищная ирония ситуации.

— Аня… ты… ты сейчас ведёшь себя не лучше, чем Армен и Ашот. Ты тоже используешь моё тело. Как ресурс. И какая мне, в сущности, разница? Буду я, как сказал Максим, личной шлюхой у них или у Давида?

— Ты реально считаешь, что те уёбки, которые чуть не зарезали твоего возлюбленного, лучше Давида, который тебя, по твоим же словам, жалел и заботился?

— Нет… — выдохнула я.

— Вот и славно. Давид – на данный момент лучший выбор. Единственный логичный выбор. Ты пойми, — её голос стал чуть мягче, — любви не существует. Это химия, Ева. Выброс эндорфинов, о котором я тебе уже сто раз говорила. И даже если ты веришь в любовь – сколько семей живут не по любви? Ради детей. Ради денег. Ради крыши над головой. Родители выдали замуж. Чем ты хуже? Ты просто делаешь рациональный выбор в условиях дефицита всего. А твой Максим… — она покачала головой, — он не вернётся. Поверь мне. Я это знаю.

Я смотрела на неё, на её решительное, непоколебимое лицо. В её словах была леденящая, бесчеловечная логика. И против неё у меня не было аргументов.

— Ладно, Аня… я согласна. Но… как мы до него доберёмся?

— На великах, — ответила она, уже вставая с дивана. — Опасно, но выбора нет. Всё, погнали.

Она вышла из зала, оставив меня одну. Я сидела и смотрела на свои руки. Руки, которые целовал Максим. Руки, которые держали член Давида. Руки, которые теперь должны были держать руль велосипеда, везя меня к новой жизни в качестве товара с улучшенными условиями содержания.

Я медленно поднялась. Действительно, другого выбора не оставалось. Только движение вперёд, в эту новую, чёрную, беспощадную реальность.

Глава 57.

Мы с Аней достали папин велосипед из сеновала. Пыль столбом поднялась из-под колёс, когда мы выкатили его из сарая. Вместо седла была примотана изолентой старая куртка – следы давней, ещё папиной импровизации. Аня без лишних слов села на него, я – на свой велосипед, и мы поехали на рынок. Держались рядом – мало ли что. Каждая кочка, каждый шорох в придорожных кустах заставлял моё сердце замирать. Когда видели компанию парней, крутили педали что есть силы.

Через двадцать минут, вспотевшие и запыхавшиеся, мы въехали на грязную площадку перед рынком. У входа бросили велосипеды, помчались вглубь рынка. Народу заметно поубавилось – раньше толпы были, теперь редкие покупатели бродили между прилавками.

Добравшись до прилавка Давида, я замерла. Его там не было.

Вместо него – девушка лет двадцати. Высокая, стройная. Тёмные волосы до плеч, собраны в хвост. Смуглая кожа, красивое лицо, карие глаза с длинными ресницами. Такие же тёмные глаза, только в них не было его грубоватой мягкости, а была усталая, преждевременная серьёзность. Она перекладывала несколько оставшихся банок молока на прилавке, её движения были медленными, будто через силу.

Старшая дочь. Давид говорил про неё.

— И где твой Давидушка? — прошипела Аня, оглядываясь по сторонам.

— Его здесь нет, — пробормотала я.

— Как нет?

— Он всегда занимал это место, — я кивнула на девушку. — Но видишь её? Она… она очень на него похожа. Давид говорил… после одного из… визитов… что у него четыре дочери. Старшей – двадцать два. Думаю, это она.

Аня прищурилась, оценивающе осмотрела девушку.

— Пошли, спросим.

Мы подошли. Девушка подняла на нас глаза.

— Здравствуйте, — начала я, пытаясь улыбнуться. — Меня зовут Ева, это моя подруга Аня. Вы… вы очень похожи на Давида. Случайно, вы не его дочка?

Девушка слабо улыбнулась в ответ. Улыбка была похожей на мою – усталой, безрадостной.

— Спасибо. Мне все так говорят. Да, Давид – мой папа. Меня зовут Лиана.

Она говорила чисто, почти без отцовского акцента, только лёгкий, певучий оттенок оставался в интонациях.

— Какое красивое имя! Приятно познакомиться! — я заговорила быстрее. — Не подскажете, где он сам? Нам…

— Нам очень нравится ваш творог! — перебила Аня. — Хотели бы обменяться!

Лиана посмотрела на нас, и её лицо словно потемнело. Глаза опустились.

— Папа… папа умер.

Эти два слова ударили по мне с такой физической силой, что я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Я инстинктивно схватилась за край прилавка. Взглянула на Аню. Её каменное лицо на миг исказилось – она явно не это планировала услышать.

— Умер? — переспросила я глухо. — Когда?

— Примерно три недели назад. Его нашли здесь, за прилавком. Армен, его друг, нашёл. Лежал… мёртвый. Инфаркт, наверное.

— Примите соболезнования, — выдавила я. — Вы держитесь молодцом.

— Спасибо. Папа учил быть сильной. Только… у меня остались три младшие сестры. Мама умерла давно. Не знаю, как мы теперь…

Её голос дрогнул, но она не заплакала. Эта сдержанность была страшнее любых рыданий. Мне стало до боли жаль её, жаль этих девочек, жаль Давида с его грубой нежностью и несбывшимися надеждами.

— На самом деле, мы пришли не из-за творога, — начала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Мне ваш папа…

Аня снова резко вклинилась. Её голос звучал неестественно бодро:

— Ваш отец обещал дать рецепт! Чтобы творог был таким же вкусным, как у вас. Мы очень надеялись…

Лиана посмотрела на нас с лёгким недоумением, но слишком измотанная, чтобы углубляться.

— Правда? Извините… сейчас я вам помочь не смогу. Рецепт дома, в тетрадке. Хотите, я завтра принесу?

— Да, мы придём завтра, — быстро сказала Аня, хватая меня за локоть. — До свидания. Держитесь.

— До свидания, — кивнула Лиана, уже отворачиваясь к своим пачкам творога, в свой мир горя и забот.

Я не успела вымолвить ни слова, как Аня с силой оттащила меня в сторону. Её пальцы впились мне в руку.

— Аня, ты что делаешь? Что это вообще было? — прошипела я, пытаясь вырваться.

— Тише! — зашептала она. — Не ори! Ты что, ты ей прямо в лоб хотела выпалить что-то вроде: «Ваш папа меня трахал за творог и звал замуж. Я приехала, чтобы сказать да, так что можете считать меня мачехой. Давайте жить как семья?»? Так, что ли?

Я тоже перешла на шёпот:

— Аня, бред не неси! Я бы не так сказала… Ну, чуть по-другому. И мы же для этого ехали – объединиться с семьёй Давида! Сейчас им как раз помощь нужна!

— Блять, нет, Ева! — её глаза сверкнули холодным гневом. — Не для этого! Мы ехали сюда, чтобы оказаться под крылом Давида! Мужика! И сколько ему было лет, если его старшая дочь всего на пять лет младше нас? Педобир какой-то!

— Какая разница! — я пыталась говорить логично, но голос срывался. — И почему ты против? Вшестером надёжнее! Я думаю, Лиана не откажется от помощи! Видишь, какая она милая, несчастная…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет, нихрена не надёжнее! — отрезала Аня. — Две бабы или шесть баб – разницы нет, тем более троим из них нет и двадцати двух! Нам, блять, самим выживать надо, а не в благотворительный приют превращаться! И сейчас связываться с его семьёй – смертельно опасно!

— Почему? — не понимала я.

— До тебя не дошло? — Аня приблизила лицо ко мне. — Лиана сказала – Давид умер три недели назад. Твоего Максима чуть не прикончили в ночь на 13-е августа. Примерно те же сроки. И нашёл его, по её словам, Армен. Поняла теперь?

Ледяная волна прокатилась по моей спине. 12-го августа мы с Аней и детьми были на рынке. Армен узнал про мой договор с Давидом. Он вышел из себя… А потом Давид «умер от инфаркта». А ночью напали на Максима, чтобы я, потеряв и его, и источник пропитания, приползла к Армену на коленях. Всё складывалось в чудовищную, безупречную мозаику.

— Ты думаешь… — прошептала я, чувствуя, как холодеют губы, — что это Армен убил его?

— На все двести процентов, — без тени сомнения ответила Аня. — Поэтому нам нужно отсюда валить. Быстро и тихо.

Мы бросились к выходу, стараясь идти быстро, но не бежать, чтобы не привлекать внимания. Однако в третьем ряду, у знакомого овощного прилавка, нас всё равно заметили.

Армен вылез из прилавка. Его лицо, грубое, с щетиной, озарилось недоброй, торжествующей улыбкой. Он перегородил нам путь.

— Красавица, а я думал, што ты раньшэ ко мнэ придёшь!

Я замерла. Страх сковал всё тело, сжал горло. Передо мной был не просто грубый торговец. Это был убийца. Человек, который лишил жизни Давида и чуть не лишил Максима.

— Вы… — мой голос прозвучал тихо, но я заставила себя говорить, глядя ему прямо в глаза, в эти тёмные, бездонные колодцы жестокости. — Вы зачем убили Давида?

Его улыбка сползла с лица, сменившись мгновенной, дикой яростью. Он сделал шаг вперёд.

— Ты сама виновата! — прошипел он, и брызги слюны попали мне в лицо. — Ты абманула мэня! Ва-первых, Максим нэ был тваим парнэм! Он был просто любовник, и он нэ давал тэбэ фрукты, у нэго нэт сада! Он сам всё рассказал, пока я нож в спину втыкал! Ва-втарых, ты мэняла сэкс у Давида на маи жэ оващи! За маей спиной! Давид был крысай! И он палучил па заслугам! Оба умэрли из-за тебя, патаму што ты мэня абманула! Шлюха!

Каждое его слово было ударом. Я чувствовала, как подкашиваются ноги.

— Что вы за человек?! — голос продолжал дрожать. — В первый раз показались хорошим! Я бродила с молоком, все игнорировали, только вы помогли! Объяснили, что молоко никому не нужно! А теперь… убиваете людей! Зачем я вам?! Скажите!

Он схватил меня за запястье. Железная хватка.

— Мэньшэ знаэшь – крэпчэ спишь! Пашли!

Я попыталась вырваться, но он был невероятно силён. И в этот миг Аня, молчавшая всё это время, с размаху ударила его ногой между ног. Удар был точным, свирепым, вложенным в него всей силой её отчаяния и ярости.

Армен издал звук, что-то среднее между стоном и визгом. Его лицо исказилось гримасой нечеловеческой боли. Он разжал мою руку, схватился обеими ладонями за пах и согнулся пополам, а затем рухнул на грязный пол, забившись в немом, судорожном припадке агонии.

— Ах ты… сука… — выдохнул он, сквозь стиснутые зубы, и в его глазах, полных слёз от боли, плясали молнии чистейшей, беспредельной ненависти.

— Надо было сразу дать ему по яйцам. Всё равно ничего путного не сказал, и нового не узнали, — Аня схватила меня за руку. — А теперь бежим!

Мы рванули прочь, не оглядываясь. Наш бег по пустым рядам отдавался гулким эхом. И сзади, сквозь хрипы и стоны, донёсся его крик, полный клятвы и обещания:

— Я… я вэрнусь за вами! Ждитэ, суки! Ждитэ!

Мы вылетели на рынка, вскочили на велосипеды. Руки тряслись так, что я едва удержала руль. Мы понеслись по дороге назад, давя на педали с такой силой, что казалось, лопнут лёгкие. Ветер свистел в ушах, но он не мог заглушить тот полный ненависти крик и воспоминание о его глазах, смотрящих на меня со дна кровавого колодца, который я сама себе вырыла.

Глава 58.

Мы влетели во двор тёти Лены, словно преследуемые всеми демонами ада, и бросили велосипеды прямо на землю. Колёса ещё крутились по инерции, когда Аня уже метнулась к сараю. Дверь распахнулась с протяжным скрипом, и через мгновение она вышла оттуда с лопатой в руках – старой, с потёртой деревянной ручкой и ржавым лезвием.

— Куда же ты нас загнала, милая… Куда же ты нас загнала… — бормотала она, сжимая черенок.

Голос её звучал не гневно, а устало, почти обречённо, и это пугало меня больше, чем любой крик.

— Ань, зачем тебе лопата? — спросила я, всё ещё пытаясь отдышаться.

Она посмотрела на меня, и в её глазах не было страха. Была холодная, чистая, животная решимость.

— Обороняться. Ты же сама прекрасно слышала его крик. Он вернётся. И придёт не с цветами. Ты думаешь, он после такого простит? Он придёт убивать. И насиловать. Поочерёдно.

Я сглотнула комок в горле. Руки всё ещё дрожали.

— Ань, что это вообще было? На рынке?

— Я не ебу, Ева, — выдохнула она, начиная расхаживать по двору, как хищник в клетке. — У меня вопросов становится всё больше, чем ответов. Я до сих пор не понимаю, зачем ты ему нужна. Почему именно ты? В мире полно баб.

Я опустилась на крыльцо, чувствуя, как ноги больше не держат. Села на ступени, обхватила колени руками.

— Ань, — голос мой сорвался на шёпот, — ты как думаешь… он многих людей убил? Мог… мог ли он убить Катю?

Аня остановилась. Её взгляд стал отстранённым.

— Если он действительно помешан исключительно на тебе – вряд ли. Тронул бы только тех, кто стоит между ним и тобой. Давид встал. Максим встал. По ней определённо работал другой человек или даже группа лиц. Цель была просто украсть у неё пакет с продуктами, а это Армену явно не нужно. У него свои овощи. Так что, скорее всего, нет. — Она помолчала и добавила, глядя на меня: — Ты молодец, кстати, что не ляпнула, что Максим жив. Лишнего хвоста у него не будет. Хотя, кто его знает… но второй раз Максиму точно не повезёт.

И тут калитка скрипнула.

Мы обе вздрогнули, как на пружине. Аня в одно мгновение встала в полуобороте, загораживая меня собой. Во двор, осторожно оглядываясь, зашёл паренёк. Лет восемнадцати. Он был худым – узкие плечи, длинные, как у кузнечика, ноги. Русые волосы торчали в разные стороны, будто он неделю не причёсывался. Лицо мальчишеское, с россыпью веснушек на носу и щеках, большие светло-карие глаза смотрели на нас с любопытством и лёгкой растерянностью. На плече висела потёртая холщовая сумка, явно набитая чем-то тяжёлым. Он выглядел безобидно, почти комично на фоне нашего напряжения.

— Здравствуйте! — крикнул он, улыбаясь. Улыбка была робкой, но искренней.

Аня сразу замахнулась лопатой, держа её на уровне его головы.

— Не подходи! Стоять!

Парень отпрянул, его улыбка мгновенно сползла с лица, сменившись испугом.

— Вы чего? Я… я не опасный!

Аня не опускала лопату. Она наклонилась ко мне, не отводя от него глаз, и прошептала так тихо, что едва слышно:

— Что это за симпатичный паренёк? Ты его знаешь?

— В первый раз вижу, — так же тихо ответила я, вглядываясь в его лицо.

Он, как будто услышав наши перешёптывания, поспешно заговорил:

— Я Вадик. Почтальон. Сам я из Светлоярска.

— Что за Светлоярск? — прошептала Аня мне.

— Помнишь, когда мы говорили про местный праздник Междулесье, я сказала, что у нас в округе шесть деревень? Вот это один из них.

Аня повысила голос, обращаясь к Вадику:

— Что ты тут забыл? Где наш местный почтальон?

— Из шести деревень только я один, — сказал он с какой-то наивной гордостью. — Мечусь туда-сюда. Время такое… никто уже толком нигде не работает. Кому-то же надо.

— А ты почему работаешь? — Аня прищурилась, всё ещё не доверяя.

— На чистом энтузиазме! — он улыбнулся. — Не могу не помогать людям в такое тяжёлое время. Кто, если не я?

— Чем помогать? — не отступала Аня. — Письма счастья разносишь?

— Ну, — он почесал затылок, сбивая и без того растрёпанные волосы ещё сильнее, — доставкой газет, передаю важную информацию. Люди же хотят знать, что происходит в мире. А интернета нет, телевизора нет… только газеты.

— Ты знаешь, кто печатает эти газеты? — спросила она, и в её голосе появились нотки настоящего интереса.

Вадик пожал плечами.

— Точно не знаю. Но тот, кто привозит нам свёртки из города… он говорил, что газеты печатают люди, которые как-то связаны… с теми самыми. С хакерами. Которые всё это начали.

У нас с Аней синхронно расширились глаза. Мы переглянулись.

— Не пизди, — резко бросила Аня.

Вадик сначала удивлённо моргнул, явно не ожидая такого резкого мата из уст хрупкой блондинки, а потом спокойно пожал плечами:

— Мне так сказали. Хотите верьте, хотите нет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А вы… — вмешалась я, чувствуя, как в груди что-то ёкает от этой информации, — вы случайно не знаете, зачем они это делают? Зачем заставляют рассылать газеты?

Вадик покачал головой.

— К сожалению, не знаю, — сказал он. — Но у них явно есть свой интерес в этом. Иначе зачем тратить силы? Печатать, развозить… на это ведь тоже ресурсы нужны. Значит, им это зачем-то нужно.

— А ты сам нахрена сюда пришёл? — вернулась к своему Аня.

— Да, точно, забыл самое главное! — он хлопнул себя по лбу. — Сейчас хожу по деревням и предупреждаю. В последние дни… стало очень опасно. Непривычно опасно. Сильно выросла смертность и преступность. Жители рассказывают… — он понизил голос, и в нём зазвучал неподдельный страх, — что некоторые врываются в дома компаниями. Избивают. Забирают всё: еду, спички, тёплые вещи, скот, если есть. А кто-то… — он сглотнул, — кто-то врывается и просто ворует девушек. Увозят на машинах куда-то. И никто потом не знает их судьбу. А кто-то… просто убивает. Потому что может.

— Как это – «потому что может»? — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Кем нужно быть…

Аня опустила лопату:

— Ев, да любым. Когда понимаешь – можешь убить и наказания не будет. Вот для этого и нужны государства с законами, полиция. Чтобы держать в узде всё то звериное, что сидит в каждом из нас.

Вадик кивнул, соглашаясь.

— Да, именно, — сказал он. — Поэтому будьте осторожны. Не открывайте дверь незнакомым, не ходите по ночам, держитесь вместе. — Он помолчал, потом добавил: — Кстати, держите газету.

Он подошёл к нам ближе, начал рыться в сумке. Рука нырнула внутрь, зашуршала.

— Так, медленнее доставай, — Аня резко подняла лопату снова, шагнув вперёд и заслоняя меня собой.

— Да нет у меня оружия, — вздохнул он. — Вы чего?

— Я сказала – медленнее, — повторила Аня, не моргнув глазом.

Вадик послушно замедлил движения. Медленно, демонстративно медленно, словно разоружаясь перед полицейским, вытащил из сумки свёрнутую газету. Показал её нам, повернув в разные стороны, чтобы мы видели – ничего больше в руках нет.

Только тогда Аня опустила лопату, выдохнув сквозь зубы.

Я подошла и взяла газету из его рук. Бумага была грубой, дешёвой, печать – кривой, кое-где буквы расплывались.

— Вы не обращайте внимания на мою подругу, — сказала я, поднимая взгляд на Вадика и пытаясь улыбнуться. — Просто всего опасается. Времена такие. Меня, кстати, зовут Ева, а её – Аня. Мы были бы не против, если бы вы почаще приносили газеты. Если редакция и вправду связана с теми хакерами, то значит, они не просто так распространяют эти газеты. Ответ может быть в этих статьях.

Вадик снова улыбнулся, на сей раз более открыто.

— Буду приносить. Только… если мы перейдём на «ты». — Он сказал это немного застенчиво, как школьник, предлагающий дружбу.

Я кивнула.

— Хорошо. Перейдём. А… сколько вообще вышло газет?

— Вот это четвёртая газета, — сказал он, кивая на свёрток в моих руках. — В первых трёх в основном рассказывалось про смертность, хаос на улицах городов планеты. А этот номер чуть интереснее получился. Не буду спойлерить.

Повисла пауза. Я смотрела на газету в руках, чувствуя, как любопытство разгорается внутри, смешиваясь с каким-то тревожным предчувствием.

Вадик поправил сумку на плече.

— Ладно, — сказал он, — я дальше пошёл по домам. Приятно было познакомиться.

— Спасибо тебе, — сказала я искренне. — И… осторожнее там.

Вадик улыбнулся ещё раз – светло, почти беззаботно, будто не было никакого апокалипсиса, никаких убийц и бандитов, – кивнул и вышел из двора. Калитка скрипнула, захлопнулась с глухим щелчком замка. Мы стояли несколько секунд, слушая, как его лёгкие шаги затихают на пыльной дороге.

Аня повернулась ко мне. Её лицо было строгим.

— Ев, не будь такой, блять, милой со всеми подряд. И не надо каждому встречному выкладывать наши имена. Он даже не спрашивал. Ты сама же понимаешь, в какой полной жопе мы сидим. Любой из них, — она махнула рукой в сторону калитки, — любой может оказаться последним человеком, которого ты увидишь. Или тем, кто приведёт за собой тех, кто оборвёт наши жизни.

— Ань, ну не нужно так о каждом, — возразила я, но без прежней уверенности. — Не все же монстры вокруг. Парень вот милый. И симпатичный, сама же сказала. Неужели в нём может быть что-то плохое?

— В каждом может быть что-то плохое, — безжалостно парировала Аня. — И симпатичная внешность – самый удобный камуфляж. Пошли лучше в дом. Посмотрим, что там эти гении-разрушители мира нам поведали.

Она взяла лопату и понесла её обратно в сарай, а я, сжимая газету, пошла к дому.

Глава 59.

Мы уселись на диване в зале, и старые пружины жалобно скрипнули под нашим весом. Я развернула газету на коленях, разглаживая помятые края, и взгляд сразу побежал по заголовкам. Аня придвинулась ближе, заглядывая через моё плечо, её дыхание касалось моей щеки.

Первые статьи были предсказуемыми, почти банальными в своей мрачности. «Преступность достигла критических масштабов». «Смертность растёт в геометрической прогрессии». «Хаос в городах: мародёрство, насилие, распад социальных связей». «Продолжающиеся атаки на резиденции глав государств». «Бегство правительств: кто следующий?». «Массовое переселение в деревни и на дачи: побег из городов-призраков».

Слова сливались в один длинный, безнадёжный вопль умирающего мира. Я пробегала глазами по строчкам, не задерживаясь, впитывая информацию, но не позволяя ей проникнуть слишком глубоко. Иначе можно было сойти с ума от осознания масштаба катастрофы.

И вдруг мой взгляд зацепился за заголовок, выделенный жирным шрифтом в самом центре разворота.

«ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА ИЛИ НОВЫЙ ОБМАН? ПОПЫТКА ВОССТАНОВЛЕНИЯ МИРОВОЙ ЭКОНОМИКИ».

Я ткнула пальцем в статью, чувствуя, как внутри вспыхнула искра надежды – слабая, почти незаметная, но всё же.

— Ань, смотри, — выдохнула я.

Аня перехватила газету из моих рук, прочистила горло и начала читать вслух, медленно, отчётливо, будто каждое слово нужно было произнести так, чтобы оно отпечаталось в воздухе.

— «Ряд ведущих государств, образовав экстренный координационный совет, предпринял последнюю, отчаянную попытку остановить экономический коллапс путём возврата к архаичной, но проверенной форме – бумажным деньгам, — начала она, и голос её звучал ровно. — Инициатива предполагала создание единой мировой валюты «планетс», призванной заменить собой хаос натурального обмена и бартера, восстановить товарно-денежные отношения между уцелевшими анклавами и заложить фундамент для новой, управляемой финансовой архитектуры».

Она сделала паузу, перевела дыхание, и я увидела, как её брови медленно ползут вверх.

— «На первом этапе планировалась тотальная национализация всех сохранившихся бизнес-активов с последующей их «обратной приватизацией» после стабилизации обстановки. Каждому зарегистрированному гражданину на подконтрольных территориях должна была быть выдана единовременная, фиксированная и, что ключевое, РАВНАЯ для всех стартовая сумма «планетсов», предназначенная для обеспечения базовых потребностей, с параллельным гарантированным трудоустройством на общественные работы для получения последующей заработной платы. Всё было тщательно просчитано, согласовано на международном уровне и торжественно принято. В случае успеха в этих государствах планировалось распространить модель на отстающие и развивающиеся страны, постепенно охватывая весь мир».

Она помолчала, и я почувствовала, как в её голосе появляются сардонические нотки.

— «Главы государств-участников выступили с обращением через уцелевшие каналы связи. Однако ожидаемой волны надежды и поддержки не последовало. Основным камнем преткновения стала декларируемая «равность стартовых условий». Владельцы недвижимости, транспортных средств, драгоценностей, а также бывшие обладатели крупных цифровых и материальных сбережений оказались категорически не готовы к символическому обнулению своего социального статуса. Отсутствие даже намёка на программу компенсаций за утерянное имущество было воспринято как акт откровенного грабежа. Представители малого и среднего предпринимательства, чьи активы подлежали принудительной «временной» национализации, выразили полное недоумение и несогласие с перспективой работать себе в убыток после гипотетического возврата бизнеса. Таким образом, вместо консолидации и обретения надежды, проект спровоцировал лишь новую, ещё более мощную волну социального негодования. Под её давлением четверо из сорока глав государств-участников сложили свои полномочия и бесследно исчезли. Их дальнейшая судьба, как и судьба самой инициативы, остаётся под большим вопросом».

Она захлопнула газету, бросила её на диван.

— Эх… — я выдохнула, и в груди что-то сжалось. — Жалко, что не получилось. Идея-то была хорошая. Хоть какая-то попытка собрать осколки.

Аня повернулась ко мне так резко, что я вздрогнула. В её глазах плясали голубые огоньки насмешки.

— В чём хорошая? — переспросила она, и голос прозвучал почти издевательски. — Ева, ты серьёзно? Сразу было понятно, что процент успеха этой идеи равен ноль целых хрен десятых. Это просто жалкая попытка наебать людей на отсутствии финансовой грамотности. Не вышло. И слава богу.

— Почему? — удивилась я искренне.

— Ев, ты задаёшь вопросы, будто провела четыре года на экономическом не за учебниками, а за вязанием, — сказала она, и в голосе не было злости, только усталое терпение. — Ну, вспоминай базис. Электронные деньги по сути не имели внутренней стоимости – это просто цифры на счету. Их ценность держалась исключительно на коллективной вере в систему, в банки, в стабильность государств. Это отличается от золотого стандарта прошлого, когда деньги можно было обменять на драгоценный металл. Теперь же они предлагают вернуться к бумажкам. К бумажкам, Карл! Ключевой парадокс: новая валюта будет работать ТОЛЬКО в одном случае – если люди снова начнут слепо верить. А верить в кого? В те самые институты, которые в один прекрасный день отключили свет, воду, связь и бросили всех, как щенков в мешке, в ледяную воду? Доверия к ним – меньше нуля. В минус ушло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Но разве так сложно… попробовать поверить снова? — настаивала я, мысленно рисуя себе картины: тёплый свет лампы, тихое гудение холодильника, журчание воды в кране. — Им что, действительно нравится жить в постоянном страхе, в грязи, в холоде? А так ведь появится хоть какой-то шанс… свет, связь, отопление. Хоть какая-то предсказуемость завтрашнего дня.

— А по-твоему справедливо, что новые деньги будут распределяться поровну? — она подалась вперёд, вглядываясь в моё лицо. — Тогда миллиардер и студент получат одинаково. Бред же. Человек, который всю жизнь копил, вкладывал, строил империю, и парень, который вчера окончил универ и не заработал ни копейки, – оба получат одну и ту же сумму. Как это может быть справедливо?

— А мне кажется, — я сжала кулаки, чувствуя, как поднимается упрямство, — что люди с детьми, пожилые, больные просто не выживут в режиме «каждый за себя». Через пару недель голода даже несправедливая система покажется спасением. И воровство и насилие требуют постоянного стресса, риска, морального истощения. Большинство предпочтёт хоть какую-то стабильность, даже если начнут «с нуля» или с меньшим, чем заслуживают.

Аня посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом вздохнула.

— Милая, я тебя прекрасно понимаю, — сказала она мягче. — Но ты взгляни глубже. Ну вот в городах сейчас врываются люди в квартиры, ломают, уничтожают, воруют. Некоторые просто вламываются в чужие квартиры, занимают пространство, выживают более слабых из их собственных домов. — Она провела рукой по волосам, откидывая прядь со лба. — А кто компенсирует всё это? Никто. Государства не вернут тебе разбитую мебель, украденные вещи, потерянную квартиру. Эти люди будут вынуждены вкалывать очень много, чтобы просто вернуться хотя бы на минимальный уровень жизни. За счёт своих новых зарплат покупать то, что у них отняли. — Она встала с дивана, начала ходить по комнате, и я видела, как в её голове выстраивается логическая цепочка. — И даже если население примет новую валюту, то всё равно будет раскол. Молодые, физически сильные, те, у кого есть оружие или ресурсы – всё равно могут попытаться жить «вне системы», грабить караваны с этими самыми «планетсами», контролировать районы, устанавливать свои правила. А те, кто потерял всё – бывшие богачи, владельцы бизнесов – будут саботировать, требовать компенсаций, устраивать диверсии. Люди хотят вернуть СВОЁ. Не начинать с чистого листа. — Она остановилась, повернулась ко мне. — И ещё раз повторю – как доверять государствам, которые уже один раз их предало, хладнокровно отключив всё?

Я смотрела на неё, чувствуя, как её аргументы давят на меня, разбивая мои наивные надежды.

— То есть ты в этой ситуации тоже лучше бы продолжила выживать, чем вернуть частичку нормальной жизни? — спросила я тихо.

— Да, — ответила Аня без колебаний, и в её глазах не было ни капли сомнения.

Я откинулась на спинку дивана, закрыла глаза.

— Ань, ну ведь тогда… тогда наша планета никогда не вернётся на рельсы, — прошептала я. — И население сократится до 99 процентов. Выживут только самые жестокие, самые беспринципные. Те, у кого нет ничего человеческого.

— Ев, я тебе ещё раз повторяю, введение новой валюты – не спасение. Это новый повод для резни. Потому что недовольных будет в разы больше. И убивать будут не за банку тушёнки, а за пачку цветных фантиков. Мало кто захочет начинать с нуля, когда в памяти ещё жива картинка прошлой жизни. Когда ты знаешь, что у тебя БЫЛО.

— Зачем тогда вообще печатать такую статью? — спросила я, глядя на газету, как на ядовитую змею. — Если план провалился, зачем рассказывать об этом?

— Если эта газета и вправду рупор тех, кто всё обрушил, то они откровенно насмехаются. Над правительствами, над их беспомощностью, над этими жалкими попытками заткнуть пальцем дыру в дамбе. И они явно хотят добить остатки доверия к любым институтам, настроить людей против любой попытки восстановить контроль. У них свой интерес. Большой и тёмный. А вот какой… — она пожала плечами, — это пока загадка. Но меня больше всего умиляет, что они, суки, зачем-то суют сюда же анекдоты, кроссворды и судоку. Чистейшей воды издевательство, — она взяла небольшую паузу и продолжила: — Ладно, Ев, лекцию по макроэкономике в условиях апокалипсиса закончили. Нам нужно готовиться к ночи. Армен может объявиться когда угодно.

Моё сердце ёкнуло. Я совсем забыла. Его крик, полный ненависти: «Я вернусь за вами! Ждите!»

— Будем спать на чердаке сегодня, — продолжала Аня, и я видела, как в её голове уже выстраивается план. — Там безопаснее всего сейчас. Нужно перетащить туда матрас, подушки, несколько одеял – всё-таки там холоднее, чем здесь. Взять несколько сковородок для самообороны. Ну и еду с водой на всякий случай.

Хотя ещё был только день, солнце стояло высоко в небе, заливая комнату золотым светом, Аня была права. Нужно было подготовиться как можно раньше к возможному штурму. К возможной смерти.

Глава 60.

Мы договорились спать по очереди, сторожить. Так было безопаснее. Слова «безопаснее» теперь имели вкус ржавого гвоздя и запах страха. Я не знала, который час, но было темно. Время растеклось, как чернильное пятно в воде. Луна стояла высоко в небе, яркая и холодная, заливая мир призрачным серебристым светом. Звёзды усыпали небосвод так густо, как я никогда не видела в городе. Без электричества, без светового загрязнения, небо открылось во всей своей древней красоте.

Аня мирно спала на нашей самодельной постели – матрасе, накрытом несколькими одеялами, с подушками под головой. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, обнимая подушку. Её дыхание было ровным. Лицо в лунном свете казалось почти детским, мирным, лишённым той обычной настороженности, которую она носила наяву как броню.

Я сидела, прижавшись коленями к груди, у маленького чердачного окна, и смотрела. Смотрела на очертания родительского дома, на пустую, белую от лунного света дорогу, на тёмный силуэт сарая. Это был мой мир. Маленький, искалеченный, но мой.

И тогда появилась машина.

Она выплыла из темноты беззвучно, на выключенных фарах, как призрак. Чёрная, без опознавательных знаков, она остановилась прямо напротив моего дома. Сердце у меня упало куда-то в живот, замерло, а потом рванулось в бешеной, панической скачке.

Из машины вылезли четыре фигуры. Двоих я узнала мгновенно, даже на этом расстоянии, в этом скудном свете. Армен и Ашот. Двое других были незнакомы, но от этого не становилось легче.

Я метнулась к Ане, как ошпаренная. Упала на колени рядом, начала трясти её за плечо, зашептала, и мой шёпот был полон такого животного ужаса, что он, казалось, должен был разбудить мёртвых.

— Аня! Аня, проснись! Они! Они приехали!

Она открыла глаза не сразу. Сначала её веки дрогнули, затем взгляд, мутный от сна, устремился в темноту, пытаясь понять, что происходит. И в её глазах, как по щелчку, вспыхнуло то самое ледяное, боевое понимание. Она вскочила с матраса одним движением, бесшумно, как кошка. Её рука уже тянулась к тяжёлой чугунной сковороде, лежавшей рядом на полу.

— Где? — её голос был хриплым от сна, но абсолютно чётким.

Я показала пальцем, дрожащим, как осиновый лист, в сторону окна.

— Там. У родительского дома.

Мы обе подбежали к окну, пригнувшись.

Четверо мужчин поделились на группы. Двое направились к дому, один – к сараю, последний – к бане. Они двигались быстро, целенаправленно. Двери распахивались с глухими ударами, мужчины скрывались внутри. Я видела вспышки фонариков, скользящие по окнам.

Через минуту все четверо снова собрались во дворе, встали в круг, начали что-то обсуждать. Армен жестикулировал, показывая то на дом, то на дорогу. Остальные стояли молча, ожидая решения.

А потом они развернулись и направились к машине, к багажнику, и открыли его. В лунном свете блеснули металлические канистры. Они взяли их и, не торопясь, направились обратно.

Я не сразу поняла. Моё сознание отказывалось принимать это. Но когда первый из них поднял канистру и стал поливать стену моего дома прозрачной, маслянистой на вид жидкостью, мир перевернулся. Сердце закололо так остро, что я вскрикнула, но звук застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип.

Они обливали всё. Дом, сарай, баню. Жидкость блестела на брёвнах, стекала на землю. Запах бензина долетел даже сюда, на чердак, резкий, едкий, отвратительный.

Армен достал из кармана коробок спичек. Чиркнул. Яркая вспышка осветила его лицо – искажённое, злое, торжествующее.

Он бросил спичку. Огонь вспыхнул мгновенно, жадно, как живое существо, пробудившееся от сна. Языки пламени полизали крыльцо, побежали по стенам, забрались на крышу. Сарай вспыхнул следом – сухое дерево загорелось так быстро, что я едва успела моргнуть. Баня запылала последней, но огонь был таким же яростным, таким же беспощадным.

Мой дом горел. Дом, где я родилась. Где сделала первые шаги. Где мама пекла пироги с вишней, а папа чинил старые часы на веранде. Где на стенах висели фотографии моего детства. Где в шкафу лежала мамина шаль и папин старый костюм, который мы с Аней так бережно упаковали и отнесли на чердак.

Всё горело.

Я не могла поверить. Не могла осознать. Внутри что-то взорвалось, вырвалось наружу диким, животным воплем. Я хотела кричать, бить кулаками по стеклу, разбить окно и прыгнуть вниз, броситься туда, остановить это безумие.

Но Аня была быстрее.

Она обвила меня одной рукой, прижала к себе так крепко, что мои руки оказались зажаты между нашими телами. Второй рукой она накрыла мой рот, зажав его ладонью так плотно, что я не могла издать ни звука.

Я дёргалась, пыталась вырваться, но она была сильнее. Гораздо сильнее, чем я думала. Её хватка была железной, непоколебимой.

— Тише, милая, тише, — прошептала она мне в ухо, и голос её дрожал, но был твёрдым. — Ты же не хочешь, чтобы они сделали с тобой то же самое.

Слёзы хлынули из глаз горячим, обжигающим потоком. Они текли по щекам, стекали на ладонь Ани, капали на пол. Я не могла остановить их. Не могла дышать. Не могла ничего, кроме как смотреть, как мой дом превращается в ад.

Мужчины стояли у машины, наблюдая за своей работой. Армен скрестил руки на груди, и даже на расстоянии я видела удовлетворение на его лице. Ашот что-то сказал, указывая на дом тёти Лены, и мой желудок сжался в ледяной узел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Они начали подходить к дому тёти Лены. К нам.

Аня прижала меня ещё сильнее, и мы обе легли на пол чердака, распластались на холодных досках. Она не отпускала меня, не убирала руку с моего рта. Сердце моё билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди и упадёт на пол с глухим стуком. Слёзы текли ручьями, заливали лицо, шею, впитывались в воротник футболки.

Я считала секунды в уме до своей смерти. Один. Два. Три.

Снизу послышался шелест травы – они обходили дом по периметру. Шаги. Тяжёлые, медленные. Они останавливались у каждого окна, и я слышала, как они прикладывают лица к стеклу, ищут нас.

Послышался голос. Низкий, неразборчивый. Потом ответ, уже яснее:

— Их здэсь нэт.

Второй голос, более грубый:

— Пагнали в тот дом.

Шаги удалились. Шелест травы стих.

Аня медленно разжала хватку. Мы обе вскочили на ноги, потянулись к окну.

Четверо мужчин шли к дому Максима – туда, где зияли разбитые окна после той страшной ночи. Переглянулись. Армен что-то махнул рукой – мол, не стоит, там точно никого нет. Они развернулись, сели в машину. Двери захлопнулись. Двигатель взревел, и чёрный силуэт медленно тронулся, растворившись в ночи, увозя с собой своих демонов.

Мой дом продолжал пылать. Огонь пожирал его с яростью, с каким-то почти личным удовольствием. Сарай уже рухнул, взметнув фонтан искр к луне. Баня была одним огромным факелом. И дом… дом горел. Стены, крыша, всё, что было внутри – мамино свадебное платье в сундуке, мои школьные тетради, папины книги по столярке, фотографии, запахи, память – всё это превращалось в пепел, в дым, уносимый холодным ночным ветром.

Я заорала во весь голос:

— НУ ЗА ЧТО?! — голос мой сорвался, захлёбываясь слезами и соплями. — ЗА ЧТО ОНИ ТАК?! МОЙ ДОМ… ВЕЩИ… МАМИНЫ… ПАПИНЫ ВЕЩИ… ПАМЯТЬ… ВСЁ… ВСЁ!

Я била кулаками по пыльному полу чердака, рыдая навзрыд, теряя всякий контроль. Аня не пыталась меня остановить. Она просто сидела рядом, и её лицо в отблесках далёкого пожара было печальным.

Аня придвинулась ко мне, взяла мой подбородок в свою руку и мягко, но настойчиво подняла моё лицо, заставляя посмотреть на неё. Её пальцы вытерли мне слёзы со щёк, смешав их с пылью и сажей.

— Милая, — сказала она тихо, но очень чётко. — Сейчас главное – то, что мы живы. Мы тут. Дышим. Дом… дом – это чепуха в такой ситуации. Поверь мне. Дерево и брёвна. А память о родителях… — она ткнула пальцем мне в грудь, прямо в сердце, — они вот здесь. Пока ты жива – они с тобой. Они не в этих горящих стенах. Они в тебе.

Я смотрела на неё сквозь новые, уже не такие яростные слёзы.

— Аня… а огонь… он к нам не перекинется?

Она покачала головой, глянув в окно на бушующее пламя.

— Нет. Расстояние большое. И дом тут кирпичный. Не перекинется.

— И что… — всхлипнула я, — что дальше? Что будет с нами?

Аня крепко обняла меня, прижала мою голову к своему плечу. Её рука гладила меня по волосам, медленно, успокаивающе.

— Тише, малышка. С нами всё будет хорошо. Я думаю, эти уёбки теперь точно не вернутся. Они убедились, что нас тут нет, и явно подумали, что мы сбежали. Но нам на рынке светиться больше нельзя. А лучше вообще не уходить с нашего участка – максимум за водой. И то с опаской. — Она помолчала, потом добавила тише: — Кстати, я всё же думаю, что они не убивать шли. Ну, по крайней мере, тебя. Ты им живой нужна.

Я отстранилась, посмотрела на неё непонимающе. Слёзы всё ещё текли, но медленнее.

— Почему? — всхлипнула я. — Вот же, дом подожгли. Хотели, чтобы мы заживо сгорели.

— Нет, — покачала головой Аня. — Если бы хотели просто убить, подожгли бы сразу. Сразу после приезда. А они сначала зашли, искали. В дом, в сарай, в баню. Убедились, что никого нет, — и только тогда подожгли. Это была… чистка территории. Уничтожение твоего прошлого. Чтобы некуда было вернуться. — Она помолчала, её взгляд стал мрачным. — И вспомни, что говорил Вадик. Кто-то ворует девушек, увозит на машинах куда-то. Думаю, он про них говорил. Как минимум про них, потому что таких группировок может быть гораздо больше.

Мне стало холодно. Ледяной холод, пронизывающий до костей.

— Значит, они… они просто хотели забрать меня? — прошептала я.

— Да, — Аня кивнула. — И если бы мы были в том доме, они бы ворвались, схватили тебя. Может, и меня тоже. Увезли. И мы бы уже никогда не вернулись.

Слёзы высохли. Осталось только оцепенение, пустота.

Аня поднялась, потянула меня за руку.

— Ладно, дорогая, — сказала она мягко. — Давай спать. В такой ситуации тебе нужен отдых. Иначе ты не выдержишь.

Она повела меня к нашей самодельной постели, осторожно уложила, накрыла одеялом, укутала, будто маленького ребёнка. Потом легла рядом, обняла меня, прижала к себе.

— Спи, — прошептала она. — Я с тобой. Ты в безопасности.

Я закрыла глаза, пытаясь не слышать треск горящих балок, доносившийся сквозь ночь.

Глава 61.

Утро выдалось на удивление тёплым для начала сентября. Солнце уже поднялось над горизонтом, птицы заливались трелями, словно мира не коснулся апокалипсис. Но эта идиллия не приносила радости.

Я стояла напротив того, что когда-то было моим домом. Теперь это были лишь горы пепла и обугленных досок, почерневший кирпич печи, торчащий как надгробие. Запах гари всё ещё висел в воздухе, едкий и удушающий. Кое-где ещё тлели угли, поднимая тонкие струйки дыма к небу.

Сарай был уничтожен полностью – от него осталась только груда обугленного дерева и покорёженного металла. Баня превратилась в чёрный скелет, сквозь который просвечивало утреннее небо.

Всё, что я знала, всё, что любила, исчезло за одну ночь.

Слёзы текли по щекам ручьями – тихие, беззвучные, бесконечные. Я даже не пыталась их остановить. Просто стояла и смотрела на пепел, на то, что раньше было домом, где я училась ходить, где мама пела мне колыбельные, а папа рассказывал сказки перед сном.

Всё сгорело.

Послышались шаги за спиной. Быстрые, торопливые.

— Милая, ну ты зачем сюда пришла? — голос Ани прорезал утреннюю тишину.

Она выбежала из двора тёти Лены, добежала до меня и крепко обняла, прижимая к себе так сильно, что я почувствовала, как бьётся её сердце.

— Ты так себе только морально хуже делаешь, — продолжала она, гладя меня по спине. — К тому же я же сказала, чтобы из участка лишний раз не выходили. Это опасно, Ева. Мало ли кто следит за нами.

Я обвила её руками, вцепилась в её футболку, уткнулась лицом в её плечо.

— Ну почему? — выдохнула я сквозь слёзы, и голос сорвался на всхлип. — Почему бывают такие злые люди? Как их вообще можно называть людьми?

Аня молчала несколько секунд, просто держа меня, давая выплакаться. И тихо ответила:

— Милая, в апокалипсисе всегда люди звереют. Некоторых вообще не узнать. На первый план всегда выходит своё благополучие. Выживание любой ценой. А мораль, человечность, сострадание – всё это отходит на задний план. — Она вздохнула. — Так устроен человек.

Я отстранилась, посмотрела на неё сквозь пелену слёз.

— Ты же… — всхлипнула я, — ты же вот бережёшь меня… не только о себе думаешь…

Аня мягко улыбнулась, подняла руки и вытерла мои слёзы большими пальцами, медленно, нежно.

— Какой бы ты ни была идиоткой, — сказала она с теплотой в голосе, — ты всё же моя лучшая подруга. Ты не бросила меня в трудную минуту, когда мне было хуже некуда. И как теперь я могу не думать о твоей безопасности? — Она взяла меня за руку. — Всё, пошли во двор. Там уже пюре на подходе. Тебе сейчас нужно поесть. Иначе ты совсем без сил останешься.

Она потянула меня за руку, и я послушно потащилась за ней, бросая последние взгляды на пепелище. На то место, где когда-то била жизнь, а теперь царила смерть.

Минут через десять мы уже сидели на кухне за круглым столом тёти Лены. Перед нами дымились тарелки с картофельным пюре – густым, кремовым, с маслом, которое тает золотистыми лужицами. Аня положила себе полную тарелку, придвинула её ко мне, заставляя есть.

Я зачерпнула ложкой, отправила в рот. Вкус был знакомым, домашним – солёным в меру, с лёгким привкусом молока. Как всегда, Аня готовила идеально. Пюре таяло на языке, обволакивало горло теплом, успокаивало.

Аня сидела напротив, тоже ела, наблюдая за мной боковым зрением.

— Ев, — начала она, зачерпывая очередную ложку, — а когда картошку у вас собирают?

Я подняла взгляд от тарелки, не понимая.

— Ты о чём?

— Ну я про поле, засыпанное картофелем, — пояснила она, облизывая ложку. — Надо же выкопать их.

Я задумалась, пытаясь вспомнить.

— От сорта обычно зависит, — сказала я, снова зачерпывая пюре. — Вот мы с родителями где-то в десятых числах начинали копать. Тётя Лена, вроде как, чуть раньше собирала.

— То есть, по сути, уже сегодня можно? — в голосе Ани зазвучала та самая, знакомая, не терпящая возражений нота.

Я вздохнула, отложила ложку.

— Ань, у меня нет настроения сегодня… — пробормотала я, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью.

— Надо, Ева, надо! Чем быстрее – тем лучше! Тем более мы ещё с дровами не разобрались! Так что доедаем и сразу на поле копать картошку.

В этот момент резко, оглушительно скрипнула входная дверь в сенях. Звук был таким громким в утренней тишине, что мы оба вздрогнули, а ложки звякнули о тарелки. Аня мгновенно замерла, её пальцы поднялись к губам в немом приказе: «Тише!». Она схватила свою ложку крепче, как оружие, другой рукой потянула меня за рукав. Мы бесшумно скользнули со стульев и юркнули в соседнюю спальню, прижавшись к стене у дверного проёма.

— Вы здесь? — донёсся знакомый голос из коридора.

Шаги приближались – мерные, неторопливые. Мы аккуратно выглядывали из-за стены, затаив дыхание. Незнакомец дошёл до кухни, остановился, оглядываясь.

И когда он стоял спиной к нам, Аня быстро выползла из спальни, двинулась бесшумно, как кошка. Подкралась со спины, обвела его одной рукой по груди, прижимая к себе, а второй приложила ложку к горлу – острым краем, как нож.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не двигайся, — прошипела она холодно, и голос её не дрогнул.

Но незнакомец заорал – пронзительно, по-девчачьи.

И я поняла.

— Ань, стой! Это же Вадик! Почтальон! — я выскочила из спальни, бросилась к ним, быстро убрала её руки с него.

Аня отступила, посмотрела на паренька, стоящего перед ней с побелевшим лицом и широко раскрытыми глазами.

— Блять, Вадик, — выдохнула она, опуская ложку. — Вопишь как девочка.

— Страшно, когда прикладывают нож к шее! — выпалил он, потирая горло.

— Во-первых, — Аня подняла ложку перед его носом, — это ложка, дебил, а не нож. Во-вторых, ты какого хрена без стука вламываешься к двум хрупким девушкам? Хочешь, чтобы тебе по-настоящему чего-нибудь вставили?

Вадик моргнул, всё ещё приходя в себя.

— Мы же подружились вчера, — пробормотал он неуверенно.

— Кто подружился? — Аня скрестила руки на груди, и её взгляд стал ледяным. — То, что Ева назвала наши имена, ещё ни о чём не говорит. Ещё раз – нахрена ты сюда пришёл и напугал нас?

— Кто кого здесь ещё напугал, блин! — возмутился Вадик, и голос его дрогнул. — Я тут сейчас чуть в штаны не наложил. Ладно… — Он выдохнул, успокаиваясь. — Дошла до меня информация, что здесь подожгли соседский дом. Я… я испугался за вас и сразу помчался к вам, чтобы проверить, всё ли в порядке.

Моё сердце сжалось от его слов. Он переживал. За нас.

— Ой, как это мило, — выдохнула я, улыбаясь сквозь остатки слёз.

— Убедился? — не смягчалась Аня. — Живы, здоровы. Теперь можешь разворачиваться и валить на все четыре стороны. Пока цел.

— Ань, ну зачем ты так? — взмолилась я. Я повернулась к Вадику, который смотрел на Аню с растерянным выражением щенка, которого пнули. — Вадик, ты, наверное, голодный? Садись. Я тебе положу пюре. У Ани всегда очень вкусно получается.

— Ты давай ещё всех бездомных округи пригласи к нашему столу, — проворчала Аня, но уже без прежней злобы, просто из принципа. — Устроим благотворительную столовую.

— Ну Ань… — я умоляюще посмотрела на неё.

Она махнула рукой, отворачиваясь, давая молчаливое согласие.

Я взяла чистую тарелку, зачерпнула щедрую порцию пюре из котелка, поставила перед Вадиком. Он сел за стол, схватил ложку и начал есть – быстро, жадно, уплетая за обе щёки. Видно было, что ему нравилось.

— Аня, очень вкусно, правда, — проговорил он с полным ртом, потом сглотнул и добавил почти шёпотом, с хитрой улыбкой: — Только маме не говорите, пожалуйста. — И снова нормальным голосом: — Аня, кто тебя так научил готовить?

Аня медленно подняла взгляд от своей тарелки. На её лице появилось то самое выражение, которое я знала слишком хорошо.

— Мы с тобой на «ты» не переходили, — сказала она холодно.

Он моргнул, сбитый с толку.

— Как… в смысле?..

— То, что ты вчера с Евой на «ты» перешёл, — перебила она, — это нихрена не означает, что и со мной можно запросто тыкать. Я тебе не ровня.

— Ну, так ты… — он запнулся, — ты же сразу ко мне на «ты» начала обращаться…

— А как с тобой ещё-то обращаться? — Аня подняла бровь. — Ты же ещё сопляк зелёный. Подрасти сначала. Заслужи, чтобы с тобой незнакомые люди на «вы» разговаривали.

По лицу Вадика было видно, как эти слова его ранили. Его улыбка сползла, глаза потухли. Он опустил взгляд в тарелку.

— Ань, пожалуйста, хватит, — тихо сказала я.

— Хватит, так хватит, — отозвалась она, поднимаясь из-за стола. — Засиделись мы тут. Нам ещё картошку копать.

Вадик вдруг поднял голову.

— Можно, я вам помогу?

Аня, уже направляясь к дверному проёму кухни, обернулась. На её лице играла саркастическая улыбка.

— А мамочка твоя не отругает? Что ты сначала у незнакомок ешь, а потом им на огороде помогаешь?

Она вышла из дома, хлопнув дверью. Вадик сидел, совершенно убитый, переминая ложку в руках.

— Вадик, — сказала я мягко, — ты не принимай близко к сердцу. У неё… такая вот защита. Она так почти со всеми парнями. Слишком тяжёлое расставание было несколько лет назад. Очень тяжёлое. Но если ты правда хочешь помочь… мы будем только рады.

Он посмотрел на меня, и в его глазах снова зажглась искорка надежды. Он кивнул, попытался улыбнуться – получилось неуверенно, но мило.

— Хорошо, — сказал он. — Я помогу.

Мы доели в тишине, а потом вышли во двор, где Аня уже ждала нас с лопатами в руках и выражением бесконечного терпения на лице.

Глава 62.

Мы провозились на огороде продолжительное время – так долго, что я совершенно потеряла счёт часам. Солнце медленно ползло по небу, перемещаясь с востока на запад, бросая длинные тени от наших фигур на вспаханную землю. Спина ныла, руки болели, пот заливал глаза, но мы не останавливались.

Аня и Вадик копали – работали лопатами, вгрызаясь в землю, переворачивая пласты, выворачивая наружу клубни картофеля. Аня работала методично, размеренно, как машина, её движения были отточенными. Вадик старался изо всех сил – его худенькое тело напрягалось с каждым ударом лопаты, пот тёк по лицу ручьями, футболка прилипала к спине, но он не жаловался, не просил передышки.

А я сортировала картошку по трём видам. Большие клубни м ровные, здоровые, без повреждений – откладывала в один мешок. Это на еду. Маленькие складывала в другой мешок – на посадку весной, если до весны доживём. А клубни плохого качества – подгнившие, изъеденные, с тёмными пятнами – в третью кучу, для той самой коровы, которую мы приютили у Максима, забытая им в спешке отъезда.

Вадик тащил наполненные мешки в сарай. Было видно, что его щуплому телу тяжело – он хватался за мешок обеими руками, волочил его по земле, когда не мог поднять, сгибался под тяжестью, лицо краснело от напряжения. Но он старался, упорно двигался вперёд, не сдаваясь. Аня бросала на него короткие, оценивающие взгляды, но ничего не говорила.

Потом перешли к огороду Максима. Там картошки было меньше, земля хуже обработана, но «не пропадать же добру», как сказала Аня с каменным лицом, и мы выкопали и её. Закончили, когда солнце уже висело низко над лесом, окрашивая мир в густые, медовые тона. Мы были грязные, пропахшие землёй, потом и усталостью, но со странным чувством выполненного долга.

Я затопила баньку – это была хоть какая-то отдушина, ритуал очищения. Аня сварганила суп из той же картошки, моркови, зелени и лука. Запах был божественным.

Когда всё было готово, мы втроём уселись за стол на кухне. Аня разлила суп по тарелкам – густой, наваристый, пахнущий укропом и лавровым листом. Мы ели молча, с аппетитом, зачёрпывая большими ложками, обжигаясь горячим бульоном, вытирая рты тыльной стороной ладони.

Вадик ел быстро, жадно, как всегда – видно было, что голоден. Он склонялся над тарелкой, почти утыкаясь в неё носом, и ложка мелькала между тарелкой и ртом с механической регулярностью. Кусочки картошки, моркови, мяса исчезали один за другим.

Когда доели, когда последняя капля бульона была выскоблена со дна тарелки, Вадик откинулся на спинку стула и выдохнул с удовлетворением.

— Спасибо, Аня, — сказал он, и голос прозвучал искренне. — У тебя… у вас снова очень вкусно получилось.

Аня подняла взгляд от своей пустой тарелки, посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Вздохнула.

— Ладно, хватит церемоний, — бросила она, — можешь на «ты».

Лицо Вадика озарилось. Улыбка распространилась по его лицу, искренняя, широкая, мальчишеская.

— Я пойду, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Спасибо ещё раз за ужин.

Я вскочила.

— Подожди, а как же баня? — спросила я. — Я же растопила. Помоешься, отдохнёшь.

Вадик покачал головой, направляясь к выходу.

— Мне домой надо, — сказал он, оглядываясь через плечо. — А то скоро начнёт темнеть, и тогда будет очень тяжело добраться без света до дома.

Аня усмехнулась, облокотившись на стол.

— А мамочка тебя не наругает за то, что весь в грязи? — спросила она язвительно. — Испачкаешь ещё постель.

— Ань! — пожурила я её, но беззлобно.

Вадик покраснел.

— Я… я забегу в баню у нас, прежде чем зайти домой.

— Вадик, — перевела я тему, — может, хотя бы немного расскажешь о себе? Мы же почти ничего не знаем. Сколько тебе? Чем занимаешься, кроме почтальонства?

Он помолчал, смотря на свои заскорузлые от земли руки.

— Мне восемнадцать. Этой весной школу закончил. С красным аттестатом. Экзамены хорошо сдал. Планировал в августе в город переехать, в университет поступать. Но… как видите, у мира были на меня свои планы.

Аня не удержалась.

— И тебя мамочка отпустила бы одну в такой большой, страшный город? Без присмотра?

— Ань! Ну что ты опять! — я обернулась к ней, возмущённо.

Вадик, однако, не обиделся. Он пожал плечами.

— Отпустила бы. Только при условии, чтобы я каждый день звонил и на все праздники приезжал.

Я повернулась обратно к нему, и любопытство взяло верх.

— А на кого ты хотел поступить-то?

— Если честно… — он смущённо потупился, — на психолога. Хотел.

Аня расхохоталась.

— Хорошая профессия вообще-то, Аня! — возмутилась я. — Нужная! Особенно они нужны будут, когда закончится апокалипсис. Людям же надо будет помогать справляться с травмами.

Аня вытерла слёзы от смеха, всё ещё посмеиваясь.

— Конечно хорошая! — протянула она, и сарказм капал с каждого слова. — Прям настоящая и, главное, МУЖСКАЯ профессия. Разбираться в бабских истериках и страхах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вадик покраснел так, что его веснушки почти слились с общим алым фоном. Он потупил взгляд, его плечи сгорбились.

— Я… я наверное, правда пойду…

— Вадик, прошу тебя, не принимай близко к сердцу, — взмолилась я. — Она просто… такая. Аня, извинись. Нормально.

Аня махнула рукой небрежно.

— Ладно, не обижайся, — бросила она. — Женский юмор. Тяжёлый, да. Ничего личного.

Вадик поднял голову, и на его лице появилась слабая улыбка – неуверенная, но искренняя.

— Да мне всё равно пора уже, — сказал он. — Может, вам ещё чем-то помочь? Завтра приеду.

Аня оживилась, выпрямилась на стуле.

— Молодец, что спросил, — сказала она деловито. — Нам завтра за дровами съездить нужно будет. Как раз нужна мужская сила. Или в твоём случае…

Я быстро перебила её, пока она снова не пошутила про «мужскую» силу в отношении Вадика:

— А тебя на почте не наругают? — спросила я торопливо. — Сегодня весь день с нами провозился, ещё и завтра.

— Да кто меня там будет ругать? — он махнул рукой. — Никто уже толком не работает. Я сам себе начальник.

— Так что ты в итоге, поможешь? — Аня подалась вперёд, вглядываясь в его лицо.

— Да, — кивнул он.

— Окей. Машина будет? Потому что мы руками с леса ничего не сможем перетащить. Дрова тяжёлые, а нам нужно много.

Вадик задумался, почесал затылок.

— Ну… у меня только велосипед… но у папы есть машина с прицепом, я одолжу.

— А ты водить хотя бы умеешь? — Аня прищурилась скептически.

Вадик выпрямился, и на его лице появилось выражение гордости.

— Умею, — сказал он уверенно.

— Всё тогда, иди, — Аня махнула рукой в сторону двери. — Приезжай завтра в то же время, что и сегодня. Можешь даже раньше.

Вадик улыбнулся – широко, искренне.

— Хорошо. Пока, — сказал он, помахав рукой.

— Пока, — ответила я, улыбаясь в ответ.

— Давай-давай, — бросила Аня, уже разглядывая грязную посуду на столе.

Вадик развернулся и покинул наш дом. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Его шаги удалились, растворились в вечерней тишине.

Я повернулась к Ане, скрестив руки на груди.

— Хороший парень ведь, Ань, — сказала я укоризненно. — Зачем ты с ним так? Весь день подтруниваешь.

Аня встала из-за стола, начала собирать тарелки.

— Таких, как он, надо держать в тонусе. Чтобы не расслаблялись. И не зазнавались. Парень-то он, может, и хороший. Но щенок. Наивный щенок. В нашем мире такие долго не живут, если их не закалять, — бросила она равнодушно, складывая тарелки одну на другую. — Всё, давай мыть посуду, и в баню. Пропахли землёй и потом, как свиньи. А после – спать. Завтра нам вставать очень рано, и день будет не из лёгких.

И в её словах не было уже насмешки. Была усталая, практичная забота. О нас. И, как ни странно, даже о том наивном, щуплом почтальоне, которого она безжалостно дразнила

Глава 63.

Утро началось обманчиво спокойно. Солнце поднималось над горизонтом медленно, окрашивая небо в мягкие оттенки розового и золотого. Птицы пели в ветвях деревьев, ветер шелестел листвой, воздух был свежим и прохладным – идеальное сентябрьское утро.

Как и вчера, в восемь часов мы уже были на ногах. Уж очень не нравилось мне просыпаться так рано – всё моё существо протестовало против необходимости вылезать из тёплой постели, когда хотелось спать ещё хотя бы пару часов. Но надо. Выживание требовало дисциплины.

Мы с Аней успели умыться холодной водой из умывальника – бодрящей, обжигающей кожу, заставляющей проснуться окончательно. Потом сходили за водой к роднику, натаскали несколько бутылок, наполнили все ёмкости в доме. Завтрак был простым – немного варенья из запасов тёти Лены и чай из самовара.

Мы сидели за столом, и я механически жевала, глядя в окно на двор.

— Сука, где его носит? — Аня резко поставила чашку на стол так, что чай выплеснулся на скатерть. — Просила же пораньше приехать.

Она барабанила пальцами по столу – верный признак раздражения. Её светлые волосы были убраны в высокий хвост, но несколько прядей выбились и теперь раздражённо сдувались со лба.

— Ань, может, задерживается, — попыталась я успокоить её, допивая остывший чай. — Да и он не обязан нам помогать. Вчера весь день с нами провозился, спину гнул.

— Обещал – значит обязан, — отрезала она, вставая из-за стола. — Если уж взялся…

Но тут донёсся звук приближающегося мотора – сначала далёкий, потом всё громче, пока не затих прямо у ворот тёти Лены. Двигатель заглох с характерным покашливанием старой машины.

Мы выбежали на улицу.

Калитка скрипнула, открываясь, и во двор зашёл Вадик. На его лице сияла улыбка, и он, не сбавляя шага, напевал что-то себе под нос. Мы прислушались.

— Я календарь переверну-у-у, и снова третье сентября…

Голос у него был неплохой – чистый, звонкий, хоть и немного неуверенный. Он шёл по двору, размахивая ключами от машины, как дирижёрской палочкой.

Я не удержалась и улыбнулась. Каждое третье сентября, сколько я себя помнила, по радио, по телевизору, потом в интернете – эта песня была неизменным спутником дня. Символом начала учебного года, осени, чего-то такого ностальгически-грустного. Услышать её теперь, в этом контексте, было одновременно дико и трогательно.

— Блять, эта песня даже до наших глухих дыр добралась, — произнесла Аня с искренним изумлением.

Вадик замолк на полуслове, его улыбка увяла. Он опустил руку с ключами, засунул их в карман, ссутулился, как побитый щенок.

— Ань, ну весело же, — попыталась я разрядить обстановку. — Хоть какая-то музыка, а то тишина уже в ушах звенит.

— Что-то нихрена весёлого я не вижу, — Аня резко развернулась, её хвост хлестнул по воздуху. — Нам уже нужно быть в лесу и деревья рубить, а мы тут песенки ебаные поём. Всё, поехали. Время не ждёт.

Она вышла из двора решительным шагом, даже не оглядываясь, идём ли мы за ней. Мы с Вадиком переглянулись – он пожал плечами с виноватой улыбкой – и поспешили следом.

Аня шла быстро, целенаправленно, и я сразу поняла, куда она направляется – прямиком во двор Максима.

— Ань, а зачем мы туда? — спросила я, начиная её догонять.

— А ты рубить деревья чем собралась? — она обернулась, и на её лице было выражение снисходительности. — Руками? Я за бензопилой.

— А нельзя было собраться до моего приезда? — осторожно заметил Вадик, стараясь идти в ногу. — Девушки – такие девушки, вечно в последний момент…

Аня резко обернулась, и он чуть не врезался в неё.

— Да ты вообще помолчи лучше. Сам опоздал, ещё и умничаешь.

Мы вошли в полутьму сарая Максима. Внутри царил организованный хаос – инструменты висели на стенах, ящики громоздились друг на друга, в углу стояли канистры с чем-то.

Мы разбрелись по сараю, открывая ящики, заглядывая на полки. Я отодвинула какую-то ветошь и увидела целый арсенал.

— Нашла! — крикнула я.

Там была оранжевая бензопила, рядом – обычные пилы с ржавыми зубьями, канистра с топливной смесью, бутылка масла для смазки цепи, защитные очки, толстые перчатки, и даже специальный комбинезон из плотной ткани с защитными вставками. Ещё там лежали клинья для валки деревьев, точильный набор для цепи и запасная цепь в промасленной бумаге.

Аня, увидев это, кивнула с удовлетворением.

— Всё по-взрослому. Ну что, силач, — она ткнула пальцем в сторону бензопилы, — поднимай. Твоя честь.

Вадик подошёл, взялся за ручку бензопилы обеими руками и поднял. Было видно, как напряглись его худенькие руки, лицо покраснело от усилия. Для его щуплого телосложения это было испытанием. Но он молча понёс её к выходу, стараясь идти ровно, не показывать, как тяжело. Мы с Аней подхватили всё остальное.

Машина стояла у ворот – старенький УАЗ цвета хаки с ржавчиной на крыльях. К ней был прицеплен деревянный прицеп с высокими бортами, явно самодельный, но крепкий. Мы сложили всё в кузов, инструменты загремели о металлическое дно, а сами залезли в кабину. Вадик, сосредоточенно сжав губы, завёл мотор, и мы тронулись, подпрыгивая на ухабах просёлочной дороги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Остановились на опушке, где начинался смешанный лес – берёзы, осины, сосны. Воздух был прохладным, пахло хвоей и грибами. Вытащили всё из машины и направились к ближайшим деревьям.

— Я надеюсь, ты умеешь пользоваться бензопилой? — Аня повернулась к Вадику, прищурившись.

— Да… точнее, не совсем, — он замялся, переминаясь с ноги на ногу.

Аня посмотрела на него так, будто он говорил на непонятном языке. Она медленно моргнула, наклонила голову набок.

— Давай по-другому задам вопрос. Ты своими ручками хоть раз в жизни держал бензопилу и пилил что-то толще ветки?

Вадик покраснел, опустил глаза.

— Нет… — выдавил он едва слышно.

— Блять, ты же деревенский! — Аня всплеснула руками. — Вы же должны уметь всё! И коров доить, и деревья валить, и печки топить!

— Меня папа не подпускал, — Вадик поднял глаза, и в них была обида. — Говорил, что я только мешаюсь, что ещё маленький. Даже топор не давал, боялся, что поранюсь. Только обычной пилой маленькие ветки…

— И нахрена мы тогда сюда припёрлись? — Аня театрально закатила глаза. — Сейчас будем залезать на деревья и пилить ветки ножовкой?

— Я видел, как папа пользуется бензопилой! — Вадик выпрямился, в голосе появилась решимость. — У нас такая же. Я знаю, как включать, как заправлять. Просто… просто сам не пробовал.

— Ну давай, — Аня махнула рукой в сторону деревьев. — Но если ты отпилишь себе руку или ногу, я не виновата. И в больницу тебя не повезу – там всё равно никого нет.

Вадик кивнул и начал натягивать защитный комбинезон. Он был ему немного великоват – рукава приходилось подворачивать. Потом надел защитные очки, натянул перчатки. Взял бензопилу, проверил уровень масла, дёрнул несколько раз шнур стартера. Пила взревела, выпустив облачко синего дыма.

Он подошёл к не самой толстой осине – сантиметров двадцать в диаметре. Встал сбоку, расставил ноги пошире для устойчивости. Поднёс пилу к стволу и начал пилить, сначала неуверенно, потом смелее. Опилки фонтаном летели в стороны, запах свежей древесины заполнил воздух.

Сначала он сделал подпил с той стороны, куда должно было упасть дерево. Потом перешёл на противоположную сторону и начал делать основной пропил чуть выше подпила. Дерево затрещало, качнулось.

— Отходите! — крикнул Вадик.

Мы с Аней отскочили в сторону. Осина медленно накренилась, затрещала громче и с глухим ударом рухнула на землю, подняв облако пыли и листьев.

Вадик выключил пилу и обернулся к нам. Лицо его сияло от гордости, на лбу блестели капельки пота.

— Ну как? Нормально?

— Сойдёт, — кивнула Аня, но я заметила, как уголок её рта дёрнулся в подобии улыбки. — Давай дальше. Нам много нужно.

Следующие несколько часов прошли в монотонной работе. Вадик валил деревья – выбирал сухостой и не слишком толстые стволы, чтобы легче было пилить и везти. С каждым деревом у него получалось всё лучше, движения становились увереннее. Он научился правильно рассчитывать направление падения, делать ровные пропилы.

После того как дерево падало, он распиливал его на части по метру – чтобы можно было поднять. Мы с Аней обычными пилами отпиливали ветки, складывали их отдельно – на растопку.

Работа была тяжёлой. Пила дёргалась в руках при каждом движении, руки быстро уставали, на ладонях даже через перчатки начали набухать мозоли. Футболка прилипала к спине, пот тёк ручьями.

Когда прицеп заполнился, поехали обратно, выгрузили во дворе тёти Лены, вернулись за новой партией. И так несколько раз – туда-сюда, как муравьи, таскающие добычу в муравейник.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в розово-оранжевые тона, мы были полностью измотаны. Посреди двора высилась гора дров, инструменты валялись тут же. Руки дрожали от усталости, спина ныла, ноги гудели.

— Всё, — Аня бросила пилу на землю. — На сегодня хватит. Завтра занесём в сарай и порубим на поленья помельче.

Аня, движимая каким-то дьявольским инстинктом домохозяйки, всё же развела маленький костёр во дворе, подогрела в котелке остатки супа. Мы сели прямо на землю, на корточках, и ели, зачерпывая содержимое ложками. Ели молча, жадно, чувствуя, как тепло еды по капле возвращает жизнь в закоченевшие конечности.

Вадик встал первым, едва держась на ногах. Мы попрощались с ним кивками – слов уже не было. Он уехал, тарахтение его машины долго звучало в наступающих сумерках.

Мы с Аней даже посуду мыть не стали – оставили в тазике отмокать. Кое-как добрели до зала, разложили диван. Я рухнула на него прямо в одежде – сил переодеться не было. Аня упала рядом, зарылась лицом в подушку.

— Ань, как мы справились бы без Вадика? — пробормотала я, уже проваливаясь в сон.

— Хрен знает, — её голос звучал глухо, сонно.

— Видишь, какой он хороший, добрый, помогает, — я повернула голову к ней. — А ты издеваешься над ним постоянно.

Аня приподняла голову, открыла один глаз.

— Да, хорошенький, — зевнула она так широко, что челюсть хрустнула. — Но я ещё раз повторю – таких нужно держать за яйца, подгонять, закалять. А то из маменькиных сынков, которых к бензопиле не подпускают, полезными ячейками общества не вырастают. Будет ходить, хвостиком вилять, глазками хлопать, а когда прижмёт – первый сбежит. — Она снова зевнула, натянула одеяло до подбородка. — Всё, давай спать. Завтра дрова колоть и складывать. Веселуха продолжается.

— Спокойной ночи, — прошептала я.

— Спокойной, — пробормотала она уже почти во сне.

Я закрыла глаза, и усталость накрыла меня тёплой, тяжёлой волной. Последнее, что я помню – как за окном заухала сова, и ветер зашелестел листвой. А потом – провал, тёплый и беззвёздный, где не было ни тревог, ни страхов, ни воспоминаний о сгоревшем доме.

Глава 64.

Сон был таким сладким, тягучим, как мёд – я плавала в нём, не желая возвращаться в реальность. Но настойчивый стук в дверь пробился сквозь сонную дымку, дёргая меня обратно в явь. Три резких удара, пауза, и снова три.

На секунду меня пронзил ледяной ужас – в памяти всплыла та страшная ночь, когда Ваня колотил в окно своими детскими кулачками, старался нас разбудить, потому что его папа умирал, истекая кровью. Сердце забилось быстрее, но затем я заметила, как яркое полуденное солнце пробивается сквозь занавески. Часы на стене показывали почти полдень. Это заставило меня немного успокоиться. Вряд ли посреди белого дня случится что-то страшное.

Аня лежала рядом, свернувшись калачиком под одеялом. Её светлые волосы разметались по подушке, дыхание было ровным и глубоким. Она даже не пошевелилась от стука – спала как убитая после вчерашней работы.

Я осторожно выскользнула из-под одеяла, стараясь не скрипнуть пружинами дивана. Босые ноги коснулись холодного пола, и я поёжилась. На цыпочках, придерживая дыхание, прокралась к двери. Половицы предательски скрипели под моим весом, но Аня не проснулась.

— Кто там? — спросила я через дверь, стараясь говорить не слишком громко.

— Это я – Вадик, — донёсся приглушённый голос с той стороны.

Я отперла замок, открыла дверь. На пороге стоял Вадик. Русые волосы торчали во все стороны, будто он бежал сюда.

— А вы спите до сих пор, что ли? — он удивлённо приподнял брови, разглядывая меня.

Я вдруг осознала, что стою перед ним в мятой футболке и шортах, в которых вчера работала и спала. Волосы наверняка торчат хуже, чем у него. Инстинктивно пригладила рыжую копну рукой, но это вряд ли помогло.

— Да, спим. После вчерашнего имеем полное право, — зевнула я, прикрывая рот ладонью. — А ты чего пришёл-то? Что-то случилось?

— Так а расколоть дрова, отнести в сарай не надо, что ли уже? — он почесал затылок, явно смущённый. — Мы же договаривались.

— Так мы же на вечер договаривались, — я моргнула, пытаясь проснуться окончательно. — Чтобы все могли выспаться нормально. Ты часы видел? Только полдень.

— Да? — он нахмурился, будто пытаясь вспомнить. — Я что-то перепутал, наверное. Думал, с утра договорились.

— Ладно, раз пришёл, то проходи, — я отступила в сторону, пропуская его. — Только, ради Бога, тише. Аня ещё спит.

Он кивнул, понимающе улыбнувшись, и переступил порог. Снял свои стоптанные кроссовки, аккуратно поставил у двери. В дырявом носке торчал большой палец, и он смущённо поджал ногу, пряча дыру.

Мы прошли на кухню. Я села на свой обычный стул, он устроился напротив.

— Ты прости меня, ничего предложить не могу, — попыталась я пошутить, разводя руками. — Света нет, подогреть ничего не могу, чай заварить – тоже. Могу только воду предложить.

— Спасибо, — он улыбнулся. — Я не голоден, дома поел.

Он замолчал, покусывая губу, и вдруг его уверенность куда-то испарилась. Он посмотрел на меня, потом опустил глаза на стол.

— Ева… — начал он, поднимая и тут же опуская взгляд. — А я могу кое-что у тебя спросить? Только… только ты не смейся, ладно?

— Конечно, спрашивай, — я подалась вперёд, заинтригованная его серьёзным тоном.

Он глубоко вдохнул, выпалил почти шёпотом:

— А у Ани… у Ани кто-то есть?

Я непонимающе моргнула, наклонила голову набок.

— В каком плане «есть»? Родственники? Друзья?

— Ну… парень, — он покраснел так густо, что веснушки почти слились с общим фоном. — Жених там… или просто кто-то, с кем она встречается.

Меня осенило, и я не смогла сдержать улыбку. Уголки губ поползли вверх сами собой.

— Стой-стой. Тебе что, Аня нравится? — я едва сдерживала смешок. — Серьёзно? Наша Аня?

Он опустил глаза на свои руки, сцепленные в замок на столе. Костяшки побелели от напряжения.

— Да… — выдохнул он едва слышно.

Я вздохнула, и улыбка сползла с моего лица. Бедный парень. Влюбиться в Аню – это как влюбиться в ледяную статую. Красиво, но холодно и бесперспективно.

— Блин, Вадик, ты такой хороший парень, что мне правда не хочется тебя расстраивать…

— Всё-таки есть? — он поднял глаза, и в них была такая надежда, смешанная со страхом, что сердце сжалось.

— Нет, парня нет, — я покачала головой. — Я же тебе говорила – у неё тяжёлое расставание было несколько лет назад. С тех пор она вообще ни с кем не встречалась. К себе мало кого подпускает, особенно парней. Построила вокруг себя стену повыше Китайской. Так что тебе ещё везёт, что она с тобой вообще разговаривает, а не послала куда подальше с первой встречи.

Он немного оживился, выпрямился на стуле.

— А что… что будет, если я ей признаюсь? — в голосе звучала робкая надежда.

Я представила эту картину и поморщилась.

— Лучше не надо, Вадик. Серьёзно. Уже было много случаев – парни после того расставания ей признавались, на свидания звали, цветы дарили. Она их просто… — я помотала головой, подбирая слова помягче, — …опускала ниже плинтуса. Так унижала, что они потом месяцами в себя приходили. Один даже из города уехал, не выдержал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его лицо вытянулось, плечи поникли.

— Ну а если попытаться? — упрямо спросил он. — Вдруг со мной будет по-другому? Я же не такой, как те городские хлыщи.

— Она правда так тебе нравится? — я внимательно посмотрела на него. — Чем она тебя так зацепила? Она же постоянно над тобой издевается, подкалывает.

Он задумался, глядя куда-то сквозь меня, и его лицо смягчилось.

— Ну она… она очень красивая. Мне блондинки всегда нравились, а она… она как из журнала. И она такая… сильная. Знает, чего хочет, всегда идёт к своей цели, не боится ничего. Может за себя постоять, за других заступиться. И готовит вкусно. И умная – сразу видно, образованная.

— А ты вот серьёзно готов ей признаться? — я прищурилась. — Несмотря на все риски быть униженным и растоптанным?

— Почему ты так спрашиваешь? — он удивлённо поднял брови. — Я считаю, что человек всегда должен говорить о своих чувствах. Вдруг они окажутся взаимными? А если молчать, то так и помрёшь, не узнав. Лучше попытаться и получить отказ, чем потом всю жизнь жалеть.

Его слова ударили меня прямо в сердце. Я вспомнила Максима. Нашу многолетнюю тишину.

— Эх… — вздохнула я, чувствуя, как защипало в носу от подступающих слёз. — Были бы все парни, как ты… Сколько же пар из-за этого дурацкого стеснения не сложилось… Сколько судеб сломано из-за невысказанных чувств…

В этот момент на кухню вошла Аня. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице ещё были следы подушки, но взгляд уже ясный, бодрый. На ней была всё та же футболка и шорты, в которых она спала.

— О, ты уже пришёл, что ли? — она зевнула, не прикрывая рот. — Рановато для вечера. О чём это вы тут шепчетесь, заговорщики?

— Да так… Ни о чём. Просто, обо всём понемногу. О погоде, о жизни в деревне, — я инстинктивно солгала, как уже привыкла в последнее время.

Аня недоверчиво прищурилась, переводя взгляд с меня на Вадика и обратно, но развивать тему не стала.

— Так, ладно, — она потянулась, и футболка задралась, обнажая плоский живот. Вадик быстро отвёл глаза, снова покраснев. — Пойду схожу в сарай к курам, соберу яйца и сварю. Позавтракаем… хотя какой там завтрак, уже обед скорее. А потом займёмся дровами, раз уж силач наш явился. Освободим вечер для отдыха.

Она развернулась и вышла из дома, хлопнув дверью. Мы остались вдвоём. Вадик проводил её взглядом, и на его лице было написано такое обожание, что становилось и смешно, и грустно одновременно.

— Блин, какая же она потрясающая, — выдохнул он, всё ещё глядя на закрытую дверь.

— Ты это только язык за зубами держи, — предупредила я, грозя пальцем. — Иначе эту потрясающую в последний раз увидишь. Но… — я задумалась, — если дать время, возможно, она и привыкнет к тебе. Прикипит потихоньку. Видишь, уже почти не огрызается. Может, и её ледяное сердечко такими темпами растает.

Вадик кивнул, и в его глазах загорелась надежда – робкая, но живая.

— Думаешь? — спросил он тихо.

— Не знаю, — ответила я честно. — Но попытка – не пытка. Только не торопись, не дави. Будь рядом, покажи, что ты надёжный. А там – посмотрим.

Вадик улыбнулся – искренне, по-мальчишески светло.

— Спасибо, Ева, — сказал он. — Правда.

И я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри расцветает что-то тёплое и доброе.

Может, в этом разрушенном мире ещё есть место для такой любви.

Может.

Глава 65.

Мы до вечера были заняты во дворе – работали не покладая рук, методично, как машины. Вадик орудовал топором – взмахивал им над головой и с глухим ударом опускал на чурбак, раскалывая его пополам. Иногда попадались особо упрямые поленья с сучками, и тогда он бился с ними по несколько минут, краснея от усилий, пока дерево не сдавалось и не распадалось на части.

Мы с Аней всё это перетаскивали в сарай – таскали, складывали, укладывали штабелями к стене. Работа была не такая простая, как казалось. Идти туда-сюда по несколько раз с охапками дров в руках было крайне неудобно – тяжело, утомительно, спина ныла, руки болели. Занозы впивались в ладони даже через перчатки, футболка насквозь промокала от пота.

Хорошо, что у тёти Лены хотя бы была одноколёсная тачка – ржавая, со скрипучим колесом, но всё ещё крепкая. Мы нагружали её дровами до самых бортов, и кто-то из нас катил к сараю, балансируя и стараясь не опрокинуть груз. Колесо застревало в выбоинах, приходилось налегать всем весом, чтобы сдвинуть с места. Без этой тачки мы бы до ночи провозились.

В процессе, между делом, Аня умудрилась растопить баньку – на новых же дровах, «чтобы проверить качество», как она цинично заметила. Пар вился из-под двери, обещая райское забвение для наших ноющих тел.

Когда во дворе осталась уже совсем небольшая, почти символическая кучка нерасколотых чурбаков, Аня выпрямилась, вытерла пот со лба грязной перчаткой и посмотрела на меня.

— Ев, иди в баню. Мы тут сами закончим.

Я, потная, липкая, с руками, дрожащими от постоянного напряжения, попыталась возразить.

— Так быстрее будет, если втроём.

Аня покачала головой, и её хвост качнулся из стороны в сторону.

— Тут совсем чуть-чуть осталось, мы с Вадиком управимся. К тому же в баню нам всем по очереди надо идти – не будем же мы все вместе мыться. Ещё и ужин приготовить нужно, а времени уже шестой час. Не будем терять время зря. Иди, помойся спокойно.

— Хорошо, Ань, — согласилась я, чувствуя, как ноет каждая мышца.

Я быстро забежала в дом, схватила чистое полотенце, достала чистые трусики, лифчик, футболку и шорты и побежала к бане.

Я разделась, повесила одежду на крючок, забралась на верхнюю полку и легла, вытягиваясь во весь рост. Тело мгновенно начало расслабляться. Жар обволакивал кожу, проникал в мышцы, растворял напряжение. Три дня подряд физической работы – это был настоящий ужас. Я не помнила такого, даже когда в детстве жила в деревне и помогала родителям по хозяйству. Тогда я была моложе, сильнее, выносливее. А теперь каждая мышца ныла, каждое движение давалось через усилие.

Но пар, холодная вода из таза, мыло с мочалкой, массирующие движения, смывающие грязь и усталость, – всё это позволяло забыться. Я закрыла глаза, позволила себе просто существовать в этом коконе тепла и покоя.

Даже не знаю, сколько там просидела – час или полтора. Время растянулось, потеряло смысл. Я дремала, парилась, обливалась холодной водой, снова забиралась на полку. Цикл повторялся, пока силы не вернулись, а тело не очистилось до скрипа.

Когда я наконец вышла из бани – распаренная, умиротворённая, с влажными волосами, прилипшими к шее, – двор уже был пуст. Вадика с Аней не было. Дрова тоже исчезли – значит, они закончили работу.

Я направилась к дому. Но внутри дома тоже никого не было. Тишина. Мёртвая, давящая тишина.

Ледяной ужас начал охватывать меня, сковывая грудь, сжимая горло. А вдруг… вдруг с ними что-то случилось, пока я была в бане? Вдруг их схватили, заставили сесть в машину и увезли? Может, это снова был Армен со своей бандой, вернулся доделать то, что не закончил?

Сердце забилось быстрее, в ушах зашумела кровь. Я выбежала из дома, оглядываясь по сторонам.

Сарай. Единственное место, где они могут быть. Если их нет там… значит, их нет вообще.

Я быстро пошла к сараю. И чем ближе я подходила к нему, тем отчётливее слышались какие-то звуки. Они там! Облегчение накрыло волной. Но звуки были странные – не голоса, не стук инструментов. Что-то другое.

Я аккуратно пробралась внутрь, стараясь не шуметь. Звуки становились ещё громче, доносились из дальнего отдела, где мы складывали дрова. И тут я поняла – это были стоны. Женские и мужские, переплетающиеся в странном ритме.

Я замерла у самого дверного проёма, и мир сузился до картинки, которую я увидела в полумраке сарая, освещённого лишь узкими лучами заходящего солнца сквозь щели в стенах.

Аня стояла, чуть наклонившись вперёд. Она опиралась ладонями на сложенные в рост человека поленья, её спина была выгнута, лопатки напряжены. Её шорты и трусики были спущены до самых щиколоток, запутавшись вокруг её ног. Ягодицы, бледные в сумраке, были подняты.

А позади неё, вплотную, стоял Вадик. Его штаны и трусы тоже были спущены. Его руки, тонкие, но с проступившими венами от напряжения, крепко держали Аню за бёдра, пальцы впивались в её кожу. Он двигался. Неуверенно, порывисто, с той неловкой, слишком резкой энергией, которая выдавала полнейшую неопытность. Его бёдра шлёпались о её ягодицы с отчётливым, влажным звуком, нарушающим тишину сарая.

Я видела, как его член, полностью эрегированный, с каждым толчком исчезал в её влагалище, чтобы через мгновение выскользнуть обратно, блестя от смеси её смазки и, возможно, его уже выделяющейся жидкости. Ритм был неровным, сбивающимся, но настойчивым. Аня стонала. Не театрально, а тихо, хрипло, уткнувшись лицом в сложенные дрова. Её тело отзывалось на каждый его толчок лёгкой дрожью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я стояла, вросшая в пол. Мозг отказывался обрабатывать. Это была не просто картинка секса. Это было нарушение всех неписаных законов Аниного мира. Она, которая находила парней на одну ночь в клубах и навсегда стирала их из памяти. И вот – Вадик. Наивный, щуплый, влюблённый Вадик. В пыльном сарае, среди поленьев.

И тут Аня повернула голову. Не резко. Медленно, будто почувствовала мой взгляд. Её глаза встретились с моими. В них не было ни удивления, ни стыда, ни смущения. Она смотрела спокойно, почти равнодушно, как будто я тут с самого начала стояла и это было в порядке вещей.

Вадик, уловив её движение, тоже повернул голову. Его глаза, полные страсти и сосредоточения, встретились с моими. И в них вспыхнул дикий, животный испуг. Он вздрогнул всем телом, его движение прервалось. Но Аня, не отводя от меня взгляда, одной рукой потянулась назад, нащупала его ягодицу и толкнула его вперёд, к себе, безмолвно приказывая продолжать. Её взгляд, устремлённый на меня, словно говорил: «Смотри, если хочешь. Ничего особенного».

Я развернулась и выбежала из сарая, спотыкаясь и чувствуя, как горят щёки от стыда и смущения. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стоял гул. Я села на диван в пустом зале, уставившись в стену, пытаясь осмыслить увиденное.

Они вернулись через пять, может, десять минут. Вошли спокойно, как ни в чём не бывало. Вадик весь светился – глаза блестели, на губах играла глупая улыбка, которую он безуспешно пытался спрятать.

— Можно… полотенце? — спросил он меня, и его голос дрожал.

Я молча встала, достала из комода чистое и протянула ему. Он взял, кивнул и почти выпорхнул из дома, направляясь к бане.

Мы с Аней остались одни. Она прошла на кухню, достала картошку из мешка, начала чистить. Я присоединилась, взяла морковь. Мы работали молча – только шуршание кожуры нарушало тишину. Она выглядела совершенно спокойной, будто ничего необычного не произошло.

Когда суп уже булькал в котле над костром во дворе, и мы стояли рядом, я не выдержала.

— Ань… — начала я осторожно. — Что это было в сарае?

Она не стала делать вид, что не понимает.

— Соитие двух тел. Или ты не поняла? Нужно более детально описать?

— Я… Ань, я правильно понимаю, что ты просто его использовала? — я села на перевёрнутое ведро рядом с костром.

Аня фыркнула, и в её голосе зазвучал привычный сарказм:

— Нет, блять, это настоящая любовь с первого взгляда. Сразу после колки дров. Свадьба через неделю, венчание в церкви, белое платье и голуби.

— Блин, Аня, знала бы ты, что натворила… — я покачала головой. — Ты же после того расставания вообще не спала со знакомыми парнями! Только случайные связи в клубах – переспала и забыла. А тут Вадик… он же…

— Ев, у меня ебли не было с июня, — перебила она. — С июня! Тело ныло от желания, просило, чтобы в него вошёл член. Любой. Гормоны бушевали. А тут под рукой молодой, здоровый самец, готовый на всё. Что я, железная?

— А дальше что? — прошептала я. — Неужели ты готова изменить своим принципам? С Вадиком это было не на один раз?

— Откуда у тебя в голове такие романтические бредни появляются? — она закатила глаза. — Один раз поебались – и всё, Ева. Разрядка. Снятие напряжения. Ничего личного.

— Аня… Он же от тебя не отстанет теперь! Начнёт бегать за тобой, как привязанный, ухаживать, добиваться, надеяться…

— Он большой мальчик, — пожала плечами Аня. — Восемнадцать лет. Должен понимать, что ебля на одну ночь – это расход без каких-либо последствий и продолжений.

— Аня! — я вскочила с ведра. — Он тебя любит! Сегодня днём на кухне он мне признавался! Спрашивал, есть ли у тебя кто-то, можно ли попытать счастья!

Аня замерла. Её лицо не изменилось, но в глазах что-то дрогнуло.

— Кто? Кто любит? Вадик?

— Да! Аня, что же ты натворила… — я всплеснула руками. — Ты же ему сейчас сердце разобьёшь! Искалечишь психику! Он из доброго, наивного паренька превратится… не знаю во что… В циничного бабника, который будет менять девушек как перчатки, ломая сердца одно за другим. Ты создашь монстра!

— И что ты мне сейчас предлагаешь? — спросила она холодно. — Ебаться с ним каждый день? Делать вид, что у нас с ним большая любовь? Играть в семью? Врать ему и себе?

— Я не знаю… — я провела руками по лицу. — Но хотя бы помягче ему объяснить надо! Как это вообще у вас произошло? И ты… ты поэтому меня раньше времени в баню отправила? Планировала это?

— Дохрена вопросов, — бросила она. — Иди домой, раскладывай тарелки. Суп почти готов.

Она отвернулась к котелку, помешивая варево половником, давая понять, что разговор окончен. Я постояла ещё немного, глядя на её прямую спину, на светлые волосы, выбившиеся из хвоста. Потом развернулась и пошла в дом.

Абсурд какой-то. Полный, беспросветный абсурд.

Глава 66.

Ужин получился жутковатым, натянутым спектаклем. Вадик буквально светился изнутри – глаза блестели, как у ребёнка в канун Нового года, улыбка не сходила с лица ни на секунду. Он рассказывал какие-то истории из своего детства, вспоминал смешные случаи, пытался пошутить – всё для того, чтобы рассмешить Аню, заставить её улыбнуться, показать, какой он интересный, весёлый, достойный внимания.

А Аня вела себя так, будто нашего разговора у костра вообще не было. Она ела молча, методично зачерпывая суп ложкой, как будто Вадика вообще не было за столом. На его реплики она отзывалась коротко, с привычным, циничным сарказмом, который раньше казался её защитой, а теперь – жестокостью. Я пыталась держаться на плаву этого тонущего разговора, поддакивала, улыбалась, задавала наводящие вопросы, чтобы Вадик не замолчал окончательно и не заметил, как ледяная пустота исходит от того, кого он считал своей возлюбленной.

После ужина, когда тарелки опустели, я быстро сопроводила Вадика к машине. Взяла его за локоть, повела к калитке, стараясь не дать ему задержаться, не дать ему случайно ляпнуть что-нибудь про «отношения» в присутствии Ани.

— Спасибо за всё, Вадик, — сказала я, открывая калитку. — Доберёшься нормально?

— Да, конечно… — он смотрел на меня своими большими карими глазами, в которых плескалось столько надежды, что у меня сжалось сердце. — Ева, а Аня… она ведь…

— Всё хорошо, Вадик, — я мягко перебила его. — Езжай. Осторожнее на дороге.

Он кивнул, сел в отцовскую машину и уехал, оставляя за собой облако пыли, подсвеченное задними фонарями.

Но утром он был тут как тут.

Как и вчера, мы с Аней мирно спали, свернувшись в одеялах в зале. Но стук в дверь разбудил меня – настойчивый, громкий, нетерпеливый.

Тук-тук-тук-тук!

Но если вчера Вадик явился в полдень, то сейчас часы показывали всего восемь утра

Я застонала, вылезая из-под одеяла. Быстренько переоделась – стянула ночную футболку, натянула чистую, накинула шорты. Выползла на веранду, зевая и потирая глаза, и открыла входную дверь.

То, что я увидела, повергло меня в шок. Передо мной стоял Вадик, но это был совсем другой человек. Он приоделся – на нём была белая рубашка, явно выглаженная, тёмные брюки вместо обычных потёртых джинсов. Волосы аккуратно зачёсаны и, видимо, обильно политы гелем – блестели, как лакированные. От него шло облако какого-то резкого одеколона – дешёвого, но щедро применённого.

В руках он держал букет полевых цветов – ромашки, колокольчики, какие-то жёлтые цветочки, явно сорванные в своём огороде или в поле. Букет был аккуратно перевязан травинкой. За плечами висел потрёпанный рюкзак. Он стоял, выпрямившись, с выражением торжественной решимости на своём веснушчатом лице, и выглядел одновременно трогательно и невыносимо глупо.

Я даже глазам своим не поверила. Неужели он так ничего и не понял?

Я не стала впускать его в дом – сама вышла на крыльцо, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы он не разбудил Аню.

— Вадик, — начала я как можно мягче, — что ты делаешь?

— Хочу подарить цветы для моей Ани, — он сиял, как майский жук. — Красивые, правда? Думаю, ей понравятся.

«Моей Ани». Господи.

Я провела руками по лицу, пытаясь собраться с мыслями:

— Вадик, почему ты не хочешь меня слушать? Я же тебе дала совет – двигаться осторожно, потихоньку, просто быть рядом, дать ей привыкнуть. Не торопить события! А ты что делаешь?

Он посмотрел на меня с лёгким недоумением, словно мои слова были на древнекитайском.

— Но у нас же с Аней вчера был… это… — он замялся, покраснел.

— Секс, — чётко произнесла я. — Чего ты стесняешься этого слова? И что ты хочешь этим сказать?

— Ну… — он опустил глаза на цветы, — после этого… обычно… начинают встречаться. Разве нет?

Как же он был неопытен. Как же мало он знал о жизни, о женщинах, об Ане в частности.

— Вадик… — я попыталась говорить терпеливо, как с ребёнком. — Это сейчас так не работает. Особенно в случае с Аней.

— А что с ней не так? — он нахмурился обеспокоенно.

— Я вчера говорила тебе, что после того расставания она ни с кем не встречалась. Но я забыла упомянуть самое главное – она заниматься сексом не переставала. Находила себе раз в месяц-два какого-нибудь парня в клубе, проводила с ним одну ночь и навсегда стирала его из памяти. Секс без обязательств. Ты понимаешь, к чему я клоню?

Лицо Вадика медленно бледнело, букет в руках дрогнул:

— Ты… ты хочешь сказать, что… у нас с ней ничего не получится?

— Да! — я кивнула решительно. — Всё! Ты для неё как использованная салфетка, которую нельзя отправить на переработку.

— Ева, — голос его дрожал, — что мне делать-то теперь?

— Раньше надо было думать! — я всплеснула руками. — Я же тебе дала совет, а ты решил им пренебречь…

Вадик помолчал, потом его лицо озарилось – будто его осенила гениальная идея.

— Ева… а может…. ты притворишься моей девушкой? — спросил он с надеждой. — Чтобы она приревновала, и тогда, может, поймёт, что я ей небезразличен?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я закрыла глаза, массируя переносицу.

— Вадик, ну почему ты никак не хочешь меня понять? У тебя нет шансов. Никаких. И Аня вообще не такая, чтобы кого-то кому-то ревновать. Её это не волнует. — Я с любопытством посмотрела на него: — Как ты вообще умудрился попасть в её сети? Как это произошло?

Вадик опустил взгляд, почесал затылок.

— Я не знаю… как-то мутно всё в памяти… — пробормотал он. — Она раскладывала последние дрова в поленницу в сарае, я ей помогал. А потом она уронила одно полено, так… попой ко мне. Она то ли увидела мой взгляд, то ли ещё что. Спросила: «Нравится вид?» Я… я головой тогда покачал, слова не мог вымолвить. А потом… что-то щёлкнуло в голове. И я уже… был в ней.

Я слушала этот сбивчивый, наивный рассказ и чувствовала, как внутри всё холодеет. Так Аня и работала. Чётко, безэмоционально. Подловила момент, слабость, спровоцировала. И получила то, что хотела. А он… он даже не понял, что стал разменной монетой в её игре с собственными гормонами.

Я хотела сказать что-то ещё – что-нибудь утешительное – но тут за моей спиной скрипнула дверь.

Аня.

Она вышла на крыльцо, даже не потрудившись переодеться. Стояла в одних трусиках и лёгкой майке на тонких бретельках, которая едва прикрывала грудь. Платиновые волосы растрёпаны после сна, на лице – сонное недовольство.

— Ев, кто стучал? — спросила она хриплым от сна голосом. И её взгляд упал на Вадика. Она окинула его с ног до головы, её взгляд задержался на цветах, на рюкзаке. Брови медленно поползли вверх. — Ромео, а ты что тут забыл? Вроде как по хозяйству сегодня нам помогать не надо.

Вадик расцвёл и протянул ей букет – неловко, обеими руками, как первоклассник на школьной линейке.

— Аня… это тебе!

Она даже не посмотрела на цветы. Только перевела взгляд на меня – короткий, красноречивый: «Ты что, не могла его остановить?» А затем небрежным движением оттолкнула его руку с букетом в сторону.

— Ты что там у себя в голове напридумывал? — её голос был ровным, будничным, словно она спрашивала про погоду. — Давай-ка так больше не наряжайся. И без таких фокусов, ладно?

Но Вадик не сдавался. Он выпрямился, как солдат перед генералом, и выпалил:

— Аня… я тебя люблю! И я знаю, что то, что вчера между нами было… это неслучайно! Это любовь!

Ну вот почему? Почему меня никто не слушает? Почему все мои слова пролетают мимо ушей, словно я говорю в пустоту?

Аня несколько секунд молча смотрела на него. А потом рассмеялась – коротко, сухо, без малейшего тепла.

— Какая нахрен любовь? — она покачала головой, как взрослый, уставший от капризов ребёнка. — Мальчик, иди проспись от «любовного» опьянения. Вчера я тебе подарок сделала за то, что помог с огородом и дровами. На этом всё. Между нами ничего нет и быть не может. Ясно?

— Ань… ну… — он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Я тебе уже всё сказала, — перебила она, и в её голосе зазвучала сталь. — Всё. Езжай домой.

Вадик опустил голову. Плечи его сгорбились.

— Можно… с вами хотя бы побыть? — выдавил он.

— Нет, — ответила Аня без колебаний. — Нахрена?

— Я вчера… — он говорил уже почти шёпотом, — когда домой ехал… машину поцарапал. Въехал в забор. Папа увидел… выгнал меня из дома. Сказал, чтобы не возвращался, пока не исправлю свои ошибки.

Аня склонила голову набок, её взгляд стал ещё холоднее.

— И ты, значит, хочешь пожить с нами? В рюкзаке своём, наверное, самое ценное прихватил? Если ты меня выебал один раз, теперь означает, что ты можешь ночевать с нами в одном доме? Иди к своим друзьям. У них переночуй. — Она помолчала, и её следующая фраза прозвучала с леденящим презрением. — И как, сука, вообще можно поцарапать машину, когда на дорогах уже почти никого нет?

— У меня… нет друзей, — прошептал он, и в его голосе была такая беспросветная тоска, что мне стало физически больно. — Не… не впустите?

— Нет, — повторила Аня с окончательной, бесповоротной ясностью. — Иди нахрен.

Аня скрылась в доме, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали.

Мы остались вдвоём. Вадик стоял с опущенной головой, букет свалился на крыльцо из разжавшихся пальцев.

— Я же тебе говорила… — начала я тихо. — Зачем ты с ней про любовь заговорил…

— Я… я подумал, что стоит попробовать, — пробормотал он, не поднимая головы.

— Ну молодец. Поздравляю. Ты окончательно разорвал все отношения с Аней. Теперь она тебя и на порог не пустит.

— Что мне делать? — голос был совсем тихий, потерянный.

— Я уже несколько раз ответила на этот вопрос, — я устало провела рукой по волосам. — И ты всё равно делал по-своему. Каждый чёртов раз.

Он поднял на меня глаза. В них была паника потерянного ребёнка.

— А где мне переночевать?

— Не знаю, — честно ответила я. — Может, у соседей. У родственников. Или у папы прощения попросишь, пообещаешь отработать…

— Не вариант, — перебил он глухо. — Он сказал… очень грубо.

— Тогда пока утро, тебе стоит заняться поиском ночлега. Иначе придётся на улице.

Он посмотрел на меня с последней, жалкой надеждой.

— Поговори, пожалуйста, с Аней…

Я покачала головой.

— Прости. Если она сказала «нет» – это закон. Ты не знаешь её так, как знаю я. Пойду против неё – она и меня вместе с тобой выпрет из дома. Без раздумий.

Вадик стоял ещё несколько секунд, словно надеясь, что я передумаю. Потом медленно, как старик, развернулся и побрёл к калитке. Рюкзак на его спине выглядел непомерно тяжёлым. Букет так и остался лежать на крыльце – растоптанный, забытый.

— Прости, — сказала я ему в спину. — Ещё раз прости. Надеюсь, с тобой всё будет в порядке…

Он лишь слегка повернул голову, кивнул и вышел за калитку. Она захлопнулась за ним с тихим, одиноким щелчком. И почему-то мне стало очень грустно.

Глава 67.

Дни шли, один за другим, сливаясь в монотонную череду рутинных дел и тревожных мыслей. Погода резко взяла курс на зиму. Уже в середине сентября пришлось разжигать печь в доме тёти Лены, чтобы мы не замёрзли по ночам. Я складывала дрова в топку, наблюдая, как огонь разгорается, облизывая поленья языками пламени, наполняя дом теплом и потрескиванием.

Всё это время я думала о Вадике. Где он? В порядке ли? Жив ли вообще? Каждый раз, когда я хотела поговорить о нём с Аней, она затыкала мне рот – буквально, прикладывая палец к губам или просто разворачиваясь и уходя. Говорила, что он сам виноват, что не стоило лезть туда, куда его не звали.

Ужас, какая чёрствая Аня… А Вадик ведь нам помог с огородом, с дровами, работал до изнеможения, не просил ничего взамен. Да, он был наивным. Да, он совершил глупость. Но разве это повод вот так его бросить? Выгнать на улицу и забыть?

Я понимала Аню – понимала её логику, её жёсткость, её нежелание привязываться к людям. Но понимать и принимать – разные вещи. И каждый раз, когда я смотрела на аккуратную поленницу в сарае, в груди что-то сжималось от вины.

Проснувшись в очередной день, я подошла к стене, где висел отрывной календарь тёти Лены. Отрывала листы механически, просто чтобы отсчитывать время. Сегодняшняя дата – 20 сентября – хрустнула в пальцах. Я бросила её в ведро для мусора.

В доме было тихо. Слишком тихо.

— Аня? — позвала я.

Тишина.

Я вышла во двор. И здесь тишина – только ветер шелестел жёлтой листвой, которая уже начинала опадать. Ни Ани, ни звуков её деятельности. Странно.

Направилась к сараю, ёжась от холода. Тяжёлая деревянная дверь была приоткрыта.

Когда вошла внутрь, я замерла.

Аня лежала на земляном полу, неподвижная, как кукла, которую небрежно бросили и забыли. Её светлые волосы разметались по грязи, руки раскинуты в стороны, глаза закрыты. На лбу – свежая ссадина.

— Аня!

Я бросилась к ней, упала на колени рядом, схватила за плечи, начала трясти:

— Аня! Аня, что с тобой?! Очнись!

Никакой реакции. Только голова безвольно мотнулась из стороны в сторону. Она дышала – я видела, как едва заметно поднимается и опускается её грудь – но не приходила в сознание.

Что случилось? Упала? Ударилась? Или...

Я не успела додумать.

Сзади раздался шорох – едва слышный, как шелест змеи в сухой траве. Я дёрнулась, хотела обернуться, но чьи-то руки уже обхватили меня. Одна ладонь зажала мне рот, вторая прижала к чужому телу, не давая вырваться.

Я забилась, замычала, попыталась укусить ладонь – но хватка была железной.

А потом что-то кольнуло в шею. Остро, коротко – как укус осы. Я дёрнулась от неожиданности и в то же мгновение почувствовала, как по венам разливается что-то холодное, чужеродное.

Сарай поплыл перед глазами. Очертания стен размылись, потолок накренился под невозможным углом. Руки, державшие меня, разжались – но я уже не могла стоять. Ноги подкосились, будто кто-то вырезал из них все кости.

Я падала – медленно, как во сне, – и последнее, что увидела, было серое небо в дверном проёме сарая. А потом оно почернело, съёжилось до крошечной точки. И погасло.

Сознание возвращалось рывками – как радиоволна, которую никак не удаётся поймать. Сначала – звуки. Далёкие, приглушённые, словно пробивающиеся сквозь толщу воды. Потом – ощущения. Руки стянуты за спиной, запястья горели от грубой верёвки. Ноги тоже связаны – в щиколотках, туго, до онемения.

И наконец – понимание.

Я не в сарае. Я вообще не дома.

С огромным трудом я разлепила веки. Свет ударил в глаза – тусклый, серый, но после темноты беспамятства он казался ослепительным. Я зажмурилась, переждала приступ головокружения и попыталась снова.

Надо мной было небо.

Серое осеннее небо в рваных прорехах облаков. Но что-то было не так. Небо было… в раме. В прямоугольной раме из почерневших от времени балок.

Крыша. Здесь не было крыши.

Я скосила глаза, пытаясь рассмотреть, где нахожусь. Стены – кирпичные, полуразрушенные, заросшие мхом и какими-то чахлыми кустами, пробивающимися сквозь трещины. Окна – пустые провалы, без стёкол, без рам.

Заброшка. Какое-то старое здание – то ли склад, то ли цех, то ли ангар – давно брошенное и полуразвалившееся.

Я попыталась сесть – и тут же почувствовала, как что-то дёрнуло меня за шею. Резко, больно. Ошейник. На мне был ошейник с какой-то цепью или верёвкой, уходящей куда-то за спину. Я дёрнулась ещё раз и поняла, что привязана к чему-то. К столбу? К колонне?

Паника накатила волной, сжала горло. Я хотела закричать – но рот был заклеен. Плотная лента, липкая, пахнущая химией, намертво прилипла к губам. Всё, что у меня получилось – сдавленное мычание, которое тут же потонуло в гулкой тишине.

Я заставила себя дышать. Медленно, глубоко, через нос. Успокоиться. Осмотреться. Понять.

Медленно, превозмогая головокружение, я приподнялась на коленях, насколько позволял ошейник, и огляделась. И увидела их.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Столбы – бетонные, потрескавшиеся колонны, когда-то поддерживавшие крышу – тянулись вдоль стен. И к каждому столбу… к каждому столбу была привязана девушка. Как и я – со связанными руками и ногами, с ошейниками на шеях, с заклеенными ртами.

Десять. Нас было десять человек. Десять девушек, привязанных к столбам, как скот на бойне.

Некоторые лежали без движения. Другие сидели, привалившись к своим столбам, и смотрели перед собой пустыми, потухшими глазами. Одна тихонько раскачивалась из стороны в сторону, словно пытаясь убаюкать себя.

А потом мой взгляд упал на соседний столб – тот, что был ближе всего к моему.

Аня.

Она уже сидела, привалившись спиной к столбу. Светлые волосы спутаны, на лбу – засохшая кровь от той ссадины, что я видела в сарае. Рот заклеен, как и у всех.

Наши взгляды встретились. Я дёрнулась к ней, попыталась поползти, но ошейник натянулся, впиваясь в горло, не давая продвинуться ни на сантиметр. Мы были рядом – и в то же время недосягаемы друг для друга.

Что, чёрт возьми, происходит?

В этот момент в проём, в котором когда-то была дверь, зашли четыре мужчины. Я сразу узнала двоих – Армен и Ашот. Остальные двое тоже были знакомы – те самые, что подожгли мой дом.

Армен обвёл взглядом помещение, скользнул глазами по привязанным девушкам – равнодушно, как фермер осматривает скот – и остановился на мне. Его ухмылка стала шире.

Он подошёл – неторопливо, вразвалочку, наслаждаясь каждым шагом – и присел передо мной на корточки.

— Праснулась, красавица? — он склонил голову набок, разглядывая меня, как диковинную зверушку. — Ты думала, што мы тэбя нэ найдём, да? Думала, если проста пэрээдэшь в сосэдний дом – и всё, спряталась?

Я смогла только замычать что-то невнятное сквозь ленту на губах. Армен рассмеялся – довольно, сыто.

— Глупэнькая… — он протянул руку и медленно провёл пальцем по моей щеке. Меня передёрнуло от отвращения. — Я вэздэ тэбя найду. Ты жэ знаэшь.

Один из его подручных – тот, что пониже, с перебитым носом – подал голос откуда-то сзади:

— Армэн, врэмя абэда!

Армен выпрямился, отряхнул колени.

— Занаси тагда!

Носатый исчез в глубине здания и через минуту вернулся, таща в руках стопку железных мисок и несколько пластиковых бутылок с молоком.

Он принялся методично расставлять миски перед каждой из нас – по одной на человека, прямо на грязный бетонный пол. Потом прошёлся снова, наливая в каждую миску молоко из бутылки. Плеск жидкости эхом разносился по пустому помещению.

Армен встал посреди комнаты, широко расставив ноги, уперев руки в бока – хозяин, оглядывающий свои владения.

— Для новэньких павтарю! — его голос загремел под сводами. — Если будэтэ кричать, мы проста заклэим вам рот, и у вас нэ будэт абэда. — Он сделал паузу, обводя нас взглядом. — И розгами ударим. Всэм панятна?

Никто не ответил. Никто и не мог ответить с заклеенными ртами.

По команде Армена его люди прошлись между столбами, срывая ленту с наших губ. Грубо, без церемоний – у меня из глаз брызнули слёзы от боли, когда клейкая полоса оторвалась, забрав с собой, кажется, слой кожи.

Они вышли – все четверо – за пределы заброшки, оставив нас наедине с мисками молока и друг с другом.

Я смотрела, как остальные девушки – те, что были здесь явно дольше нас – медленно наклонились к своим мискам. И начали лакать. Как кошки. Как собаки. Без рук, с заведёнными за спину связанными запястьями, они тыкались лицами в миски и лакали молоко языком.

Меня замутило.

— Аня, — я повернулась к подруге, стараясь говорить как можно тише. — Мы где? Что происходит?

Даже сейчас, в этой ситуации, она умудрилась выдавить саркастическую усмешку.

— Не видишь? Курорт пятизвёздочный. Всё включено.

Я вытаращилась на неё.

— Блять, Ева, — она тут же посерьёзнела. — Я не ебу. Мне никто не докладывал, когда мне что-то кололи в сарае. Очнулась – уже здесь.

Справа от меня раздался тихий голос – хриплый, надтреснутый:

— Будьте потише. Услышат – хуже будет.

Я резко повернула голову – насколько позволял ошейник – и увидела девушку, привязанную к соседнему столбу. Худая, измождённая, с тёмными кругами под глазами и спутанными волосами, падающими на лицо грязными прядями.

И я её узнала.

— Лиана?.. — я прошептала, не веря своим глазам. — Лиана, это вы?

Она подняла взгляд – усталый, потухший – и криво улыбнулась.

— Здравствуйте, Ева.

Та самая старшая дочь Давида.

— Лиана… — я судорожно сглотнула. — Может… может вы знаете, что здесь происходит?

Она помолчала, глядя куда-то сквозь меня, в пустоту.

— Полный пиздец здесь происходит, — её голос был бесцветным, монотонным – голос человека, который давно смирился. — Армен со своими подручными врываются в дома, хватают молодых девушек и везут сюда. А потом… — она сглотнула. — Потом сюда приходят разные мужчины. Явно влиятельные. Богатые. Они ходят между нами, как на рынке. Выбирают. И увозят.

У меня похолодело внутри.

— В секс-рабство, что ли? — уточнила Аня.

— Видимо. Я точно не знаю. Но тех девушек, которых отсюда забирали… я больше никогда не видела. Ни одну.

Несколько секунд мы молчали. Где-то снаружи послышались голоса – Армен и его люди о чём-то переговаривались, смеялись.

— А кто эти мужчины? — я спросила едва слышно. — Которые приходят выбирать?

— Точно не знаю, — Лиана покачала головой. — Но это не простые люди. Мы здесь – как разменные монеты. Эти мужчины отдают взамен что-то очень ценное. Кто-то привозил оружие — я видела, как Армен ящики принимал. Кто-то пригонял машины. Кто-то – канистры с бензином, целую партию. — Она помолчала и посмотрела прямо на меня. — И вас… вас они очень искали.

Меня? Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Меня? Зачем?

— Армен гонялся за вами с самого начала. Всё время говорил о какой-то красивой рыжей девушке. Одержим был просто. И сюда за вами постоянно приходил один человек. Лысый такой, всегда с водителем-телохранителем. Он говорил Армену: если та самая рыжая девушка ему понравится – отдаст несколько солнечных панелей. Тех, которые генерируют электричество. То есть, грубо говоря, вы для Армена – самая жирная рыба. А он – самый ценный клиент.

И тут всё встало на свои места. Как пазл, который я никак не могла собрать, а теперь все кусочки вдруг сложились в отвратительную, пугающую картину. Вот зачем я была нужна Армену всё это время. Вот почему тогда на рынке он схватил меня за руку и не хотел отпускать. Вот зачем он приезжал к нам домой. Вот зачем поджигал – чтобы выкурить, заставить бежать, поймать. Я была не просто девушкой. Я была лотом на аукционе. Дорогим товаром, за который какой-то лысый ублюдок готов был заплатить солнечными панелями.

— А сколько вообще девушек здесь было? — голос Ани вырвал меня из оцепенения. — Сколько забрали?

Лиана задумалась, шевеля губами, словно считала.

— Пока я здесь… в общей сложности видела около двадцати. Но их могло быть гораздо больше. Привозят новых, забирают старых… Это конвейер.

Двадцать. Двадцать девушек. И это только те, кого видела Лиана.

— А вы сами… — я запнулась. — Как давно вы здесь? Как вообще сюда попали?

Лицо Лианы исказилось – горькая, болезненная гримаса.

— Помните тот день, когда вы приходили к моему отцу? Просили рецепт творога? Вот в тот самый день. Начало сентября. Армен предложил подвезти меня до дома. Обманул. — Она сплюнула на пол. — Гандон. Я была дочерью его друга. И он вот так со мной поступил.

— И все эти мужчины проходили мимо вас? — спросила Аня. — Никого не заинтересовали?

— К сожалению или к счастью – да. Смотрели, щупали иногда, но забирали других. — Лиана криво усмехнулась. — Может, недостаточно красивая. Может, слишком худая. Не знаю.

— А как ваши младшие сёстры? — спросила я.

Лицо Лианы скривилось от боли.

— Честно, даже понятия не имею, живы ли они вообще. Каждый раз, когда я о них думаю… — она не договорила, судорожно втянула воздух. — Слёзы душат.

Повисла тяжёлая тишина. Только было слышно, как остальные девушки тихонько лакают молоко из мисок – этот звук казался каким-то противоестественным, нечеловеческим.

— А отсюда можно как-нибудь выбраться? — я спросила, хотя уже знала ответ.

— Вряд ли, — Лиана покачала головой. — Одна… одна пыталась. Смогла развязаться как-то, сорвать ошейник. Выбежала. Но они её поймали. И потом… — её голос дрогнул. — Потом они её прямо здесь, при всех… посередине... вчетвером... одновременно... демонстративно… трахали её в четыре члена, показывая, что будет с нами, если попытаемся сбежать.

У меня к горлу подступила тошнота.

— Она потом рассказала, — продолжала Лиана, — что когда выбежала – увидела вокруг только деревья. Лес со всех сторон и какую-то просёлочную дорогу. Даже не поняла, где мы находимся. Мы можем быть где угодно.

— Охренеть… — выдохнула Аня.

Снаружи послышались шаги. Голоса стали громче, ближе.

— Всё, молчим, — прошипела Лиана, мгновенно опуская глаза.

В проёме появились все четверо. Армен обвёл нас взглядом, остановился на мне, на нетронутой миске молока у моих ног.

— И што не ешь? — спросил он притворно удивлённо. — Нэ галодная? Можэм вылить молоко, если нэ хочэшь.

Я посмотрела на миску. Мутная белая жидкость в грязной железной посудине. Вся моя гордость, всё моё достоинство кричало «не смей, не унижайся, не будь как животное».

Но желудок был пуст. Голод скрутил кишки болезненным спазмом. И я понимала – без еды я не протяну. Не смогу думать, не смогу искать выход, не смогу бороться.

Медленно, стараясь не смотреть на Армена, я наклонилась к миске, высунула язык и начала лакать – как кошка, как собака, как все остальные.

— Умныца! — голос Армена был приторно-ласковым. — Вот так, харошая дэвачка.

Молоко было тёплым и отдавало чем-то странным – то ли железом, то ли ещё чем-то. Оно скользило по языку, стекало в горло, но голод не отступал. Только немного притупился, отполз в сторону, давая передышку.

Я лакала, чувствуя, как по щекам текут слёзы – злые, бессильные слёзы унижения.

И думала только об одном.

Как выбраться? Как, чёрт возьми, отсюда выбраться?

Глава 68.

Время в этом месте текло иначе. Без солнца, без часов, без каких-либо ориентиров оно превращалось в густую, вязкую субстанцию, в которой невозможно было отличить минуту от часа, час от дня. Я сидела, прижатая спиной к холодному бетонному столбу, с заклеенным ртом, со связанными руками и ногами, и единственное, что мне оставалось – это думать.

Мозг, лишённый внешних раздражителей, начал сам себя развлекать. Я играла в шахматы – мысленно расставляла фигуры на воображаемой доске, делала ходы за белых и за чёрных, просчитывала комбинации. E2-E4. E7-E5. Конь на F3. Конь на C6. Слон на C4…

Когда-то в детстве папа научил меня этой игре. Говорил, что шахматы развивают мышление, учат просчитывать последствия на несколько ходов вперёд. Тогда я не понимала, зачем мне это. Теперь – понимала слишком хорошо. Только вот просчитать выход из этой ситуации не получалось. Слишком мало фигур на моей стороне. Слишком много – на стороне противника.

Из проёма, ведущего наружу, донеслись звуки.

Сначала – приглушённые голоса. Потом – шаги, несколько пар ног по битому бетону. И вскоре к нам вошли трое мужчин – Армен и двое незнакомых.

Первым шёл Армен – суетливый, с заискивающей улыбкой на лице, которая делала его похожим на бродячего пса, выпрашивающего подачку. Он то и дело оборачивался, что-то говорил, жестикулировал.

За ним – двое.

Один был лысый. Абсолютно, до блеска лысый – его голова отражала свет, как отполированный бильярдный шар. Лет пятьдесят, может, чуть больше. Невысокий, но широкий – не толстый, а именно широкий, как комод. Бычья шея, массивные плечи под дорогим кашемировым пальто. Лицо – одутловатое, с тяжёлой нижней челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазками, которые смотрели на мир с ленивым превосходством хищника, знающего, что он на вершине пищевой цепи.

Второй – явно телохранитель. Молодой, лет тридцати, на голову выше своего босса и раза в два шире в плечах. Идеально подогнанный костюм не мог скрыть перекатывающиеся под тканью мускулы. Лицо – каменное, непроницаемое, с тяжёлым подбородком и переломанным носом. Стрижка короткая, почти под ноль. Глаза – пустые, как у акулы. Профессионал. Машина для убийства в человеческой оболочке.

Это они. Те самые, о которых говорила Лиана. Лысый и его водитель. Они пришли за мной. Сердце заколотилось так, что, казалось, его стук слышен по всей заброшке.

Армен вился вокруг лысого, как назойливая муха, не переставая тараторить:

— Антон Владимирович, я вам абэщаю, она вам панравится! Настаящий эксклюзив! Такой рыжий – большая рэдкость!

Троица направилась прямо ко мне. Я инстинктивно попыталась отодвинуться, но цепь не позволила.

— Антон Владимирович, — Армен расплылся в угодливой улыбке, указывая на меня, как на товар в витрине, — вот эта рыжая, о каторой я вам гаварил! Правда красавица?

Антон наклонился, пристально рассматривая меня маленькими глазками-бусинками. Я чувствовала себя скотиной на рынке. Он кивнул:

— Сойдёт.

Армен просиял, как будто ему только что вручили Нобелевскую премию. Он суетливо полез в карман, достал ключ и склонился надо мной, отпирая замок ошейника. Металл щёлкнул, и давящая тяжесть на шее исчезла.

Но не успела я вздохнуть с облегчением, как телохранитель шагнул вперёд и одним движением поднял меня на руки. Легко, как пушинку, словно я ничего не весила.

Я задёргалась, попыталась вырваться – бесполезно. Его руки были как стальные тиски. Я извивалась, билась, мычала сквозь заклеенный рот – он даже не напрягся. Просто держал меня, как держат капризного ребёнка, дожидаясь, пока тот устанет.

И тут мой взгляд упал на Аню.

Она сидела у своего столба, всего в нескольких метрах от меня, и смотрела. Её голубые глаза были полны чего-то, чего я в них никогда раньше не видела. Беспомощности. Отчаяния. И страха – не за себя, а за меня.

Она рванулась вперёд, натянув ошейник до предела. Замычала что-то – громко, яростно, – но цепь держала крепко. Её пальцы скребли по бетонному полу, оставляя кровавые царапины на подушечках.

Но она не могла ничего сделать. Не могла меня спасти. Могла только смотреть, как меня уносят. Мы обе это понимали.

У самого проёма Армен вдруг засуетился, загородив путь.

— Стойтэ, стойтэ! Антон Владимирович, надо ей глаза завязать! Мало ли што! Убэжит ещё, и будэт знать, гдэ мы находимся!

— Ты меня заебал уже, — процедил Антон.

— Антон Владимирович, проста бэзопасность! — Армен не унимался, семеня следом.

— Кирюх, — Антон кивнул своему телохранителю, не сводя глаз с Армена, — стой. А то этот петух не закончит кукарекать.

Кирилл остановился и опустил меня на землю, но не отпустил – его ладонь сжимала моё плечо, не давая даже шевельнуться. Армен подскочил с какой-то грязной тряпкой в руках. Я дёрнулась, попыталась увернуться – но куда там. Тряпка легла на глаза, и мир погрузился во тьму.

Меня снова подняли, пронесли несколько шагов и швырнули на что-то мягкое – заднее сиденье машины. Щёлкнул ремень безопасности – кто-то пристегнул меня, как ребёнка.

Хлопнули двери. Заурчал двигатель. Машина тронулась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А панэли? — донёсся снаружи голос Армена.

— Да будут твои ебаные панели, — раздражённо бросил Антон откуда-то спереди. — Завтра Кирюха завезёт.

И мы поехали.

Я пыталась что-то сказать – но рот был заклеен, и всё, что выходило, – невнятное мычание. Пыталась дёргаться – но ремень безопасности держал крепко, а руки и ноги по-прежнему были связаны. Только и могла, что вертеть головой и мычать, мычать, мычать…

— Сука, заебала мычать, — голос Антона был ленивым, но с нотками раздражения. — Можешь хотя бы на секунду заткнуться?

Я замычала громче – назло.

— Антон Владимирович, — это был голос Кирилла, низкий и ровный, — может, ей рот открыть? Пусть говорит. Всё равно не убежит.

Пауза. Потом – рывок, и скотч слетел с моих губ. Я вскрикнула от боли и тут же затараторила, выплёвывая слова:

— Вы кто?! Куда вы меня везёте?! Зачем я вам нужна?!

Антон заговорил со мной покровительственным тоном, как с маленьким ребёнком, при этом совершенно не стесняясь в выражениях:

— Понимаешь, крошка, когда большие дяденьки много работают, они устают. Им нужна разрядка. А для расслабления нужен живой сосуд. Бак, если хочешь. Куда можно слить накопившееся напряжение. И сперму, конечно. Понятно объяснил?

Ледяной ужас прокатился по телу – от макушки до пяток. Как будто кто-то вылил мне за шиворот ведро ледяной воды. Я почувствовала, как волоски на руках встают дыбом, как сжимается желудок, как перехватывает дыхание.

Бак. Он назвал меня баком. Для спермы.

— П-почему… — мой голос дрожал, срывался. — Почему вам нужна была именно я?

— А я люблю рыжих, — он сказал это так обыденно, как будто объяснял, почему предпочитает кофе чаю. — Они обычно бешеные в ебле. Темпераментные. И потом – если крыша рыжая, значит, в подвале всегда мокро.

Меня затошнило.

— Вы… вы живёте стереотипами! — возмутилась я.

— Какими, блять, стереотипами? — в его голосе послышалось искреннее недоумение. — Я на своём опыте говорю. Личном, многолетнем опыте. Рыжие – самые отчаянные. Надеюсь, ты не разочаруешь.

— Я не такая! — слова лились из меня потоком – бессвязные, отчаянные. — Я не страстная! Я вообще… вам со мной не понравится! Отпустите меня, пожалуйста! Я никому не расскажу о вас, клянусь! Я даже ваши лица толком не видела! Отпустите, пожалуйста!

— Может, свой ебальник заткнёшь? — рявкнул он. — Или тебя снова заклеить?

— Можно, пожалуйста, со мной так грубо не общаться? — прошептала я, и слёзы потекли по щекам, впитываясь в повязку на глазах.

Секунда тишины.

— Сука, — Антон выдохнул с каким-то усталым раздражением. — И пяти минут не прошло, а уже заебала.

Я услышала шуршание скотча, почувствовала, как сильная рука снова прижимает ленту к моим губам. На этот раз намертво. Я могла только мычать, бессильно и тихо.

Где-то через десять минут машина резко свернула, замедлилась и остановилась. Меня отстегнули, вытащили наружу, снова подняли на руки. По звукам шагов поняла – мы спускаемся вниз. Эхо, каменные ступени под ногами Кирилла. Температура упала на несколько градусов, в лицо ударил запах старого бетона, пыли и затхлости.

Меня бросили на пол. Он был холодным – ледяным, каменным, – и этот холод мгновенно впился в тело сквозь тонкую ткань одежды. Я дёрнулась, перекатилась на бок. Наконец с меня сняли повязку, убрали скотч со рта.

Я была в подвале – сырой, холодной каменной коробке. Стены из серого бетона, небольшое окошко под потолком заложено кирпичом. Единственный свет шёл с лестницы. В углу стоял стол с какими-то инструментами, в другом углу – ржавое ведро. Больше ничего.

— Вы… вы хотите меня в подвале запереть? — прошептала я, и голос сорвался.

Он засмеялся. Коротко, сухо, без малейшего тепла.

— Кирюх, ты слышишь это? — он обернулся к телохранителю, который стоял чуть позади, скрестив руки на груди. — А ты на что надеялась, а? На номер-люкс в «Хилтоне»?

— Ну… — я облизнула пересохшие губы. — Хотя бы на тёплую кроватку.

— А не дохуя ли привилегий для тебя? — он приподнял бровь.

— Развяжите меня хотя бы, — я попыталась пошевелить руками за спиной – безуспешно, верёвки впились в запястья. — Пожалуйста. У меня руки и ноги затекли. Больно.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом вздохнул, как взрослый перед капризным ребёнком.

— Кирюх, — произнёс он с какой-то театральной усталостью. — Она, похоже, не понимает хорошего обращения. Ну-ка, просвети её.

Телохранитель взял со стола ножницы – большие, портняжные, с острыми лезвиями. Он подошёл ко мне, присел на корточки и начал резать.

Сначала – футболку. Лезвия с хрустом разрезали ткань, обнажая кожу. Я дёрнулась, попыталась откатиться, но он придавил меня коленом к полу и продолжил. Штанишки, которые я начала надевать в последние дни, тоже пошли под нож. Потом – лифчик. Холодный металл скользнул по коже, щёлкнул, и бретельки разошлись в стороны. Потом – трусики.

— Нет! — я кричала, извивалась, пыталась лягаться связанными ногами. — Не надо! Прекратите!

Бесполезно. Он работал методично, невозмутимо, как будто разделывал тушу на скотобойне. Стянул с меня кроссовки, срезал носки. И отступил.

Я лежала на холодном бетоне, полностью обнажённая. Дрожащая, покрытая мурашками, чувствуя каждый выступ, каждую крошку на полу под спиной и бёдрами. Стыд был таким всепоглощающим, что на секунду даже затмил страх. Я была раздета дотла, не как человек, а как вещь, подготовленная к использованию.

— Вы… — зубы уже начали стучать. — Вы изверги… Я же здесь от холода умру…

— Почему ты продолжаешь пиздеть, ухудшая себе ситуацию с каждым разом? — спросил он искренне, будто я делала что-то нерациональное. — Ладно. Всё, погнали отсюда, Кирюх. На сегодня хватит.

Они направились к лестнице. Шаги загрохотали по ступенькам. Я приподнялась на локтях.

— Вы куда?! — я закричала, и голос сорвался на визг. — Я буду кричать! Слышите?! Я буду орать, пока кто-нибудь не услышит!

Антон обернулся в дверном проёме и улыбнулся – медленно, лениво, как сытый кот.

— Да ори сколько хочешь, милая, — сказал он. — Тут шумоизоляция. Никто тебя не услышит. Никогда.

Дверь захлопнулась. Лязгнул замок. И свет погас.

Тьма обрушилась на меня – абсолютная, непроглядная, как будто меня погребли заживо. Я не видела даже собственных рук – впрочем, они всё равно были связаны за спиной.

Холод. Темнота. Тишина.

Я попыталась перекатиться, свернуться в клубок, сохранить хоть немного тепла – но со связанными руками и ногами это было почти невозможно. Только извиваться, как червяк, по холодному бетону.

Слёзы текли по щекам – горячие на контрасте с ледяным воздухом – и я даже не пыталась их остановить.

Вот она, моя новая жизнь. Не жизнь – существование. В ожидании, когда за мной спустятся, чтобы использовать как «живой сосуд». И я поняла, что шахматная партия в моей голове закончилась. Король был не просто в мате. Он был сброшен с доски.

Глава 69.

Время потеряло всякий смысл. Я не знала, который час, день это или ночь. В абсолютной темноте, без единого ориентира, без звуков извне, минуты растягивались в вечность, а потом вдруг схлопывались, сжимались в ничто. Я то проваливалась в какое-то забытьё – не сон, нет, слишком холодно было для сна – то снова выныривала в эту чернильную пустоту, и каждый раз не могла понять: прошла секунда или целая ночь.

Холод стал частью меня. Он пробрался под кожу, въелся в кости, свернулся ледяным комом где-то в груди и пульсировал там – тупо, монотонно. Тело давно перестало дрожать – не осталось сил даже на это. Только мелкая, почти незаметная вибрация пробегала по мышцам время от времени, словно последние отголоски борьбы организма за тепло.

Я лежала на боку, свернувшись настолько, насколько позволяли связанные руки и ноги. Бетон подо мной давно перестал казаться холодным – он просто был. Часть этого места. Часть моей новой реальности.

В животе гудело – так громко, что звук, казалось, отдавался эхом от стен. За весь день я только полакала то мутное молоко из железной миски, которое приходилось лакать, как животному. Желудок сжимался от голода, требуя еды, которой не было.

Нос заложило. Сопли начали выходить – я шмыгала носом, пытаясь сдержать их, но не могла. Они текли по губам, капали на голую грудь.

Я была жалкой, беспомощной, сломленной.

И тут – звук. Скрежет замка. Скрип петель.

Дверь наверху открылась, и в проёме появился свет – тусклый, желтоватый, но после абсолютной темноты он резанул по глазам, как прожектор. Я зажмурилась, инстинктивно вжавшись в пол.

Шаги. Медленные, осторожные, спускающиеся по ступенькам.

Пришло время. Время подставлять своё тело.

Я сжалась ещё сильнее, втянула голову в плечи, будто это могло как-то защитить. Сердце заколотилось так, что, казалось, его стук разносится по всему подвалу.

Но шаги звучали не так. Не тяжёлые, уверенные шаги Антона. Не чеканный ритм его телохранителя. Эти шаги были… другими. Лёгкими, шаркающими, старческими.

Я рискнула приоткрыть глаза.

По лестнице спускалась женщина.

Старая – лет семидесяти, может, больше. Сухонькая, сгорбленная, в каком-то бесформенном халате и вязаной кофте поверх. Седые волосы собраны в тугой пучок на затылке. Лицо – сеть глубоких морщин, как растрескавшаяся земля в засуху. В одной руке она держала фонарик, освещая себе дорогу. В другой – поднос. На подносе стояла тарелка. И бутылка воды. И лежал кусок хлеба.

Запах ударил в нос раньше, чем я успела разглядеть, что в тарелке. Еда. Настоящая еда – не молоко из грязной миски, а что-то горячее, с мясом, с… я сглотнула набежавшую слюну.

Макароны. Обычные макароны с котлетой. Домашняя еда, от которой исходил пар.

Женщина подошла ко мне и медленно, кряхтя, опустилась на пол рядом. Её колени хрустнули, и она поморщилась, устраиваясь поудобнее. Поставила поднос между нами, направила фонарик так, чтобы он освещал и меня, и еду.

Наши глаза встретились.

У неё были добрые глаза. Выцветшие, блёклые, с красными прожилками на белках – глаза человека, который много видел и многое пережил. И в них сейчас плескалось что-то похожее на… жалость?

— Спасите меня, — слова вырвались сами, хриплые, надломленные. — Пожалуйста. Спасите.

Она смотрела на меня – на моё голое, посиневшее от холода тело, на связанные руки и ноги, на спутанные, грязные волосы – и её лицо исказилось болью. Настоящей, непритворной болью.

— Не могу, доченька, — её голос был тихим, надтреснутым. — Ох, не могу… Господи, дитя моё…

Слёзы хлынули сами – горячие, обжигающие на фоне ледяной кожи.

— Пожалуйста! — я уже не говорила – умоляла, захлёбываясь словами. — Я уже руки не чувствую… ноги. Верёвки… Мне так холодно. Посмотрите на меня… я голая. Это же ужасно. Помогите!

Её глаза тоже заблестели от влаги. Она подняла сухую, морщинистую руку и смахнула слезу со щеки – украдкой, словно стесняясь.

— Я понимаю, доченька, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Всё я понимаю. Сердце разрывается глядеть. Да только не могу ничем помочь. Прости меня, старую. Не в моей это власти. — Она помолчала, собираясь с силами. — Тебе покушать надо. Отощаешь совсем, и без того одни косточки.

Она взяла с подноса ложку – обычную столовую ложку, каких тысячи в каждом доме – и принялась аккуратно разделывать котлету на мелкие кусочки. Потом подцепила немного макарон, добавила кусочек мяса.

— Открывай ротик, доченька, — она поднесла ложку к моим губам. — Давай, поешь. Силы-то нужны.

Я хотела продолжать умолять. Хотела кричать, требовать, угрожать – хотя чем я могла угрожать, связанная и беспомощная? Но запах еды перебил всё. Голод, который я пыталась игнорировать, взвыл в полную силу, скрутил желудок болезненным спазмом.

Я открыла рот.

Макароны были тёплыми и мягкими. Котлета – с хрустящей корочкой снаружи и сочная внутри. Обычная еда, домашняя, но сейчас она казалась мне вкуснее всего, что я ела в жизни.

Я жевала молча, сосредоточенно. Женщина кормила меня ложка за ложкой – терпеливо, не торопя, иногда вытирая мне подбородок уголком своего передника.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вот так, умница, — бормотала она. — Кушай, кушай, доченька. Тебе силы нужны.

Когда тарелка опустела, она оторвала кусок хлеба и вложила мне в рот. Я прожевала, проглотила. Потом она поднесла к моим губам бутылку воды, и я пила – жадно, большими глотками, давясь и кашляя.

— Я ещё хочу… — прошептала я, когда бутылка опустела.

Она покачала головой – медленно, с искренним сожалением.

— Прости, доченька. Больше нельзя мне приносить. Только завтра теперь.

— Вытащите меня, — я посмотрела ей в глаза, вкладывая в этот взгляд всё отчаяние, всю мольбу. — Пожалуйста. Вы же человек. Вы же видите, что со мной делают.

Она промолчала. Только отвела глаза и начала собирать посуду на поднос. Её руки слегка дрожали.

— Антон велел передать, — она говорила, не глядя на меня, — что завтра к тебе спустится. Так что ты… ты готовься, доченька.

Внутри всё похолодело ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж сильнее.

— Вы… — я сглотнула. — Вы почему у него работаете? Вам нравится это? Нравится, что он держит девушку в заложниках в подвале?

Она замерла. Спина её напряглась под бесформенной кофтой. Но она не ответила – только взяла поднос и начала подниматься.

— Стойте! — я дёрнулась, пытаясь приподняться. — Подождите, не уходите! Давайте хотя бы поговорим, пожалуйста! Я тут одна в темноте, с ума схожу! — Мой голос становился всё громче, отчаяннее. — Сколько вообще у него было девушек до меня? Вы же должны знать!

Она остановилась на середине лестницы. Стояла спиной ко мне, сгорбившись под весом подноса.

— Пять, — её голос был едва слышен.

Пять. Пять девушек до меня.

— И где они все? — я спросила, хотя часть меня уже знала ответ. Не хотела знать, но знала. — Что с ними стало?

Тишина.

А потом она развернулась и начала спускаться обратно. Медленно, тяжело, держась за перила. Подошла ко мне, опустилась на колени – совсем близко, так что я чувствовала запах её.

— Лучше не знать, доченька, — она прошептала, глядя мне в глаза. — Поверь мне, старой – лучше не знать. — Её рука – сухая, шершавая, но тёплая – коснулась моей щеки. — Поэтому ты слушайся Антона, слышишь? Делай всё, что он скажет. Не перечь ему, не зли. Не разочаровывай. Может, тогда он…

Она не договорила. Только вздохнула – тяжело, надломленно – и отвела руку. А затем поставила фонарик на пол передо мной.

— Вот, — она говорила совсем тихо, почти одними губами. — Оставлю тебе. Но ты, доченька, постарайся выключить его до того, как Антон спустится. И спрячь подальше – под себя засунь или в угол откатни. Не положено это. Если он увидит… — она передёрнулась. — Не поздоровится. Ни тебе, ни мне.

У меня перехватило дыхание. Какой-то изверг, который не только насилует, но и не позволяет крохотного лучика света в своей тюрьме.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо вам.

Она кивнула и снова начала подниматься по лестнице. Её силуэт удалялся, растворяясь в полумраке проёма.

— Подождите! — я окликнула её. — Можно… можно, пожалуйста, тёплые вещи принести? Хоть что-нибудь? Одеяло, тряпку какую-нибудь? Мне очень холодно…

Она обернулась. И снова это грустное, безнадёжное покачивание головой из стороны в сторону. Нельзя. Не может. Её взгляд сказал больше слов: просьба была не просто рискованной, она была немыслимой.

Дверь закрылась. Лязгнул замок. И снова тишина.

Я осталась одна. Но теперь не в полной темноте. Мягкий, рассеянный свет фонарика, упёршийся в потолок, наполнял подвал призрачным, сероватым сиянием. Я могла видеть! Видеть голые стены, свою собственную грязную, покрытую мурашками кожу, красные полосы от верёвок на запястьях и лодыжках. Это был крошечный, но невероятный дар. Свет. Простой, банальный свет. Он не грел тело, но отгонял самый страшный мрак – мрак в голове.

Глава 70.

Ночь была не отрезком времени, а беспрерывным состоянием мучения. Дремала урывками, проваливаясь в чёрные, бессюжетные ямы не-сна, и каждый раз вырывалась из них от резкого шороха, писка, звука когтей по бетону где-то в темноте за лучом фонарика.

Крысы. Они были рядом, совсем близко, и в темноте моё воображение рисовало их десятками, сотнями – серые тела с голыми хвостами, блестящие глазки, острые зубы. Несколько раз мне казалось, что что-то коснулось моей ноги – я дёргалась, извивалась, пыталась отползти.

Когда я в очередной раз выплыла из мутного забытья, то не могла понять, сколько времени прошло. Час? Пять? Сутки? В этой бетонной могиле время не существовало. Только холод, темнота и голод – три константы моего нового мира.

Я дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, и зубы выбивали дробь, которую я безуспешно пыталась стиснуть. Ждала. Это было единственным занятием. Ждала скрипа двери, шаркающих шагов, появления той морщинистой, испуганной, но несущей еду и каплю человечности старухи. Каждый шорох наверху заставлял сердце биться чаще – надежда, жадная и унизительная, что это она.

Но её не было.

Может, ещё не время? Может, она придёт позже? Может…

Звук.

Скрежет замка наверху.

Сердце подпрыгнуло к горлу. Я судорожно нащупала фонарик и щёлкнула выключателем. Свет погас. Быстрым, отчаянным движением я оттолкнула его ещё дальше, в угол, в темноту.

«Пожалуйста, пусть это будет старушка», — молилась я про себя. — «Пожалуйста, пусть это будет она, с едой, с водой, с добрыми глазами».

Дверь открылась.

В проёме появился силуэт – и всё моё тело похолодело. Даже на фоне и без того ледяного холода подвала я почувствовала, как внутренности сжимаются в тугой, морозный комок.

Не старушка.

Широкие плечи. Массивная фигура. Блеск лысой головы в свете фонарика.

Антон.

Он спускался медленно, не торопясь, освещая себе дорогу. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в пустом подвале. Я вжалась в стену, хотя вжиматься было уже некуда – и без того сидела, распластанная на ледяном бетоне, как раздавленное насекомое.

Он остановился прямо надо мной и молча осветил меня лучом с ног до головы, задержавшись на моих связанных конечностях, на гусиной коже, покрывавшей всё тело. Ни слова. Ни вопроса «жива ли». Как будто проверял сохранность имущества.

Он перевёл фонарик, зажав его подмышкой так, чтобы свет падал между нами. Его руки потянулись к поясу. Звук расстёгивающейся пряжки был оглушительным в тишине подвала. Потом – шорох ткани. Брюки скользнули вниз, за ними – трусы.

И передо мной – прямо перед моим лицом, в нескольких сантиметрах – оказался его член. Уже возбуждённый, напряжённый, с набухшими венами.

— Соси, — его голос был будничным, как будто он просил передать соль за обедом.

Меня замутило.

Ни «доброе утро». Ни «как ты себя чувствуешь». Ни единого вопроса о том, не сдохла ли за ночь на этом ледяном бетоне. Просто «соси» – и всё. Как будто я не человек, а вещь. Функция. Отверстие.

— Вы… — мой голос был хриплым, сорванным, губы едва слушались от холода. — Вы самый ужасный человек из всех, кого я встречала.

Он даже не шевельнулся. Его лицо оставалось каменным.

— Соси, — повторил он тем же ровным, бесстрастным тоном.

Отчаяние придало мне сил, граничащих с безумием.

— Почему?! — закричала я, и крик отдался эхом. — Почему вы держите меня в таких условиях?! Мне холодно! Я голодна! Я уже не чувствую своих рук! Я могу умереть здесь от холода! А вам плевать! Вам абсолютно плевать!

Он слушал молча. Его член по-прежнему торчал перед моим лицом – нелепый, отвратительный, как какой-то гротескный символ всего того дерьма, в которое превратилась моя жизнь.

— Ты, блять, можешь заткнуть свой ебальник и делать то, что тебе предназначено природой? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало раздражение.

— Вы считаете, что девушки созданы только для этого? — я задыхалась, слёзы текли по лицу, смешиваясь с дрожью от холода. — Только чтобы сосать?! Мы же тоже люди! У нас есть чувства, мысли, мечты! Страхи! Надежды! Мы – не вещи! — Я судорожно втянула воздух. — А если… а если у меня есть муж? Вы же толкаете меня на измену! Заставляете предать человека, которого я люблю!

Пауза.

Он чуть наклонил голову, словно раздумывая над моими словами. В полумраке я не видела выражения его лица, но что-то в его позе изменилось.

— Правда? — он хмыкнул. — Муж, значит… Да, как-то я не подумал. Действительно, как-то это не по-человечески с моей стороны выходит.

Внутри что-то дрогнуло. Искра надежды – крошечная, безумная, но всё же…

Я улыбнулась. Сама не знаю как, но улыбнулась – дрожащими, посиневшими губами. Неужели достучалась? Неужели в нём есть хоть что-то человеческое?

— Но знаешь что, курочка? — продолжил он, и его голос снова стал низким, ледяным. — Мне предельно, абсолютно похуй. На твоего мужа. На твои мечты. Ты – вещь. Красивая, нужная мне в данный момент вещь. И сейчас ты откроешь свой рот, и я засуну туда свой хуй. Это не просьба. Это приказ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Улыбка сползла с моего лица. Конечно. На что я надеялась? На чудо? На пробуждение совести? У таких, как он, совести не бывает. Там, где у нормальных людей душа – у него пустота. Чёрная, ледяная пустота.

— Почему… — я отвернула лицо, насколько позволяла поза. — Почему вы не можете… хоть немного… проявить человечность? Я не хочу этого делать. Не хочу! — Слова давались с трудом. — Мне сложно даже говорить, потому что рот не чувствую. Дайте хоть что-то тёплое, пожалуйста! Хоть старое тряпьё! Чтобы я могла укутаться! Я уже даже комнату не прошу – только не мёрзнуть! Пожалуйста! — Голос сорвался на всхлип. — Ну побудьте хотя бы чуть-чуть человеком!

Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, будто рассматривал странное, говорящее насекомое. И тихо, с искренним недоумением, произнёс:

— Сука. Почему у красивых баб всегда дохуя запросов?

Он одним движением подтянул боксёры и застегнул штаны. Его член, лишённый внимания, уже начал опадать.

— Видишь? — он указал на себя жестом. — Из-за твоего кудахтанья весь настрой прошёл. Молодец, добилась своего.

Я не успела ничего сказать – его рука метнулась вниз и схватила меня за подбородок. Сильные пальцы впились в челюсть, заставляя запрокинуть голову, посмотреть ему в лицо.

— Слушай меня, птичка, и запомни на всю свою короткую жизнь, — его шёпот был хриплым и насыщенным ненавистью. — Завтра, когда я спущусь, ты сделаешь то, что должна. Без звука. Без истерик. Если не отсосёшь так, как мне нравится, я не просто выпорю тебя. Я найду что-нибудь острое и проткну тебе глотку. Чтобы больше не кудахтала. Ты меня поняла?

Он тряхнул меня за подбородок, заставляя кивнуть.

— Вот и умница, — он разжал пальцы и с отвращением оттолкнул меня.

Моя голова с глухим стуком ударилась о стену. Я сидела, не двигаясь, слушая, как его шаги удаляются по лестнице. Дверь захлопнулась. Темнота и тишина снова поглотили всё.

Я не сразу поняла, что рыдаю. Всхлипывания вырывались из горла судорожно, болезненно. Слёзы лились горячими потоками по ледяной коже. Я плакала не только от страха и унижения. Я плакала от полной, абсолютной беспомощности. От понимания, что завтра мне придётся выбрать между совершением непоправимого над собой акта насилия и смертью. И что этот выбор – на самом деле не выбор вовсе.

Глава 71.

Я лежала на боку, уткнувшись лбом в холодный бетон, и смотрела в стену. Не вглядывалась – просто позволяла глазам размывать серую шершавую поверхность в бесформенное пятно. Сил сидеть, подтянувшись, уже не было. Энергия утекала, как вода сквозь пальцы, вытягиваемая голодом и всепоглощающим холодом. После визита Антона старуха действительно спустилась – тихая, испуганная тень с тарелкой картофельного пюре и кусочком тушёной курицы. Я съела всё, даже облизала ложку, но это было каплей в пустыне. Холод был ненасытным хищником, он пожирал калории быстрее, чем они успевали усвоиться. Дрожь стала моим постоянным состоянием, мелкой, внутренней вибрацией, от которой стучали зубы и ныли мышцы.

Поэтому, когда дверь в очередной раз скрипнула и по лестнице послышались шаги, я даже не повернулась. Какая разница? Либо он, с его смертельной угрозой, либо она, с жалкой порцией еды. И то, и другое казалось разными гранями одного и того же ада. Я просто закрыла глаза, готовясь.

Шаги были лёгкими, быстрыми. Не тяжёлый топот Антона, не шарканье бабушки. Что-то другое. И тихий, сбивчивый звук дыхания. Я всё же медленно, с трудом повернула голову.

Передо мной стояло маленькое тельце – мальчик, лет четырёх, не больше. Русые волосы торчали в разные стороны, как у воробья после драки. Круглое личико с пухлыми щёками, курносый нос, большие глаза – в полумраке я не могла разобрать их цвет. В руке он сжимал маленький фонарик, направляя его луч прямо мне в лицо.

— Ты… моя мама? — спросил он тоненьким, чистым голоском, в котором не было ни страха, ни злобы, только искреннее, наивное любопытство.

Мозг, отупевший от холода и отчаяния, сработал с чудовищной, молниеносной скоростью. Безумный план, хрупкий, как паутина, начал плестись сам собой. Я приподнялась на локте, пытаясь придать лицу хоть какое-то выражение, кроме замерзшего страдания.

— Сыночек… любимый мой, — прошептала я, и голос мой, хриплый и надтреснутый, зазвучал неестественно ласково. — Да, это я. Как ты… как ты меня нашёл?

Его глаза – теперь я видела, что они карие, как у отца – расширились от радости.

— Папа сюда много-много лаз спускался! — затараторил он, подпрыгивая на месте. — И говоил, чтобы я не спускался, никогда-никогда! А я хотел посмотеть, что тут есть. И тут ты! — Он просиял. — Ты моя мама, да? Плавда-плавда?

У него не получалось выговорить букву «р».

— Правда-правда, — я закивала, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. — А где папа? Не накажет тебя, что ты сюда спустился?

— Накажет, — мальчик беспечно пожал плечами. — Но он с дядей Килиллом на лыбалку ушёл. Далеко-далеко, на озело. До вечела не велнётся. — Он снова посмотрел на меня, и в его глазах заблестели слёзы. — Мама, я так скучал! Я тебя никогда-никогда не видел, а ты, оказывается, всё вьемя была тут! Внизу! Почему ты тут жила? Почему ко мне не пьиходила?

— Я… я не могла выйти, сынок, — слова давались с трудом. — Но теперь ты меня нашёл.

Он бросился ко мне – маленький, тёплый комочек – и обхватил меня своими тоненькими ручками. Прижался всем телом, уткнулся лицом в моё плечо. От него пахло молоком и чем-то сладким – печеньем, наверное.

Я почувствовала, как по щекам текут слёзы. Горячие, солёные. Этот ребёнок – сын Антона, сын монстра – обнимал меня с такой искренней, безусловной любовью, на которую способны только дети. Он не знал, кто я. Не знал, что его отец делает с девушками в этом подвале. Он просто хотел маму.

На секунду что-то внутри дрогнуло, сжалось от стыда за эту ложь. Но инстинкт выживания был сильнее.

— Ой, мама, — он вдруг отстранился, разглядывая меня в свете фонарика. — А почему ты без одёжки? Тебе же холодно!

Я быстро сообразила.

— Милый… их крысы утащили! — сказала я с наигранным ужасом. — Большие, страшные крысы!

— Кысы?! — его глаза округлились от ужаса. — Настоящие кысы?! Они тут живут?!

— Да, — я закивала. — Большие такие, серые. Но они тебя не тронут, ты же смелый мальчик.

— Я смелый! — он выпятил грудь, хотя было видно, что ему страшновато. — Я никого не боюсь!

— Вот и молодец. Сынок, милый, а ты можешь домой сбегать и принести мне что-нибудь тёпленькое? Одежду какую-нибудь? Только быстренько-быстренько, пока крысы не вернулись.

— Да, мама! — он вскочил на ноги. — Я быстло! Очень-очень быстло!

Он схватил свой фонарик и помчался к лестнице, легко взлетая по ступенькам. Я лежала, прислушиваясь к удаляющемуся топоту, и сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Глупая, безумная авантюра. Но другого шанса не было.

Через пару минут он вернулся, тяжело дыша. В руках он тащил огромный свитер тёмного цвета и такие же просторные спортивные штаны на верёвке, и половина волочилась по ступенькам.

— Вот, мама! — он гордо свалил всё это рядом со мной. — Я из папиного шкафа взял. Он не заметит, у него много-много одёжки!

— Умница, — я села, превозмогая головокружение. — Сынок, милый… а ты можешь мне руки развязать?

Я повернулась спиной, показывая связанные запястья.

— А тебя папа завязал? — в его голосе было искреннее недоумение. — Зачем?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мы… мы играли в игру такую, — я судорожно соображала. — В прятки. Специальные прятки. Потом расскажу, ладно? Сначала развяжи.

Он подошёл, и я почувствовала, как его маленькие пальчики начали возиться с верёвками. Неумело, неловко – узлы поддавались с трудом. Но он старался, пыхтел, сопел от усердия.

— Вот! — наконец верёвка ослабла и упала.

Руки. Мои руки свободны.

Я едва не разрыдалась от облегчения. Несколько секунд просто сидела, шевеля пальцами, разминая затёкшие запястья. Кожа под верёвками была содрана до крови, но я едва замечала боль. Свобода. Наконец-то.

Я потянулась к ногам – пальцы плохо слушались, онемевшие, непослушные – но всё-таки справилась с узлами. Верёвки упали на пол.

Свободна. Я свободна.

Быстро, лихорадочно, я схватила одежду. Свитер оказался огромным – рукава болтались ниже кистей, подол доходил почти до колен. Штаны пришлось сильно подтянуть на верёвке, чтобы не спадали. Но сейчас было не до жалоб на размер. С угла достала свои кроссовки. Тепло. Господи, как тепло. Ткань обволакивала измученное тело, и я едва не застонала от наслаждения.

— Пойдём, сынок, — я схватила мальчика за руку. — Пойдём наверх.

Мы поднялись по лестнице. Я толкнула дверь – и свет ударил в глаза.

Солнце.

Настоящее, живое солнце. Оно висело над горизонтом – судя по положению, было утро, раннее утро – и заливало мир золотистым светом. Я зажмурилась, ослеплённая, и несколько секунд просто стояла, подставив лицо этим лучам, чувствуя их тепло на коже.

Как же я раньше не ценила этого. Просто солнце. Просто свет. Просто возможность видеть небо.

Когда глаза привыкли, я огляделась.

Позади меня возвышался дом – двухэтажный коттедж из красного кирпича, с большими окнами и крытой верандой. На крыше поблёскивали солнечные панели – те самые, которые Армен получил за меня. Вокруг – ухоженный двор, несколько хозяйственных построек, высокий забор. За забором виднелись другие дома – видимо, какой-то элитный посёлок.

Я присела на корточки перед мальчиком, взяла его за плечи.

— Милый, — я старалась говорить спокойно, хотя сердце колотилось как бешеное. — Ты не знаешь, где мы?

— Мама, мы же дома! — он посмотрел на меня с недоумением. — Тут всегда жили!

— Я понимаю, солнышко. А название? Деревня, село, посёлок – как называется?

Он наморщил лоб, старательно думая.

— Не знаю, — наконец признался он. — Папа никогда не говоил.

Неважно. Главное – выбраться.

Мой взгляд упал на машину, припаркованную у забора. Большой чёрный внедорожник – явно тот самый, в котором меня сюда привезли.

— Сынок, — я снова повернулась к мальчику, — а ты не знаешь, где папа хранит ключи от машины?

— Знаю! — он радостно закивал. — В колидоле, на кьючке! А зачем тебе?

— Можешь принести? — я улыбнулась, хотя внутри всё сжималось. — Хочу съездить на рыбалку, навестить папу. Сделать ему сюрприз!

— Сюпъиз! — мальчик захлопал в ладоши. — Я люблю сюпъизы! Сейчас плинесу!

Он развернулся и побежал к дому – маленькая фигурка в клетчатой рубашке, мелькающие пятки.

Я подошла к машине, заглянула в окно. Руль, педали, рычаг… Я никогда не водила. Ни разу в жизни не сидела за рулём. Права были в планах – когда-нибудь потом, когда накоплю на машину, когда будет время на автошколу… Это «потом» так и не наступило.

Но сейчас выбора не было.

Я подошла к воротам – они были на задвижке. Я с силой отодвинула тяжёлый металлический штырь и распахнула створки, освобождая путь к дороге. Сердце колотилось где-то в горле.

Я развернулась и пошла обратно к машине.

И замерла.

Перед ней стояла старуха. Та самая – сухонькая, сгорбленная, в своём бесформенном халате и вязаной кофте. Только сейчас в её руках был не поднос с едой.

Ружьё. Двустволка, старая, с потёртым деревянным прикладом. Направленная прямо мне в грудь.

— Вы… вы чего? — я отступила на шаг, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Доченька, — её голос дрожал, но руки держали оружие крепко, — вернись в подвал. Пожалуйста. Не заставляй меня стрелять.

— Вы… — я подняла руки, показывая пустые ладони. — Вы серьёзно сейчас?

— Антон будет очень зол, если ты сбежишь, — она сморгнула, и я увидела, как по её морщинистым щекам покатились слёзы. — Очень-очень зол. На меня. На Артёмку. Я не могу это допустить.

Слёзы хлынули и из моих глаз – горячие, отчаянные.

— Вы… вы же знаете, в каких условиях я жила эти дни! Голая, на холоде, на бетоне! Без еды, без воды, без света! Пожалуйста… пожалуйста, дайте мне уйти!

Её лицо исказилось болью. Ружьё дрогнуло в руках.

— Я понимаю, доченька, — она всхлипнула. — Всё-всё понимаю, сердце кровью обливается. Но и ты меня пойми… Антоша мне не простит. Никогда не простит, если ты убежишь.

— Тогда давайте вместе! — слова полились сами, отчаянные, сбивчивые. — Давайте вместе сбежим! Зачем вам здесь оставаться? Работать на него, смотреть на всё это?! Да, у него электричество, мясо – но это же тюрьма! Для вас тоже тюрьма! Я не смогу вам всё это дать, но зато… зато вы будете свободны!

Она молчала, глядя на меня сквозь пелену слёз.

— Я не могу, — наконец прошептала она. — Не могу сына оставить…

Сына. Сына!

До меня дошло.

Антон – её сын. Не работодатель, не хозяин – сын. Родной. Плоть от плоти.

Я смотрела на эту старую женщину – на её согбенную спину, на дрожащие руки, на слёзы, текущие по изрезанному морщинами лицу – и чувствовала, как внутри что-то ломается.

— Боже… как же вы плохо его воспитали… — слова вырвались сами, горькие, как полынь.

Она вздрогнула, будто я ударила её.

— Знаю, доченька, — прошептала она. — Знаю. Моя вина, моё горе. Но он всё равно мой мальчик. Был таким хорошим когда-то, таким ласковым… Деньги всё испортили, власть… — Она покачала головой. — Но я не могу от него отказаться. Не могу. Пожалуйста, вернись в подвал. Я не хочу стрелять. Богом прошу – не хочу.

Мы стояли друг напротив друга – две женщины, обе в слезах, между нами – ружьё и пропасть.

И тут из дома выбежал Артёмка.

— Мама, я ключики нашёл! — он размахивал связкой ключей над головой. — Вот они, смотли!

Он добежал до середины двора, увидел нас и замер.

— Бабушка? — его голос дрогнул. — Почему ты в маму целишься?

Он бросился ко мне, встал прямо передо мной, загораживая своим маленьким тельцем. Я почувствовала его спину – тёплую, хрупкую – под своими ладонями.

— Не стьеляй в маму! — он выкрикнул это тонким, звенящим голоском. — Бабушка, не стьеляй!

— Артёмушка, — бабушка опустила ружьё, и дуло уткнулось в землю, — солнышко моё, она не твоя мама. Мамы у тебя нет, ты же знаешь…

— Нет, моя! — он топнул ногой. — Моя мама! Я её нашёл! Не тлогай её!

Старуха смотрела на него – на своего внука, единственную радость. Ружьё медленно опустилось ещё ниже.

Сейчас или никогда.

Я подхватила Артёмку на руки – он вцепился в меня, обхватив шею – и выхватила ключи из его ладошки. Три шага до машины. Одной рукой открыла дверь, почти втолкнула ребёнка на пассажирское сиденье, сама запрыгнула за руль. Замок щёлкнул.

Ключ в замке зажигания. Поворот. Двигатель взревел, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Педали. Две педали. Почему две?! Всегда же было три!

— Блин! — я в панике уставилась на пол. — Почему тут только две?!

— Мама, это же автомат! — Артёмка смотрел на меня с недоумением. — Тут только газ и толмоз. Надо лучку впелёд двинуть, и поедем!

Ручка. Рычаг. Я схватилась за него, дёрнула вперёд. Что-то щёлкнуло.

Закрыла глаза и вдавила педаль – наугад, какую-то из двух.

Машина дёрнулась. Рванулась вперёд.

Я вцепилась в руль, чувствуя, как внедорожник несётся к воротам. Открыла глаза – успела вывернуть, чудом не задев створку – и мы вылетели на дорогу.

Едем. Господи, мы едем!

В зеркале заднего вида я видела старушку – она стояла посреди двора, опустив ружьё, и смотрела нам вслед. Маленькая, сгорбленная фигурка на фоне большого дома.

— Мама, мы на лыбалку едем? — спросил мальчишка. — К папе?

Проехав метров сто, я резко нажала на тормоз. Машина остановилась.

Я посмотрела на него – на этого маленького мальчика, который так отчаянно хотел иметь маму, что поверил первой же незнакомке в подвале своего дома.

— Милый, — я погладила его по голове, — мы неправильно поступили с бабушкой. Она там одна осталась, расстроилась. Сбегай к ней, обними её, хорошо? А я тут подожду.

— Ладно! — он просиял. — Я быстло!

Я потянулась к его двери, помогла ему спуститься. Он встал на землю, посмотрел на меня снизу вверх.

— Мама, ты же никуда не уедешь?

Я улыбнулась – сквозь слёзы, сквозь боль.

— Беги, милый.

Он развернулся и побежал – маленькая фигурка на пустой дороге, удаляющаяся к дому.

Я смотрела в зеркало заднего вида, как он бежит, как добегает до бабушки, как обхватывает её, прижимается.

— Прости, «сынок», — прошептала я себе под нос, и голос сломался на последнем слове. — Прости, что притворилась твоей мамой. Но так будет лучше. Тебе лучше остаться со своей настоящей семьёй… какой бы она ни была.

Я вдавила педаль газа. Машина рванулась вперёд, унося меня прочь – от этого дома, от этого подвала, от этого кошмара.

Я ехала и плакала – молча, беззвучно, чувствуя, как слёзы текут по щекам и капают на огромный свитер.

Живая. Я живая. Я сбежала.

Глава 72.

Я металась по незнакомым дорогам, как слепой котёнок в лабиринте.

Руки вцепились в руль так, что побелели костяшки. Уверенности в вождении не было ни капли – я просто давила на газ, поворачивала руль, следуя за изгибами асфальта. Глаза метались от дороги к зеркалам и обратно – каждую секунду я ожидала увидеть погоню, злое лицо Антона за лобовым стеклом. Но сзади было пусто. Только пыль, поднятая колёсами, медленно оседала на пустую грунтовку.

Какие-то дома мелькали по сторонам – деревянные избы, кирпичные коттеджи, полуразвалившиеся сараи. Незнакомые деревни, безымянные посёлки. Я не знала ни одного из них. Не понимала, куда еду, в какую сторону, приближаюсь ли к дому или удаляюсь от него с каждым километром.

Несколько раз я сворачивала наугад – просто потому, что дорога раздваивалась и нужно было выбирать. Налево? Направо? Какая разница, если всё равно не знаешь, где находишься.

Бензина в баке было достаточно – стрелка указывала на три четверти. Спасибо Антону, что хотя бы заправил свою машину. Эта мысль вызвала приступ истерического смеха – я сидела за рулём украденного внедорожника своего похитителя и насильника и благодарила его за бензин. Абсурд.

Прошёл час. Может, больше – я не следила за временем. Солнце поднималось всё выше, заливая мир холодным осенним светом.

И тут – наконец – дорога показалась знакомой. Этот поворот. Эта берёза с раздвоенным стволом. Этот покосившийся указатель.

Дом. Я еду домой.

Ещё полчаса – и впереди показались знакомые крыши. Я остановила чёрный внедорожник прямо у ворот дома тёти Лены. Двигатель заглох в наступившей тишине.

Я вывалилась из машины, вошла во двор и рухнула на холодную осеннюю землю, раскинув руки, глядя в небо. Серые облака ползли над головой, неторопливые, равнодушные. Где-то каркала ворона.

Свобода.

Слёзы текли по вискам, скатывались в волосы, впитывались в землю. Я плакала – беззвучно, без всхлипов – просто лежала и плакала, глядя в серое осеннее небо.

Нужно было встать. Помыться – господи, как же я хотела помыться, смыть с себя грязь подвала, прикосновения Антона, весь этот кошмар. Нужно было поесть – желудок скручивало от голода. Нужно было думать, планировать, искать Аню…

Но я просто лежала.

Возможно, прошло полчаса. Может, больше. Я уже начала замечать, как холод от земли просачивается сквозь толстую ткань штанов, когда скрипнула калитка.

Я дёрнулась, как от удара током, инстинктивно пытаясь вскочить и бежать. Но ноги не слушались. В голове пронеслась одна мысль: они нашли. Армен. Антон с Кириллом. Конец. Бежать некуда.

Но в проёме калитки показалась не грузная фигура бандита, а знакомая, чуть сутулая. Вадик. Он замер, увидев меня, и его лицо, обычно открытое и немного растерянное, исказилось шоком.

— Ева! — он бросился ко мне, упал рядом на колени, схватил за плечи. — Ева! Господи, Ева!

Его руки обхватили меня – крепко, отчаянно, как обнимают вернувшихся с того света. Я почувствовала тепло его тела, запах – простой, человеческий, без духов и одеколона – и что-то внутри дрогнуло.

— Ева, вы где были?! — он отстранился, заглядывая мне в лицо. — Я приходил каждый день, стучал, никого не было! Дом пустой… Я думал… я думал, вы уехали куда-то! Или… — он запнулся. — Где Аня? Она с тобой?

Аня. Её имя ударило меня под дых.

— Я… — мой голос был хриплым, чужим. — Я не знаю… Какое сегодня вообще число?

Вадик посмотрел на меня с недоумением.

— 22 сентября. Как не знаешь, где Аня? — его голос стал выше от тревоги. — Ева, что происходит? Где ты была?!

Двадцать второе. Три неполных дня. Всего три дня – а казалось, прошла целая вечность.

Я закрыла глаза, собираясь с силами. Слова давались с трудом, царапали горло.

— 20 сентября… нам что-то вкололи. Прямо в сарае. Я очнулась уже в какой-то заброшке… Там было много девушек, привязанных к столбам. Мы с Аней тоже были привязаны. — Я сглотнула. — А потом в тот же день… меня забрал какой-то ублюдок. Антон. Лысый такой, с телохранителем. Он отдал Армену солнечные панели… в обмен на меня.

Вадик слушал, и его лицо становилось всё бледнее.

— Он завязал мне глаза, — продолжала я, — увёз куда-то, бросил в подвал. Срезал с меня всю одежду, оставил голую на бетонном полу… Там было так холодно… Кормили раз в день. И он приходил… хотел, чтобы я… — я запнулась, не в силах произнести это вслух.

— Господи… — Вадик закрыл лицо руками. — Ева… Это кошмар какой-то…

— Сегодня я сбежала. Случайно, по счастливой случайности. — Я посмотрела на него. — А Аня… Аня осталась в той заброшке. Точнее, была там, когда меня забирали. Возможно, её тоже уже кто-то забрал. И прямо сейчас… прямо сейчас кто-то издевается над ней.

Вадик поднял голову. Его глаза были красными.

— Кто вас украл? Кто всё это устроил?

— Говорю же – Армен, — я выплюнула это имя, как ругательство. — Армен со своей шайкой. Ашот, и те двое, что наш дом подожгли…

И тут до меня дошло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мысль – страшная, отвратительная – пронзила мозг, как раскалённая игла. Я посмотрела на Вадика – на его встревоженное лицо, на его глаза, на веснушки, рассыпанные по носу – и что-то внутри меня щёлкнуло.

В следующую секунду я уже была на нём.

Одним движением я перевернула нас так, что он оказался подо мной – спиной на холодной земле, я сверху, коленями прижимая его руки. Мои ладони сомкнулись на его горле.

— Ева?! — он захрипел, вытаращив глаза. — Что ты…

— Слушай сюда, — я сжала пальцы сильнее, чувствуя, как под ними бьётся его пульс. — Как так получается, что Армен узнал наше местоположение? А? Ты же прекрасно знаешь, кто такой Армен. И ты откуда-то получил «инсайдерскую» информацию о том, что кто-то врывается в дома и ворует девушек.

— Ева… — он хрипел, его лицо наливалось красным. — Я не…

— После того как Аня тебя использовала и выбросила, — я наклонилась ближе, глядя ему прямо в глаза, — ты решил вот так нам отомстить? Рассказал Армену, где мы живём? Ты ведь единственный знал, что мы перебрались в этот дом! Единственный!

— Ева! — он едва мог дышать, его руки дёргались под моими коленями. — Я никогда… никогда бы так не поступил! Да, мне было больно… Так больно, что хотелось умереть… Но я всё равно люблю Аню! Я бы продолжал бороться за неё! А информацию о том, что воруют девушек… я от людей получал! Я же почтальон! Мне рассказывали напрямую!

— Зачем ты продолжаешь врать?! — я сжала сильнее. — Тебе так тяжело сказать правду?! Никто! Абсолютно никто не знал, что мы здесь живём!

— Я правду говорю! — его голос был едва слышен, глаза закатывались. — Ева… клянусь… я ни за что бы…

И тут открылась входная дверь дома. Я подняла голову и замерла.

На пороге стояла женщина. Светлана Георгиевна. Мама Максима.

Что она здесь делает?

Я отпустила Вадика – он судорожно втянул воздух, закашлялся – и поднялась на ноги.

Светлана Георгиевна спустилась с крыльца и быстрым шагом направилась к нам, на ходу причитая:

— Евочка! Дорогая! Ты вернулась! Господи, слава богу! Мы так переживали! — Она подбежала, схватила меня за руки. — Тебя всё-таки тот волосатый мужчина увёз?

Я вырвала руки из её хватки.

— Светлана Георгиевна… — мой голос был холодным, как лёд. — Вы откуда здесь? И вы сейчас говорите про Армена? Вы откуда про него знаете?

Она замялась, отвела глаза.

— Он… он к нам приходил… Несколько дней назад… Приставил пистолет к моей голове… Спрашивал о тебе… А я… я проболталась…

Внутри что-то оборвалось.

— Что? — мой голос стал тихим, опасно тихим. — Это вы? Вы ему сказали? Как? Откуда? Вы же даже не знали, что мы живём у тёти Лены!

Она сжалась, будто ожидая удара.

— Я… знала… — её голос дрожал. — Первого сентября, когда Максим уезжал… Он забежал ко мне попрощаться. Навсегда, сказал. Не сказал куда. И он… он сказал… если мне будет нужна помощь, обратиться к тебе с какой-то Аней. И сказал, что вы живёте у Лены…

— То есть… — я чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное, страшное. — То есть вы прямо в лицо Армену сказали, где я живу? Вот так просто? А вы не могли соврать?! Назвать любую деревню наугад?! Или просто сказать, что не знаете?!

— Он бы меня убил… — она всхлипнула. — У него был пистолет…

— Вы даже не представляете, какой масштаб катастрофы вы создали! — я кричала, срывая голос. — Из-за вас нас похитили! Из-за вас меня держали в подвале, голую, на холодном бетоне! Из-за вас Аня сейчас неизвестно где, и неизвестно, что с ней делают! Даже этот сраный апокалипсис не кажется чем-то страшным по сравнению с тем, через что мы прошли!

Она молчала, глядя в землю. Слёзы катились по её морщинистым щекам.

Я развернулась и бросилась прочь со двора. Не могла больше смотреть на неё. Не могла дышать рядом с ней.

— Ева, стой! — голос Вадика догнал меня у калитки.

Он выбежал следом, схватил за руку.

Я развернулась и обняла его. Крепко, отчаянно, уткнувшись лицом в его плечо.

— Прости… — слёзы душили меня. — Прости, что подумала на тебя! Как я вообще могла… Ты нам столько помог… Ты был единственным, кто помогал… А я…

Его руки обхватили меня в ответ – осторожно, бережно.

— Всё хорошо, — он гладил меня по спине. — Всё хорошо, Ева. Я понимаю. После всего, через что ты прошла…

Мы стояли так несколько минут – посреди пустой деревенской улицы, два человека, обнимающих друг друга, как последнюю надежду в рушащемся мире.

Наконец я отстранилась, вытирая слёзы рукавом огромного свитера.

— Ты сказала… — Вадик смотрел на меня серьёзно, сосредоточенно. — Ты сказала, что вас сначала держали в какой-то заброшке? Ты знаешь, что это было за место? Хотя бы описать сможешь?

Я покачала головой.

— Не знаю, где она находится. Привезли в отключке, увезли с завязанными глазами. Держали внутри. Там были только столбы – бетонные такие, колонны. И крыши не было, прямо небо видно. — Я наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — Там одна девушка когда-то пыталась сбежать. Её поймали и… — я передёрнулась. — Но она успела выбежать наружу. Рассказывала потом, что вокруг был только лес. Сплошной лес и просёлочная дорога. И всё.

Вадик слушал, и что-то менялось в его лице. Глаза сузились, брови сдвинулись – он явно о чём-то напряжённо думал.

— Вокруг лес, говоришь? — он медленно кивнул. — Бетонные столбы, без крыши…

— Да. Старое какое-то здание. Может, склад бывший или…

— Кажется, — он посмотрел мне в глаза, — кажется, я знаю, где это место.

Глава 73.

Я влетела в салон, швырнув дверцу пассажирского сиденья. Адреналин бил в виски, и каждый нерв требовал действия.

— Вадик, садись! У нас нет ни секунды! — прокричала я ему через открытую дверь.

Но он не двинулся с места. Стоял у капота, разглядывая машину с каким-то странным выражением на лице – смесь настороженности и расчёта.

— Ева… — он медленно обошёл внедорожник, оглядывая его со всех сторон. — А ты откуда взяла эту машину?

— Ты вообще меня слушал?! — я почти кричала от нетерпения. — Я же говорю – меня насильно держали в подвале! В подвале, Вадик! Сбежала оттуда только благодаря чуду! И это машина того лысого ублюдка! Антона!

Он кивнул, как будто это только подтверждало его опасения.

— И ты хочешь на ней сейчас поехать? — он покачал головой из стороны в сторону. — Ты не думаешь, что тебя уже ищут? На этой конкретной машине? Мы будем ехать на прицеле у всего района. Она как пачка долларов на помойке – сразу видно.

— И что?! — я выпрямилась, чувствуя, как ярость поднимается снова. — Ты просто на газ нажмёшь, если они рядом окажутся! Оторвёмся!

— Боюсь, — Вадик говорил медленно, словно объясняя что-то несмышлёному ребёнку, — тот человек, о котором ты рассказывала… он очень опасный. И у него наверняка есть оружие. Ружьё, пистолет – какая разница. Догонят, увидят свою машину – и застрелят на месте. Без разговоров.

Я осеклась. Он был прав. Чёрт возьми, он был прав.

— И что тогда делать? — я откинулась на сиденье. — На велосипедах ехать? На таких скоростях нас тем более поймают!

— Щас, — коротко бросил он, развернулся и быстрым шагом направился во двор.

Я сидела в машине, барабаня пальцами по колену от нетерпения. Каждая секунда казалась вечностью. Где-то там, в той заброшке, была Аня. Или уже не была…

Вадик вернулся через минуту. В руках у него были инструменты – отвёртка, гаечный ключ, какая-то тряпка, банка с краской, кисть.

Он обошёл машину сзади и присел у номерного знака. Я услышала скрежет металла – он откручивал болты, придерживая табличку рукой. Один болт поддался легко, второй заржавел и не хотел сдаваться – Вадик налёг на отвёртку всем весом, провернул, ещё раз, и наконец выкрутил. Номер упал ему в руки.

Потом он перешёл к переднему – там дело пошло быстрее, болты были новее. Через пару минут оба номерных знака лежали на земле.

Мой желудок издал громкое, требовательное урчание. Чёрт. Когда я последний раз нормально ела?

— Я сейчас, — бросила я и выскочила из машины.

Я побрела в сторону яблони, на ходу срывая с нижних веток мелкие, кислые яблоки. Тёрла их о свитер и ела, почти не жуя. Кислота и сладость ударили по нёбу, слюна хлынула рекой. Я стояла под деревом, жадно глотая плоды, чувствуя, как они падают в пустоту, не насыщая, но хотя бы заглушая спазмы.

Когда я вернулась к машине, дожёвывая третье яблоко, Вадик как раз открывал банку с белой краской. Обычную банку – из тех, что используют для заборов и оконных рам.

Он зачерпнул краску облезлой кистью и начал размазывать её по чёрному борту внедорожника. Широкими, небрежными мазками – без всякой системы, просто покрывая поверхность белыми разводами.

Я уставилась на него.

— Блин, — не удержалась я от сарказма. — Вот теперь-то мы точно не привлечём внимания! Чёрная машина в белых кляксах – самый незаметный транспорт на свете!

Вадик не ответил. Он работал быстро, сосредоточенно – прошёлся по обоим бортам, по капоту, даже до крыши дотянулся, встав на подножку. Машина теперь выглядела как… как что-то непонятное. Не чёрная, не белая – пятнистая, будто её использовали как холст пьяный маляр.

— Готово, — он отбросил кисть и банку в траву, вытер руки о джинсы. — Теперь хотя бы не сразу опознают. Издалека – просто какая-то машина в краске. Мало ли, ремонт делали.

Он запрыгнул на водительское сиденье и повернулся ко мне:

— Садись давай! Надо Аню быстрее спасать!

Я дёрнула дверь пассажирского сиденья, но Вадик остановил меня жестом:

— Сядь назад. Если что – сразу пригнёшься. На заднем безопаснее.

Я хотела возразить, но передумала. Он знал, что делает. По крайней мере, знал лучше меня.

Забралась на заднее сиденье, захлопнула дверь. Вадик повернул ключ зажигания – двигатель взревел – и машина тронулась с места, подняв облако пыли.

Мы выехали на дорогу и понеслись – мимо знакомых домов, мимо покосившихся заборов.

— Слушай… — я подалась вперёд, положив руки на спинку водительского сиденья. — Вадик, прости меня.

Он бросил на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

— Да ничего страшного, — он пожал плечами, не отрывая глаз от дороги. — Я же сказал. На твоём месте я бы тоже себя заподозрил. Раз я, по твоим словам, единственный знал, что вы живёте в том доме.

— Нет… не за это прости. — Я сглотнула комок в горле. — Точнее, за это тоже. Но я про другое. В тот день… когда ты пришёл с цветами… Надо было заступиться за тебя. Не дать Ане тебя выгнать. А я… я как не знаю кто поступила. Просто стояла и смотрела. Позволила ей бросить тебя на улицу, как слепого котёнка. После того как она вот так тебя использовала…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он молчал. Только его пальцы сильнее сжали руль, костяшки побелели.

— Ладно, Ева, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала усталость. — Не бери в голову. Всё уже.

— Я… — я набрала воздуха в грудь. — Я тебе обязательно помогу как-нибудь с Аней! Когда мы её спасём. Обещаю!

Он усмехнулся – невесело, но и без горечи.

— А есть шансы?

Я помолчала, обдумывая ответ.

— Честно? Нет, — призналась я. — Но мы попытаемся. Вода камень точит, знаешь.

Он кивнул, не отводя глаз от дороги.

— А ты где ночевал все эти дни? — спросила я, чтобы заполнить тишину. — Папа тебя впустил?

— Нет, — Вадик качнул головой. — Я не рискнул домой возвращаться после того, как он меня выгнал… — Он помолчал. — Но у нас в деревне полно заброшенных домов. Я просто пролез в один из них, там и жил.

— В заброшке?! — я не могла скрыть удивления.

— Ну да. Было тяжеловато одному, конечно. Воду таскал из родника, в лес ходил за дровами. Ну… — он криво усмехнулся, — как за дровами. За небольшими ветками, потому что у меня не было ни бензопилы, ни топора. Руками ломал, что мог. У соседей смог выпросить маленькое ведёрко картошки. Каждый день варил суп. Из картошки. Без соли. — Он хмыкнул. — Ну такой себе суп, если честно.

У меня сжалось сердце.

— Блин… Как же тяжело тебе было…

— Да ничего, — он пожал плечами. — Как видишь – живой. Справился.

— Ты сказал там, во дворе, что каждый день приходил к нам, стучал, — вспомнила я. — Как я могла не заметить? Мы же были там почти всё время.

— Ну… — он замялся. — Я, если честно, только позавчера впервые за долгое время пришёл. Ну и вчера ещё. Вас не было. Я и запереживался.

— А зачем приходил? Что-то важное хотел сказать? Или… — я запнулась, — как-то к нам напроситься?

— На самом деле и то, и то, — он бросил на меня быстрый взгляд в зеркало. — Короче, Ева… Несколько дней назад одного из тех хакеров поймали.

Я замерла.

— Что?!

— Ну, прямо точно сказать не могу, — он слегка притормозил перед поворотом. — Но источник достоверный.

— Как?! — я подалась вперёд так резко, что чуть не ударилась о спинку его сиденья. — Как его поймали?! Расскажи!

— Под самогоном проболтался, — Вадик усмехнулся. — Представляешь? Этот гений, который типа весь мир разрушил, сидел с другом в бане, бухал и хвастался. Мол, это я, я всё сделал, я уничтожил мировую финансовую систему, я такой крутой, бойтесь меня.

— И… его друг сдал? — спросила я, затаив дыхание.

— Не-а. Там жена друга. Она им закуску заносила – рыбку какую-то вяленую. Ну и услышала. А тётка, видимо, не промах. Начала орать на всю округу, всем подряд рассказывать. По соседям, по знакомым… В общем, дошло до самого верха. Его взяли.

— И?!

— Под пытками – ну, так говорят, не знаю, правда или нет – он всех своих соучастников выдал. Около десяти человек. Прикинь? Практически все из нашей страны. Парочка иностранцев, но основная группа – наши. Пробили всех по прописке – живут по разным углам страны. Если они до сих пор там отсиживаются, у себя дома, – есть большой шанс их поймать.

Я откинулась на спинку сиденья, пытаясь осмыслить услышанное.

— Это же… это же отлично! — воскликнула я. — Есть шанс вернуть прошлую жизнь! Всё восстановить!

— Не факт, — Вадик покачал головой.

— Почему?

— Ну, все данные о денежных средствах, счетах, вкладах – всё же стёрли. Если нет возможности сделать бэкап – ну, восстановить из резервной копии, – то всё. Данные потеряны навсегда. Просто посадят виновных, и всё. Справедливость типа восторжествует. Но всех людей планеты волнует не столько то, кто именно стёр данные, сколько то, что все их сбережения сгорели. Понимаешь? Можно поймать хоть сотню хакеров, но деньги от этого не вернутся.

Я помолчала, глядя в окно на проносящиеся мимо деревья.

— А я надеюсь, — сказала я наконец, — что сделать этот… как ты там сказал, бэкап… можно. Где-то же должны быть копии. Надо просто верить в лучшее!

Вадик хмыкнул, но ничего не ответил.

— Я серьёзно! — я подалась вперёд. — Надо всегда верить в лучшее! Без этого вообще никак!

И я верила. Всегда верила в лучшее. Потому что добро побеждает зло – так было в сказках, которые мне читала мама, так было в фильмах, которые я смотрела с папой, так было в книгах, которые я проглатывала ночами под одеялом с фонариком.

Добро побеждает зло.

Мы спасём Аню.

Всё будет хорошо.

Глава 74.

Дорога петляла между деревьями – бесконечные берёзы, осины, редкие сосны с рыжими стволами. Лес обступал нас со всех сторон, смыкаясь над головой почти непроницаемым пологом из желтеющих крон. Солнечные лучи едва пробивались сквозь листву, рисуя на капоте машины пятнистый узор из света и тени.

Прошло минут пятнадцать с тех пор, как мы выехали из деревни. Пятнадцать минут тряски по разбитой просёлочной дороге, пятнадцать минут, когда я вглядывалась в каждый просвет между деревьями, надеясь увидеть что-то знакомое.

И тут – впереди, за очередным поворотом – показалось здание.

Приземистое, без крыши, с осыпающимися кирпичными стенами. Вокруг – ни души, только лес, только тишина, только эта проклятая просёлочная дорога.

Вадик притормозил, всматриваясь вперёд.

— Ева, смотри, — он кивнул на здание. — Это оно или нет?

Я прильнула к стеклу, вглядываясь. Сердце заколотилось быстрее.

— Не знаю… — я сглотнула. — Я же изнутри была… В отключке привезли, с завязанными глазами увезли... Но... — я присмотрелась к силуэту здания, к форме стен, к расположению проёмов. — Похоже, что да. Очень похоже.

Я рванула дверь и выскочила из машины.

— Ева! — зашипел Вадик, высунувшись из окна, его лицо было бледным от тревоги. — Ты куда?! Зачем из машины вышла?! Садись обратно!

Но я уже бежала – по колдобинам, по высохшей траве, к этим проклятым стенам.

— Если это та заброшка, — крикнула я через плечо, не останавливаясь, — то здесь Аня! Я должна её спасти!

Он выскочил, дверца хлопнула.

— Стой! Ева, ты с ума сошла! — его крик нёсся мне вслед. — Ты бежишь туда одна, без ничего! А если там Армен? Все те, кто тебя держал? Ты хоть подумай!

Но я уже не слушала.

Какой-то частью сознания я понимала, что это безумие. Что врываться в логово похитителей в одиночку, без оружия, без плана – чистое самоубийство. Что там могут быть все четверо – Армен, Ашот, те двое поджигателей – и они просто скрутят меня, и всё начнётся сначала.

Но другая часть – та, что была сильнее логики, сильнее страха – гнала меня вперёд. Аня. Аня была там. Моя подруга, моя сестра по несчастью, человек, который делил со мной и хорошее, и плохое. Я не могла её бросить. Не могла развернуться и уехать.

Но снаружи никого не было.

Я замедлила шаг, прислушиваясь. Тишина. Только шелест листьев на ветру, только далёкое карканье вороны, только стук моего собственного сердца в ушах. Шагнула внутрь.

Запах ударил первым – сырость, плесень, что-то затхлое и гнилое. Потом – свет, странный, рассеянный, падающий сверху, из того места, где когда-то была крыша.

И я узнала. Мгновенно. Этот под ногами бетонный пол, покрытый слоем грязи, окурков и чего-то ещё, чёрного и липкого. Эти голые стены, исписанные похабными надписями. И столбы. Это небо в прямоугольной раме обвалившейся кровли.

Это была она. Та самая заброшка. Место моего кошмара.

Но…

Здесь никого не было.

Я медленно обвела взглядом помещение. Пустые столбы, к которым ещё несколько дней назад были прикованы девушки. Мусор на полу – обрывки верёвок, пустые бутылки, какие-то тряпки. Железные миски, валяющиеся в углу. Но ни одного человека. Ни Ани, ни Лианы, ни остальных.

Вадик вбежал следом, задыхаясь от быстрого бега.

— Ева, блин! — он схватил меня за плечо и оттащил в сторону, к стене. — Ты подвергаешь опасности и себя, и меня! Нельзя так…

Я не сопротивлялась. Я смотрела на пустые столбы и чувствовала, как слёзы, горячие и горькие, подступают к глазам, перехватывая дыхание.

— Ани… — выдохнула я, и голос сорвался на надрывный шёпот. — Ани здесь нет… Её нет…

Вадик огляделся, оценивая обстановку.

— Поехали тогда, — он говорил мягко, осторожно, как с раненым животным. — Нужно поискать другую заброшку. Может, это не та…

— Это та заброшка.

Я подошла к одному из столбов. Провела рукой по холодному бетону, по ржавым следам от цепей.

— Вот этот столб, — я говорила тихо. — К нему я была привязана. Как собака. — Я указала на соседнюю колонну. — А вот здесь была Аня. Прямо рядом со мной. Мы даже поговорить толком не могли – ошейники не давали дотянуться друг до друга. — Я повернулась, обводя взглядом остальные столбы. — Нас здесь было десять. Десять девушек. Это та самая заброшка, Вадик. Я узнаю каждый угол, каждую трещину на стене. Но сейчас… — я беспомощно развела руками. — Никого. Как такое возможно?

Вадик нахмурился, потирая подбородок.

— Возможно ли, — он говорил медленно, обдумывая каждое слово, — что тот, кто держал тебя в заложниках… этот Антон… успел приехать сюда и рассказать о твоём побеге?

Я попыталась сосредоточиться, выстроить в голове хронологию событий.

— Не знаю… Когда я сбегала, Антона не было дома. Он был на рыбалке – его сын сам сказал. Зато мой побег видела его мама… — Я прикинула. — Сколько прошло с моего побега? Где-то два-три часа? Пока я блуждала по дорогам, лежала во дворе у тёти Лены, пока мы ехали сюда… Но с рыбалки же обычно возвращаются вечером, не днём. И Артёмка сам говорил, что Антон вернётся только вечером...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А его мать? — Вадик смотрел на меня серьёзно. — Она могла пойти к речке, найти сына, рассказать о побеге? Или, например, у Антона удочка сломалась, и он решил вернуться раньше времени?

— Я… я не знаю… — я провела ладонями по лицу, пытаясь собрать разлетающиеся мысли. — Но, видимо, так. Потому что я точно знаю – как минимум с начала сентября они держали девушек именно здесь. Лиана говорила так. Они не меняли локацию. И вдруг – никого.

Вадик кивнул, складывая картину.

— Получается, кто-то их предупредил. Либо тот, кто тебя держал. Либо… — он помолчал, — либо кто-то из тех, кто был здесь прикован, тоже сбежал. Воспользовался моментом. А Армен, испугавшись, что беглянка приведёт подкрепление, экстренно свернул лавочку и перевёз всех в другое место. Вариантов, на самом деле, много.

Я вцепилась в эту мысль, как в спасательный круг.

— А может… может, это Аня сбежала? Как я? И теперь она тоже где-то ищет меня? — Я схватила Вадика за рукав. — Надо вернуться домой! Вдруг она уже там!

Но он покачал головой.

— Опасно. Подумай сама – если всё-таки Антон успел сюда добраться и рассказать Армену… Они сейчас знают, что ты сбежала. Знают, на какой машине. И первое место, куда они поедут тебя искать – ваш дом. Понимаешь? Мы можем приехать прямо им в руки.

Я почувствовала, как надежда, едва вспыхнувшая, гаснет.

— Ты правда думаешь, что это Антон? А не Аня?..

— К сожалению, — сказал он без обиняков, — да. Вероятнее всего – Антон. Версия с Аней слишком красивая. А жизнь, как я понял, редко бывает красивой.

Я опустилась на корточки, обхватив голову руками. Мир плыл перед глазами.

— А куда мне теперь вообще идти?.. — голос сорвался на всхлип. — Мне же негде даже переночевать будет…

Вадик присел рядом, положив руку мне на плечо.

— Совсем никаких вариантов? Друзей нет? Знакомых? Родственников?

Я мрачно покачала головой.

— Нет… Вот только Аня была. И Катя… Катя умерла. — И тут, как вспышка в темноте, в голове мелькнуло имя. Я подняла голову, и в глазах, наверное, загорелся тот самый дикий, иррациональный огонёк надежды. — Максим! Точно, Максим!

— Максим? — Вадик удивлённо приподнял брови.

— Да! Он такой… высокий, тёмные волосы… У него двое детей – мальчик семи лет и девочка годиков пяти. Он говорил, что переезжает к родителям Кати, своей жены! Может, ты знаешь, где он живёт? Ты же почтальон, ты должен знать всех!

Вадик наморщил лоб, вспоминая.

— Максим… двое детей… переехал недавно… — Его глаза вдруг расширились. — Стоп! Знаю! Они же как раз в той деревне поселились, где я живу! В Светлоярске!

Я не могла поверить своим ушам.

— Что?!

— Ну да! Они приехали… — он прикинул, — где-то в начале сентября. Заняли дом на окраине, тот, что с синими ставнями. Я их видел пару раз.

Я не могла поверить своим ушам. Случайность? Судьба? Не знаю.

— Чего мы стоим?! — я вскочила на ноги так резко, что голова закружилась. — Побежали!

Я не ждала ответа. Развернулась и побежала обратно к проёму, к свету, к машине, оставляя позади страшную, пустующую заброшку. Вадик бросился за мной.

Глава 75.

Мы мчались по просёлочным дорогам, и чёрный внедорожник с белыми кляксами теперь казался не спасением, а дурным предзнаменованием. Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее во мне росла тревога, холодная и рациональная. Что я делаю?

Максим вряд ли простил меня. Последнее, что он видел, – была я, раздавленная его обвинениями, а он, уезжающий с детьми, полный отвращения и боли. Почему он должен сейчас принять меня с распростёртыми объятиями? И как он вообще поможет найти Аню? Он не военный, не полицейский, не супергерой из комиксов. Просто мужчина с двумя детьми, который пытается выжить в этом рушащемся мире. Но когда его имя всплыло в голове, сердце почему-то размыло разум. Просто повело к нему – слепо, безотчётно, как стрелку компаса тянет к северу.

Я смотрела в окно на проносящиеся мимо деревья и вдруг подумала о другом.

— Стой, Вадик, — я подалась вперёд, — а ты откуда знал о нахождении этой заброшки?

Он бросил на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

— Один из моих друзей как-то ходил с отцом за грибами в детстве, — начал он. — Они забрели далеко в лес и наткнулись на это здание. Он потом нам рассказал, показал дорогу. И мы с пацанами стали туда ездить на велосипедах – играть. Летом почти каждый день. Там же круто было – заброшка, тайное место, никто из взрослых не знает. Тогда ещё больше друзей было – городские приезжали в деревню на каникулы, присоединялись к нашей компании…

Я не удержалась от улыбки – первой за долгое время.

— «В детстве», — я передразнила его тон. — Как будто ты сейчас такой взрослый. Прямо умудрённый опытом старец.

Он фыркнул, но в его голосе послышалась лёгкая обида:

— Ну, когда нам было по двенадцать-шестнадцать лет, уж. Не вчера. И если тебе так сильно хочется пошутить над моим возрастом, — он выразительно посмотрел на меня в зеркало, — не забывай, что ты сейчас полностью зависишь от этого «ребёнка» за рулём.

— Ладно-ладно, — я подняла руки в примирительном жесте. — Не обижайся. Просто… — голос дрогнул, — просто Аню вспомнила. Представила, какую бы она фразу сюда вставила. Что-нибудь едкое, с подколом. Она бы точно что-нибудь придумала… — Я замолчала, глядя в окно. — Эх, Аня…

Несколько секунд мы ехали в тишине. Только шум мотора и скрип подвески на ухабах.

— А у тебя… — я решилась спросить, — у тебя правда были серьёзные планы на неё?

Он смущённо крякнул, и его уши заметно покраснели.

— Ну… да.

— Свадьба, дети, дом с розовыми обоями? — не унималась я, пытаясь удержать разговор на этой простой, человеческой ноте.

— Да… — ещё тише, ещё смущённее.

— А она твоя первая любовь? — я не могла остановиться, сама не зная почему. — Или в школе тоже влюблялся? Тоже представлял с ними совместное будущее?

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

— В школе не было, — наконец признался он. — Не знаю, девочки оттуда… не цепляли. Да я и представить не мог, что они могут быть чем-то большим, чем просто одноклассницы. А Аня… — он сглотнул, — она с первой секунды. Такая… другая. Всё в ней было другое. Как увидел её там, у вас во дворе, – и всё. Как будто кто-то щёлкнул выключателем в голове. — Он на секунду замолчал, потом спросил: — А ты к чему всё это спрашиваешь?

— Просто интересно, — честно ответила я.

И это была правда. Просто интересно. Просто хотелось отвлечься от мыслей об Ане, о подвале, о том, что ждёт впереди. Просто хотелось поговорить о чём-то человеческом – о любви, о надеждах, о будущем, которое когда-то казалось возможным.

И тут – звук. Низкий, ритмичный, нарастающий. Стрекотание, которое я узнала бы из тысячи – потому что слышала его только в фильмах и новостях.

Вертолёт.

Я прильнула к окну, вглядываясь в небо.

— Смотри! — я ткнула пальцем вверх. — Вертолёт! Офигеть! Они летают!

Тёмная точка двигалась над лесом – быстро, целенаправленно, явно куда-то торопясь. Настоящий вертолёт – с винтом, с хвостовым оперением, с опознавательными знаками на борту. Я не видела их с самого начала всего этого кошмара.

Вадик нахмурился, вцепившись в руль.

— Слушай… мне что-то не по себе. На вертолётах в такое время явно летают только большие шишки. Значит, что-то серьёзное случилось.

— Может быть, — я пожала плечами, стараясь не поддаваться его тревоге. — Но это нас не касается. Мало ли куда они летят. Когда мы уже приедем в твою деревню?

Он глянул на дорогу, прикидывая расстояние.

— Минут через пять.

И правда – ровно через пять минут мы проехали мимо выцветшей таблички с надписью «Светлоярск». Буквы едва читались, краска облупилась, но я всё равно почувствовала укол облегчения.

Мы в деревне Вадика. Скоро я увижу Максима.

Но что-то было не так.

Вертолёт – тот самый, который мы видели в небе – теперь виднелся впереди. Не в воздухе, а на земле. Он приземлился где-то в деревне, и его лопасти ещё медленно вращались, замедляясь.

— Вадик… — я подалась вперёд, вглядываясь. — А это не тот вертолёт?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не вижу, — он прищурился. — У меня зрение плохое.

Но чем дальше мы ехали, тем ближе становился вертолёт. И тем яснее я видела, где именно он стоит.

Вадик резко побледнел.

— Ева… — его голос стал глухим. — У меня плохие новости.

— Какие? — спросила я, уже зная ответ, чувствуя, как ледяная волна накатывает изнутри.

— Это вертолёт, да. И он приземлился… — он сглотнул, — как раз напротив дома, где живёт Максим.

Мир качнулся.

— Что?! — я вцепилась в спинку его сиденья. — Быстрее! Гони!

Вадик вдавил педаль газа. Машина рванулась вперёд, подпрыгивая на ухабах, и через несколько секунд мы затормозили у вертолёта – огромного, защитного цвета, с военными эмблемами на борту.

Я выпрыгнула из машины, не дожидаясь полной остановки.

И замерла.

Из двора выходили люди. Четверо. В чёрной форме, в касках, с автоматами наперевес. Спецназ. Настоящий, как в боевиках.

А между ними… Максим.

Он шёл с опущенной головой, сгорбившись, словно нёс на плечах невыносимую тяжесть. Руки скованы наручниками.

Я не понимала. Не могла понять. Мозг отказывался складывать картинку из этих кусочков – Максим, спецназ, вертолёт, наручники.

— Максим! — крик вырвался сам, отчаянный, надломленный.

Он поднял голову. Наши глаза встретились – через толпу вооружённых людей, через пропасть непонимания.

Он узнал меня сразу. Что-то дрогнуло в его лице – боль? облегчение? страх? радость?

— Ева… — его голос был хриплым, севшим.

Я бросилась вперёд, но один из спецназовцев преградил мне дорогу, выставив руку.

— Максим! — я кричала через его плечо. — Что происходит?! Куда тебя забирают?!

— Ева… — он сделал шаг к вертолёту, подталкиваемый конвоирами. — Прости меня!

— За что?! — я пыталась вырваться, обойти спецназовца, но он держал крепко. — Максим! Что происходит?!

Но его уже усаживали в вертолёт – подхватили под руки, втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась.

Что происходит? Остановите это безумие. Пожалуйста. Кто-нибудь. Остановите.

Глава 76.

Вертолёт стоял передо мной. Я бросилась к нему, но дорогу преградил спецназовец – широкоплечий, с непроницаемым лицом.

— Впустите меня! — голос мой сорвался на крик, пронзительный и полный животного отчаяния. — Вы должны его отпустить! Он не виноват ни в чём! Вы слышите? Он самый добрый, самый порядочный человек! У него двое маленьких детей! За что вы его забираете?!

— Девушка, успокойтесь, — его голос был ровным, профессионально-безразличным.

— Он невиновен, слышите?! — я била кулаками по его бронежилету, но удары были слабыми, бесполезными. — Вы явно его с кем-то перепутали! Это ошибка! Отпустите его!

Спецназовец хмыкнул – коротко, с каким-то мрачным сарказмом:

— Ага. Невиновен. Конечно.

Меня как будто ударили под дых.

— Что?.. — я замерла. — Он что-то сделал? Что он сделал? Дайте мне поговорить с ним! Пожалуйста!

— Не положено.

К нему подошёл второй. Он наклонился, что-то быстро прошептал на ухо первому. Я не разобрала слов, кроме обрывков: «…пусть поговорит…» и «…прослушка …». Мысль пронзила мозг молнией. Они хотят подпустить меня и записать наш разговор. Выудить что-то важное.

Но мне было плевать.

Первый спецназовец посторонился, кивнув на дверь вертолёта:

— У вас пять минут.

Я рванула дверь на себя, запрыгнула внутрь. Металлический пол загудел под ногами. Дверь захлопнулась за моей спиной, отсекая внешний шум.

Максим сидел на металлической скамье вдоль борта. Руки в наручниках, голова опущена, плечи сгорблены. Он выглядел так, будто постарел на десять лет за эти несколько минут.

— Максим, — я опустилась перед ним на колени, заглядывая в лицо. — Что происходит?

Он поднял глаза – те самые глаза, которые снились мне ночами, которые я так любила. Сейчас в них была только боль. Бездонная, тёмная боль.

— Ева… — его голос был хриплым. — Прости меня…

— Я это уже слышала! — я схватила его за плечи, встряхнула. — Что ты сделал? Скажи мне. Только честно. Пожалуйста.

Он вздохнул – глубоко, надломленно. Отвёл взгляд куда-то в сторону, в маленький иллюминатор, за которым серело осеннее небо.

— Всё… — он говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с болью. — Всё, что сейчас происходит… этот ад… это моя вина.

Я замерла, не понимая.

— Что?

— В нашей команде было десять человек, — он по-прежнему не смотрел на меня. — И это мы… мы уничтожили всю финансовую систему.

Мир остановился.

Звуки исчезли. Воздух загустел. Я смотрела на человека перед собой – на Максима, моего Максима, первую любовь – и не узнавала его.

— Что? — прошептала я. — Ты шутишь сейчас, да? Шутишь? Скажи, что это шутка. Пожалуйста, скажи, что шутишь.

Он молчал. И это молчание было страшнее любых слов.

Слёзы хлынули – горячие, неостановимые, заливая лицо.

— Зачем?.. — я едва могла говорить сквозь рыдания. — Зачем ты это сделал? Для чего это нужно было?

Максим наконец посмотрел на меня.

— Мы нашли уязвимость в системе, — он говорил глухо, монотонно. — В системе Всемирного банка. Ты же знаешь, всё работало на их единой платформе, которую курировали несколько государств. Дыру серьёзную. Такую, что можно было… многое сделать. Мы им предложили помочь… Залатать… В обмен на условия… Процент от бюджетов стран, должности во Всемирном банке, гарантии… — он махнул головой, и в жесте было отчаяние. — Нам отказали. Просто послали. Сказали, что мы блефуем, что никакой уязвимости нет, что мы никто и звать нас никак… И тогда… тогда мы решили это сделать. Думали, они испугаются, сядут за стол переговоров. Я изначально не хотел… но…

— Почему тогда согласился?! — я кричала сквозь слёзы. — Тебе так сильно нужны были деньги?!

— Нет, дело не в деньгах… — он покачал головой. — У каждого из нас были и свои второстепенные причины. Кто-то насмотрелся фильмов про апокалипсис, захотел поиграть в это в реальной жизни. Увидеть, каково это – конец света. Кто-то просто хотел узнать, по какой наклонной покатится мир, если деньги исчезнут в один момент. Социальный эксперимент. А я… — он замолчал.

— А что ты? — я вцепилась в его рукав.

— Помнишь Севу? — спросил он тихо.

— Твоего друга? Да. Что он? Он тоже был в вашей команде?

— Да… Он как раз из тех, кто хотел поиграть в апокалипсис. И это он… — Максим сглотнул, — он отравил мне мозги. Он знал… он знал, что ты мне нравилась ещё со школы. Что я… что я так и не смог забыть тебя даже в браке с Катей. И он говорил, если начнётся хаос, все побегут из городов, ты вернёшься в деревню, будешь рядом со мной. Что у меня будет шанс… снова почувствовать то тепло.

У меня перехватило дыхание.

— Почему?.. — я едва могла говорить. — Вот почему… Ты мог просто позвонить. Написать сообщение. Приехать ко мне в город с моими родителями и просто сказать, что чувствуешь. Для чего нужно было уничтожать весь мир?! Из-за тебя сколько людей погибло! Из-за тебя умерла Катя! Из-за тебя убили Давида! Из-за тебя мне пришлось продавать своё тело за картошку! Из-за тебя пропала Аня! Я не знаю, жива ли она! Ты сам чуть не погиб! — Голос мой сорвался на рыдание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я уронила голову ему на грудь, в его старый свитер, и зарыдала, трясясь всем телом. Он не мог обнять меня, но наклонил голову, прижавшись щекой к моим волосам.

— Прости… — его шёпот был горячим в моих волосах. — Я не думал, что так далеко зайдёт… Мы были уверены, что под давлением бунтов они согласятся. Что это вопрос нескольких дней, максимум недель. Я не мог представить, что они просто… отключат всё и будут ждать, пока мы сами сдадимся.

— Какой же ты мудак… — я говорила в его свитер, мокрый от моих слёз. — Какой же мудак… Пока мир рушился, один из виновников жил рядом со мной… Играл в дурачка, показывал статьи… — Я подняла голову. — Статьи. Эта газета – ваших рук дело?

— Да, — он кивнул. — Наша. Мы через провокационные публикации пытались настроить народ против правительств. Давили со всех сторон, чтобы они быстрее согласились на условия. Но они ни в какую…

— Я… я просто не могу… — я затрясла головой. — Обычный учитель информатики из деревни… и апокалипсис… Как… как ты вообще связался с остальными?

— На одном форуме… Да неважно это всё, Ева. Уже неважно.

— Скажи, — я схватила его за руки, чувствуя холод металлических наручников. — Можно всё вернуть? Откатить назад?

Он кивнул – медленно, устало.

— Можно. Есть резервные копии в облачном хранилище. Зашифрованные, с многоуровневой защитой. Но доступ только у одного из наших.

— Пожалуйста, — я сжала его руки сильнее. — Сделай так, чтобы всё вернулось. Чтобы этот кошмар закончился. Пожалуйста.

— Сделаю, Ева. Обещаю.

Он смотрел на меня – долго, пристально, будто пытался запомнить каждую черту моего лица.

— Только одно условие, — его голос стал тихим, хрупким. — Можно я тебя поцелую? В последний раз? Потому что боюсь… боюсь, что больше мы уже никогда не увидимся.

Я смотрела в его глаза – серые, знакомые, родные, несмотря ни на что – и чувствовала, как внутри что-то ломается. Этот человек разрушил мир. Этот человек убил тысячи, миллионы людей. Этот человек был причиной всех моих страданий.

И этот человек любил меня. Всю жизнь. Так сильно, что потерял разум.

Наши лица начали медленно сближаться. Сантиметр за сантиметром, вдох за вдохом. И наши губы соприкоснулись. Сначала осторожно, едва касаясь – как пробуют воду кончиками пальцев. А потом – сильнее, глубже, отчаяннее. Я впилась пальцами в его волосы, а он, скованный, мог только наклонять голову, углубляя поцелуй.

Поцелуй был горьким от слёз. Солёным. Отчаянным. Он целовал меня так, будто это был последний глоток воздуха. Будто завтра не наступит никогда.

Он оторвался от моих губ и принялся жадно целовать мою шею, оставляя на коже влажные, горячие следы. Я закинула голову назад, издав тихий стон, в котором смешались и боль, и запретное наслаждение, и горечь. Его лицо уткнулось в изгиб между шеей и плечом, дыхание обжигало кожу. Мы дышали в унисон, тяжело, прерывисто.

Я снова нашла его губы. Целовала жадно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё – всю свою любовь, всю свою ненависть, всё своё отчаяние. Наши языки встретились, переплелись, и на мгновение весь мир исчез. Остались только мы – двое детей из забытой богом деревни, двое дураков, которые так и не смогли быть вместе.

Стук в окно разорвал момент.

— Эй! Всё, время вышло! Выходим!

Наши губы разомкнулись – медленно, нехотя. Я посмотрела на него, и слёзы снова потекли по щекам.

— Ев, — сказал он быстро, тихо. — И ещё… оформи опеку над детьми. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы Ваня и Маша попали в детдом. Позаботься о них.

— А как же… родители Кати? — спросила я, ещё не придя в себя.

Его лицо потемнело.

— Они… не дожили до нашего приезда. Сдали нервы у отца, инфаркт. Мать через день за ним. — Он сглотнул. — А мои родители… сама понимаешь. Они не возьмут к себе Ваню и Машу даже сейчас. Из-за Кати. Из-за своей гордыни.

Стук повторился – громче, настойчивее.

— Прощай, Ева, — он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы.

Я метнулась к нему, поцеловала быстро – коротко, прощально.

— Пока, — прошептала я.

И вышла из вертолёта.

Снаружи уже собралась толпа – жители деревни, привлечённые шумом винтов. Они стояли поодаль, переговаривались, показывали пальцами. Вадик ждал у машины, бледный как мел.

Спецназовцы, не глядя ни на кого, быстро заняли свои места в вертолёте. Дверь захлопнулась. Винты с рёвом набрали обороты, поднимая ураган из пыли и сухой травы. Я отвернулась, зажмурилась. Когда открыла глаза, вертолёт уже был в воздухе, быстро набирал высоту и скрылся за кронами деревьев.

Шум стих, оставив после себя оглушительную тишину и клубящуюся пыль. В голове гудели его слова: «…это мы уничтожили всё…», «…оформи опеку…», «…прощай…».

Эпилог.

Тридцать первое декабря. Восемь часов вечера.

За окном кружились снежинки – крупные, пушистые, медленно опускающиеся на землю в свете уличных фонарей. Настоящих, работающих фонарей, которые снова горели каждый вечер, разгоняя зимнюю темноту. Я смотрела на них и до сих пор не могла привыкнуть. Три месяца без электричества — и теперь каждая лампочка казалась маленьким чудом.

Всё вернулось.

Свет. Вода из крана – горячая и холодная, какая захочешь. Газ на плите, вспыхивающий синим пламенем от одного щелчка. Телевизор, бормочущий что-то праздничное в углу. Телефон, который снова ловил сеть и мог связать с любым человеком на планете. Деньги на карточке, которыми можно расплатиться в магазине – в настоящем магазине, с полками, заставленными продуктами.

Всё почти как раньше.

Почти.

На экране телевизора мелькали яркие костюмы, блестели декорации, гремела музыка – какой-то новогодний концерт, один из десятков, что крутили сейчас на всех каналах. Певица в красном платье выводила что-то про снег и любовь, танцоры кружились вокруг неё, конфетти сыпалось с потолка.

Из духовки, которая всего три месяца назад была бесполезным ящиком из металла и стекла, шёл влажный, умопомрачительный аромат жареной курицы с чесноком и травами. Я, засунув прихватки, достала противень. Золотистая, шипящая жиром птица лежала на нём, как символ невозможного возвращения к норме.

— Тётя Ева, а можно я морковку порежу? — Ваня стоял у стола, серьёзный, сосредоточенный, с ножом в руке.

— Конечно, милый. Только осторожнее с ножом.

Рядом с ним сидела Маша, склонившись над разделочной доской. Её маленькие пальчики неуклюже сжимали нож, пытаясь разрезать огурец. Получались толстые, неровные куски – скорее ломти, чем кусочки.

Я подошла к ней, присела рядом.

— Солнышко, — я мягко взяла её ручки в свои, — огурчики нужно резать маленькими кусочками. А то тогда салатик не пропитается и будет не таким вкусным.

Я направила её движения – медленно, аккуратно, показывая, как правильно держать нож, как нарезать тонкими ломтиками.

— Вот так. Видишь? Маленькие, ровненькие. Поняла?

Она подняла на меня глаза – большие, карие, как у Кати. Каждый раз, когда я смотрела в них, что-то сжималось в груди.

— Да! — она радостно кивнула. — Я поняла, тётя Ева!

Я наклонилась и поцеловала её в макушку – в мягкие, пахнущие детским шампунем волосы.

— Умница моя.

— Тётя Ева, — голос Вани звучал деловито, по-взрослому, — надо переключить канал. Мне эта музыка надоела. Одно и то же поют целый день.

Я улыбнулась.

— Хорошо, милый. Сейчас.

Взяла пульт со стола и начала щёлкать каналы. На первом – концерт, на втором – тоже концерт, на третьем – какое-то новогоднее шоу, на четвёртом – старая комедия, которую показывали каждый год. Всё праздничное, нарядное, блестящее. Мир с лихвой навёрстывал упущенные праздники.

Я почти машинально долистала до федерального новостного канала. Даже сегодня, в канун Нового года, там шли новости. Некоторые вещи никогда не меняются. Ведущая – строгая женщина в тёмно-синем костюме, с аккуратной укладкой и профессиональной улыбкой – смотрела прямо в камеру.

— «…буквально несколько минут назад в Штатах Свободного Побережья завершился судебный процесс по делу, которое уже назвали самым громким в современной истории. Суд над десятью хакерами, ответственными за крупнейшую катастрофу двадцать первого века – уничтожение глобальной финансовой системы, – вынес окончательный приговор. Сейчас мы подключаемся к нашему корреспонденту, работающему на месте событий. Ксения Корнеева находится в Либертграде у здания Международного трибунала. Ксения, вы нас слышите?»

Суд. Я совсем забыла, что суд был сегодня. Столько готовилась к Новому году, столько возилась с детьми, с ужином, с украшениями – и совершенно выпустила из головы.

— Дети, — я повернулась к ним, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Идите пока к себе в комнаты, поиграйте. Я вас позову, когда нужно будет.

Они посмотрели на меня – удивлённо, но послушно.

— Ладно, тётя Ева, — Ваня отложил нож, вытер руки о полотенце. — Пойдём, Маш.

Их маленькие ножки затопали по коридору. Хлопнула дверь детской.

Я села на стул, не отрывая глаз от экрана.

Картинка разделилась на две части. Слева – ведущая в студии, справа – молодая девушка в строгом пальто, стоящая на фоне огромного здания с колоннами. Позади неё толпились люди с камерами, микрофонами, плакатами.

— «Да, Ангелина, слышу вас прекрасно, — корреспондент кивнула, поправляя наушник. — Сейчас я нахожусь у здания Международного трибунала в Либертграде, где буквально несколько минут назад – в 12:05 по местному времени – был оглашён приговор по делу так называемой «Группы десяти» – десяти хакеров, которые в июне этого года осуществили беспрецедентную атаку на глобальную финансовую инфраструктуру».

Экран переключился полностью на корреспондента. За её спиной виднелись ступени трибунала, оцепление полиции, толпа журналистов и зевак.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— «Судебный процесс длился более трёх месяцев и стал самым масштабным в истории международного правосудия. В качестве обвинителей выступали представители 195 государств, пострадавших от последствий атаки. Защита строила свою линию на нескольких ключевых аргументах. — Она заглянула в блокнот. — Во-первых, адвокаты подчёркивали, что обвиняемые изначально пытались действовать в правовом поле – они обнаружили критическую уязвимость в системе Всемирного банка и предложили устранить её в обмен на определённые условия. Защита настаивала, что отказ руководства Всемирного банка вступить в переговоры спровоцировал дальнейшую эскалацию».

Картинка сменилась – архивные кадры: пустые полки магазинов, толпы людей у банкоматов, горящие автомобили на улицах какого-то города.

— «Во-вторых, защита акцентировала внимание на том, что все данные были восстановлены благодаря резервным копиям, предоставленным самими обвиняемыми. По словам адвокатов, это свидетельствует о раскаянии и стремлении исправить содеянное».

Снова появилась корреспондент.

— «И в-третьих – пожалуй, самый спорный аргумент – защита утверждала, что непосредственная вина за человеческие жертвы лежит не на хакерах, а на правительствах, которые приняли решение отключить энергосистемы и инфраструктуру вместо того, чтобы вступить в переговоры с группой. — Она сделала паузу. — Однако обвинение представило неопровержимые доказательства того, что действия подсудимых привели к гуманитарной катастрофе планетарного масштаба. По официальным данным, за три месяца хаоса население Земли сократилось почти вдвое».

У меня перехватило дыхание. Вдвое. Половина человечества.

— «Наиболее тяжёлые потери, — продолжала корреспондент, — как и следовало ожидать, понесли регионы Африки, Южной и Юго-Восточной Азии, а также ряд островных государств, полностью зависевших от поставок продовольствия. В развитых странах основной удар пришёлся не столько от голода, сколько от вспышек насилия, криминального передела и краха системы здравоохранения».

На экране появились фотографии – лагеря беженцев, переполненные больницы.

— «После передачи резервных копий в конце сентября началось постепенное восстановление глобальной инфраструктуры. Электричество, газ, водоснабжение, связь – всё это возвращалось поэтапно, регион за регионом. К началу октября большинство стран вернулось к нормальному функционированию».

Картинка снова сменилась – теперь на экране было здание суда изнутри: мрачный зал с высокими потолками, скамья подсудимых, судьи в мантиях.

— «По итогам процесса все десять обвиняемых были признаны виновными по всем пунктам обвинения: терроризм, преступления против человечности, умышленное причинение масштабного ущерба глобальной инфраструктуре. Каждый из них приговорён к пожизненному лишению свободы без права на досрочное освобождение».

Я почувствовала, как что-то холодное сжимает грудь. Пожизненное. Без права на освобождение. Максим никогда не выйдет.

— «Отбывать наказание осуждённые будут в специальном учреждении максимально строгого режима здесь, в Штатах Свободного Побережья. Место содержания не разглашается в целях безопасности».

Корреспондент повернулась, указывая на толпу за спиной.

— «Здесь, у здания трибунала, собрались сотни людей. Многие держат плакаты с требованием смертной казни – они считают пожизненное заключение слишком мягким наказанием за содеянное. Другие, напротив, выступают за смягчение приговора, указывая на то, что именно обвиняемые предоставили возможность восстановить систему».

Экран снова разделился.

— «Ксения, — ведущая в студии наклонилась к камере, — что известно о дальнейших планах международного сообщества по преодолению последствий катастрофы?»

— «Ангелина, сейчас основные усилия направлены на несколько ключевых направлений. Масштабная программа компенсаций за утраченное имущество и реабилитации пострадавших регионов уже запущена и будет финансироваться из консолидированного международного фонда. Основные усилия мирового сообщества сейчас сосредоточены на подавлении остатков криминальных группировок, сформировавшихся в период хаоса. Тысячи людей совершили преступления, пытаясь выжить или воспользовавшись ситуацией. Расследования ведутся по всему миру, и этот процесс займёт годы».

— «Спасибо, Ксения. Это действительно исторический вердикт, который, как надеются многие, поставит точку в самом мрачном периоде современной истории…».

Я не дослушала. Моя рука, будто сама по себе, нажала на большую красную кнопку пульта. Телевизор захлопнулся тихим щелчком, и наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием курицы на столе и мерным гулом холодильника.

Пожизненное. Максим будет сидеть в тюрьме до конца своих дней. За то, что хотел быть рядом со мной. За то, что любил меня так сильно, что потерял разум. За то, что позволил знакомым уговорить себя на немыслимое.

И Катя. Катя умерла. Девушка, которую он не любил, но на которой женился. Мать его детей. Она умерла – и её дети остались сиротами.

Я посмотрела в сторону коридора, откуда доносился детский смех.

Ваня и Маша. Семь и пять лет. Ни отца, ни матери. Только их тётя Ева – девушка, которая всем сердцем любит их папу. Девушка, из-за которой, в каком-то смысле, всё это и произошло.

Комок подкатил к горлу, острый и болезненный. Я закрыла глаза, сжала веки, пытаясь выдавить нахлынувшие слёзы.

— Ваня! Маша! — я крикнула, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Идите сюда! Продолжаем накрывать на стол!

Топот маленьких ног. Они вбежали на кухню – раскрасневшиеся, весёлые, с горящими глазами.

— Тётя Ева, а можно мне ещё морковку порезать? — Ваня уже тянулся к ножу.

— Конечно, милый.

Мы вернулись к готовке. Резали овощи, раскладывали салаты по тарелкам, украшали стол. Обычные, простые действия – но в них была какая-то терапия, какое-то исцеление.

К полуночи стол был готов.

Я смотрела на него и не могла налюбоваться. Курица – золотистая, с хрустящей корочкой, истекающая соком, обложенная веточками розмарина. Рядом – блюдо с жареной картошкой, румяной, с чесноком и укропом. Три салата: оливье с домашним майонезом, винегрет, и простой – из свежих огурцов и помидоров, которые теперь снова можно было купить в магазине. Тарелка с копчёной рыбой – сёмгой, розовой, нежной. Нарезка колбас и сыров – несколько сортов, разложенных веером. Ваза с фруктами – яблоки, мандарины, виноград. И в центре – бутылка шампанского, запотевшая от холода.

Я разлила детям яблочный сок в высокие бокалы, себе – шампанское. Пузырьки поднимались со дна, лопались на поверхности.

— За новый год! — Ваня поднял свой бокал, подражая взрослым.

— За новый год! — эхом отозвалась Маша.

Я улыбнулась.

— За новый год, мои хорошие.

Мы чокнулись – стеклянный звон разнёсся по комнате.

На экране телевизора, который я снова включила, появились куранты. Раздался бой. Знакомый, переживший даже конец света.

— Загадывайте желания! — сказала я детям, и они тут же зажмурились, сложив ладошки.

Один. Два. Три.

Я тоже закрыла глаза.

«Пусть у этих детей будет детство. Пусть они не узнают больше голода и страха. Пусть они вырастут счастливыми. Пусть они не будут помнить этот кошмар».

Четыре. Пять. Шесть.

«Пусть Максим… пусть он как-нибудь выйдет. Когда-нибудь. Пусть случится чудо».

Семь. Восемь. Девять.

«И пусть Аня найдётся. Живая. Невредимая. Пусть она вернётся».

Десять. Одиннадцать.

Аня. Моя Аня. Три месяца – и ни слова. Ни следа. Ни намёка на то, где она, что с ней. Я искала – расспрашивала всех, кого могла, подавала заявления, проверяла списки пострадавших. Ничего. Как будто она растворилась в воздухе.

Двенадцать.

Куранты смолкли. Заиграл гимн – торжественный, величественный.

Я открыла глаза и залпом выпила шампанское. Пузырьки защекотали нёбо, горло, пищевод.

— С Новым годом, тётя Ева! — дети бросились ко мне, обнимая с двух сторон.

— С Новым годом, мои солнышки, — я прижала их к себе, чувствуя тепло их маленьких тел.

За окном взвились в небо первые фейерверки – яркие, разноцветные, расцветающие в чёрном небе огненными цветами. Дети прильнули к стеклу, восторженно охая и ахая.

А я смотрела на них – на эти два маленьких существа, которые теперь были моей семьёй – и думала об Ане.

Где она сейчас? Видит ли эти же фейерверки? Жива ли вообще?

Надеюсь, новогодние желания исполняются.

Надеюсь.

ОТ АВТОРА.

Дорогой читатель!

Если ты держишь перед глазами эти строки — значит, ты прошёл весь путь. Все семьдесят шесть глав с эпилогом. Все взлёты и падения, все слёзы и редкие улыбки, весь этот долгий, изматывающий путь вместе с Евой.

И я хочу сказать тебе спасибо.

Не формальное, дежурное «спасибо за чтение», которое пишут в конце каждой книги. А настоящее, искреннее, идущее от самого сердца.

Спасибо, что поверил этой истории. Что открыл первую главу — возможно, случайно, возможно, по чьей-то рекомендации, возможно, просто из любопытства — и не закрыл. Что продолжал читать, даже когда становилось тяжело, мрачно, больно. Когда хотелось отложить книгу и сказать: «Хватит, я не могу больше».

Спасибо, что потратил на это произведение своё время. Самый ценный ресурс, который у нас есть. Часы, которые ты мог провести за чем угодно другим — за фильмами, играми, прогулками, сном, работой, общением с близкими. Но ты выбрал провести их здесь, в этом выдуманном мире, рядом с Евой, Аней, Катей, Максимом, Вадиком и всеми остальными.

Это не просто чтение. Это доверие. И я безмерно благодарна за него.

Эта книга — о выживании. Но не только физическом. О выживании души в мире, который рушится. О том, как сохранить человечность, когда вокруг хаос. О любви — настоящей, изуродованной, болезненной, но всё равно любви. О дружбе, которая оказывается крепче, чем кажется. О предательстве, которое ранит глубже любого ножа. О надежде, которая теплится даже в самой кромешной тьме.

И если хоть что-то из этого отозвалось в тебе — значит, я писала не зря.

Но история не закончена.

Ты наверняка заметил — финал остался открытым. Аня так и не найдена. Где она? Что с ней? Жива ли? Эти вопросы повисли в воздухе, как недосказанная фраза. И я не собираюсь оставлять их без ответа.

Будет вторая часть. Небольшая — скорее повесть, чем полноценный роман. Она будет посвящена поискам подруги Евы. Если тебе интересно узнать, чем всё закончится — подпишись на меня и добавь книгу в свою библиотеку. Так ты не пропустишь продолжение, когда оно выйдет.

А ещё — если история тебе понравилась — расскажи о ней друзьям. Поделись ссылкой. Оставь отзыв. Каждое доброе слово, каждая рекомендация — это топливо, которое помогает автору двигаться дальше. Писать — это одинокое занятие, и иногда единственное, что поддерживает — это знать, что кто-то там, по ту сторону экрана, ждёт продолжения.

Спасибо тебе ещё раз. До встречи во второй части.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец