От Вегаса до Гриммо-плэйс

Глава первая. Лондон: игра в правду без масок

Самолёт приземлился в Хитроу под аккомпанемент осеннего дождя, стучавшего по иллюминаторам, как будто отбивая такт возвращению к реальности. Для Гермионы эта реальность пахла промокшей шерстью плаща, бумажной пылью Министерства и тихим, навязчивым страхом, который поселился под рёбрами с того самого утра в Вегасе.

Прошло три дня.

Три дня радиоактивного затишья.

Её телефон взрывался сообщениями от Джинни, Полумны и даже отчаянно пытавшегося казаться нейтральным Гарри.

Но от одного определённого номера, который она, к своему ужасу, сохранила под именем «Д.М.», приходили лишь лаконичные, сухие смс.

Д.М..: 18:00. Дырявый Котёл. Брось привычку опаздывать.

Она: Это свидание или казнь?

Д.М..: Посмотрим, кто кого казнит. Приходи.

Он выбрал «Дырявый Котёл» не потому, что это было уютно.

А потому, что это было публично.

Место, где сливаются потоки магов всех мастей, от чиновников до откровенного отребья.

Место, где их увидят.

Где каждый шёпот за спиной будет кинжалом.

Социальный взрыв случился раньше, чем она успела надеть туфли, собираясь на это безумие.

Сов с утра было три. Последняя принесла свежий номер «Ежедневного Пророка». На первой полосе красовалась её официальная фотография, висевшая в холле Министерства, и, видимо, для контраста – кадр, сделанный скрытой камерой в отеле «Платиновый Дракон»: она стоит в коридоре, а Драко Малфой касается её щеки. Его лицо было обращено к ней, и даже на зернистом снимке читалась непривычная мягкость. Заголовок орал: «ПЛЕНЕНА ТЬМОЙ? Герой войны Гермиона Грейнджер и возрождающийся змей: шокирующие подробности романа на пепелище прошлого!».

Автор — Рита Скитер. Статья загадочно намекала на «анонимные источники из ближайшего окружения Малфоя», описывавшие их «страстный побег в Вегас» и «тайные встречи, порочащие память павших».

Ох… Гермиона с удовольствием бросила бы пару забористых проклятий в эти анонимные источники! Предатели!

Источником, как выяснилось в ходе каминного созвона с Джинни, которая орала так, что пришлось ставить заглушающие чары. Из яростных воплей подруги стало понятно, что «аноним» – это Тео Нотт, которого в баре отеля «соблазнила и выпытала всё милая блондинка, оказавшаяся стажёркой Скитер». От себя Джинни ещё назвала его «бесхребетным спермотоксикозником», а Гермиона не стала спорить.

Она просто… не ожидала, что закрутится так быстро. Какие-то считанные дни и она… чёрт возьми!.. уже переспала с Малфоем, решила попробовать встречаться с ним, взорвала магический мир этой новостью. И, похоже, вся их затея с отношениями летела соплохвосту под хвост.

Кого она обманывала? Её ослепили огни Вегаса. То, что было в этом городе, там и надо было оставить.

Реакция друзей была мгновенной.

Телефонный звонок Гарри прозвучал как сирена воздушной тревоги.

— Гермиона, что происходит? Это правда?! — его голос был сдавленным, не от гнева, а от паники. — Ты понимаешь, что сейчас в Отделе магического правопорядка? Кингсли в ярости! Твой законопроект о репарациях могут завалить только из-за сплетен! Ты даёшь им не просто палку, чтобы себя бить! Ты даёшь им хреново Убивающее проклятие!

Девушка мысленно сосчитала до пяти. Выдохнула.

— Это не сплетни, — тихо сказала Гермиона, глядя на газету. — Ну, то есть, сплетни, но основанные на… фактах.

На другом конце провода повисло тяжёлое молчание.

— С Малфоем? — Гарри выдохнул. — После всего?

— Он не… он не тот, Гарри.

— Люди не меняются, Гермиона. Они просто учатся лучше прятать своё нутро. К тому же когда ты успела понять, что он изменился? Вы торчали в Вегасе не год и даже не месяц!

Она хотела возразить, но слова застряли в горле.

Потому что часть её с этим соглашалась.

Рон примчался лично. Он ворвался в её квартиру, пахнущий дождём и пивным заводом «Джордж энд». И как он только смог управлять метлой в таком состоянии.

— Ты сошла с ума?! — он не кричал. Его голос был низким, хриплым от непрожитой боли. — С Малфоем? Тот, кто называл тебя грязнокровкой? Кто желал тебе смерти? Кто стоял там, в Зале Пророчеств, когда Белла… — он не смог договорить, его лицо исказилось. — Это предательство, Гермиона. Не меня. Не нас. Ты предаёшь саму себя. Всё, за что мы боролись.

Её собственная ярость вспыхнула в ответ.

— А что, я должна была получить твоё благословение? Мы не вместе, Рон! Твоё право осуждать мои решения сгорело, когда ты переспал с Лавандой Браун в нашей постели!

Это было ниже пояса, и она тут же пожалела. Но было поздно. Он посмотрел на неё с таким холодным разочарованием, что стало страшно. Она ведь не какая-то мелочная, мстительная…

— Делай что хочешь, — бросил он на прощание. — Но когда он покажет своё истинное лицо, не приходи ко мне плакаться.

…

И вот, сквозь этот шквал, гремевший в её голове, она шла к «Дырявому Котлу». Под дождём, закутавшись в плащ, с натянутой на лицо бесстрастной маской.

Она почти передумала.

Повернула назад.

Но вспомнила его слова:

«Посмотрим, кто кого казнит»

.

И представила его взгляд. Не насмешливый. Вызывающий. Как будто он ждал, что она сбежит.

И это заставило её развернуться и пойти вперёд.

Свидание началось с того, что на неё уставился каждый обитатель паба.

Гул разговоров на секунду стих, когда она переступила порог. Потом возобновился, но теперь в нём слышался ядовитый, возбуждённый привкус.

Гермиона увидела его сразу. Он сидел за угловым столиком у камина, не в тени, а в свете. Одетый с убийственной, небрежной элегантностью, перелистывал меню, делая вид, что не замечает ажиотажа.

Гермиона подошла и села, не снимая плаща.

— Поздравляю, ты добился своего, — сказала она ровным тоном. — Мы — главное шоу сезона.

Драко поднял глаза. В них не было ни злорадства, ни извинений. Был лишь холодный, аналитический интерес.

— Скитер опозорила себя ещё больше, чем нас. Хотя это достижение. Я уже подал на неё в суд за клевету и вторжение в частную жизнь. Мой адвокат предвкушает, — он отхлебнул виски. — А что Уизел? Громко орал?

— Он имел на это право.

— Никто не имеет права орать на тебя, Грейнджер. Никто. — Это прозвучало как констатация нового правила. Парень откинул меню. — Заказывай. И сними этот плащ. Ты выглядишь как заговорщик на явке. Если уж играем на публику, играй красиво.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она сжала зубы, но расстегнула плащ. Под ним было простое тёмно-синее платье — не для него, а для себя. Чтобы чувствовать себя увереннее.

Его взгляд скользнул по её шее, линии плеч, задержался на секунду. Не похотливо. Оценивающе.

— Лучше, — кивнул он. — Теперь они увидят не перепуганную жертву скандала, а женщину, которая пришла на свидание.

И они играли.

Нарочито естественно.

Он наливал ей вино, его пальцы касались её при движении. Девушка, поправляя салфетку, невольно коснулась его руки — и не отдёрнула её. Когда она говорила о новом законопроекте, а он язвительно критиковал его слабые места, их диалог походил на фехтовальный поединок, и за соседними столиками затихали, чтобы подслушать.

Каждый их жест тут же комментировался шёпотом.

—

Видела, как он на неё смотрит? Как будто… собственник.

—

А она ему галстук поправила. Может, они давно уже…

—

Любовное зелье? Он, говорят, один из лучших учеников Снейпа.

– Кто так говорит?

– Мой кузен Дэниэл, ясно тебе?! Учился на курс младше.

– Он брешет как дышит, этот твой Дэниэл!

Спорщики, увлёкшись, забывали, что их «шепотки» великолепно слышно.

Гермиона ловила эти взгляды, шёпот, и внутри всё сжималось в комок. Но рядом был он — спокойный, циничный, будто наслаждающийся этим адом. И это странным образом придавало сил.

Или он действительно наслаждался?

Конфликт достиг пика, когда в паб зашла группа младших авроров. Увидев их, те остолбенели. Один, краснолицый, даже сделал шаг в их сторону, но его оттащили.

Гермиона поняла: завтра в Министерстве на неё будут смотреть не как на блестящего сотрудника, а как на диковинку. Или предательницу.

— Я не могу так, — вырвалось у неё, когда они вышли на промозглую улицу после оплаты счёта (он заплатил, несмотря на её протест, со словами: «Мои правила. Ты можешь оплатить следующее, если у тебя хватит духа на следующее»).

Дождь моросил, тусклые фонари рисовали на его лице жёсткие тени.

— Не можешь что? — спросил Драко, остановившись. — Выносить их взгляды? Или выносить меня рядом с собой?

— Всё! — она сжала кулаки. — Они будут шептаться у меня за спиной. Мне будут тыкать этой статьёй. Мой авторитет…

— У тебя Орден Мерлина. Ты та, которая помогла победить Тёмного Лорда, — его голос впервые за вечер сорвался, стал резким. – Ты чёртова Гермиона Грейнджер боишься, что тебя осудят за то, с кем ты трахаешься?

Девушка зажмурилась, подавляя порыв начать в панике оглядываться и проверять. Не слышит ли их кто-то.

Наверное, хуже было бы только переспать с самим Волдемортом.

Девушка скривилась. Сознание играло с ней злые шутки, не проясняя, а только путая.

— Мои старые «друзья» уже предлагали избавиться от «маглорождённой проблемы». Моя мать молчит, и это хуже любой истерики. Но я здесь. Стою под этим паршивым дождём и смотрю, как ты разрываешься между тем, чего ты хочешь, и тем, чего от тебя ждут.

Гермиона была так потеряна, что даже не поинтересовалась, что за «старые друзья».

Драко сделал шаг ближе. Дождь серебрил его волосы.

— Так чего ты хочешь, Грейнджер? Прямо сейчас.

Она смотрела на него — на этого невозможного, дерзкого, чужого и вдруг страшно близкого человека — и не находила ответа. Вернее, ответ был, но был таким опасным, что его нельзя было произносить вслух.

— Я не знаю.

— Ложь, — отрезал он. — Ты знаешь. Но боишься, что это окажется настоящим. Страшнее вражды, Гермиона, может быть только… это.

Он не назвал это. Не сказал «чувства». Но слово повисло в сыром воздухе.

— Возможно, это была ошибка, — тихо сказал Драко, и его взгляд стал отстранённым, будто он уже отступил на безопасное расстояние. — Предлагаю тебе кое-что. Временная остановка. Пока ты не разберёшься. Я не буду тебя торопить.

Предложение «временно прекратить» должно было стать облегчением.

Но оно ударило, как пощёчина.

Потому что в его глазах, перед тем как он их опустил, она увидела не разочарование. Она увидела понимание. И это было хуже. Он видел её страх. Принял его. И готов был отступить.

И в этот момент, под ледяным лондонским дождём, до Гермионы дошло. Ослепительно и ужасающе.

Она боится не осуждения общества, не краха карьеры, не даже боли для друзей.

Она боится, что это — он — может стать важнее всего этого.

Боится силы этого странного, греховного, живого, что тлеет между ними. Боится потерять контроль. Боится, что если сделает этот шаг, обратной дороги не будет.

Он уже поворачивался, чтобы уйти, давая ей пространство, которое, как он думал, ей нужно.

— Драко.

Остановился.

Гермиона сделала шаг. Потом ещё один. Подняла руку и, не давая себе передумать, поправила его намокший воротник. Жест был почти материнским, но электричество от прикосновения прожигало кожу.

— Временная остановка, — повторила она, глядя прямо в его серые глаза. — Но не отмена. Я позвоню.

На его лице что-то дрогнуло. Что-то вроде первой, осторожной искры.

— Я буду ждать, — сказал он просто. — Но не вечно, Грейнджер. Я бы не назвал себя самым терпеливым парнем на свете.

И он ушёл, растворившись в пелене дождя, оставив её стоять одну на пустынной улице, с пальцами, которые всё ещё помнили текстуру шерсти его пальто, и с ясным, неоспоримым знанием в груди.

Глава вторая. Репарации и точка невозврата

Перерыв длился две недели. Две недели ледяной, формальной корректности.

Скитер, под угрозой разорительного суда и — по слухам — приватного визита разгневанного Блейза Забини, напечатала жалкое, мелким шрифтом, «уточнение». Мол, встреча в «Дырявом Котле» носила

деловой характер

, стороны обсуждали

будущее сотрудничество

, а романтический подтекст был

неверно истолкован

.

Магическое общество, насытившись скандалом, с неохотой переключилось на новую тему — сбежавшего гиппогрифа с недавно открывшейся фермы Хагрида.

Гриффиндорское Золотое трио, если его ещё можно было так называть, погрузилось в тягостное, хрупкое перемирие.

Гермиона чётко, почти по пунктам, объяснила Гарри и Рону: «Мне нужно разобраться в чувствах. Без давления. Без очередного вмешательства газетчиков. Дайте мне время».

Рон и Гарри тайно выдохнули. В их глазах читалась одна и та же надежда:

«Это временное помешательство. Она одумается»

.

Они отступили, окружив её колючей заботой и неловкими разговорами ни о чём. Мир, казалось, вернулся в привычное русло.

Только Полумна, встретив её однажды в Министерском атриуме, мягко заметила: «Тишина бывает разной. Какая-то — для заживления ран. Какая-то — для роста плесени. Твоя пахнет электричеством перед грозой».

Гермиона не стала спрашивать, что это значит.

Служебное столкновение обрушилось на неё, как удар топора.

Её законопроект о репарациях и конфискации тёмных артефактов, детище многих бессонных ночей, наконец-то вынесли на рассмотрение комитета.

И первой семьёй, чьи интересы он затрагивал, значились Малфои.

Естественно.

Первое же слушание напоминало поле боя. Конференц-зал Министерства был полон. С одной стороны — она, подчёркнуто собранная, в строгом костюме, с кипой аргументов. С другой — он.

Драко Малфой вошёл не как раскаивающийся грешник, а как полноправный глава семьи, видимо, главный акционер половины тёмного антиквариата Британии. Он был безупречен: тёмный костюм, холодное лицо, взгляд, скользивший по ней, как по стене.

— Мисс Грейнджер предлагает конфисковать семейные реликвии, имеющие историческую ценность, на том лишь основании, что они десятилетия хранились в определённом поместье, — его голос, ровный и насмешливый, резал воздух. — Это не репарации. Это вандализм, прикрытый бюрократией. По её логике, следует изъять и меч Годрика Гриффиндора. И передать кому-то… более благонадёжному.

В зале раздались сдержанные смешки. Гермиона почувствовала, как по щекам разливается жар. Всё-таки, несмотря на их победу, магическое общество было довольно инертно. К маглорождённым и к женщинам относились… не так, как ей бы хотелось. А он, хоть и носил Метку сейчас, оставался чистокровным мужчиной-волшебником.

— Мы говорим об артефактах, заряженных тёмной магией, использовавшихся для пыток и убийств! — парировала она, вскакивая. — Ваш «семейный серебряный кубок», мистер Малфой, как выяснилось, использовался для ритуалов высасывания души!

— Доказательства? — он приподнял бровь. — Или опять домыслы, основанные на предвзятости к определённой фамилии? Министерство уже вынесло вердикт нашей семье. Мы заплатили штрафы. Мой отец отбывает срок. Что дальше? Коллективная вина в вечность?

Их спор был жёстким и беспощадным. Он парировал каждое её обвинение юридическими тонкостями и циничной логикой. Она разбивала его защиту отсылками к прецедентам и моральным императивам. Они говорили на языке фактов, но каждый чувствовал подтекст:

«Это ты. Это я. И вот мы здесь»

.

Игра на два фронта началась той же ночью после заседания.

Кажется, им вообще нельзя было видеть друг друга. Стоять так близко. Его парфюм теперь что-то вроде её Амортенции.

Сова принесла записку без подписи, на пергаменте с водяным знаком Малфоев. Всего три слова: «Площадь Гриммо, 12. Полночь».

Она сожгла записку.

Надела тёмный плащ.

И отправилась на тайное свидание.

У неё никогда в жизни не было тайных свиданий. Только тайный секс.

Дом №12 на Гриммо-плэйс не был похож на уютное убежище. Это был мрачный, заброшенный особняк, который Драко, как она позже узнала, купил через подставных лиц «на всякий случай».

Такой, например.

Интерьер был минималистичен: несколько комнат, камин, огромная библиотека с пустыми полками и один диван.

Он ждал её у камина, уже без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки.

— Ты сегодня была беспощадна, Грейнджер, — сказал он, не поворачиваясь. — Мне пришлось отбиваться всеми доступными средствами.

— Ты сам начал, Малфой, — она сбросила плащ. — Не нравится — сдавайся. Подпиши согласие на конфискацию.

Он обернулся. В его глазах горел не гнев, а тот самый опасный, знакомый азарт.

— Ни за что. Но я могу предложить альтернативу, — Драко сделал шаг к ней. — Торг. Каждую уступку по законопроекту… придётся оплачивать отдельно.

— Чем? — она не отступила.

— Тем, чего ты сама хочешь, но боишься попросить.

Их первый поцелуй в этом холодном доме был не нежным, а яростным. Продолжением спора, но на ином языке.

Слова, которые они не могли сказать днём, звучали в прикосновениях, в укусах, в тихих стонах, заглушаемых потрескиванием поленьев в камине.

Его рука молниеносно обвила её талию, притянула к себе так резко, что у девушки вырвался короткий вздох. Не поцелуй был их первым движением, а столкновение. Лоб в лоб, взгляд во взгляд, дыхание, смешавшееся в злобном, нетерпеливом танце.

— Ненавижу, когда ты так смотришь на меня в зале, — прошипел он, его пальцы впились в её бёдра сквозь тонкую ткань юбки.

— Как? С презрением? — выдохнула Гермиона, руки сами собой вцепились в его предплечья, чувствуя напряжённые мышцы под рубашкой.

— С холодом. Как на врага. — Его губы, наконец, нашли её, но это не было нежностью. Это был захват. Укус в нижнюю губу, влажное, жадное вторжение языка, пахнущее виски и гневом. Она ответила тем же, вцепившись пальцами в его волосы, оттягивая голову, чтобы самой диктовать ритм этой странной, яростной битвы.

Они даже не добрались до дивана.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Малфой прижал её к холодной стене библиотеки, полки которой глухо зазвенели от удара. Пуговицы её блузки разлетелись с неприличным треском, не выдержав одного резкого движения его руки.

— Ты… испортил… — начала она, но голос прервался, когда его губы обожгли кожу на шее, а затем спустились ниже, к краю кружевного бюстгальтера.

— Куплю новую. Хоть десять, Грейнджер! Боже, заткнись! — пробормотал он против её кожи, и зубы сомкнулись на тугой застёжке. Бретельки соскочили. Холод воздуха и жар его рта заставили её выгнуться, забыв о порванной одежде.

Юбка упала на пыльный пол следующей. Его ремень звякнул, расстёгнутый одним движением.

Не было времени на нежности, на постепенность. Была только накопившаяся за день ярость, превращавшаяся в неистовую, почти болезненную потребность.

Он вошёл в неё резко, подняв за бедро, прижав спиной к стене. Гермиона вскрикнула — от неожиданности, от грубой заполненности, от дикого удовольствия, которое пронзило её, как ток, вопреки всему. Голова упала ему на плечо, зубы впились в ткань так и не снятой рубашки, чтобы заглушить стон.

— Вот так, — его голос прозвучал хрипло, напряжённо у неё в ухе. Драко двигался с жестокой, отчаянной силой, будто пытался стереть в порошок все те слова, что они бросали друг другу днём. — Вот так ты мне нравишься, Грейнджер. Без дурацких законов. Без этой… маски святой.

Она не могла говорить.

Могла только отвечать ему движением бёдер, встречая каждый его толчок, впиваясь ногтями в спину, чувствуя, как разгорается знакомый, всепоглощающий огонь. Это был не секс как утешение. Это была война на другом фронте. Грязная, честная, животная.

Малфой повернул её так, что она едва успела опереться ладонями о холодное дерево книжных полок. Новый угол, новая глубина вырвали у неё громкий, неприличный стон, который тут же был поглощён гулом пустого дома. Его рука обвила её талию, другая вцепилась в её бедро, помогая двигаться в унисон.

— Скажи, что ненавидишь меня, — прошептал он, его дыхание обжигало её шею. – Знаю, тебе хочется это сказать.

— Ненавижу, — выдохнула она, и это была правда. В этот миг она ненавидела его за то, как легко он заставлял её забыть обо всём. За то, как её тело предавало её разум. — Ненавижу.

— Ври лучше, — он глухо рассмеялся, и его рука скользнула между их тел, найдя ту чувствительную точку, которая заставила её глаза закатиться. — Твоё тело не умеет врать. Думал, ты поняла ещё тогда и смирилась с этим.

Её оргазм накатил внезапно и сокрушительно, волна за волной, выгибая спину в немом крике.

Малфой удерживал её, пока она дрожала, его тело напряглось и в последнем, глубоком толчке он издал сдавленный, хриплый звук, похожий на стон, прижавшись щекой к её плечу.

Тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Холод стены просачивался сквозь горячую кожу.

Он осторожно отпустил её, позволив опуститься на ноги, которые едва держали. Гермиона тут же почувствовала пустоту и тёплую липкость между бёдер. Стыд, острый и мгновенный, уколол её. Она потянулась за разорванной блузкой, пытаясь хоть как-то прикрыться.

— Не надо, — его голос прозвучал с неожиданной усталостью. Наклонился, поднял свой сброшенный пиджак и накинул ей на плечи. Ткань была ещё тёплой от его тела и пахла им. — Прости. Я… — он не закончил, отвернувшись, чтобы одеться.

Гермиона молча закуталась в пиджак, чувствуя, как дрожь пробегает по телу — уже не от страсти, а от резкого возвращения в реальность.

Они стояли в развороченной библиотеке, среди пыли и теней, и то, что только что произошло, казалось одновременно неизбежным и чудовищным.

— Это не оплата, — тихо сказала она, глядя на его спину. — Не за уступки в законопроекте. Ни за что бы то ни было.

Драко замер, застёгивая ремень.

— Я знаю, — ответил он, тихо усмехаясь. — Тебе ведь так понравилось. Так что… кто ещё кому должен.

Он повернулся. Лицо мужчины в полумраке было усталым и странно беззащитным. Взгляд упал на её порванную блузку на полу.

— Завтра передам тебе поправки, которые ты просила. Ту самую уступку. Через официальные каналы. — Он сделал паузу. — И это не будет оплатой за сегодня. Перемирие. На один пункт.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Её мир раскалывался на "до" и "после" с пугающей скоростью.

Днём — враги. Ночью — это. И никакого "между".

— Мне надо идти, — прошептала она, подбирая свою юбку.

— Да, — согласился он, не пытаясь удержать. — Тебя ждут твои принципы. А меня — мои развалины.

Когда она вышла на сырую улицу Гриммо-плэйс, запах дождя и города не смог перебить запах его кожи, въевшийся в пиджак, который она всё ещё не сняла. Девушка шла, чувствуя лёгкую боль между бёдер и сокрушительную ясность в голове.

Будто удачливый шпион, возвращающийся с задания. Так сильно боялась. Что её раскроют.

Они не просто встречались тайно. Они вели двойную жизнь. И рано или поздно одна часть съест другую.

Но в ту ночь, завернувшись в его пиджак, Гермиона позволила себе не думать об этом. Только прижимала к лицу лацкан, пахнущий им, и дорожила этой тихой, грешной передышкой перед бурей, которую они сами и вызвали.

Так и родился их ритуал. Днём — лёд и сталь в коридорах Министерства. Ночью — жар и молчаливое понимание в заброшенном доме. Их диалоги были полны двойных смыслов:

«Твой пункт о добровольной сдаче — утопия. Никто не придёт с повинной»

– днём.

«Я пришла, не так ли?»

– ночью, когда она принесла ему черновик поправок.

«Вы требуете слишком высокой цены»

– он на заседании, о репарациях.

«Стоишь каждого галлеона»

– шёпотом в темноте, запуская пальцы в её волосы.

…

Предательство настигло их, когда они почти поверили в свою неуязвимость.

Грегори Гойл, вечно обделённый, туповатый и до мозга костей обиженный на мир, увидел, как его бывший кумир тайком выходит из дома на Гриммо-плэйс на рассвете. И решил выяснить, что это он так делает.

А потом, через пару дней, выследил и её.

Он не пошёл в прессу. Он пошёл выше — к старому знакомому своего отца, замглавы Отдела магического правопорядка. Предложил «компромат»: главный разработчик карательного законопроекта тайно встречается с главным ответчиком.

Конфликт интересов. Сговор. Возможная коррупция.

Разразился ад.

Гермиону вызвали к Кингсли. Лицо министра было каменным.

— Объясните это, — он швырнул на стол несколько размытых фотографий, сделанных, видимо, издалека: она и Драко у входа в тот самый дом. — Я закрыл глаза на историю со Скитер, списал на молодость и авантюризм. Но это… вопиющий непрофессионализм, мисс Грейнджер! Ваш законопроект теперь дискредитирован! Вас могут не только уволить, но и возбудить дело!

Она пыталась оправдываться, говорить о «частной жизни», но слова звучали пусто.

Связь с объектом своих же профессиональных нападок?

Это был приговор.

Её отстранили от проекта. Посадили на скучную, бумажную работу. В коридорах на неё показывали пальцами.

Шёпот был уже не о скандале, а о

«падении моральных устоев»

и

«предательстве правого дела»

.

Кульминация наступила через три дня.

Драко вызвал экстренную пресс-конференцию. В переполненном зале, под вспышками камер, он стоял один, безупречный и ледяной.

— В связи с последними гнусными сплетнями, порочащими имя мисс Грейнджер, я вынужден сделать заявление, — его голос, усиленный чарами, звучал чётко и безжалостно. — Да, между нами была мимолётная интрижка. Остаток страсти со школьных времён, глупость, усугублённая атмосферой Вегаса. Всё закончилось. Никаких тайных встреч, никакого сговора не было и быть не могло.

Гермиона посмотрела трансляцию по особому каналу волшебного телевидения в своей квартире, чувствуя, как с каждой его фразой внутри что-то умирает.

Мимолётная интрижка.

Глупость.

— Что касается законопроекта, — продолжал Драко, — семья Малфоев, дабы развеять любые подозрения в попытках повлиять на его автора, заявляет следующее. Мы согласны на все его условия. Более того, мы готовы выплатить двойной размер требуемых репараций. И передать в распоряжение Министерства весь спорный арсенал артефактов для уничтожения.

В зале ахнули.

Не уступка.

А капитуляция.

Дорогая, унизительная, сокрушительная.

— Мы признаём свою историческую вину и хотим поставить точку в этом деле, — закончил он, и в его глазах, на секунду глянувших прямо в камеру, она увидела не цинизм, а пустоту. — Отныне между мной и мисс Грейнджер нет ничего. Ни вражды, ни… чего-либо ещё. Вопрос закрыт.

Он ушёл со сцены под гул голосов, не ответив больше ни на один вопрос.

Гермиона сидела в тишине, и первым чувством была всепоглощающая ярость.

Он отрёкся. Публично. Назвал это интрижкой. Всё, что было между ними — жар, понимание, эта проклятая надежда — он растоптал и выставил напоказ.

Она хотела разбить что-нибудь. Захлебнуться гневом.

Но потом, сквозь ярость, пробилось холодное, неумолимое понимание.

Он только что заплатил за её карьеру. За её репутацию. За возможность когда-нибудь снова поднять голову.

Драко заплатил

своим

именем, которое с таким трудом начинало обрастать хоть каким-то подобием уважения. Теперь его снова будут презирать: одни — за связь с «грязнокровкой», другие — за то, что он «сдался». Он купил её свободу ценой своего социального самоубийства.

И сделал это так цинично, окончательно. Отрезал все пути к отступлению.

Для себя? Или для них?

«

Вопрос закрыт

».

Её телефон завибрировал.

Неизвестный номер: Гриммо-плэйс, 12. Давай поговорим.

Она не ответила. Встала, посмотрела в окно на темнеющий Лондон.

Точка невозврата была не в Вегасе, не в «Дырявом Котле». Она была здесь. В этом тихом, леденящем одиночестве после его вынужденного предательства.

Гермиона больше не могла убегать. Потому что он уже всё за неё сжёг.

Осталось только решить, что она будет строить на этом пепелище.

Гермиона взяла плащ и вышла из дома.

Глава третья. Связь

Первым пришёл сон.

Не её собственный, а чужой. Яркий, тактильный, невыносимо откровенный.

Она видела себя со стороны — точнее, видела то, как

он

её видел. В той самой библиотеке на Гриммо-плэйс.

Но во сне всё было преувеличено, гипертрофировано: скольжение его пальцев по её коже было громче грома, жар от его тела обжигал, как пламя, а чувство её собственного удовольствия приходило отражённым, усиленным

его

восприятием.

Гермиона чувствовала

его

яростное наслаждение, его восторг от её потерянного контроля, его ядрёную гордость от того, что именно он свёл её с ума.

А затем — леденящий укол той самой пустоты, что мелькнула в его глазах на пресс-конференции.

Сон закончился не оргазмом, а ощущением свободного падения в тёмный колодец.

Гермиона проснулась с воплем, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Рот был сухим, а между бёдер — влажно.

Она сидела на кровати, дрожа, и понимала: это был не кошмар. Не сон. По крайней мере – не её сон.

Его.

Переданный ей с чудовищной, унизительной чёткостью.

Прошла неделя с тех пор, как он объявил об окончании их «интрижки». Гермиона так и не смогла прийти на встречу. Кружила по улицам, пока не выбилась из сил.

Внутренний голос шептал, что он всё объяснит.

Предатель.

На следующий день после странного чужого сна связь дала о себе знать иначе.

На скучном, бесконечном совещании в Министерстве, где она пыталась не замечать косых взглядов, её внезапно накрыла волна чужого, холодного раздражения. Оно пришло ниоткуда, сжав виски стальным обручем. И одновременно в ноздри ударил запах — незнакомый, дорогой, мужской: старые книги, полированное дерево и горечь.

Это был

его

кабинет.

Его

ярость. Вероятно, он читал очередное требование Министерства или письмо от какого-нибудь «старого друга», осуждающего его капитуляцию.

Гермиона вскочила, едва не опрокинув стул.

— Мисс Грейнджер? Вам плохо? — спросил кто-то.

— Воздуха… не хватает, — выдохнула девушка и выбежала в коридор, прислонившись к холодной стене.

Связь работала в обе стороны.

В ту же ночь, когда она, лёжа в ванной, пыталась смыть с себя чувство вины и гнева, до неё донеслась вспышка

её собственного

отчаяния — но искажённая, пропущенная через призму

его

восприятия.

Он чувствовал её боль.

И это его бесило.

…

Это

слияние

стало невыносимым. И сотрудничество было неизбежно.

Малфой явился к ней сам, трансгрессировал прямо в её гостиную, бледный и злой. Без тени прежней насмешливости.

— Это должно закончиться, — заявил он, не здороваясь. Его взгляд был диким. — Я сегодня чуть не придушил своего управляющего, потому что внезапно почувствовал, как ты режешь лук для какого-то идиотского рагу и ревёшь при этом. Я не вынесу этого цирка.

— Добро пожаловать в клуб, — мрачно сказала Гермиона, закутавшись в халат. — Я видела твой вчерашний сон. О библиотеке.

Он замер. На его щеках выступил слабый румянец. Не стыда — ярости.

— Прекрасно. Значит, приватности больше нет вообще. Нам нужно найти способ это разорвать.

…

Гермиона в своих поисках сперва хотела сразу же отправиться в Министерский архив, но наткнулась на снисходительную улыбку Драко. Во-первых, там было слишком много глаз. Во-вторых, объяснение тому, что с ними происходило, вряд ли можно было найти в открытых источниках.

Пришлось довериться Малфою, и поиски привели их в тёмные уголки магического андеграунда. Через знакомых, через полуподпольных торговцев гримуарами, они выяснили причину возникшей между ними связи.

Игра «Правда или Действие», в которую они играли, была не просто баловством.

Это был артефакт семьи Блэк, известный под названием «Карты Истинной Воли». Созданный в эпоху, когда браки заключались не всегда при полной лояльности главных участников процесса, он был предназначен для одной цели: насильно связать не особо жалующие друг друга стороны. Чтобы заставить их быстрее найти общий язык.

Сильнейшая магия принуждения, смешанная с легилименцией и… чем-то ещё.

Единственный известный экземпляр трактата, подробно описывавшего механизм и способы разрыва связи, хранился в библиотеке замка одной из чистокровных венгерских волшебных семей где-то в Карпатах. Они жили закрыто, уединённо и… не отличались гостеприимностью.

– Видишь, Грейнджер, иногда полезно иметь не ладящих с законом знакомых, – усмехнулся Малфой, открывая перед ней тяжёлую дверь паба в Лютном переулке.

– Я никогда и не была ярой приверженкой правил, – буркнула Гермиона, с наслаждением вдыхая свежий воздух. Публика в этом пабе предпочитала настолько разнообразные виды курева, что, продлись эта встреча с малфоевским информатором чуть дольше, она точно потеряла бы сознание.

– Знаю, в Хогвартсе все считали, что это Поттер с Уизли на тебя плохо влияют. Но я думаю, что ты и сама склонна к шалостям, – Малфой чуть наклонился и понизил голос, заставив кудряшки у её уха пошевелиться от его дыхания. – Ты и сейчас склонна к ним.

Гермиона вздрогнула и закатила глаза.

Она старалась держаться от него на расстоянии.

Насколько это было возможно.

…

Путешествие было немым и напряжённым. Они летели на метле – его, разумеется, чёрной и до неприличия быстрой новой модели, почти не разговаривая. Близость лишь усиливала связь: его раздражение от необходимости тащиться «на край света» кололо её кожу булавками. Её страх перед неизвестностью отзывался у него тупой болью в затылке.

Как и ожидалось, им были не рады. Наверное, сунься сюда Гермиона в одиночку, её закидали бы проклятиями. Но Малфой договорился заранее, надавив на какие-то древние долги предков.

– Их домовиха чуть не упала в обморок, когда увидела, как маглорождённая ступает на их мраморные полы, – прошептала Гермиона, инстинктивно прижимаясь ближе к Драко.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Грейнджер, Мерлина ради, только никаких комментариев! – прошипел он, расстёгивая пальто. – Никто тут не будет комментировать твоё происхождение, но лучше не нарывайся и не усложняй нам задачу!

Никто из хозяев не соизволил выйти и встретить их. Скорее всего, это была часть договорённости. Гермиона была только рада.

Эльф-дворецкий проводил их в библиотеку. Девушка слегка поморщилась, войдя внутрь. Кажется, сохранность фолиантов не была у них в приоритете, либо они считали, что книги не нуждаются в уходе. На всех поверхностях – толстенные слои пыли и запах плесени. А ещё пахло магией. Древней, тяжёлой, недоброй.

Именно там, в зловещей тишине среди стеллажей с книгами, окованными в кожу неведомых существ, они нашли гримуар.

Он оказался не просто книгой, а живым, дышащим артефактом. Кожа переплёта была холодной и слегка влажной на ощупь, а замок, скреплявший его, отщёлкнулся не от заклинания, а от одновременного прикосновения их рук — будто ждал именно их двоих.

Внутри, на страницах из тончайшего пергамента, мерцали строки, написанные чернилами, меняющими цвет в зависимости от угла зрения.

Гермиона, забыв на мгновение о пыли и плесени, погрузилась в чтение, бормоча переводы с древних рун. Драко стоял рядом, внимательно слушая, его плечо почти касалось её, создавая новый, более интенсивный виток их общей связи — теперь это был поток концентрации и тревожного ожидания.

И вот, наконец, ответ.

Сухой, беспристрастный текст древнего мага разъяснял суть «Уз Истинной Воли».

«...связь эта не есть наказание или порча, — гласил трактат, — но усиление и проявление скрытого резонанса душ, который предшествовал активации Карт. Узы закрепляют и делают необратимым то, что уже существовало в зародыше. Признание противника как равного, неутолённое любопытство, неосознанное влечение. Разорвать их можно лишь актом абсолютной, добровольной и взаимной воли к разрыву. Обе связанные стороны должны, при полном осознании природы уз и без какого-либо внешнего принуждения, искренне возжелать их расторжения и совместно произнести «Ритуал Отвержения». Если волеизъявление будет неискренним, если в глубине души хотя бы одна из сторон желает сохранения связи, узы не только не разорвутся, но укрепятся, вплетаясь в самые основы магического ядра носителей, делая разрыв в будущем невозможным без фатальных последствий...».

Гермиона зачитала это вслух и замолкла. Тишина библиотеки, прежде зловещая, теперь казалась оглушительной.

— «Скрытый резонанс душ», — с ледяной насмешкой произнёс Драко, первым нарушив молчание. Он слегка отодвинулся от неё, заставив поёжиться от потери контакта, его лицо было скрыто в тени. — Звучит как инструкция от дешёвого любовного зелья из магазина на Косом переулке.

— Это не шутки, — отрезала Гермиона, чувствуя, как у неё холодеют пальцы. — Ты понял, что это значит? Чтобы разорвать это... нам нужно

искренне

захотеть этого. Обоим. А иначе...

— А иначе мы навсегда останемся такими, — он закончил за неё, жестом обведя пространство между ними. Его взгляд был тяжёлым. — Заключёнными в клетку из чужих снов и эмоций.

— Да.

Они смотрели друг на друга, и связь передавала целую бурю: её панический ужас перед потерей автономии, его мрачную ярость от безысходности, и — глубже, под всем этим — ту самую пугающую, неосознанную тягу, о которой говорил трактат.

— Ты искренне желаешь избавиться от этого? — тихо спросил Драко, и в его голосе не было привычного вызова, лишь усталое любопытство.

Гермиона открыла рот, чтобы сказать «да».

Это было бы логично, правильно, безопасно. В конце концов, он публично от неё отрёкся. Она должна хотеть разорвать с ним вообще все связи.

Но слово застряло в горле.

Потому что «искренне» — означало не просто хотеть тишины в голове. Это означало желать, чтобы он исчез из её жизни полностью. Навсегда.

Глядя на его бледное, уставшее лицо в полумраке чужой библиотеки, она с ужасом осознала, что не может этого искренне пожелать. Даже после всего.

— Я не знаю, — честно выдохнула девушка, отводя взгляд.

Малфой хмыкнул, но в звуке не было торжества. Было что-то вроде горького понимания.

— Я тоже. Значит, мы в тупике, Грейнджер. Пока один из нас не возненавидит другого по-настоящему — мы застряли.

Он аккуратно закрыл гримуар. Книга издала тихий вздох.

— Давай отсюда выберемся. Этот дом начинает мне казаться даже более негостеприимным, чем мой собственный.

Обратный путь был ещё более мрачным. Они летели молча, каждый погружённый в свои мысли, которые снова были окрашены эмоциями другого. Её отчаяние смешивалось с его циничной горечью, создавая тяжёлую, тоскливую смесь.

Вместо решения они нашли лишь подтверждение своей ловушки.

…

Вернувшись в Лондон под покровом ночи, молча разошлись у её дома. Никаких «до свидания», никаких планов. Было лишь тягостное, общее понимание, что увидятся они не потому что захотят, а потому что будут вынуждены.

Связь не даст им забыть друг о друге.

На следующий вечер, когда Гермиона, измождённая, пыталась заснуть, в её дверь постучали.

Когда девушка с громкими недовольными вздохами добралась до двери и открыла её, то едва не подавилась заготовленным заявлением о том, что поздний визитёр нарушал все рамки приличия.

В проёме, окутанная вечерними тенями коридора, стояла Нарцисса Малфой.

Она вошла — с безупречной осанкой, холодным взглядом, оценивающим скромную обстановку квартиры. За ней бесшумно закрылась дверь.

— Мисс Грейнджер, — её голос был гладким, как лёд на чёрном пруду. — Мы должны поговорить. О моём сыне. И о том, что вы с ним натворили.

Гермиона, застигнутая врасплох, инстинктивно запахнула халат. Сердце заколотилось, но не только от страха. Через связь, тонкой, дрожащей нитью, донеслась вспышка острой тревоги — Драко почуял.

— Как вы меня нашли? — спросила Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— У Малфоев есть связи. И всегда будут, – назидательно произнесла Нарцисса, приподняв бровь и слегка фыркая, будто в сотый раз объясняя элементарное. Похожий жест Гермиона наблюдала не раз. У её сына. – Не в этом суть. — Нарцисса медленно прошлась по комнате, её пальцы скользнули по корешку книги на полке. — Я знаю о Картах. О связи. Драко не умеет скрывать такого. Особенно от меня. Он мучается.

— Мы оба мучаемся, — поправила Гермиона, чувствуя, как нарастает гнев. Эта женщина пришла не помочь, а обвинить.

— «Мы», — повторила Нарцисса с лёгкой, ядовитой усмешкой, — мне не очень нравится, как это звучит. Вы даже не представляете, во что ввязались. Эта магия древняя и грязная. Она плетёт свои сети из самого тёмного, что есть в людях. Из страха, похоти, одержимости. Надо было думать, прежде чем играть. Странно, что те, кто предлагал вам игру, не знал, что за колода оказалась в его руках.

Гермиона раздражённо сложила руки на груди. Ей были противны намёки на виновность Джинни. И вообще – не нравится ей, видите ли, как звучит «мы»»

— Мы пытались найти способ её разорвать, — сказала Гермиона, невольно защищаясь и из вредности делая акцент на первом слове.

— И нашли? — Взгляд Нарциссы стал пронзительным.

Гермиона молчала. Ответ был красноречивее любых слов.

— Так я и думала, — кивнула Нарцисса, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Потому что разорвать можно лишь то, что не является частью тебя. А это... стало частью вас обоих, не так ли?

Гермиона не стала отрицать.

— Тогда слушайте меня внимательно, — Нарцисса подошла вплотную. От неё пахло морозным воздухом и дорогими, цветочными духами. — Я могу вам помочь. Не разорвать, но поставить барьер. Научить контролировать поток, возводить щиты в сознании, чтобы не сойти с ума. У семьи Блэк были свои методы. При одном условии.

Гермиона уже знала, что услышит.

— Вы оставите моего сына в покое. Окончательно. — Слова падали, как капли яда. — Вы видите, чем закончилась ваша последняя игра. Он сжёг всё, что с таким трудом начал отстраивать после войны, ради того, чтобы вы не упали в грязь лицом. Драко страдал достаточно. Он устал бороться со всем миром. А вы — вы просто ещё одна битва на его пути. Самая бессмысленная, на мой взгляд.

Предложение висело в воздухе — жестокое, циничное, но, возможно, единственно разумное. Защита от мучений в обмен на бегство. Цена — он.

Гермиона смотрела в бледное, прекрасное лицо Нарциссы, в её холодные глаза, в которых читалась отчаянная, ледяная материнская решимость любой ценой сохранить сына.

Тут ведь не в чем сомневаться, правда? Рациональная часть Гермионы была согласна с ней на все сто.

— Нет.

В комнате повисла тишина. Казалось, даже воздух застыл.

— Прошу прощения? — обманчиво мягко уточнила Нарцисса.

— Я сказала – нет. Между нами всё сложнее, чем вы пытаетесь представить… Или представляете… Я не знаю, — Голос дрогнул, но не сломался. — Он сам должен решить, что делать. Я научусь контролировать это сама. Или мы научимся вместе. Но я не сбегу по вашему приказу.

Нарцисса долго смотрела на неё. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Затем уголок тонких губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но в ней не было ни капли тепла.

— Любопытно, — произнесла она наконец. — Я ожидала истерики, праведного гнева или глупых, детских клятв в вечной любви. Но не... этого странного упрямства. — Она сделала шаг к двери. — Вы, возможно, единственный человек вне нашей семьи, который видит в нём не Малфоя. Не тень отца. Не Пожирателя. А просто Драко. За это... я, пожалуй, вас не возненавижу. Но и не помогу. Ваша битва. Ваши раны. Не приходите ко мне, когда он снова разобьёт вам сердце. А он разобьёт. Он умеет это делать лучше всего.

Женщина вышла так же бесшумно, как и появилась, оставив Гермиону одну в центре комнаты, с бешено колотящимся сердцем и с новым, тяжёлым знанием.

Она только что отвергла помощь и бросила вызов Нарциссе Малфой. Ради чего? Ради связи, которая была пыткой? Ради мужчины, который публично отрёкся от неё?

Но, когда несколько минут спустя в её сознании, ясно и безошибочно, вспыхнула волна чужого облегчения, смешанного с немым вопросом, она поняла.

Он почувствовал её решение.

Глава четвёртая. Условия

Неделя после визита Нарциссы прошла в странном, зыбком затишье. Связь не ослабевала, но из хаотичного натиска она превратилась в постоянный, фоновый гул. Они не звонили. Не писали. Но они

знали

. И это знание, эта вынужденная интимность, висела между ними неразрешённым вопросом.

Знание это было мучительным и личным. Утром, выпивая кофе, она чувствовала лёгкую тошноту — его отвращение к какому-то лекарственному зелью, которое ему приходилось принимать. Днём, работая над новым, куда более скучным отчётом, она ловила волну его удовлетворения — видимо, он успешно завершил какую-то сложную сделку. Ночью… ночью было сложнее. Иногда сквозь сон прорывались обрывки его воспоминаний: не только эротических, но и других — холодные коридоры Малфой-мэнора, тюремная камера с отцом, школьный двор под дождём. Она видела его прошлое глазами ребёнка, и это вызывало не ненависть, а щемящую, неловкую жалость.

Она боролась с этим. Строила в уме барьеры. Иногда получалось — на пару часов связь приглушалась до сносного уровня. Но стоило ей устать, ослабить контроль, как он снова накатывал волной, напоминая, что он

здесь

. Всегда.

Именно в один из таких моментов, когда Гермиона, измотанная, сидела в своём кабинете и безуспешно пыталась сосредоточиться на цифрах, дверь открылась без стука.

В проёме стоял Драко.

Он выглядел… не так. Без безупречного костюма, в простых чёрных брюках и тёмно-серой рубашке с расстёгнутым воротом. Под глазами были тени, взгляд устало-решительный.

— Нам нужно поговорить, — сказал он просто, закрывая за собой дверь и набрасывая на неё беглое, но сильное заглушающее заклинание.

— Как ты прошёл? — спросила Гермиона, не в силах скрыть удивление. Министерская охрана…

— У меня всё ещё есть друзья в нужных местах. И галлеоны. Не в этом дело. — Он подошёл к её столу, но не садился. Стоял, сжав руки в кулаки. — Ты отказалась от сделки с моей матерью.

Это не было вопросом. Связь уже всё рассказала ему. Но ему нужно было услышать это.

— Да, — подтвердила Гермиона, откидываясь на спинку стула. — Отказалась.

— Почему? — в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Была лишь усталая потребность понять. — Это был разумный выход. Ты получила бы контроль, избавилась бы от мучений. А я… я просто стал бы ещё одним призраком из твоего прошлого.

Гермиона долго смотрела на него. На этого человека, который стоял перед ней, сломленный и всё ещё гордый, отчаявшийся и упрямый, чьи эмоции она чувствовала так же ясно, как свои собственные.

— Потому что это был бы побег, — наконец сказала она. — А я устала убегать. От тебя. От этой… связи. От самой себя. И потому что… — она сделала паузу, подбирая слова, которые были опаснее любого заклинания. — Потому что, как бы цинично это ни звучало, ты заплатил за мою свободу своей. И бросить тебя в этой ловушке одного было бы… неправильно.

Он замер, серые глаза стали тёмными, непроницаемыми. Через связь донеслась сложная, вихревая смесь эмоций: облегчение, ярость, страх, и что-то ещё, тёплое и неуловимое, что заставило её сердце биться чаще.

— Идиотка, — произнёс он тихо, почти беззвучно. Но в этом не было оскорбления. Это было… признание. — Так что, предлагаешь нам стать товарищами по несчастью? Делить эту психическую клетку на двоих?

— Предлагаю попробовать её обжить, — поправила Гермиона. Её собственные слова пугали её. — Научиться не просто блокировать связь, а… управлять ею. Использовать. Раз уж мы застряли в этом вместе, можно попробовать не сойти с ума по отдельности.

Он медленно кивнул, его взгляд блуждал по её лицу, будто заново изучая каждую черту.

— И как, по-твоему, мы это сделаем? — спросил он. — Ты будешь читать мне лекции о контроле над разумом, а я буду… что, слушать?

— Начнём с малого, — сказала Гермиона, чувствуя, как в груди разливается странная, нервная решимость. Она открыла ящик стола, достала два чистых листа пергамента и протянула один ему. — Правила. Наши собственные.

Драко взял лист, приподняв бровь.

— Правила?

— Да. Чтобы не убить друг друга, – она слабо улыбнулась. – Чтобы… сохранить рассудок. Мы оба любим контроль, Малфой. Давай попробуем установить его здесь.

Она взяла перо и быстро написала первое правило.

1. Никаких преднамеренных мысленных атак. Никакой отправки болезненных или оскорбительных образов намеренно.

Он прочитал, и уголок его рта дрогнул.

— Справедливо. — Он взял её перо (его пальцы ненадолго коснулись её, и по руке пробежала знакомая искра) и вывел под её пунктом своим чётким почерком:

2. Право на приватность. Если одна сторона чувствует необходимость полностью заблокировать связь на время (не более 12 часов), вторая не сопротивляется и не пытается прорвать блок.

Гермиона кивнула. Это было разумно. Иногда им обоим нужно было побыть наедине с собой.

Она добавила:

3. Предупреждение о сильных эмоциях. Если чувствуешь, что тебя накрывает паника, ярость, сильная боль — пытаешься послать мысленный «сигнал», чтобы вторая сторона была готова.

Он кивнул и дописал:

4. Никакого использования связи для манипуляций или шпионажа в делах друг друга. То, что мы чувствуем общие эмоции, не даёт права рыться в конкретных мыслях и планах.

Они писали ещё несколько минут, уточняя, споря немного. Получился странный, магически необязательный, но психологически важный договор. Свод правил выживания в условиях, которые они не выбирали.

Когда пергаменты были исписаны, они обменялись ими и подписали внизу — не полными именами, а просто инициалами. Г.Г. и Д.М.

— И что теперь? — спросил Драко, откладывая перо. — Мы будем встречаться раз в неделю для… сеансов психической гигиены?

— Начнём с этого, — сказала Гермиона. Она чувствовала невероятную усталость и странное облегчение. Враг был определён. Им был не он. Им была сама связь. И впервые с Вегаса они были по одну сторону баррикад. — Завтра. Вечером. У меня дома. Мы попробуем… медитировать. Или что-то вроде того. Я почитаю о совместных окклюментивных практиках.

— Окклюментивных… Боже, Грейнджер, иногда ты звучишь как учебник, — он вздохнул, но в его глазах не было прежней насмешки. Была усталая готовность к следующему безумству. — Ладно. Завтра. А сейчас… — он посмотрел на дверь. — Мне нужно идти. У меня встреча с адвокатами по поводу передачи этих проклятых артефактов.

— Драко, — остановила она его, когда он уже повернулся к двери. Он обернулся. — Спасибо. За то, что пришёл.

Он замер на секунду, и сквозь связь донеслась смущённая, тёплая волна, быстро подавленная привычным цинизмом.

— Не благодари. Я просто устал чувствовать твою тоску. Она отвратительна на вкус.

И он вышел, оставив её одну с двумя исписанными пергаментами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

…

Первая их «тренировка» была катастрофой.

Они сидели на полу в её гостиной, пытаясь, по инструкциям из древнего фолианта, «синхронизировать дыхание и создать совместный ментальный щит». Получалось ужасно. Его нетерпеливое раздражение било, как молотком, по её попыткам сосредоточиться. Её настойчивое «сконцентрируйся, Малфой!» отзывалось в его голове пронзительной пилой. Через полчаса они сидели, обложившись книгами, с мокрыми от пота и напряжения волосами, и молча ненавидели друг друга и весь магический мир.

— Это бесполезно, — хрипло сказал он, откидываясь на спинку дивана.

— Ты даже не пытаешься!

— Я пытаюсь не задушить тебя мысленно! Это считается?

Они снова замолчали. Связь гудела напряжённым, болезненным аккордом.

И тогда, от отчаяния, Гермиона сделала нечто противоположное всем инструкциям. Вместо того чтобы отталкивать его, она…

приняла

. Позволила волне его раздражения пройти через себя, не сопротивляясь, просто наблюдая, как та накатывает и отступает, как прибой. И сделала слабый, осторожный мысленный выдох — не гнев, не команду, а просто… усталую признательность за то, что он здесь.

Драко вздрогнул, как от удара. Его глаза широко раскрылись.

— Что ты…

— Я не знаю, — честно сказала она. — Просто… попробуй.

Он закрыл глаза, сжав кулаки. Прошла минута. Две. Напряжение в комнате стало меняться. Жёсткие, колючие волны его эмоций начали сглаживаться, становиться… прозрачнее. И сквозь них стало проступать что-то ещё. Не мысли, а просто… фон. Тихий гул уставшего внимания, лёгкая боль в плече от долгого сидения за бумагами, и глубокая, тоскливая пустота, которую он обычно прятал под слоями цинизма.

Гермиона не испугалась. Не отшатнулась. Она

узнала

это чувство. Одиночество на вершине, которую сама и построила.

Она послала обратно не жалость, а «Да. Я знаю».

Он открыл глаза. Его взгляд был беззащитным.

— Не думал, что будет так сложно, когда ты начнёшь это делать, — прошептал он, но в его голосе не было силы.

— Делать что?

— Понимать.

На этот раз инициатива исходила от него. Он не стал отстраняться. Наоборот, он

потянулся

к связи — не грубо, а с осторожностью хирурга, вскрывающего рану. И донёс до неё не образ, а ощущение. То самое, что она почувствовала тогда, в Вегасе, глядя на неё в зеркало: восхищение её упрямством. Досаду на её принципы. И тот самый жгучий, непрошенный интерес.

Эмоциональная нагота.

Гермиона чувствовала, как по её щекам текут слёзы. Не от горя. От невыносимой, ослепляющей

ясности

.

— Теперь ты понимаешь? — его голос был хриплым. — Почему я не могу искренне захотеть разорвать это. Потому что ты — первая за долгие годы правда. Даже если это правда о том, какими ублюдками мы можем быть.

Она не могла говорить. Она могла только кивнуть. И через связь, тонкой, дрожащей нитью, послала ему то, что не решалась сказать вслух: признание того, что и для неё он стал той же правдой. Неудобной, опасной, болезненной. Но

настоящей

.

Они не обнялись. Не поцеловались. Сидели на полу в полуразрушенной гостиной, связанные невидимой нитью, которая больше не казалась цепью. Она казалась… мостом. Хрупким, натянутым над пропастью, по которому предстояло идти, не зная, выдержит ли он.

Но они, наконец, решили ступить на него. Вместе.

…

Драко явился к ней через несколько дней после их неловкой попытки «медитации». Стоял на пороге, небрежно опершись о косяк, с выражением человека, предлагающего деловую сделку.

— Наш ментальный пакт о ненападении — это детский лепет, Грейнджер. Он не решает главного, — заявил он без преамбулы.

— А что главное? — насторожилась Гермиона, впуская его.

— Напряжение. То самое, из-за которого мы то чуть не убиваем друг друга мысленно, то… — он сделал многозначительную паузу, и сквозь связь пробежала волна того самого «скрытого резонанса», жаркая и неудобная. — Мы взрослые люди. У нас есть потребности. И мы застряли в этой адской связи. Давай не усложнять.

Он изложил свой план с холодной чёткостью адвоката.

«Враги с привилегиями». Циничный договор.

Правила были просты:

Никаких чувств. Только физическое облегчение и острые интеллектуальные дуэли (последние — по желанию).

Строгая периодичность. Одна встреча в неделю. Только в нейтральном месте (он предложил тот же дом на Гриммо-плэйс, теперь заговорённый на все виды слежки и оснащённый хоть какой-то мебелью).

Никаких вопросов о личном. Ни «как дела в Министерстве?», ни «как мать?». Только «здесь и сейчас».

Нарушение правил = немедленное прекращение договора.

Гермиона слушала, чувствуя, как внутри всё сжимается от протеста и… облегчения. Это было гениально и ужасно. Это давало выход тому животному магнетизму, который их сводил с ума, и одновременно возводило между ними высокую, безопасную стену. Никаких обязательств. Никаких претензий. Только сделка.

– Будем и на это тратить пергаменты и ставить подписи? – бесцветным голосом уточнила девушка. В их отношениях один договор сменял другой. — И ты думаешь, это сработает? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал так же бесстрастно, как его.

— Это лучше, чем сходить с ума по отдельности, — парировал он. — Или строить какие-то дурацкие иллюзии. Мы не пара, Грейнджер. Мы — последствия роковой ошибки. Давай обратим её в преимущество.

Она ненавидела, насколько он был прав. Ненавидела и соглашалась.

— Ладно, — выдохнула она. — Но я добавляю пункт пятый:

полная конфиденциальность. Никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не должен узнать.

На его губах появилась та самая, знакомо-едкая усмешка.

— Думаешь, я хочу, чтобы об этом знали? Ты — мой самый постыдный секрет, Грейнджер. И я — твой.

Гермиона сглотнула.

Самый постыдный.

…

Их встречи были именно такими, как договорились: интенсивные, безэмоциональные, почти яростные. Они сходились в доме на Гриммо-плэйс, и между ними вспыхивала искра — чистого, неприкрытого желания, смешанного с давней враждой. Секс был битвой, продолжением их споров, но на языке тел. После — он курил, она заваривала чай, они вели язвительные споры о новом министерском указе или исторической неточности в каком-нибудь трактате. Обсуждали только максимально… безопасные вещи.

Но нарушение правил началось почти сразу, возможно, помимо их воли.

После особенно тяжёлого дня, когда Гермиона чувствовала, как готова распластаться от мигрени, она пришла на их «встречу» и обнаружила на грубом деревянном столе маленький флакон с жемчужной жидкостью. Рядом — записка без подписи, всего три слова: «От головной боли».

Она выпила. Боль отступила через минуту. И она

почувствовала

через связь — не мысли, а смутное удовлетворение, смешанное с раздражением на собственную слабость. Это был он. Позаботился. А это уже было нарушением.

В ответ она, роясь в архивах по служебному делу, вдруг отвлеклась и начала искать прецеденты досрочной реабилитации для бывших Пожирателей, осуждённых не за конкретные преступления, а за «членство в организации». Потом, придя в себя, с яростью стёрла все следы поиска. Ещё одно нарушение.

Малфой устроил так, что репортёр «Пророка», наиболее рьяно поливавший её грязью после скандала, внезапно получил назначение на двухгодичную стажировку в парижское бюро — очень почётное и очень далёкое. Она узнала об этом случайно от секретарши и

почувствовала

его самодовольное шипение на другом конце связи.

Заботу, замаскированную под устранение помехи.

Их договор трещал по швам, и они делали вид, что не замечают.

…

Поворот

,

который всё снёс, был жестоким.

Драко вызвали на дуэль. Старая, почти забытая форма выяснения отношений среди определённых кругов чистокровных. Его вызвал ярый сторонник «старых порядков», чей сын погиб в бою с Орденом. Причина: «предательство крови» через связь с маглорождённой и добровольную сдачу семейных реликвий.

Неповоротливая министерская машина как раз пыталась определиться чётко со статусом магических дуэлей. Их планировали запретить окончательно. Но законы рассматривались слишком долго. И это пока оставалось в серой зоне. Тем более симпатизировавшие взглядам Тёмного Лорда волшебники плевать хотели на все эти либеральные законы с Астрономической башни.

Дуэль состоялась в заброшенном сквере.

Гермиона узнала о ней не от него (правила!), а потому что её внезапно, посреди ужина с друзьями, свалила с ног острая, режущая боль в животе, за которой последовала волна леденящего шока и металлический привкус крови во рту.

Его

боль.

Его

кровь.

Девушка вскочила, пробормотала что-то про срочное дело и выскочила на улицу. Связь, обычно фоновый шум, стала раскалённой, пульсирующей нитью, ведущей прямо к нему. Она трансгрессировала в дом на Гриммо-плэйс — их нейтральную территорию — и нашла его там.

Он лежал на диване, бледный как смерть, с окровавленной повязкой на животе. Рядом валялись пустые флаконы от болеутоляющего и кровоостанавливающего. Он был в сознании, но взгляд был мутным, полным боли и ярости.

— Нарушаешь… правила, Грейнджер… — прошипел он, пытаясь приподняться.

— Заткнись, Малфой, — коротко бросила она, падая на колени рядом.

Руки сами знали, что делать: диагностические заклинания, смена повязки, приготовление более сильных зелий из её собственной, всегда укомплектованной аптечки.

Он слабо сопротивлялся. Потом позволил. Дни и ночи, что она провела у его постели, слились воедино. Гермиона меняла повязки, поила зельями.

Договор был забыт.

Существовали только его прерывистое дыхание, его жар и эта проклятая связь, которая теперь передавала не отвлечённые эмоции, а сырую, животную боль и глухое, беспомощное отчаяние.

В одну из ночей, когда жар достиг пика, он впал в бред. Говорил отрывисто, хрипло, на грани сознания.

— Ненавидел… с первого дня… на поезде… — бормотал он, его пальцы судорожно сжимали простыню. — Такая… умная. Такая уверенная… Указывала всем… Светлячок…

Гермиона замерла, обтирая его лоб прохладной тряпкой.

— А потом… война… а ты… всё такая же… Правая. Всегда права… — Его лицо исказилось. — Я жил во лжи. Всю жизнь. Каждое слово… каждое действие… ложь. А ты… ты была Правдой. Ходячей, неудобной… ослепляющей… И я ненавидел тебя за это… Потому что на твоём фоне… я видел себя…И выглядел паршиво.

Он замолк, выдохнув. Слёзы — от жара, от боли, от всего — текли по его вискам, смешиваясь с потом.

Гермиона не могла пошевелиться. Его слова, вырванные бредом, жгли сильнее любого признания в любви. Это была исповедь. Вскрытие самой гнойной раны.

— И теперь… эта связь… — продолжил он уже почти шёпотом. — Самая страшная правда… Я не могу от тебя спрятаться… И не хочу…

Наутро жар спал. Он пришёл в себя, слабый, но трезвый. Увидел её, спящую в кресле рядом, с тёмными кругами под глазами и книгой, выпавшей из рук. Его взгляд стал невыносимо сложным.

Когда она проснулась, их глаза встретились. Никаких насмешек. Никаких колкостей.

— Договор расторгнут, — тихо сказал он.

— Расторгнут, — согласилась она, не отводя взгляда.

Итог был не в словах.

Гермиона продолжала приходить, даже когда он пошёл на поправку.

Они могли молча сидеть в одной комнате, и связь между ними теперь гудела не тревожным напряжением, а тихим, почти мирным резонансом — общая усталость, общая боль, общее понимание того, насколько хрупок этот странный мир, который их осуждал.

За это время и благодаря связи они стали друг другу так близки, как не были, наверное, ни с кем в жизни.

Единственными людьми, которые видели друг друга насквозь — со всеми шрамами, страхами, грязными мыслишками и некрасивыми поступками — и не отворачивались.

Их связь перестала быть игрой или наказанием. Она стала убежищем. Местом, где можно было не быть Гермионой Грейнджер, Героиней войны, или Драко Малфоем, Пожирателем смерти.

Можно было просто быть собой — сломленным, злым, уставшим, но

настоящим

.

Эпилог. Открытая дата

Год оказался долгим. Годом тихой, упорной работы, мелких побед и ещё более мелких, но важных компромиссов.

Нарцисса Малфой узнала о том, что Гермиона не просто ухаживала за её сыном, но и, используя свои связи и юридическую хватку, добилась строгого осуждения для того, кто его ранил, превратив частную месть в уголовное дело. Она узнала это не от Драко, а из сводок судебных заседаний. И когда однажды, посетив поместье, Гермиона прямо спросила: «Вы всё ещё считаете, что я разобью ему сердце?», Нарцисса, не моргнув глазом, ответила: «Я считаю, что вы уже обменялись осколками. И, кажется, собрали из них нечто новое. Уродливое, но прочное. Я научилась это терпеть».

Терпимость Нарциссы переросла в молчаливое, почти незаметное со стороны принятие. Когда в «Ежедневном Пророке» вновь попытались вспомнить старый скандал, из поместья Малфоев пришло краткое, но убийственное заявление от её имени о недопустимости клеветы и вторжения в частную жизнь. Это был щит. Не прощение, но защита. Для чистокровной аристократки это значило почти то же самое.

…

Поместье Малфоев, когда-то холодное и закрытое, в этот вечер сияло огнями и гудело от голосов.

«Вечер выпускников Хогвартса» — так скромно назвали это событие, но по сути это было нечто большее: осторожная, но смелая попытка Драко перекинуть мосты.

Здесь были не только слизеринцы. Под сводами зала слышался взрывной смех Джинни Уизли, обсуждавшей с Кэти Белл последний квиддичный матч. Забини, обнявшись с невероятно подкачанным и уверенным в себе Невиллом Лонгботтомом, кричал на весь зал:

– Лонгботтом! Ты выглядишь так, будто мог бы вырвать Гремучую иву голыми руками! Когда успел так нарастить мышцы?

Невилл, краснея, но сияя, что-то бормотал о теплицах и тяжёлых горшках.

Гермиона стояла у камина, наблюдая за этой сюрреалистичной картиной. На ней было платье глубокого изумрудного цвета, которое Драко как-то заметил в витрине и неделю спустя прислал ей без комментариев. Оно идеально подходило.

К ней подошла Джинни, с бокалом в руке и виноватым огоньком в глазах.

— Знаешь, я до сих пор иногда просыпаюсь в холодном поту, — призналась она. — От мысли, что это я дала тебе в руки те чёртовы карты. Я понятия не имела, Гермиона, клянусь…

Гермиона положила руку ей на плечо, останавливая поток извинений.

— Джин, перестань. Если бы не эти карты… — она обвела взглядом зал, где Забини уже показывал фокусы Гарри, а Рон с любопытством разглядывал коллекцию старинных волшебных шахмат, — …я бы, наверное, до сих пор пряталась за своими принципами и отчётами. А так я обрела… самое крепкое и ценное, что у меня есть.

— Его? — ухмыльнулась Джинни.

— Это. Всё это, — Гермиона улыбнулась. — И его, конечно, тоже.

В стороне, у высокого окна, Нарцисса, безупречная в тёмно-синем, обменивалась тихими репликами с Тео Ноттом.

— Она разрушила всё, что мы когда-то считали незыблемым, — без интонации произнесла Нарцисса, наблюдая, как Гермиона смеётся над шуткой какого-то гриффиндорца. — И построила на руинах нечто… более живое. Искренне ненавижу её за это.

Тео, слегка навеселе, отхлебнул шампанского и философски изрёк:

— Золотая девочка Гриффиндора, миссис Малфой. Её нельзя игнорировать. Её можно либо обожать, либо ненавидеть. Кажется, ваш сын слишком долго метался между этими вариантами, пока они не слились во что-то одно. И, должен признать, результат… впечатляет. Как и её платье, не правда ли?

Гермиона почувствовала знакомое, тёплое присутствие у себя за спиной, ещё до того, как он коснулся её локтя. Она обернулась.

Драко стоял рядом и мягко улыбался. Молча протянул ей тонкую металлическую пластину — магический билет на самолёт. На нём горела надпись: «Лас-Вегас. Дата: открытая».

— На случай, если заскучаешь по адреналину, Грейнджер, — сказал он заговорщицки. — Хочу ремейк. Чтобы ты снова станцевала для меня в седьмой кабинке. Но на этот раз — без чар, без принуждения и с полным осознанием, кто твой зритель.

Она взяла прохладную пластину, пальцы сомкнулись вокруг неё.

— Ты же знаешь, что я предпочитаю библиотеки, — парировала она, но улыбка выдавала её.

— И библиотеки тоже, — он наклонился ближе, и его дыхание коснулось её уха. — Прямо сейчас, если хочешь. В моей есть секретная комната. Там довольно много запрещённых книг, которые ты обожаешь. И… кое-что ещё интересное.

— «Кое-что ещё» — это шест для стриптиза? — язвительно поинтересовалась она.

— Персидский ковёр, кожаный диван, — перечислил он и, будто раздумывая, протянул. – Хотя я бы просто прижал тебя к полкам. Представим, что мы в хогвартской библиотеке и начали отношения давным-давно. Как и надо было сделать.

Они не поцеловались. Не произнесли громких слов. Развернулись и медленно двинулись прочь из шумного зала, оставляя за спиной гул голосов, смех и музыку — звуки немного хрупкого мира, который всё ещё судил, но уже не мог их ранить. Гермиона слегка потиралась обнажённым плечом о ткань его пиджака, предвкушая возможность снять его и коснуться губами его кожи.

Их путь лежал не в прошлое, к неоновому блеску Вегаса, а в их собственное будущее — туда, где на полках рядом с древними гримуарами теперь стояли труды по законодательной магии, а пергамент их первого смешного договора висел в золочёной рамке, как талисман от слишком серьёзных решений.

И когда дверь в секретную комнату закрылась, отсекая шум праздника, между ними не возникло ни неловкости, ни спешки. Была лишь тихая, абсолютная уверенность — что бы они ни выбрали: разговоры до рассвета, споры над старыми книгами или немое растворение в давно знакомом друг другу жарком желании — они уже дома. И ключ от него навсегда зашит в саму ткань их душ, сильнее любой магии.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец