Свидание в эфире

Он написал это глубокой ночью, когда время теряет свою плотность, а слова обретают вес.

«Ты такая классная женщина... нежная... чувственнаяяя... поэтому я от тебя и тащусь... »

Слова плыли по экрану, как тёплые капли по стеклу. Галина почувствовала, как в груди что-то раскрывается, нежный и болезненный цветок. Её ответ родился сам, вытек из пальцев:

«А я от тебя твои ласки, нежность, любовь. Пусть не сбыточная, но останется у меня в сердце, в памяти. Это сказка! »

Их диалог стал дыханием. Вдох — его реплика, выдох — её ответ.

«Мне правда с тобой очень сладко и желанно, моя ласточка... »

Она закрыла глаза, представив это «сладко». Не вкус, а состояние. Как медленное растворение в тёплой воде. Её тело отозвалось тихой волной, пробежавшей от живота до кончиков пальцев.

Он начал рисовать картину. Словно водил кистью по её коже.

«... Ты обвила руками мою шею. Твои губы медленно прижались к моим — мягкие, гладкие, теплые, живые... »

Галина откинулась на подушки, позволив образам взять власть. Она ощутила тяжесть его головы в ладонях, шелковистую упругость его губ. Воздух в комнате стал гуще, дышать стало глубже.

«Всё это про меня, — призналась она. — И я слишком темпераментная. Но терплю, не с кем... в живую. »

Признание было рискованным, ключом, повернувшим в замке. Тон сменился. Его слова стали конкретнее, ближе.

«Мы с тобой сейчас любимся... »

Это было не предложение. Это был факт. Констатация той реальности, что рождалась здесь и сейчас, в пространстве между двумя экранами. Он описывал танец, которого не было, но который они танцевали вместе: падение на кровать, переплетение тел, поиск точки опоры в объятиях друг друга.

Её тело отвечало на каждую строчку. Тепло нарастало изнутри, ровное, настойчивое. Она положила ладонь на живот, чувствуя под ней живое, отзывчичное биение. Когда он написал про её точащие соски, прижавшиеся к его груди, она невольно провела пальцем по тонкой ткани сорочки и задержала дыхание. Там был твёрдый, чувствительный узел ожидания.

«ДА, ДА, ДА, ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО Я ХОЧУ? »

Её крик был шепотом, набранным заглавными буквами. Сдержанность треснула, выпустив наружу долгое одиночество и жгучую потребность.

Он понимал. Он вёл её дальше, в глубь воображаемого действа. Его слова превратились в прикосновения. Он рассказывал, как её руки скользят по его спине, как она садится, поджав ноги, как её пальцы сами находят и ласкают её грудь. Галина, заворожённая, повторяла всё это в реальности. Её пальцы скользили по собственным соскам кругами, именно так, как он это описывал. От этого двоения — его слова и её touch — сознание слегка поплыло. Она видела себя со стороны, красивую и желанную в его глазах.

«Я не мог оторваться, глядя, как ты ласкаешь свои соски... »

Это было высшей формой близости — быть увиденной в моменте самоисследования. Стеснение испарилось. Она отдалась течению, которое он создавал словами.

Он попросил позволения. «Позволь и мне... » И двинулся вниз, в её воображаемую, но такую яркую реальность. Он описывал вкус, влажность, медленное, дразнящее движение языка. Галина зажмурилась, и её собственное тело отозвалось на эти слова точной, острой пульсацией глубоко внутри. Мурашки побежали по бёдрам.

«Я чувствую, как у меня внутри всё сжимается и начинает пульсировать», — выдавила она, и это была чистая физическая правда.

Они достигли синхрона. Его описание её реакции становилось её реальной реакцией. Когда он написал про прикосновение к клитору, её дыхание действительно прервалось. Она вскрикнула в подушку, тихо, но яростно. Тело изогнулось дугой, следуя за её собственным стоном, выплеснувшимся в сообщении.

«МНЕ ХОРОШО. СТОН ИЗНУТРИ НАЧИНАЕТ ВЫПЛЁСКИВАТЬСЯ. »

Это был уже не диалог. Это был дуэт. Совместное восхождение. Он просил её повернуться, и она в воображении перекинула ногу, ощущая головокружение от близости. Его описание того, как она, сидя на нём, слизывает с его лица собственный сок, было настолько дерзким и интимным, что у неё перехватило дыхание. Жар разливался по жилам, как раскалённая ртуть.

И вот кульминация — движение, которого они оба ждали. Его описание проникновения было не грубым, а торжественным. Полным, глубоким, заполняющим пустоту.

«ОН ВО МНЕ», — констатировала она, и её пальцы вцепились в простыню.

Он писал про глубину, про касание шейки матки, а она чувствовала внутри спазмы сладкой, почти болезненной полноты. Она писала ему о желании боли, возбуждающей боли, и сама удивлялась своей откровенности. Но здесь, в этой ночи, стыда не было. Была только жажда.

«…Маточка прыгает и сжимается... ты льешься вся вся... »

Его слова ускорялись, сливались, теряли знаки препинания, подражая ритму того безумного танца, что они исполняли. Галина не могла больше лежать смирно. Её бёдра двигались в такт его фразам, подбрасывая невидимого партнёра, принимая несуществующие, но такие ощутимые толчки. Она была вся мокрая, её сорочка прилипла к спине. Мир сузился до вспыхивающих строк на экране и огненного шара внизу живота.

Он писал о пульсации, о сверлении, о том, как они становятся одним целым. Она верила. Она чувствовала это. Её собственные внутренние мышцы начали ритмично сжиматься впустую, но от этого было не меньшее, а может, и большее наслаждение — рождённое чистым воображением и тоской.

«Я вся извиваюсь под тобой... ОООООООО... »

Её оргазм подкрался незаметно, вырастая не из физической стимуляции, а из водоворота слов, взглядов, посланных сквозь километры, из полного самораскрытия. Он обрушился волнами, не такими резкими, как от прикосновения, но более продолжительными, разливаясь по всему телу тёплым, изнуряющим вибрато. Она билась в тихой судороге, прикусив губу, пока по щеке не скатилась слеза — от интенсивности, от одиночества посреди этой фантасмагорической близости.

Он чувствовал её финал. Его сообщения стали медленнее, глубже, как последние мощные толчки.

«... Хочу кончить с тобой... »

«Я ГОТОВА», — ответила она, всё ещё дрожа.

И он описал это — последнее касание, излияние, слияние. Она представила тепло, разливающееся внутри, и её тело откликнулось новой, уже истощённой пульсацией.

Наступила тишина. Долгая, густая, сладкая. Они лежали каждый у себя, слушая в наушниках лишь собственное тяжёлое дыхание и, казалось, дыхание друг друга.

«Обожаю тебя, моя ласточка... ты вся моя... »

«Всё, что есть прекрасно, оно во мне. Это ты. »

Усталость накрыла её как пуховое одеяло. Блаженная, пустая, светлая.

«Сильно по тебе соскучился... как ты, моя девочка? »

«Это редко, когда у людей бывает такое совпадение», — ответила она, и это была наивысшая похвала.

Он предложил показать «мальчика». Она мягко отказала. Фантазия была совершенна. Её не нужно было осквернять грубой реальностью пикселей.

«Нет, не надо. Пойдём в ванную, я помою мальчика. И спать. »

Она представила и это: тёплую воду, нежные движения, тишину ванной комнаты, его расслабленное тело рядом. Это был финальный аккорд их ночной симфонии — забота, покой, нежность после бури.

Галина выключила свет. Тело было легким, как после долгого массажа, а на губах играла усталая улыбка. Они не касались друг друга. Но этой ночью они были вместе — так близко, как только могут быть два одиночества, соединённые током слов и вспышками общего воображения. Это была не порнография. Это была чистая, абсолютная эротика души и тела. Свидание в эфире.