Властелин моих грехов. Тематика: Порно комиксы властелин колец

Глава 1

ПОЛИНА

Реальность возвращается не светом, а тошнотворным привкусом химикатов на языке. Горло саднит, словно в него залили кислоту. Рвотный позыв спазмом скручивает внутренности, заставляя тело содрогнуться.

Меня волокут по бетону.

Дорогая кожа туфель скребет по шершавому покрытию. Звук трения отдается вибрацией в костях. Левая лодыжка подворачивается, и острая боль простреливает ногу до самого бедра, но движение не прекращается.

Я жадно глотаю тяжелую, пропитанную выхлопными газами и сыростью взвесь, отчего мои легкие мгновенно вспыхивают невыносимой, раздирающей грудную клетку болью.

— Нет... — Из горла вырывается жалкий хрип.

Чужие пальцы впиваются в предплечье подобно стальному капкану. Хватка настолько сильная, что я чувствую, как смещаются мышцы под кожей. Эта боль отрезвляет мгновенно.

Распахиваю глаза.

Серые бетонные колонны проносятся мимо, сливаясь в мутную полосу. Люминесцентные лампы пульсируют, выжигая сетчатку.

Где клуб? Где музыка? Где диплом, который я прижимала к груди всего час назад?

Вкладываю в резкий, панический рывок весь остаток сил, но всё тщетно. Огромная глыба в черном костюме, этот безликий инструмент чужого насилия, даже не замедляет шаг, продолжая волочь меня за собой с пугающим, механическим равнодушием.

— Отпусти! — Упираюсь пятками в пол, пытаясь затормозить. — Ты знаешь, кто я?!

Его гнетущее молчание ложится на плечи свинцовой плитой, давящей куда сильнее физической тяжести его руки, и в этой холодной тишине я окончательно осознаю себя не человеком, а лишь безликим, обременительным грузом.

Спина впечатывается в ледяной хром дверей лифта, и зеркальная поверхность безжалостно возвращает мне изображение растрепанной незнакомки с потеками туши на лице, чье белое платье, задуманное как символ новой жизни, теперь свисает грязной ветошью с пятнами мазута на подоле и разорванным плечом, выставляя напоказ багровеющие следы чужой хватки и сбившуюся лямку белья.

Створки разъезжаются с мягким шелестом.

Амбал швыряет меня внутрь. Я теряю равновесие, падаю на колени, но тут же вскакиваю. Адреналин вымывает остатки химии из крови. Вжимаюсь в угол кабины, выставляя перед собой ладони.

Охранник заходит следом. Его палец вдавливает кнопку с цифрой 90.

Кабина вздрагивает и устремляется в небо.

Перегрузка прижимает к полу. Уши закладывает, отрезая звуки внешнего мира. Мы несемся вверх, прочь от земли, прочь от законов.

Впиваюсь взглядом в лицо похитителя, тщетно пытаясь пробить ледяную броню его безразличия и разглядеть под этой пугающе идеальной, мертвенно-спокойной маской хоть малейший отблеск человеческих эмоций.

— Кто заказчик? — Заставляю себя выпрямить спину. Я дочь Андрея Исаева и не позволю прислуге видеть мою дрожь. — Отец уничтожит тебя. Он заплатит вдвое больше. Только назови цифру.

Тишина. Только гул механизмов и бешеный пульс, бьющий в барабанные перепонки.

— Ты глухой? — Делаю шаг к нему. Ногти впиваются в ладони, оставляя лунки. — Статья 126 УК РФ. Тебя посадят.

Он медленно поворачивает голову. Взгляд пустой, как у мертвой рыбы.

— Экономь дыхание. Оно понадобится, чтобы молить о пощаде.

Фраза бьет под дых. Кровь отливает от лица.

Молить о пощаде? Кого?

Цифры на табло сменяют друг друга в безумном ритме. 70... 80...

Прижимаюсь лопатками к зеркалу. Холод стекла немного остужает пылающую кожу. Мозг лихорадочно ищет объяснение. Конкуренты отца? Рейдерский захват? Но почему я? Отец всегда держал меня в стороне, как выставочный образец, а не как участника игры.

88... 89... 90.

Сигнал прибытия разрезает тишину, и двери открываются.

Тяжелая ладонь ложится между лопаток и без предупреждения грубо толкает вперед.

Вылетаю из лифта. Сломанный каблук подводит окончательно. Я падаю, и колени с глухим стуком ударяются о пол, но густой ворс ковра смягчает удар.

Замираю на четвереньках. Воздух с шумом входит в легкие. Волосы падают на лицо темной завесой, скрывая меня от мира.

Здесь пахнет иначе.

Вонь парковки исчезла. Здесь пахнет властью. Дорогая кожа, табак, озон и едва уловимый аромат горького шоколада. Запах денег, которые способны купить любой закон.

Медленно поднимаю голову, откидывая волосы назад.

Пространство подавляет масштабом. Стеклянные стены открывают вид на ночной мегаполис. Город лежит внизу, распластанный, покорный, сверкающий огнями, словно драгоценность у ног хозяина.

Свет приглушен. Тени сгущаются по углам.

Слева, в низком кресле, я различаю знакомый силуэт.

— Папа?

Слово срывается с губ само собой.

Отец сидит, сгорбившись, обхватив лысеющую голову руками. Пиджак помят. На висках блестит испарина. Он слышит мой голос, вздрагивает всем телом, но продолжает смотреть в пол.

Он не поднимает глаз.

Последняя нить надежды обрывается с оглушительным звоном в ушах. Отец не собирался меня спасать. Его роль здесь сводится к статусу жертвы. Он сам стал добычей. И передо мной лишь жалкое и сломленное подобие мужчины.

Я перевожу взгляд в центр комнаты.

Массивный стол из темного дерева напоминает алтарь для жертвоприношений. А за ним, в высокой спинке кожаного кресла, возвышается Он.

Максим Власов.

Время замирает. Пять лет. Я не видела его пять лет, но ненависть хранила его образ четче любой фотографии. Дьявол, разрушивший иллюзию безопасности моей семьи. Человек, превративший отца в дрожащее ничтожество.

Он не изменился. Стал лишь жестче и темнее.

Власов сидит неподвижно, расслабленно. Темный костюм подчеркивает ширину плеч. Верхняя пуговица рубашки расстегнута, открывая крепкую шею.

Его лицо словно высечено из гранита. Резкие скулы, волевой подбородок, губы сжаты в тонкую линию.

Но страшнее всего глаза.

Они впиваются в меня. В них нет ни капли тепла. Только холодный, расчетливый интеллект и абсолютное доминирование.

Максим медленно, методично сканирует меня. Я физически ощущаю этот взгляд на своей коже. Он скользит по растрепанным волосам, по бледному лицу, спускается ниже, к разорванному вороту платья, задерживается на вздымающейся груди, на обнаженном плече, на сбитых коленях.

Так не смотрят на женщину. Так владелец проводит осмотр товара. Он оценивает ущерб. Ищет дефекты.

Жар заливает щеки. Стыд смешивается с яростью, образуя взрывоопасную смесь.

Хочется прикрыться. Сжаться в комок. Но гордость — единственное оружие, которое у меня осталось. Кодекс матери. Никогда не показывай им, что тебе больно, Полина. Держи спину, даже если ее ломают.

Медленно поднимаюсь с колен. Ноги дрожат, лодыжка пульсирует, но я выпрямляюсь в струну. Вздергиваю подбородок и смотрю ему прямо в глаза.

В глубине его глаз что-то меняется. Тень интереса? Или предвкушение?

Власов медленно переводит взгляд на отца, хищно ухмыляясь.

— Твоя дочь выросла, Андрей.

Его тон тихий, бархатный, но от этого звука по коже бегут мурашки.

— И у нее, кажется, яйца больше, чем у тебя.

Отец издает сдавленный всхлип.

— Подойди, — приказывает Власов, не сводя с меня глаз.

В его тоне нет и намека на просьбу. Лишь сухая, властная команда, какую бросают к лапам послушной псины, и эта откровенная грубость заставляет меня окаменеть, наотрез отказываясь сдвинуться с места.

— Я уже сказала твоему тупоголовому прихвостню, что вызову полицию, — мой тон звенит сталью, хотя внутри все вибрирует от напряжения. — Это похищение.

Власов откидывается на спинку кресла, лениво барабаня по столешнице длинными и сильными пальцами.

— Похищение подразумевает, что тебя забрали против воли, — он делает паузу, наслаждаясь моментом. — Но твой отец тебя не терял, Полина. Он тебя продал.

Мир качнулся.

Я резко поворачиваю голову к отцу.

— Папа? — в голосе больше нет надежды, только требование правды. — Что он несет?

Отец наконец поднимает на меня глаза, в которых я вижу только животный страх и слезы.

— Прости, Поля... — шепчет он, размазывая пот по лбу. — У меня не было выбора. Долги... Они бы убили меня. Максим Константинович обещал... он обещал простить долг.

— Простить долг? — я задыхаюсь от абсурдности услышанного. — Ты обменял меня на деньги?

— Не просто на деньги, — поправляет Власов. Он встает из-за стола. Его фигура заслоняет собой панораму города, поглощая свет. — На свою жизнь.

Он обходит стол и движется ко мне. Хищник, почуявший кровь. С каждым его шагом кислорода в комнате становится меньше.

Делаю шаг назад, но упираюсь спиной в грудь охранника, который все это время стоял позади немой скалой. Ловушка захлопнулась.

Власов останавливается в полуметре от меня. Я чувствую жар, исходящий от его тела. Чувствую тот самый запах — кожа, табак и опасность. Он слишком близко. Он нарушает все границы, вторгается в мое личное пространство, присваивая его себе.

Протягивает руку, и я дергаюсь, пытаясь увернуться, но он быстрее. Его пальцы обхватывают мой подбородок, фиксируя голову. Кожа у него горячая и грубая.

Власов заставляет меня поднять лицо.

— Твой отец подписал контракт, — произносит он, глядя мне в губы. — Ты теперь принадлежишь мне, Полина. Твое тело, время и жизнь. Пока я не решу иначе.

— Я не вещь, — выплевываю ему в лицо. — Контракты на людей незаконны. Я уйду отсюда прямо сейчас.

Его хватка на моем подбородке усиливается ровно настолько, чтобы причинить боль, но не оставить синяка.

— Ты выйдешь отсюда только тогда, когда я разрешу. А сейчас...

Он скользит большим пальцем по моей нижней губе, грубо оттягивая ее вниз. Это движение настолько интимное и унизительное, что у меня перехватывает дыхание.

— ...сейчас мы проверим, стоишь ли ты тех денег, которые я за тебя списал. Раздевайся.

— Что? — шепот срывается с губ.

— Ты слышала, — он отпускает мой подбородок и делает шаг назад, скрещивая руки на груди. — Сними это тряпье. Я хочу видеть, что купил.

Смотрю на отца, но он закрыл лицо руками. На охранника, тот буравит взглядом стену. Смотрю на Власова.

В его глазах нет похоти. Только холодный расчет и ожидание подчинения. Это тест. Первый шаг, чтобы меня сломать.

Если я откажусь, он применит силу. Если соглашусь, то потеряю себя.

Медленно поднимаю руки к плечам. Пальцы дрожат, касаясь разорванной ткани.

Искусство требует жертв, мама?

Вцепляюсь в края разрыва на платье, и ткань трещит.

— Пошел ты к черту, — говорю, глядя ему в глаза.

И плюю ему в лицо.

Власов не моргает. Он медленно стирает слюну с щеки большим пальцем. Его глаза темнеют, превращаясь в штормовое море.

— Неправильный ответ, — шепчет он.

И мир гаснет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2

ПОЛИНА

Сознание возвращается не вспышкой, а тягучей, липкой волной боли, пульсирующей в тазобедренных суставах.

Холод первым врывается в реальность. Он не просто касается кожи, а просачивается в поры и заставляет тело покрыться жесткой коркой мурашек. Затем приходит ощущение чудовищной, противоестественной геометрии собственного тела. Мышцы внутренней поверхности бедер натянуты до предела и напоминают готовые лопнуть струны.

Пытаюсь сдвинуть колени. Тело повинуется инстинктивному рефлексу закрыться и спрятать самое сокровенное.

Не получается.

Резкий рывок вызывает лишь глухой звон металла и новый спазм в паху.

Распахиваю глаза.

Густая, бархатная темнота ощущается почти физически. Она давит на барабанные перепонки тяжестью абсолютной тишины. Пространство разрезает лишь один луч направленного света, падающий строго вертикально. Его хирургическая яркость ослепляет. Я замираю в самом эпицентре этого безжалостного сияния.

Лежу на огромной кровати, застеленной черным шелком. Мои руки разведены в стороны и прикованы к изголовью широкими кожаными манжетами. Ноги…

Господи.

Паника ледяной иглой пронзает солнечное сплетение, выбивая воздух из легких.

Жесткие кандалы на лодыжках удерживает телескопическая штанга, безжалостно разводящая мои ноги на предельную ширину. Эта конструкция лишает меня малейшей возможности прикрыться и оставляет распятой, унизительно раскрытой, словно вывернутой наизнанку.

Взгляд лихорадочно мечется по собственному телу. Ни единого лоскута спасительной ткани. Луч прожектора выбеливает кожу до состояния могильного мрамора, превращая меня в статую для анатомического театра. Грудь ходит ходуном в попытке втянуть воздух.

Ледяной холод вперемешку с животным ужасом скручивает соски в болезненные твердые горошины. Живот прилип к позвоночнику, обнажая острый каркас ребер. Взгляд скользит ниже и натыкается на абсолютную, вопиющую наготу.

В памяти всплывает последний кадр: кабинет Власова, отец. Я была одета. На мне было платье и бельё.

Где это всё?

Осознание обрушивается лавиной кипятка. Кто-то раздел меня. Пока я была в отключке, пока мое сознание плавало в черной пустоте, чьи-то руки касались меня.

Меня тошнит от одной мысли об этом.

Кто это сделал? Охранник, который меня приволок к Власову? Тот безликий шкаф с пустыми глазами?

Ледяной ужас сковывает внутренности при мысли о его прикосновениях. Воображение рисует его пальцы на моей беззащитной коже. Он медленно стягивал белье с обмякшего тела и расстегивал молнию на спине. Он раздевал меня и наверняка наслаждался своей абсолютной властью. Горло спазмирует от подступающей желчи. Такое вторжение ранит глубже самого похищения. Грязное и липкое осквернение. Кожа зудит от желания смыть невидимые следы его рук. Чувствую себя выставленным на витрину товаром.

А если... не он?

Мысль жалит еще больнее.

Если это был Власов?

Кожа вспыхивает фантомным огнем, когда я представляю длинные пальцы Власова, методично и слой за слоем снимающие с меня одежду не с грубостью насильника, а с пугающей дотошностью коллекционера, распаковывающего редкий экспонат. Пока я спала, он пользовался своей безграничной властью, чтобы видеть всё и касаться всего, получая доступ к каждому сантиметру моего тела, чтобы безнаказанно трогать, изучать и пробовать меня на вкус.

От этой догадки низ живота сводит не только страхом, но и рождающимся там темным, постыдным теплом, смешанным с яростью от ощущения себя безвольной куклой, всего лишь вещью в его руках.

— Оценила композицию?

Из непроглядной тьмы доносится голос. Низкий, ровный баритон вибрирует абсолютной властью и проникает под кожу. В его интонации отсутствует даже намек на вопрос. Фраза звучит как безжалостная констатация неизбежного.

Поворачиваю голову влево, туда, где граница света переходит в чернильную тьму. Шея хрустит, мышцы протестуют.

Максим Власов оккупировал кресло с небрежной грацией демона на троне. Пиджак исчез. Белоснежная ткань рубашки расходится у ворота, а закатанные рукава обнажают предплечья с бугрящимися под кожей венами. Его пальцы сжимают стакан, по стенкам которого стекают холодные слезы конденсата. Черная папка из зернистой кожи тяжелым грузом лежит на его коленях.

Он не пьет, просто смотрит.

Его взгляд ощупывает меня медленно, методично и безжалостно, скользя от пальцев ног по напряженной внутренней стороне бедер. Он на мучительные секунды замирает в паху, в самом центре моей беззащитности, где предательски пульсирует кровь и скапливается унизительная влага. Затем этот зрительный контакт продолжает свой неотвратимый путь выше, к животу, груди и лицу.

В его глазах не найти примитивной животной похоти. Так смотрит хозяин, который лично подготовил товар к демонстрации. Он знает каждый миллиметр моего тела, и уже присвоил его, пока я спала.

— Ты... — Голос срывается, пересохшее горло саднит. — Кто меня раздел?

Вопрос срывается с губ раньше, чем я успеваю прикусить язык. Ответ сейчас затмевает для меня всё остальное. Он важнее холодной стали кандалов.

Максим делает глоток, не сводя с меня глаз. Лед звякает о стекло.

— А ты как думаешь, Полина? Доверил бы я кому-то другому распаковывать свой подарок?

Кровь приливает к лицу, заливая щеки пунцовым жаром стыда. Он сделал это сам. Своими руками. Представляю эту сцену: я без сознания, а он медленно, наслаждаясь процессом, лишает меня защиты.

— Ты больной ублюдок, — хриплю я. Во рту привкус железа и желчи. — Немедленно развяжи меня.

Власов ставит стакан на столик. Звук стекла о стекло в этой тишине кажется оглушительным.

— Грубость — признак страха, Полина. А страх — плохой переговорщик.

Он встает.

Каждое его движение наполнено хищной, экономной грацией. Никаких лишних жестов. Он подходит к кровати, выходя из тени в круг света, и возвышается надо мной темной скалой. Я вижу каждую деталь: идеальный шов на брюках, тяжелую пряжку ремня, холодный блеск глаз, в которых отражается мое распластанное тело.

— Переговорщик? — выплевываю, дергая руками в оковах. Кожа скрипит. — Это не переговоры. Это похищение. Статья 126 Уголовного кодекса РФ. Мой отец уничтожит тебя. Он поднимет все связи.

Максим ухмыляется, позволяя гримасе искривить губы, но этот жест не касается глаз, в которых продолжает стыть равнодушный холод мертвых льдин.

— Твой отец?

Он небрежно бросает папку на кровать, прямо рядом с моим бедром. Черная кожа рядом с белой. Контраст режет глаз.

— Твой отец, Полина Андреевна, в эту самую секунду, скорей всего, пьет виски в салоне частного джета, который держит курс на Малагу. На его оффшорном счету пять миллионов долларов — остаток от суммы, которую я заплатил за его долги. И за тебя.

Слова ударяют в грудь тяжелее кулаков.

— Ты лжешь.

— Я никогда не лгу. В этом нет необходимости, когда у тебя есть абсолютная власть. Ложь — оружие слабых, вроде твоего родителя.

Он достает из кармана брюк маленький серебристый ключ. Подбрасывает его на ладони. Блеск металла гипнотизирует.

— У нас с тобой, Полина, ситуация предельно простая. Юридически ты здесь добровольно. Андрей Исаев подписал все необходимые бумаги, передав опеку… то есть фактически — ты моя собственность.

— Рабство отменили в девятнадцатом веке.

— А экономическую зависимость — нет. И право сильного — тоже.

Власов подается вперед, уничтожая безопасную дистанцию. Его лицо оказывается пугающе близко. Жар чужого дыхания касается моей щеки, вызывая предательскую дрожь. Легкие наполняет сложный, дорогой аромат виски и табака. Привкус озона завершает этот букет, напоминая запах надвигающейся грозы.

— Я предлагаю тебе цивилизованный выбор.

Он вставляет ключ в замок левого манжета.

Щелчок.

Звук свободы. Кожаный ремень ослабевает.

— Руку, — приказывает он.

Медлю секунду, пытаясь найти подвох, затем резко выдергиваю левую руку из оков. Конечность онемела, пальцы покалывает тысячей иголок. Инстинктивно пытаюсь прикрыться, натянуть хоть что-то, сжаться в комок, но правая рука и разведенные ноги держат меня в той же постыдной, открытой позе. Я могу прикрыть лишь грудь или пах.

Инстинктивно прижимаю ладонь к груди, в отчаянной попытке возвести барьер и защитить бешено колотящееся сердце.

Жалкая, бесполезная попытка. Я все еще открыта для него там, внизу. И мысль о том, что он уже видел всё, что он касался меня там, когда снимал белье, заставляет мои пальцы сжаться в кулак.

— Открой папку, — Власов кивает на черную кожу. — И возьми ручку.

— Я ничего не буду подписывать.

— Будешь. Если хочешь получить воду. Если хочешь, чтобы с тебя сняли эту распорку. Если хочешь, чтобы твой отец благополучно существовал, а не исчез.

Его слова свинцовой плитой вдавливают меня в матрас. В глазах Максима я нахожу лишь ледяную, пожирающую пустоту. Он исполнит угрозу и уничтожит отца с абсолютным равнодушием палача. Живые люди в его мире давно превратились в сухие цифры уравнения.

Дрожащими пальцами касаюсь ледяной, будто мертвой, кожи обложки и, не давая себе шанса отступить, рывком распахиваю папку и поднимаю.

«ДОГОВОР О ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ»

Буквы пляшут перед глазами. Пробегаю взглядом по строчкам. Юридический язык, сухой, безжалостный и канцелярский, описывает чудовищные вещи.

«…Сторона 2 (Полина А. Исаева) обязуется проживать по адресу, указанному Стороной 1…» «…полное подчинение внутреннему распорядку…» «…отказ от любых претензий на личное пространство и неприкосновенность…» «…согласие на любые формы взаимодействия, определяемые Стороной 1 как необходимые для воспитательных или иных целей…»

Передо мной вовсе не договор. Страницы текста фактически подписывают смертный приговор моей личности. Юридические термины лишь маскируют легализацию абсолютного насилия надо мной.

— Пункт 4.2, — подсказывает Максим, наблюдая за моим лицом, как ученый за реакцией подопытного. — Читай вслух.

Нахожу глазами нужный абзац. Текст расплывается, но смысл впивается в мозг раскаленным гвоздем.

— Сторона 1 получает эксклюзивное право полного контроля над телом Стороны 2, включая, но не ограничиваясь: выбором одежды, рациона питания, медицинских процедур, гигиенического ухода и сексуальных практик любой степени интенсивности.

Кровь отливает от лица. Листы бумаги дрожат в моей руке, издавая сухой шелест.

— Ты сумасшедший, — шепчу, поднимая на него взгляд. — Я не подпишу это. Я человек, а не вещь! Ты не можешь владеть мной.

Максим опирается руками о матрас, нависая, как коршун, закрывая собой свет. Его тень падает на мое лицо.

— Ты — актив, Полина. Дорогой, капризный, испорченный воспитанием отца, но перспективный актив. Твой папаша продал тебя, чтобы спасти свою шкуру. Теперь ты принадлежишь мне. Этот документ — лишь формальность, которая упростит нам обоим жизнь. Он определяет правила игры.

Его пальцы смыкаются на тяжелом черном корпусе, медленно высвобождая ручку из кожаной петли, и, когда золотое перо ловит хищный отблеск света, он протягивает мне этот инструмент, словно предлагая собственноручно подписать свой приговор.

— Подпиши, и я сниму распорку. Дам тебе одежду, кров и еду.

Предложение звучит как дьявольское искушение. Снять этот металл, свести ноги, прекратить эту пытку натяжением, вернуть себе хоть каплю физического комфорта… Тело кричит «Да!». Измученные мышцы умоляют о пощаде. Но мой гордый, холодный разум вопит «Нет!».

— А если не подпишу? — Мой голос дрожит, но я вздергиваю подбородок.

Власов медленно выпрямляется. Он убирает ручку от меня и начинает вертеть её в руках, задумчиво глядя на мое обнаженное тело.

— Если не подпишешь… — Он делает паузу, и тишина сгущается. — Тогда я уйду. Выключу свет, но оставлю камеры ночного видения. Заберу воду. Дверь останется запертой. И ты останешься так.

Ледяной кончик ручки касается кожи. Гладкий металл медленно ползет от колена вверх. Тело отвечает предательской дрожью. Я пытаюсь отстраниться, но стальные браслеты впиваются в запястья и гасят любой рывок.

— Час. Два. Сутки. Мышцы начнут спазмировать по-настоящему. Жажда станет невыносимой. И все это время ты будешь лежать с раздвинутыми ногами, открытая, доступная для любого, кто войдет.

Холодный металл ручки вжимается в кожу промежности. Тело пронзает острый спазм страха. В этом жесте нет ни капли желания. Максим лишь безжалостно демонстрирует свою власть и нависшую надо мной угрозу.

— А потом я пришлю сюда своих охранников. Не для насилия, нет. Просто посмотреть и оценить. Может быть, сделать пару фото для твоего отца, прежде чем его самолет упадет.

Cмаргиваю закипающую в уголках глаз едкую влагу унижения и бессильной ярости, титаническим усилием воли подавляя рвущийся наружу всхлип, потому что скорее захлебнусь собственной гордостью, чем позволю себе заплакать перед ним.

— Ты чудовище.

— Я — реальность, от которой тебя прятали, — жестко отрезает он. — Искусство требует жертв, не так ли? Твоя мать любила повторять это. Сейчас твоя жертва — гордость.

Упоминание матери становится той самой последней каплей, что рушит плотину моего самоконтроля, и боль пронзает грудную клетку острее самой изощренной физической пытки, принося с собой парализующее кровь осознание того, что он знает абсолютно всё.

— Дай ручку, — шиплю сквозь зубы.

Максим не улыбается и не торжествует. Он просто протягивает мне инструмент моей капитуляции.

Кладу папку на себя. Пальцы деревенеют и с трудом обхватывают корпус ручки. Прижимаю папку к тяжело вздымающейся груди, потому что дотянуться до другой опоры сейчас невозможно. Острие вгрызается в лист, и чернила оставляют на бумаге густой, необратимый след.

Полина Исаева.

Подпись выходит кривой, ломаной, как и моя жизнь в этот момент.

Швыряю ручку в сторону, на край кровати.

— Доволен? Снимай это!

Власов демонстративно растягивает время, медленно притягивая к себе папку и изучая подпись с дотошностью палача, а затем с издевательской небрежностью дует на давно высохшие чернила, прежде чем окончательно захлопнуть документ.

— Умная девочка. Рациональность тебе к лицу.

Максим снова достает ключ и склоняется к моему запястью, чтобы с коротким металлическим щелчком освободить меня, позволяя правой руке, налитой свинцовой тяжестью, безвольно упасть на простыню.

Затем он перемещается к ногам. Его руки касаются моих лодыжек. Ладони горячие, сухие, властные. От этого контраста с холодным металлом по позвоночнику бежит предательская дрожь. Мое тело реагирует на него, на его близость, на его силу, и я ненавижу себя за это. Ненавижу этот жар, вспыхивающий внизу живота вопреки моей воле.

Он не торопится, медленно отвинчивает фиксатор на распорке. Металлический шест со звоном скатывается на пол.

— Можешь свести ноги, — тихо произносит он, не отпуская мои щиколотки.

Судорожно свожу колени, сжимаясь в позу эмбриона, пытаясь закрыться, спрятаться, исчезнуть. Боль от притока крови в затекшие конечности ослепляет. Из горла вырывается сдавленный стон.

Думаю, что он уйдет. Что оставит меня одну, как и обещал. Сжавшись в комок, я жду звука закрывающейся двери.

Но вместо этого его тяжелая и требовательная рука ложится мне на плечо.

— Вставай.

— Ты сказал... ты сказал, что дашь одежду, — шепчу, прижимая колени к груди еще сильнее.

— Сначала нужно смыть с тебя прошлую жизнь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3

ПОЛИНА

Власов подводит меня к стене, открывает скрытую дверь и подталкивает. Сам же остается в спальне.

Скрытая дверь открывает проход в царство черного мрамора. Холодное пространство напоминает не ванную, а прозекторскую для вскрытия человеческих душ. Зеркальная поверхность во всю стену швыряет мне в лицо доказательства моего падения.

Кожу запястий жгут багровые полосы от ремней. Мышцы все еще сводит судорогой от проклятой распорки. Спутанные волосы торчат в разные стороны, а в расширенных зрачках отражается животный ужас загнанного зверя.

Резко отворачиваюсь от зеркала, отказываясь смотреть в глаза той новой реальности, где гордая Полина Исаева за один час перестала существовать как личность, уступив место дорогой вещи, финансовому активу и юридически заверенной строчке в договоре.

Дрожащие пальцы скользят по сенсорной панели. Хром обжигает холодом. Поток воды обрушивается сверху тяжелым, сплошным занавесом. Выкручиваю термостат почти до предела. Мне нужно не просто согреться. Я должна выжечь его прикосновения. Необходимо снять верхний слой кожи, как змея сбрасывает старую шкуру, чтобы избавиться от фантомного ощущения его взгляда, пропитавшего меня насквозь запахом сандала и озона.

Вода барабанит по голове, заглушая мысли. Густой и влажный пар заполняет легкие. Я тру себя жесткой натуральной губкой, с остервенением проходясь по плечам, груди, животу. Кожа горит, краснеет, но чувство грязи не уходит. Оно засело глубже, под ребрами, там, где пульсирует унизительное осознание собственной беспомощности.

Собственность.

Это слово стучит в висках в ритме тахикардии. Я продала себя. Подписала приговор собственной рукой, которая теперь дрожит, роняя мыльную пену.

Сквозь шум воды я не слышу звука открываемой двери. Не слышу шагов. Но пространство вокруг меняется. Воздух становится плотнее, наэлектризованнее, словно перед грозовым разрядом. Древний животный инстинкт заставляет волоски на руках встать дыбом.

Резко оборачиваюсь, прижимая одной рукой губку к груди, а другой — прикрывая самое сокровенное, как жалкий щит.

Максим Власов стоит прямо передо мной.

Он шагает под струи, не раздеваясь. Вода мгновенно пропитывает дорогую ткань белой рубашки, делая её прозрачной второй кожей, прилепляя к мощному рельефу плеч и груди. Тяжелые капли стекают по его черным волосам, бегут по лбу, срываются с прямого носа, но он даже не моргает. Его брюки темнеют, тяжелеют, облепляя бедра.

Сюрреализм происходящего выбивает воздух из легких. Он портит костюм просто потому, что может. Просто потому, что ему плевать на вещи. Ему нужна я.

— Что ты делаешь? — мой крик тонет в шуме воды, звучит жалко и пискляво. — Выйди! Немедленно выйди!

Он не отвечает, просто делает шаг вперед. Глухое эхо его поступи кажется страшнее любого грома, воплощая в себе саму неизбежность.

Власов сокращает дистанцию. Я пячусь, пока лопатки не врезаются в ледяной мрамор стены. Контраст между кипятком спереди и холодом сзади вызывает шок. Бежать некуда. Я заперта в стеклянном кубе с хищником, для которого нет понятия «личное пространство».

— Второй урок по принятию себя. Ты плохо стараешься, Полина, — его голос звучит низко, пробиваясь сквозь шум воды прямо в мозг, вибрируя в диафрагме. — Грязь не снаружи. Она внутри. В твоем страхе и лицемерии.

Максим протягивает руку, и я дергаюсь, пытаясь ударить, но он с ленивой грацией змеи перехватывает мое запястье, сжимая его до ноющей боли в костях, пока другой рукой вырывает губку из моих пальцев.

— Повернись.

— Пошел ты, — шиплю, скалясь. — Я не твоя кукла.

Максим делает еще полшага. Теперь он вплотную. Я чувствую жар, исходящий от его тела сквозь мокрую одежду. Запах его парфюма раскрывается под горячей водой, становится удушающе-пряным, заполняя собой всё.

— Ты подписала контракт, — напоминает он ровным тоном, от которого кровь стынет в жилах. — Пункт о подчинении. Повернись. Или я разверну тебя силой, и тогда мне придется быть грубым. А я, признаться, хотел начать наше сожительство с... заботы.

Он смотрит на меня темной, затягивающей бездной. Намек на шутку исчез без следа. Я вижу лишь холодную сталь воли, что когда-то переломила хребет моему отцу, а теперь выбрала своей мишенью меня.

Инстинкт самосохранения вопит, заглушая гордость. Медленно, стиснув зубы до скрипа, поворачиваюсь к нему спиной. Упираюсь лбом в гладкую, скользкую стену, дрожа всем телом от ярости и унижения.

Губка касается спины. Сначала между лопаток.

Я готовлюсь к грубости, к резкому рывку или вспышке боли. Однако движения Максима оказываются медленными, тягучими и пугающе гипнотическими. Жесткая мочалка скользит вдоль позвоночника с выверенным нажимом, достаточно сильным для ощущения чужой власти, но слишком осторожным для травмы.

Происходящее меньше всего напоминает мытье, превращаясь в мрачный ритуал присвоения. Он методично стирает мою волю сантиметр за сантиметром, чтобы оставить на ее месте свой неизгладимый след.

— Твой отец никогда не знал, что с тобой делать, — говорит он мне в затылок. Горячая вода стекает по моей спине, смешиваясь с пеной. — Он видел в тебе красивую безделушку для витрины. Хрупкую вазу, которую нужно держать под стеклом, чтобы не разбилась.

Рука с губкой скользит ниже, к пояснице, очерчивая ямочки. Вздрагиваю, выгибаясь, пытаясь уйти от контакта, но тем самым только плотнее прижимаюсь ягодицами к его бедрам.

— А я вижу другое, — продолжает он, и его дыхание касается моего мокрого уха. — Я вижу сталь под этой бледной, аристократичной кожей. Я вижу огонь, который ты так старательно заливаешь своими книгами по искусству, своим снобизмом и напускной холодностью.

Максим отбрасывает губку, и она шлепается на пол с мокрым, чавкающим звуком.

Теперь только его руки.

Его большие, мокрые ладони ложатся мне на талию. Пальцы впиваются в бока, по-хозяйски, уверенно. Он скользит вверх, к ребрам, едва касаясь основания груди большими пальцами.

— Ты ненавидишь меня, — констатирует он.

— Я презираю тебя, — выдыхаю в стену, закрывая глаза. — Ты — всё, что я ненавижу в этом мире. Грубая сила. Деньги. Цинизм.

Власов резко разворачивает меня к себе. Вжимает лопатками в камень так, что выбивает воздух.

Его глаза, как два черных омута. Пожирают меня расширенными зрачками. Вода стекает по его лицу, делает ресницы слипшимися стрелами. Мокрая рубашка стала прозрачной, обнажая смуглую кожу торса, темные ореолы сосков, жесткие линии мышц. Он выглядит диким, первобытным богом дождя, сошедшим с ума.

— Презираешь? — он ухмыляется, и эта ухмылка страшнее любой угрозы, потому что в ней — знание. — Твое тело — худший предатель, Полина. Оно говорит об обратном.

Его взгляд падает на мою грудь.

И я понимаю, что он прав.

Холод стены, жар воды, адреналин страха и его близость сотворили с моей физиологией то, чего я боялась больше всего. Мои соски отвердели, болезненно напряглись, требуя прикосновения. Грудь вздымается тяжело и рвано. Внизу живота, в самом центре моего существа, там, где должна быть пустота и холод, разливается тягучий, темный жар. Только не так, только не он... Ведь мое тело ни на кого из бывших так не реагировало, именно поэтому до постели никогда не доходило...

Я отказываюсь называть происходящее желанием и признавать поражение. Мое тело лишь подчиняется инстинктам жертвы, загнанной хищником. Стокгольмский синдром искажает реальность. Нервная система дает извращенный сбой в ответ на абсолютное доминирование.

Но Максиму плевать на нюансы психологии. Он видит результат.

— Лгунья, — шепчет он, склоняясь ко мне.

Рывок, и он притягивает меня к себе, ликвидируя последние миллиметры пространства. Мое голое, скользкое от мыла тело врезается в его промокшую одежду.

Сознание захлебывается в перегрузке. Грубая шерсть его брюк саднит бедра, ткань рубашки сжигает кожу на груди, а упирающаяся в меня явная эрекция пугает до чертиков. Каждое движение ощущается проходом наждака по оголенным нервам. Жесткие пуговицы впечатываются в мою плоть, оставляя на ней горящие метки.

Его рука зарывается в мои мокрые волосы на затылке, натягивает их, заставляя запрокинуть голову. Моя шея открыта и беззащитна. Яремная вена бьется под тонкой кожей, как пойманная птица, отсчитывая секунды моего падения.

Максим склоняется, и я замираю в ожидании грубого, карающего поцелуя, до боли сжимая губы перед неизбежным, властным вторжением.

Но он не целует.

Он зарывается лицом в изгиб моей шеи, безошибочно находя место, где под тонкой кожей бешено колотится пульс, и втягивает воздух с пугающей, хищной жадностью, словно пытаясь присвоить сам мой запах. Горячие губы замирают в миллиметре от контакта, позволяя жесткой щетине царапать чувствительную плоть за ухом, и эта грубая ласка мгновенно посылает высоковольтный разряд тока вдоль позвоночника, заставляя низ живота сжаться в сладком, болезненном спазме.

— Теперь ты принадлежишь мне, — рычит он мне в кожу, и вибрация его голоса отдается в моем позвоночнике, заставляя колени дрожать. — Каждая клеточка. Каждый вдох. Каждый удар твоего сердца, который сейчас пытается проломить ребра.

Неконтролируемая дрожь сотрясает тело, смешивая ледяной озноб с испепеляющей яростью и тем самым болезненным, постыдным возбуждением, что распускается внутри ядовитым цветком вопреки моим отчаянным попыткам его задушить.

Ладони помимо воли накрывают его плечи, используя врага как единственную точку опоры, чтобы не рухнуть на землю, пока онемевшие пальцы судорожно сминают влажную ткань рубашки.

— Ты купил мое время, а не душу, — хриплю, пытаясь оттолкнуть его. Мои ладони упираются в его мокрую грудь. Под тканью — стальные, каменные мышцы. Я словно пытаюсь сдвинуть скалу. — Ты никогда не получишь меня настоящую.

Максим поднимает голову. Вода стекает с его волос на мое лицо, смешиваясь с моими злыми слезами, которые я даже не заметила. Наши лица в сантиметре друг от друга. Я вижу золотые искры в его радужках.

— Душа идет в комплекте, Полина. Ты просто еще этого не поняла. Ты думаешь, что ненавидишь меня за то, что я сделал с твоим отцом? Нет. Ты ненавидишь меня за то, что я единственный, кто заставляет тебя чувствовать.

Власов резко отпускает меня, и я едва не падаю, лишившись опоры, сползаю спиной по стене, хватаясь за скользкий поручень.

Он делает шаг назад и выходит из-под струи. Дорогая ткань облепила тело второй кожей, выставляя напоказ каждый мускул. Вода стекает с брючин и собирается в темные лужи на кафеле. Испорченная одежда не делает его жалким. Он возвышается надо мной подобно сошедшему с пьедестала идолу. Мокрый, разрушительный и пугающе великолепный в своей порочности.

Максим протягивает руку и резким движением выключает воду.

Тишина обрушивается на нас, оглушая после шума ливня. Слышно только мое тяжелое, сиплое дыхание, стук крови в ушах и звук капель, падающих с нас на пол. Кап. Кап. Кап. Как отсчет времени до моей окончательной капитуляции.

— А теперь слушай внимательно, — его тон меняется мгновенно. Исчезает звериная хрипотца, возвращается холод металла и деловая хватка. — Выйдешь отсюда. На кровати лежит одежда.

Он делает паузу, и его взгляд снова скользит по моему телу, фиксируя каждую деталь, каждую мурашку, каждый сантиметр моей наготы, словно ставит инвентарный номер.

— Наденешь всё, что там есть. Включая белье. И не вздумай спорить с размером или фасоном. Я знаю твои параметры лучше, чем ты сама.

— Ты следил за мной? — выдыхаю.

— Вопросы здесь задаю я. После того как оденешься, выйдешь из комнаты. Тебя будет ждать охрана. И запомни, Полина Андреевна: из этого пентхауса ты выйдешь только тогда, когда я разрешу. Или когда ты мне надоешь.

Максим разворачивается и выходит, не оглядываясь. Его мокрые следы остаются темными клеймами на черном мраморе. Стеклянная дверь захлопывается за его спиной, отсекая меня от мира. Я остаюсь одна. Нагота обжигает холодом, вода стекает по дрожащему телу, а внутри разрастается тяжелое чувство тотального уничтожения.

Сползаю по стене на пол, обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь, которая идет изнутри. Кожа горит от его прикосновений. В носу стоит его запах.

Горло спазмирует от душащих рыданий, но глаза остаются сухими, выжженными яростью и тем липким, нутряным ужасом, который вызывает не сам мучитель, а пробудившаяся в ответ на его хватку темная сторона моей натуры.

Я боюсь не его силы, а того незнакомого существа, что сладко потянулось внутри, стоило его пальцам сомкнуться на моей талии, требуя не оттолкнуть хищника, а прижаться к нему в поисках гибельной близости, которой у меня никогда не было.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

ПОЛИНА

Вода уже не течет, но гул в ушах продолжает нарастать и пульсирует в висках глухим набатом. Боль ввинчивается в основание черепа. Я сползаю по стене душевой кабины. Прозрачные перегородки превращают пространство в огромный стеклянный куб. Он напоминает музейную витрину для редкого экспоната, а не место для омовения.

Остывающие капли медленно ползут по разгоряченному телу. След каждой из них обжигает кожу ледяным прикосновением призрака.

Максима здесь больше нет, но удушливый шлейф никуда не делся. Сложная смесь сандала, озона и дорогого табака сплетается с чем-то животным и мускусным. Аромат въелся в поры кафеля, пропитал густой пар и теперь заполняет мои легкие, вытесняя кислород.

Делаю судорожный, рваный вдох в попытке выкашлять чужеродное присутствие из себя. Вместо облегчения я лишь глубже втягиваю напоминание о его недавнем вторжении. Он возвышался здесь минуту назад, полностью одетый и властный, и его фигура нависала над моей беззащитной наготой.

Мои руки начинают дрожать, и я с силой обхватываю себя за плечи, впиваясь ногтями в кожу до красных полумесяцев, пытаясь физической болью заглушить эхо его слов. «Ты принадлежишь мне» . Эта фраза рикошетит от мраморных стен, врезаясь в сознание страшнее любого удара, потому что синяки проходят, а клеймо собственности выжечь невозможно.

Мне необходимо покинуть эту стеклянную клетку. Оставаться внутри значит признать поражение и свернуться эмбрионом на мокром полу в ожидании, когда меня заберут словно сломанную куклу. С силой толкаю тяжелую дверь. Ступни мгновенно обжигает ледяной холод полированного камня.

Пальцы судорожно сжимают огромное белоснежное полотенце, сорванное с подогреваемой вешалки. Египетский хлопок грубо скребет по влажному телу. Я растираю кожу яростно, до пунцовых разводов, и пытаюсь содрать с себя фантомное ощущение его тяжелого взгляда. Соски болезненно твердеют от трения.

Предательский отклик организма захлестывает меня волной тошнотворной ненависти к самой себе. Моя плоть отзывается на роскошь, животный страх и его незримую близость. Внизу живота начинает пульсировать сладкая тяжесть.

Отшвырнув влажное полотенце, выхожу в спальню и замираю, словно наткнувшись на невидимую бетонную стену, потому что за те десять минут, что я провела под душем, реальность в комнате была полностью переписана.

Следы борьбы, хаос смятых простыней и тяжелый, животный запах исчезли без остатка. Их место заняла чистота. Графитовое белье натянули с такой хирургической жестокостью, что о край подушки можно порезаться. Идеальная гладкость ткани вызывает озноб, пугая куда сильнее ночного разгрома.

Безупречный порядок служит немым манифестом его тотального контроля. Моя личная трагедия для местного персонала стала лишь поводом для внеплановой уборки. Я чувствую себя грязью, досадным пятном, которое безжалостно стерли и привели в надлежащий, товарный вид.

На краю этой идеальной кровати, словно подношение жестокому языческому божеству, лежит одежда, и я подхожу ближе, ступая тихо, как вор в чужом храме.

Черный цвет затапливает пространство, жадно поглощая скудный свет, пока мои пальцы скользят по невесомому кружеву La Perla, и знакомый узор отзывается внутри болезненным уколом узнавания.Преступная роскошь, изощренное сплетение шелка и нитей, достойное музейной витрины, рядом с которым ожидают своего часа тончайшие чулки и строгое платье-футляр.

Взгляд лихорадочно мечется по комнате в поисках привычных мне вещей: джинсов, растянутого свитера и простого хлопка, служивших мне броней и основой личности, но они исчезли без следа.

Монолитные встроенные шкафы с гладкими панелями хранят гробовое молчание, заставляя меня застыть посреди этой чужой крепости и ощутить кожей пронизывающий холод абсолютной уязвимости. Единственный доступный способ прикрыть наготу требует акта полного подчинения. Мне предстоит облачиться в униформу, которую для меня собственноручно выбрал мой тюремщик.

— Ублюдок, — шепот срывается с губ, но в огромной комнате он звучит жалко и беспомощно.

Пальцы сжимают крошечный треугольник шелка. Ткань скользит вверх по ногам и обжигает кожу прохладной, порочной лаской. Белье сидит пугающе идеально, словно вторая кожа. Застежка бюстгальтера щелкает спереди. В этой маленькой детали скрывается кричащее обещание моей доступности.

Жесткие косточки приподнимают грудь, а кружево не прячет наготу, лишь бесстыдно обрамляет ее. Я опускаюсь на край кровати и раскатываю тончайший капрон чулок. Шлепок силиконовой резинки о бедро разрывает тишину.

Я превратилась в безвольный манекен в руках извращенного кукловода. Он знал мои размеры до миллиметра и заранее просчитал каждый нюанс визуального эффекта. Внутренности скручивает болезненный спазм от осознания.

Происходящее не является случайным похищением.

Платье скользит по телу, плотный шелк течет по изгибам, облипая талию и бедра, а молния на боку идет туго, заставляя выпрямить спину и втянуть живот. Этот наряд дисциплинирует, не позволяя сутулиться или расслабиться, создавая обманчивое впечатление целомудренной строгости глухим воротом, в то время как спина остается открытой до самой поясницы, обнажая уязвимость.

Последний штрих — черные лаковые лодочки Christian Louboutin на шпильке убийственной высоты с подошвой цвета крови, по которой мне предстоит идти. Всунув ноги в жесткую колодку, я чувствую, как напрягаются икры, и осанка меняется мгновенно, делая меня выше, но лишая возможности бежать. В таких туфлях можно только дефилировать.

Подойдя к ростовому зеркалу, я не узнаю отражение, из которого на меня смотрит незнакомка с бледной до синевы кожей, контрастирующей с черным шелком. Влажные темные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и скулы, а глаза превратились в два провала в бездну, где плещется страх, перемешанный с кристальной яростью.

Я выгляжу дорого, порочно, я выгляжу как его женщина, и самое страшное в этом образе — эстетика нуара, доведенная до абсолюта. Мой отец безуспешно пытался вылепить из меня принцессу, но Власов одним жестом делает из меня королеву преисподней.

— Соберись, Исаева, — приказываю я своему отражению глухим, чужим голосом. — Ты не вещь, у тебя есть интеллект, используй его как оружие.

Мне нужна стратегия, потому что истерики, слезы и мольбы — это валюта дешевых драм, на которую Власов не купится, ведь он питается чужими эмоциями. Он — гроссмейстер садизма, и чтобы выжить, я должна играть по его правилам, держа фигу в кармане, используя холодность, дистанцию и сарказм как единственную доступную защиту. Он хочет покорности, но получит ледяную статую, о которую можно сломать зубы.

Резкий, короткий стук в дверь разрывает тишину, звуча не как вопрос или просьба, а как безапелляционное уведомление. Вздрагиваю, пульс совершает болезненный скачок, и я поворачиваюсь к двери именно в тот момент, когда ручка опускается вниз.

— Полина Андреевна.

На пороге стоит не Максим, а мужчина средних лет с лицом настолько неприметным, что черты стираются из памяти, стоит лишь отвести взгляд. Цербер в сером костюме, от которого исходит аура мокрого асфальта. Он не переступает порог, соблюдая невидимый протокол, и его взгляд скользит по мне быстро, профессионально, сканируя на наличие угроз, а не женских прелестей. Он проверяет, не спрятала ли я пилку для ногтей в рукаве и не собираюсь ли кинуться на него с тяжелой пепельницей.

— Максим Константинович ожидает вас к завтраку.

— Я не голодна, — мой голос звучит тверже, чем я ожидала, и стальные нотки прорезаются сквозь внутреннюю дрожь.

— Это не обсуждается, — тон Сабурова ровный, лишенный эмоций. — Следуйте за мной.

Мужчина делает шаг в сторону, освобождая проход, и хотя его поза расслаблена, я вижу, как напряжены мышцы под пиджаком, понимая, что в случае отказа он понесет меня силой, аккуратно, чтобы не помять платье, но неизбежно. Вздернув подбородок, цепляюсь за остатки гордости и выхожу в коридор, потому что не позволю тащить себя как мешок.

Цокот моих каблуков по паркету звучит вызывающе громко в огромном пентхаусе, который больше напоминает музей современного искусства, построенный для одного-единственного зрителя.

Пространство давит масштабом, высокими потолками и стенами цвета сырого бетона, а кондиционированный, мертвый воздух лишен запахов жизни. Мы идем по длинной галерее, где слева за панорамными окнами в утренней дымке расстилается мегаполис, превратившийся с этой высоты в схематичный макет.

Я нахожусь в башне дракона, на девяностом этаже, отрезанная от реальности невидимым силовым полем денег и безграничной власти.

Справа на стенах висят картины, и я невольно замедляю шаг, когда профессиональный инстинкт срабатывает быстрее страха, позволяя опознать подлинники. «Черный квадрат» Малевича висит здесь не как репродукция, а как оригинал, черная дыра, поглощающая смысл и свет, соседствующая с геометрическими абстракциями Лисицкого.

Острые углы, агрессивные линии, красный клин, бьющий белое — это не просто коллекция, это диагноз, подтверждающий отсутствие здесь импрессионистов с их игрой света или наивных романтиков.

Только супрематизм и конструктивизм, искусство, отрицающее чувства и воспевающее чистую форму, структуру и диктат геометрии, окружают Власова, и теперь я стала частью этой композиции, лишним элементом хаоса, который нужно насильно вписать в рамку.

— Не отставайте, — голос цербера возвращает меня в реальность.

Мы подходим к высоким двустворчатым дверям из черного дерева, массивным, как врата в преисподнюю, и когда охранник распахивает их, я щурюсь от яркого света, заливающего столовую.

Солнце бьет через огромные окна, отражаясь от хрусталя и серебра, создавая оглушающий контраст с мрачным коридором. Посреди огромного пространства стоит длинный стол, покрытый черным лаком, с идеальной сервировкой и белыми лилиями в вазе — единственным живым элементом в этом царстве мертвой материи.

Во главе стола сидит Власов, и он разительно изменился, сменив образ мокрого, дикого хищника на олицетворение безупречного успеха. Темно-синий костюм-тройка, сшитый на заказ, сидит на нем идеально, а белоснежная сорочка, расстегнутая на одну верхнюю пуговицу, открывает загорелую шею. Лишь слегка влажные уложенные волосы напоминают о том, что произошло полчаса назад, пока он держит чашку с кофе и лениво листает новости на планшете.

Максим выглядит спокойным и будничным, словно напротив него не стоит похищенная женщина, которую он только что купил у отца, но даже сидя, он занимает собой всё пространство, излучая волну уверенности такой плотности, что воздух вокруг кажется наэлектризованным.

Застываю в дверном проеме, не в силах сделать шаг, чувствуя себя обнаженной, несмотря на платье, или, скорее, именно благодаря этому платью. Он не поднимает головы, его взгляд прикован к экрану, но я знаю, что он чувствует мое присутствие, замечая, как едва заметно напрягается линия его челюсти и дергается уголок губ в намеке на ухмылку.

Тишина затягивается, становясь вязкой, пока он дрессирует меня ожиданием.

— Не стой в дверях, Полина, — произносит он наконец низким, бархатным голосом с легкой хрипотцой, не повышая тона. — Твой кофе стынет, а я не люблю ждать и ненавижу холодный напиток.

Власов медленно поднимает бездонные глаза, в которых нет тепла, только холодный, аналитический интерес и темное пламя. Он медленно и собственнически окидывает меня взглядом от туфель до макушки, словно проверяет, хорошо ли сидит попона на его новой лошади, и на секунду в его глазах вспыхивает жуткая смесь удовлетворения и голода.

— Сядь, — приказывает он, указывая на стул справа от себя, выбирая позицию не врага напротив, а подчиненного рядом. — Завтрак — самая важная часть дня, нам нужны силы. Тебе — чтобы принять новую реальность, а мне — чтобы научить тебя в ней жить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5

ПОЛИНА

Каблук впечатывается в мрамор, и звук разрывает мертвую тишину столовой выстрелом, за которым следует второй шаг, третий, и я иду к нему, как приговоренная к казни идет к эшафоту, потому что инстинкт самосохранения орет бежать, но разум знает: бежать некуда. Девяносто этажей вниз, бетон, сталь, код на входной двери и цербер за спиной, чье дыхание я чувствую затылком.

Останавливаюсь у указанного стула, но не сажусь, потому что принять его предложение, опуститься на кожаное сиденье означало бы покориться, а мое тело еще не согласно с этим.

Власов не поднимает головы, его пальцы скользят по экрану планшета. Длинные, ухоженные, безжалостные, те самые, что час назад держали меня в душе. Он поднимает чашку эспрессо, делает медленный глоток, и я провожаю взглядом движение его горла, когда он глотает, потому что каждый его жест воплощает власть.

— Я сказал сесть, Полина.

Голос негромкий, бархатный, словно под слоем мягкой ткани скрывается острое лезвие.

Опускаюсь на стул, выпрямляю спину до хруста в позвонках. Шелк платья натягивается на бедрах, и я чувствую, как холодная кожа сиденья обжигает через тонкую ткань. Руки на коленях. Пальцы сжимаются, ногти режут ладони полумесяцами. Боль помогает не сорваться.

Только сейчас я замечаю то, что стоит передо мной.

Круассаны с золотистой корочкой лежат на тарелке рядом с лоснящимися от свежести ягодами. Ломтики манго источают сладкий, почти похабный запах. Серебро кофейника отражает свет. Хрусталь слепит глаза. Белые лилии в вазе остаются единственным живым в царстве мертвой роскоши.

Желудок сжимается в узел. Я не ела больше суток, но сейчас от одного вида еды меня мутит.

— Не голодна?

Максим откладывает планшет и наконец смотрит на меня, и его медленный, собственнический, методичный взгляд ползет по моему лицу, задерживается на губах, спускается к шее, где пульс бьется как у загнанной лани, и еще ниже, к декольте, оценивая товар при дневном свете.

— Нет.

— Какая досада, — он поднимает чашку к губам, не сводя с меня глаз. — Потому что ты будешь есть, Полина. У нас впереди долгий день. Важный разговор. И я не хочу, чтобы ты упала в обморок от истощения.

— Какой разговор? — Сарказм прорывается сквозь страх, единственное оружие, которое у меня осталось. — О том, как мило похищать людей? Или о том, как мой отец продал меня за списание долга?

Максим слишком медленно ставит чашку на блюдце, и фарфор звякает о фарфор, прежде чем он откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди, а уголок его рта дергается в предвкушении.

— О правилах, — произносит он мягко. — Я не люблю хаос, Полина, и не терплю недопонимания. Поэтому сейчас ты выслушаешь несколько пунктов, которые будешь беспрекословно соблюдать. Будешь послушной — твоя жизнь здесь окажется вполне... сносной. Если нет... — Пауза. Он дает мне время представить себя снова прикованной. — Ты уже видела, что бывает с непокорными.

Внутри взрывается горячая, слепая ярость, выжигающая остатки самоконтроля.

— Я не твоя собака, которую можно дрессировать! — Вскакиваю так резко, что стул опрокидывается с грохотом.

Максим не шевелится. Даже бровью не ведет. Просто смотрит снизу вверх. И в его глазах вспыхивает что-то темное, голодное и довольное.

— Садись.

— Пошел ты.

Повисает густая, вязкая, звенящая тишина, в которой отчетливо слышно, как где-то тикают часы и за окном кричит птица. Мир продолжает вращаться, не замечая, что моя жизнь только что рухнула в бездну.

Максим встает медленно, плавно, как хищник, почуявший кровь, и обходит стол не спеша, давая мне прочувствовать каждую секунду неизбежности, пока его шаги глухо бухают в висках.

Пячусь спиной к панорамному окну, и холодное стекло обжигает позвоночник через вырез платья. Бежать некуда.

Он останавливается в шаге, нависает и заполняет собой весь мир: запах шоколада и табака, тепло его тела, темный огонь в глазах.

— Ты не понимаешь ситуацию, — произносит он тихо, почти нежно, но яд сочится из каждого слова. — Когда я пришел к твоему отцу за долгом, у него было два варианта. Тюрьма. Или ты. — Пауза. — Он выбрал тебя, Полина. Не задумавшись. Не поторговавшись. Даже не попросил отсрочки, чтобы попрощаться.

Слова вонзаются под ребра острее ножа и глубже пули, разрывая все защиты, что я так старательно выстраивала годами.

Я знала, что отец труслив. Знала, что слаб. Но слышать это вслух, в такой чудовищной формулировке...

— Ты лжешь.

— Хочешь послушать запись?

Он достает телефон и касается экрана, и из динамика несется дрожащий, визгливый, жалкий голос отца.

«Бери ее, Макс. Молодая, здоровая, красивая. Университет закончила, умная. Стоит больше пятидесяти миллионов, честное слово! Только не сажай меня, прошу, у меня сердце, я не переживу СИЗО...»

Меня выворачивает наизнанку, и я зажимаю рот ладонью, борясь со рвотным позывом, пока стены качаются, а пол уплывает из-под ног. Максим выключает запись и убирает телефон, а затем кладет руку мне на талию — не грубо, почти бережно, удерживая.

— Вот она, правда, — шепчет он мне в ухо. — Ты принадлежишь мне, Полина. На год. Целиком. И чем быстрее ты это примешь, тем меньше будешь страдать.

Слезы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться. Не здесь. Не при нем. Я вцепляюсь в гордость, как в последний обломок тонущего корабля.

— Какие правила? — Голос хрипит, но я заставляю его звучать ровно. — Говори.

Довольная, хищная, торжествующая улыбка, от которой что-то горячее и острое пронзает меня насквозь, медленно расползается по его губам. Он смотрит на меня так, словно только что выиграл партию в шахматы, где я была пешкой, наивно считавшей себя королевой. Отступает на полшага, но пространство между нами не становится безопаснее. Напротив — эти несколько сантиметров только усиливают напряжение, превращают воздух в упругую, вибрирующую субстанцию.

Рука на моей талии остается на месте. Пальцы не давят, не сжимают... просто покоятся там, обжигая через тонкую ткань платья. Его ладонь широкая, уверенная, и я чувствую каждую точку соприкосновения с предательской отчетливостью. Тепло его кожи просачивается сквозь барьер одежды, оседает на моих ребрах, заставляет сердце биться чаще. Я ненавижу эту реакцию. Ненавижу, что мое тело откликается на его прикосновение раньше, чем разум успевает выстроить защиту.

Его большой палец начинает двигаться. Едва заметное скольжение вверх-вниз по изгибу моей талии. Ленивое, почти рассеянное поглаживание, но в нем столько собственничества, что у меня перехватывает дыхание. Он метит территорию. Напоминает, кто здесь главный.

— Правило первое, — голос приобретает деловую интонацию. — Телефон всегда при тебе. Я звоню — ты берешь трубку в течение трех гудков. Неважно, спишь ты, моешься или сидишь на унитазе.

Сжимаю зубы и молчу, чувствуя, как напряжение разливается по челюсти тугой, болезненной волной.

— Правило второе. Ты не покидаешь пентхаус без моего разрешения. Нужно что-то купить — составляешь список, отдаешь охране.

— Значит, я пленница.

— Ты моя собственность, а собственность нужно беречь.

— Правило третье, — пальцы на моей талии сжимаются, вдавливаясь в шелк. — Ты носишь только то, что выбираю я. Твоя старая одежда уничтожена. В гардеробе найдешь новую. Всё по размеру. Всё под мой вкус.

— Ты не имеешь права...

— Я имею все права, — голос становится тверже. — Контракт дает мне полный контроль. Я решаю, что ты ешь, носишь, с кем разговариваешь. И в какой позе спишь.

Внутри что-то лопается, как тонкая корка льда над черной водой. Ярость бьет волной откуда-то из солнечного сплетения, разливается жаром по ребрам, сдавливает легкие. Я чувствую, как челюсти сами сжимаются до скрипа, как ногти впиваются в ладони через тонкую ткань платья.

— Правило четвертое, — голос понижается, приобретая бархатную, порочную интонацию. — Ты не носишь трусики. Никогда. Если я не прикажу обратного. Нижнее белье — это привилегия, которую нужно заслужить.

Кровь вскипает где-то глубоко в груди, бьет горячей волной снизу вверх, захлестывает шею, разливается по лицу. Кожа натягивается, словно барабанная перепонка, готовая лопнуть от напряжения. Щеки полыхают — не просто краснеют, а горят изнутри, будто кто-то поднес к ним раскаленное железо и держит, не отпуская.

Я чувствую каждый миллиметр этого унизительного румянца, каждую предательскую каплю жара, проступающую на коже. Уши горят. Сердце колотится где-то в висках, отдается глухими ударами в скулах. Я сжимаю челюсти так сильно, что зубы скрипят, но это не помогает. Жар не уходит. Он расползается дальше, спускается к ключицам, заставляет кожу под воротником платья покрываться испариной.

Я ненавижу это. Ненавижу, что мое тело выдает меня с головой, показывает ему то, что я изо всех сил пытаюсь скрыть.

— Ты ненормальный.

— Я мужчина, который ценит контроль и эстетику, — Максим наклоняется ближе, и его дыхание касается моего уха. — Мне нравится знать, что под этим целомудренным платьем ты обнажена. Уязвима. Мне нравится, как ты краснеешь, когда осознаешь это. А вечером, когда я вернусь домой... — Пауза. — Я лично проверю, послушалась ли ты.

Дыхание сбивается, превращается в частые, неглубокие вдохи, словно я пробежала марафон, хотя стою неподвижно. Внизу живота вспыхивает предательское, постыдное тепло. Сначала тлеющей искрой, потом разливается густой, вязкой волной, стекает ниже, заставляет мышцы напрячься в бесполезной попытке сдержать реакцию.

Тело откликается помимо воли, помимо разума, помимо всех моих убеждений о том, кто я есть и чего я хочу. Кожа покрывается мурашками, соски болезненно твердеют под тканью платья, между ног появляется влажность, от осознания которой хочется провалиться сквозь землю.

И я ненавижу себя за это. Ненавижу каждую клетку своего предательского, животного организма, который реагирует не на слова, не на смыслы, а на чистую, первобытную силу. Ненавижу за то, что мой умный, образованный, контролирующий всё мозг оказывается беспомощен перед примитивными химическими процессами.

Ненавижу за то, что доказываю ему его правоту, что я не холодная мраморная статуя, а живая, уязвимая женщина, которую можно разжечь одним взглядом.

— Не буду.

— Будешь, — голос обретает стальную твердость. — Ты же не хочешь быть виновной в смерти своего отца?

Я ловлю себя на мысли, что мне плевать. Плевать на человека, который продал меня, но Максим видит это. Читает в моих глазах, и ухмыляется.

— Думаешь, тебе все равно? — Он проводит пальцем по моей щеке. Почти нежно. — Но ты будешь корить себя, если он сдохнет по твоей вине. Будешь просыпаться в холодном поту, представляя, что с ним делали в камере. Это сожрет тебя изнутри. Так что не притворяйся. Мы оба знаем правду.

Ненавижу его за то, что он прав.

— Теперь, — он отступает, — ты вернешься к столу и съешь завтрак без истерик.

— А если нет?

Максим смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом. И кивает сам себе.

— Хорошо, раз ты хочешь играть в бунтарку — поиграем. Но предупреждаю: мои игры тебе не понравятся.

Он поворачивается к охраннику у двери.

— Дмитрий, наручники немедленно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6

ПОЛИНА

Сердце проваливается в пустоту. Цербер уходит и возвращается через минуту с кожаными наручниками. Дорогие, стильные, с металлическими кольцами. Он протягивает их Максиму.

— Не надо, — шепчу я.

— Теперь платье.

Кровь отливает от лица.

— Что?

— Сними платье. Или мне сделать это за тебя?

— Не надо, — слово вырывается тихим, почти детским шепотом, но он уже слышит в нем капитуляцию. Дрожь, которую я пыталась подавить, теперь бьет по мне самой, заставляя колени подрагивать. Воздух в столовой становится густым и липким, как патока.

Максим не двигается, просто держит наручники и ждет. Такое спокойное, методичное терпение пугает больше любых угроз.

Я поднимаю руки. Пальцы, холодные и нечуткие, находят невидимую молнию на спине. Металлическая собачка поддается с тихим шелестящим звуком, который кажется оглушительным в звенящей тишине. Тяну ее вниз. Шелк шипит, скользя по коже, открывая тело потоку прохладного воздуха. Платье ослабевает на плечах.

Один толчок, и ткань сползает вниз, обнажая плечи, затем грудь, стянутую в кружевной лиф. Я ловлю падающую ткань и кладу ее на спинку стула, движение автоматическое, пока разум пытается отключиться, наблюдает за происходящим со стороны.

И вот я стою перед ним. Грудь поднимается и опускается в слишком частом, прерывистом ритме. Кружево бюстгальтера кажется вдруг прозрачным и жалким барьером. Соски затвердели, упираются в текстурированную ткань, и я знаю, что он это видит.

Чулки до бедер, тонкие черные полоски кружева, подвязки, впивающиеся в кожу. Каблуки приковывают к полу, заставляя принимать позу, которая выставляет меня напоказ и делает уязвимой. Холодный воздух ласкает оголенный живот и внутреннюю поверхность бедер.

Он не сводит с меня глаз. Его взгляд ложится физическим весом на мою кожу. Медленно опускается, скользит по изгибу талии, останавливается на бедрах, затянутых в шелк. Спокойный, методичный осмотр каждой детали: линии чулок, тени между ног, скрытой кружевами, которые теперь кажутся ничтожной, смехотворной преградой.

— Руки по швам.

Голос не терпит возражений, и я опускаю руки, позволяя ладоням прилипнуть к бедрам, пока грудь остается обнаженной, а соски сжимаются от прохлады и его пристального внимания.

Воздух кажется шершавым, царапающим нежную кожу, заставляя каждый волосок на теле встать дыбом, пока по коже, от щек до самых пят, проходит волна жара, сменяющаяся ледяной дрожью. Влага скапливается между ног... предательский признак возбуждения, который я не в силах остановить.

Максим делает шаг вперед, и его пальцы касаются моей талии, скользят вниз, по моему бедру, обходя стороной самое желанное, самое унизительное место, словно он оттягивает момент окончательного покорения. Он обходит меня по кругу, и его взгляд медленно ползет по спине, задерживается на ягодицах, смыкается на застежках подвязок с почти осязаемым весом.

Больше он не касается меня. Просто смотрит, и этот взгляд, медленный и всевидящий, унижает меня сильнее, чем любое прикосновение, потому что он смотрит на меня, как на вещь, выставленную для его оценки. Самое ужасное заключается в том, что мое тело отвечает ему, как будто оно и вправду принадлежит ему безраздельно, а я всего лишь незваный гость в его владениях, бессильный свидетель собственного предательства.

— Хорошо, — наконец произносит он, и звук его голоса заставляет меня вздрогнуть. — Руки за спину.

— Ты не посмеешь...

— Руки. За. Спину, — каждое слово, как удар молота.

Я смотрю ему в глаза. Ищу хоть каплю человечности, но нахожу только холодную решимость. И темный азарт хищника.

Медленно, с ненавистью в каждом жесте, заворачиваю руки назад, чувствуя, как его дыхание обжигает мой затылок, пока запястья обхватываются мягкой кожей и раздается металлический щелчок, означающий, что я связана.

Максим обходит меня медленно, оценивающе, его взгляд скользит по силуэту, задерживается на изгибах, и когда круг замыкается, он удовлетворенно кивает. Словно я прошла некий молчаливый осмотр, результаты которого известны только ему.

— Так-то лучше. Теперь запомнишь, что непослушание имеет цену.

Он берет меня за локоть и разворачивает к столу, заставляя сделать несколько шагов на дрожащих ногах. Максим садится, раздвигает ноги и притягивает меня к себе, усаживая на колени боком, так что его рука на моей талии превращается в железную петлю.

— Сейчас ты съешь завтрак, — говорит он спокойно. — А я тебя покормлю. И мы не встанем, пока тарелка не опустеет.

Его пальцы скользят по хрустящей поверхности круассана, и я слышу... нет, чувствую кожей — этот тихий хруст слоёного теста. Он отламывает кусочек медленно, почти ритуально, словно это не завтрак, а какой-то извращённый обряд. Золотистая крошка осыпается на белоснежную тарелку, и я против воли слежу за движением его руки. Длинные пальцы, ухоженные ногти, никаких колец. Абсолютный контроль даже в таком незначительном жесте.

Он, не торопясь, подносит кусочек к моим губам. Я чувствую тепло, исходящее от его ладони. Он слишком близко. Запах свежей выпечки смешивается с его одеколоном, терпким и дорогим, и этот коктейль ударяет в нос, вызывая предательское головокружение. Круассан застывает в миллиметре от моего рта. Я вижу масляные разводы на его поверхности, чувствую, как слюна непрошено наполняет рот. Тело реагирует раньше, чем разум успевает запретить ему это делать.

Мои губы сжимаются в тонкую линию.

— Ешь, — говорит он тихо, и в его голосе нет приказа. Хуже. В нем звучит уверенность человека, который знает, что я подчинюсь. Рано или поздно.

— Открой рот.

Сжимаю губы и отворачиваюсь, но его свободная рука ложится на мой подбородок, разворачивая меня к себе, а пальцы сжимаются. Не больно, но неотвратимо.

— Открой. Рот.

Я подчиняюсь, и он кладет кусочек на язык. Слоеное тесто тает, растекается сладким послевкусием, а желудок урчит, жадно требуя еще.

— Умница, — хвалит он тоном, каким дрессируют животных. — Жуй.

Максим кормит меня методично, словно выполняет древний ритуал, где каждое движение выверено и наполнено смыслом. Он отрывает взгляда от моего рта, наблюдая за каждым моим движением с пугающей сосредоточенностью.

Ягода. Спелая клубника, влажная от капель воды. Он держит ее за зеленый хвостик и медленно проводит по моей нижней губе, позволяя мне почувствовать прохладу сока и упругость мякоти. Открываю рот, зубы смыкаются, и сладость взрывается на языке, смешиваясь с кислинкой. Он не убирает пальцы сразу, задерживая их у моих губ, и кончики касаются влажной кожи. Я сглатываю, стараясь не смотреть ему в глаза, но проигрываю... его взгляд черная вода, в которой я тону.

Манго нарезано аккуратными ломтиками, оранжевыми, сочащимися нектаром, и он подносит один на вилке к моим губам. Я беру его, и вкус растекается по рецепторам... тропический, пьянящий, с едва уловимой терпкостью, а сок предательски стекает по подбородку, и я чувствую, как влажная дорожка медленно тянется вниз. Максим наклоняется и вытирает каплю большим пальцем, движение неспешное, почти нежное, но в нем столько властности, что я замираю, не в силах пошевелиться.

Он не убирает руку, медленно проводит большим пальцем по моей нижней губе — от уголка до уголка, словно изучает контур, словно запоминает каждую впадинку, каждую неровность. Палец влажный от сока манго, и я чувствую липкость, чувствую жар его кожи, пробивающийся сквозь тонкую пленку фруктовой сладости. Его взгляд темнеет, зрачки расширяются, поглощая радужку, превращая глаза в две черные бездны, в которых я тону, задыхаясь. Воздух застревает где-то между горлом и легкими, а внизу живота разливается знакомое, постыдное тепло, от которого невозможно спрятаться.

— У тебя красивое тело, — произносит он задумчиво. Рука на талии сползает к бедру. Поглаживает кожу через шелк чулка. — Жаль, что характер пока не соответствует, но у нас год впереди. Мы это исправим.

Пальцы скользят выше, невыносимо медленно, и я чувствую их тепло через тонкую ткань чулок, как будто кожа горит под его прикосновением, а каждый миллиметр пути отзывается где-то глубоко внизу живота тугим, пульсирующим ожиданием.

Он достигает кружевной резинки и останавливается, большой палец находит край ажурной ткани и проводит по нему едва касаясь. Вперед, назад, снова вперед. Это не ласка, а обещание, угроза, вопрос, на который он ждет ответа моего тела.

Застываю, мышцы напрягаются до звона, а дыхание резко перехватывает так резко, что воздух внутри меня превращается в горячий ком, пульсирующий в такт бешеному биению сердца. Оно колотится так громко, что мне кажется, он слышит каждый удар.

Его пальцы не движутся дальше. Они просто лежат на границе. На той тонкой линии между тканью и обнаженной кожей. Между тем, что еще можно назвать случайностью, и тем, что станет началом конца моего сопротивления.

— Ты боишься меня?

— Да.

— Хорошо. Страх — это начало уважения, — он кормит меня последним куском манго. Потом расстегивает наручники. Запястья освобождаются. — Можешь одеться. Урок окончен.

Дрожащими руками я подбираю платье, натягиваю его на кожу, застегиваю молнию под его безмолвным, тяжким взглядом.

— Пойдем, — говорит он наконец. — Покажу тебе комнату, и объясню, где тебе можно ходить.

Я иду за ним, и мои ноги словно налились свинцом, а внизу живота пульсирует постыдная, предательская теплота, заставляя меня ненавидеть и его за эту власть надо мной, и себя за эту слабость.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7

ПОЛИНА

Мы выходим из гостиной, где воздух все еще густо настоян на сладковатом аромате манго и его кожи, и я глотаю комок стыда при воспоминании о том, как он кормил меня с рук, а холод металла впивался в мои запястья. Теперь эта комната кажется застывшим музейным экспонатом, сохранившим лишь внешнюю, безжизненную красоту.

Тепло его ладони на моей пояснице прогоняет ледяную дрожь по всему позвоночнику, а пальцы, впившиеся в плоть чуть выше копчика, заставляют меня двигаться вперед по бесконечному коридору, отполированному до зеркального блеска. Я иду, чувствуя, как под тонкой тканью платья на спине проступает жар от его прикосновения. След, горящий на коже словно свежевыжженное клеймо.

— Это твоя территория отныне, — его ровный голос раздается прямо над ухом. — Осваивайся.

Тренажерный зал с панорамным остеклением открывает вид на город, похожий на размытый дымчатый акварельный рисунок, где все блестит хромом и полированным деревом без единой пылинки или отпечатка пальца, напоминая интерьерную съемку для журнала о давно вымершей роскоши.

— Бассейн, — он кивает на очередную дверь из матового стекла. За ней виднеется бирюзовая гладь воды, неподвижная, как стекло. — Ты можешь пользоваться им, когда захочешь.

Молчу, впитывая маршрут как карту для будущего побега, пока мой ум, привыкший анализировать и систематизировать, цепляется за эту задачу словно за спасательный круг. Он составляет внутренний чертеж, вычисляя углы, пока мы идем по коридору, и этот мысленный план становится моей единственной защитой.

Затем мы оказываемся перед зимним садом. Настоящий, живой оазис за стеклянной стеной. Орхидеи, папоротники, маленькое деревце с глянцевыми листьями, отражающими потолочные светильники. Воздух здесь влажный и тяжелый от запаха земли и цветов. На мгновение я забываюсь, вдыхая этот аромат. Он напоминает мне оранжерею в доме матери, где она пряталась от отца и его мира. Глоток жизни в этом царстве смерти.

Его пальцы сжимаются на моей талии, возвращая меня в реальность.

— Не увлекайся, — говорит он, и я понимаю, что он заметил мое мгновенное отключение. Он видит все. — Это просто декор.

Мы поворачиваем обратно, и он ведет меня к другой стороне пентхауса. Коридор сужается, заканчиваясь массивной дверью из темного, почти черного дерева. На ее фоне выделяется лишь маленькая панель с матовым стеклом сканера.

— А это — моё, — его голос теряет оттенок безразличия, в нем появляется сталь, закаленная в ледяном огне. — Никогда. Ни под каким предлогом. Ты даже не должна подходить к этой двери ближе, чем на три шага. Поняла?

Изучаю панель управления, где требования биометрии исключают любую возможность подобрать ключ или взломать замок, и понимаю, что оказалась в абсолютно неприступном месте.

— Что там? Секреты твоей империи зла? — спрашиваю, горький и беспомощный сарказм срывается с губ сам собой, как последний выдох утопающего.

Максим поворачивается ко мне, и его взгляд заставляет мое сердце сделать болезненный кувырок в груди. Он не злится. В его глазах горит холодный, опасный огонь, прожигающий меня насквозь.

— Там то, куда тебя могут запирать за непослушание. Не за утренние истерики. За настоящее непослушание. И поверь, ты не захочешь этого.

Его тяжелые и зловещие слова повисают в воздухе, как предсмертная записка. Я отвожу взгляд первой, сломленная весом этой угрозы.

Он рукой на моей спине разворачивает меня с неумолимой силой, возвращая по тому же маршруту, по которому мы только что прошли, к тому самому крылу, где начался этот сумасшедший путь.

Его шаги уверенно отбивают ритм по паркету, в то время как мои ноги превратились в ватные столбы, едва повинующиеся командам мозга. Мы замираем перед другой дверью, светлой, из ясеня. Ее гладкая поверхность кажется насмешкой после той мрачной, которую я только что покинула.

— А это — твои новые апартаменты, — он толкает дверь, и она бесшумно открывается.

Комната… она прекрасна. Слишком прекрасна. Просторная, залитая светом от пола до потолка, с видом на парк и извилистую ленту реки. Стены цвета пудры, высокий потолок, паркет из темного дуба.

В углу комнаты стоит огромная низкая кровать с мягким изголовьям, застеленная шелковым покрывалом нежного, пепельного цвета, такая разительная перемена после той уродливой конструкции с ремнями. Рядом открывается дверь в гардеробную, где за пустыми рядами вешалок и полок угадывается лишь эхо будущего.

Эта комната соткана из стерильного совершенства, словно гробница для принцессы, где каждый предмет лежит на своем месте с безжизненной точностью, лишая пространство малейшего намека на дыхание.

Максим входит внутрь, его присутствие наполняет пространство, делает его меньше, тесным. Он подходит к кровати, кладет ладонь на матрас, проверяя упругость, как покупатель проверяет товар перед оплатой.

— Здесь ты будешь спать, жить и ждать меня.

Он поворачивается ко мне, и его изучающий, оценивающий взгляд скользит по моему лицу, затем опускается ниже, к горлу, к груди, задерживается на моих бедрах.

— Ночная комната была… тренировочной площадкой для первичного усмирения. Для постоянного проживания моей фаворитки она не подходит.

Фаворитка. Слово обжигает изнутри, унизительное и архаичное. Оно низводит меня до статуса наложницы в гареме. Чувствую, как по спине пробегает холодная волна, а затем ее сменяет прилив жара. Я ненавижу этот внутренний отклик, предательскую реакцию моего тела на его присутствие.

— Я не твоя фаворитка, — говорю, и голос звучит хрупко, как тонкий лед над бездной.

— Семантика, Полина, — он отмахивается, подходя ближе, нарушая все границы личного пространства. — Суть от этого не меняется. Ты здесь, а я там. — Он указывает большим пальцем через плечо, в сторону своей запретной двери. — Ты получаешь роскошь, а я получаю тебя. Справедливый обмен.

Тепло его тела обволакивает меня, едва не касаясь, а в воздухе витает густая смесь дорогого парфюма и чего-то сугубо мужского, животного. Мое сердце начинает биться чаще, предательски откликаясь на эту близость, а между ног вспыхивает тот же постыдный жар, что за завтраком. Ненавижу себя за эту мгновенную физиологическую реакцию, ощущая её как настоящее предательство собственного тела.

— Из этой комнаты ты можешь выходить в общие зоны. Кухня, гостиная, бассейн, зимний сад. Лифт и мое крыло для тебя закрыты. На окнах установлены бронированные стеклопакеты, они открываются только на микро проветривание. Система «умный дом» контролирует свет, температуру и музыку с моего планшета.

Максим говорит, а я смотрю на его губы. Они тонкие, выразительные. Я вспоминаю, как они шептали мне в ухо. Как его палец вытирал сок манго с моего подбородка. Внизу живота сжимается, влажнея, готовясь к нему, к этому хищнику, который держит меня на привязи.

— Всё поняла? — переспрашивает он, и в его глазах читается насмешка. Этот взгляд будто прожигает мою кожу и проникает прямо в душу, выворачивая наружу все мои тайны. Он читает меня как открытую книгу, видя отчаянную борьбу между отвращением и странным, пугающим влечением, которое я пытаюсь подавить.

— Кристально, — выдавливаю, чувствуя, как горечь поднимается к горлу. — Золотая клетка с максимальным комфортом для домашнего питомца.

Его рука поднимается, и он проводит тыльной стороной пальцев по моей щеке. Легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже бегут мурашки, смешиваясь с жаром его ладони на пояснице. Два клейма.

— Умный питомец, — поправляет он тихо, его дыхание касается моего лба. — С характером. Это ценится дороже.

Максим отступает к двери, и пространство снова наполняется воздухом, которым я могу дышать, но он все еще здесь, его взгляд пригвождает меня к месту.

— Осваивайся. Через пару часов за тобой зайдут. У нас будет… примерка.

Дверь закрывается за ним беззвучно, но я слышу этот щелчок в костях, в крови, в каждом нервном окончании.

Я остаюсь одна в центре идеальной комнаты. Стою и дышу, пытаясь унять дрожь в коленях. Подхожу к окну, прикасаюсь ладонью к холодному, абсолютно гладкому стеклу. Город внизу живет своей жизнью. Люди спешат, машины ползут, как муравьи, а я заперта в этой стерильной башне, кукла для развлечения хищника.

Моя рука тянется к холодной металлической ручке, обхватывает ее, и я поворачиваю запястье, пока не раздается глухой щелчок, открывающий дверь.

Делаю шаг в коридор. И тут же над головой, прямо надо мной, загорается мягкий, но неумолимый красный свет. Поднимаю взгляд. В потолок встроена маленькая, почти невидимая камера. Ее объектив смотрит прямо на меня. Красный огонек мигает, словно предупреждая: «Стоп. Он видит тебя».

Отступаю назад, в комнату, и дверь захлопывается сама собой. Сердце колотится, перекрывая дыхание. Прижимаюсь спиной к холодной поверхности двери и закрываю глаза.

Он везде. Его контроль абсолютен. Он в воздухе, в свете, в самом биении моего сердца.

И самое ужасное... где-то в глубине, под слоями страха и ненависти, во мне шевелится червь любопытства. Что за той дверью из черного дерева? Что за непослушание заслуживает такого предупреждения?

И что будет на этой «примерке»?

Тепло от его руки на моей пояснице все еще жжет кожу, настойчивое напоминание: я принадлежу ему. И с каждым часом эта истина впитывается в меня все глубже, становясь частью ДНК, частью проклятия, которое, кажется, я ношу в себе с тех самых пор, как впервые его увидела. Эта мысль вонзается в сознание больнее любого касания.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8

ПОЛИНА

Тепло от его руки на моей пояснице все еще жжет кожу сквозь тонкую ткань платья. Настойчивое, властное клеймо. Я пытаюсь стереть это ощущение, проводя пальцами по месту, где несколько минут назад лежала его ладонь. Бесполезно. Оно въелось глубже, в саму плоть, в кровь.

Спустя два часа, проведенных в одиночестве с собственными мыслями-обрубками, дверь в мою комнату открывается без стука. На пороге появляется тот самый амбал, что вытаскивал меня из машины. Его лицо не выражает ничего, кроме профессионального безразличия.

– Вас ждут в гостиной, – произносит он глухим, лишенным эмоций голосом.

Я не двигаюсь с места, продолжая смотреть в окно. Возможно, если я проигнорирую его, он исчезнет. Исчезнет весь этот кошмар.

– Не заставляйте меня применять силу, – говорит он все тем же ровным тоном. – Мне не хочется, вам не понравится.

В его словах нет угрозы. Есть констатация факта. Я отворачиваюсь от окна и прохожу мимо него в коридор, чувствуя на себе тяжелый, оценивающий взгляд. Он следует за мной в двух шагах, его массивная тень ложится на отполированный до блеска паркет.

Гостиная преобразилась. Мобильные вешалки, заставленные одеждой, превратили ее в импровизированный бутик. Платья, блузки, юбки, брюки – все висит на плечиках, безжизненное и ожидающее. А в центре этого великолепия, в глубоком кожаном кресле, сидит он. Максим. В его длинных пальцах небрежно покоится бокал с янтарным виски.

Он поднимает на меня взгляд, когда я останавливаюсь посреди комнаты. Он изучающим и оценивающим взглядом медленно скользит по мне с ног до головы. Мне хочется скрестить руки на груди, спрятаться, но я лишь сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогает сосредоточиться, вернуть себе крупицу контроля.

– Примерь все, – говорит он просто, без предисловий, жестом указывая на вешалки. – Я хочу посмотреть.

Мой взгляд скользит по бесконечным рядам одежды, задерживаясь на шелке и шифоне, на тончайшей шерсти, а затем натыкаясь на откровенные кружевные боди и платья с разрезом до самого бедра, на юбки такой нелепой длины, что их можно принять за широкий пояс, и весь этот гардероб кричит не об элегантности, а о наглой доступности, напоминая, что я всего лишь товар, который требуется соответствующим образом упаковать.

– Нет, – выдыхаю, и голос мой звучит хрипло, но твердо. – Я не буду этого делать.

Максим не двигается. Не меняется в лице. Он делает небольшой глоток виски, его взгляд не отрывается от моего лица.

– Я не просил, Полина. Я приказал.

– А я не собака, чтобы выполнять твои команды. Я не буду участвовать в этом унизительном шоу.

Он нарочито медленно ставит бокал на низкий столик. Звук соприкосновения хрусталя со стеклом кажется невероятно громким в тишине комнаты.

– У тебя есть выбор, – говорит он, и его голос становится тише, но от этого только опаснее. – Ты разденешься и примеришь все это сама. Или… – он делает паузу, давая мне прочувствовать каждый следующий слог, – я с удовольствием сделаю это за тебя. Прямо здесь. Медленно. И очень тщательно.

Мое сердце замирает, а затем срывается в бешеную скачку. Кровь приливает к лицу, затем отступает, оставляя ледяную пустоту. Я представляю его пальцы на молнии этого платья. На кнопках. На тепле моей кожи под тканью. Унижение от его прикосновений будет в тысячу раз страшнее, чем просто переодеться самой.

Сглатываю ком, вставший в горле. Ненависть поднимается по пищеводу, горьким и едким жжением. Я ненавижу его. Ненавижу его больше, чем кого-либо в своей жизни. Но больше всего в этот момент я ненавижу себя за то, что подчиняюсь.

– Хорошо, – выдавливаю, и это слово обжигает мне губы. – Уйди.

Максим усмехается, коротким, сухим звуком, больше похожим на плевок.

– Я никуда не уйду. Это тоже часть показа. Начинай.

Отворачиваюсь к ближайшей вешалке, снимаю с нее первое платье, и мои пальцы, скользнув по гладкому шелку, выдают легкую дрожь, которую я не могу подавить.

Черный цвет и строгий высокий воротник кажутся единственным убежищем в этой комнате, набитой извращенной роскошью, поэтому я выбираю его, цепляясь за знакомый покрой как за последнюю иллюзию безопасности.

– Нет, – останавливает он меня. – Начни с того, что слева. С красного.

Поворачиваю голову. На отдельной вешалке висит платье цвета запекшейся крови. Шелк. Без бретелек, с глубоким декольте и открытой спиной. Оно выглядит как вызов. Как грех, воплощенный в ткани.

Медленно подхожу, снимаю его. Ткань холодная и скользкая в моих руках. Я отворачиваюсь от него, чувствуя его взгляд у себя на спине. Он прожигает ткань моего платья, кожу, достигает самых костей.

Мои пальцы не слушаются. Я делаю это с закрытыми глазами, представляя, что нахожусь где угодно, только не здесь. Платье, в котором я была, падает на пол бесшумным шепотом. Я стою в одном белье. Чувствую, как по коже бегут мурашки. Не от холода. От стыда.

Быстро натягиваю красное платье. Шелк холодно скользит по телу, облегая каждую выпуклость, каждую впадину. Оно сидит на мне как влитое. Слишком влитое. Я не решаюсь повернуться.

– Покажись, – командует он.

Делаю глубокий вдох и разворачиваюсь. Я не смотрю на него. Я смотрю куда-то в пространство за его головой, на безликую белую стену.

– Подойди ближе. Пройдись.

Заставляю свои ноги двигаться. Каждый шаг отдается в висках пульсирующей болью. Я делаю круг по гостиной, как манекенщица на подиуме, но без грации, без уверенности, как робот на шарнирах, управляемый дистанционно.

– Остановись.

Замираю в нескольких шагах от него.

Максим откидывается на спинку кресла, его взгляд скользит по мне.

– Цвет тебе к лицу. Подчеркивает огонь в глазах, но фасон старомоден. Следующее.

Почти бегом, возвращаюсь за следующим нарядом. Так проходит вечность. Я переодеваюсь в одно платье за другим. В шелковое боди, которое оставляет открытыми плечи и большую часть спины. В юбку-карандаш, которая так узка, что я едва могу сделать шаг. В платье с таким разрезом, что мое бедро оголяется при каждом движении. Он комментирует каждую вещь. «Эта ткань слишком дешево смотрится». «Этот крой уродует твою фигуру». «Это платье создано для того, чтобы его срывали».

Он говорит о тканях, о крое, о линиях. Он говорит обо мне, как о вещи. Как о манекене.

Сжимаю зубы до хруста, чувствуя, как внутри меня закипает беспомощная ярость, не находящая выхода. Слезы подступают к горлу, но я не позволяю им прорваться. Я не дам ему этого удовольствия.

Наконец, я возвращаюсь к тому самому красному платью. Оно все еще висит на своей вешалке, яркое и вызывающее. Я снова надеваю его. В этот раз я делаю это медленнее. Ткань ложится на кожу знакомым холодным поцелуем. Поворачиваюсь к нему и вижу, что что-то изменилось.

Максим больше не откинут в кресле. Он сидит, наклонившись вперед, его локти лежат на коленях, а пальцы сцеплены. Его взгляд… изменился. В нем не осталось и тени холодного анализа. Теперь он тяжелый, темный, полный неотфильтрованного голода. Этот взгляд снимает с меня кожу, плоть, добирается до самого нутра.

Замираю на месте, не в силах пошевелиться под весом этого взгляда.

Он медленно поднимается с кресла. Его движения плавные, хищные. Он подходит ко мне, и воздух вокруг сгущается, становится тяжелым, трудным для дыхания. Останавливается так близко, что я чувствую исходящее от него тепло, запах его кожи, смешанный с ароматом дорогого парфюма и виски.

Поднимает руку, но не касается меня сразу. Его пальцы проходят в сантиметре от моей кожи, следуя линии открытой спины, от копчика до шеи. Мурашки бегут по всему телу в ответ на это почти-прикосновение.

– Повернись, – говорит он тихо, но в его голосе слышится сталь.

Поворачиваюсь к нему спиной, и по моей коже пробегает неконтролируемая дрожь, когда его пальцы наконец касаются ее. Легкое, почти невесомое прикосновение скользит по позвоночнику снизу вверх, и каждое нервное окончание взрывается от этого соприкосновения, которое не является лаской, а скорее маркировкой территории и безоговорочным утверждением его власти.

Его губы оказываются у самого моего уха, а дыхание обжигает кожу.

– Вот, – шепчет он, и его голос вибрирует у меня в костях. – Теперь ты выглядишь так, как должна. Как мой самый дорогой грех.

Максим отступает на шаг, и я могу снова дышать, хотя сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди.

– Сними это. Надень то, в чем пришла. На сегодня достаточно.

Немедленно повинуюсь, срываю с себя шелковое платье, словно оно внезапно загорелось. Натягиваю черное платье.

Он наблюдает за мной, его лицо снова стало непроницаемой маской, но в его глазах все еще тлеет тот самый огонь. Огонь, который обещает сжечь меня дотла.

– Сабуров, – говорит он, не повышая голоса.

Амбал появляется в дверях, как по волшебству.

– Отведи её в её спальню.

Прохожу мимо Максима, не глядя на него, но чувствую его взгляд на себе. Он жжет спину, как физическое прикосновение.

Меня снова ведут по коридору. Дверь в мою комнату закрывается за мной. Я прислоняюсь к ней спиной и медленно сползаю на пол, обхватив колени руками.

Дрожь бьет меня без перерыва. Но это не только дрожь от страха и унижения. Где-то глубоко внутри, в самом потаенном уголке моего существа, живет другой трепет. Трепет ожидания. Жар, разлитый по всему телу, который не хочет гаснуть.

Я ненавижу его. Ненавижу больше всего на свете.

Но когда я закрываю глаза, я все еще чувствую его пальцы на своей коже. И мое тело, предательское, отзывается на это воспоминание постыдным, горячим спазмом.

Вечер затягивается, и я лежу на своей огромной кровати, уставившись в потолок, когда без стука открывается дверь. Входит Максим. Его темные брюки и просторная рубашка нараспашку скрывают очертания тела, а в его глазах читается та же темная уверенность, что была в них днем.

– Готовься, – говорит он просто. – Через полчаса жду тебя в нашей комнате.

Мое сердце замирает. Пришло время платить по счетам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9

ПОЛИНА

Тридцать минут истекли, но время перестало течь линейно, сжавшись в тугой, раскаленный комок где-то в глубине моего живота. Я встаю с кровати, и пол плывет подо мной, лишая опоры. В зеркале отражается чужая девушка с запавшими глазами и губами, которые я беспрестанно кусаю, пытаясь вернуть себе чувствительность и стереть навязчивую память о его взгляде.

«Наша комната». Эти слова висят в воздухе, тяжелее наручников, и он ведет меня на плаху, обернутую в шелк. Я иду, потому что выбора нет, но внутри все кричит и рвется на части от острого и животного страха. А под ним поднимается темная, вязкая волна, навстречу этому страху, как отражение в кривом зеркале.

Голос Сабурова за дверью звучит как похоронный колокол.

Но когда я выхожу в коридор, он ведет меня не к той двери. Он ведет меня в столовую.

Черный стол из отполированного эбена застыл в сиянии под низкой люстрой, его глянцевая поверхность отражает мерцание десятков свечей, чьи язычки пламени пляшут в хрустальных бокалах и серебряных приборах. Они повторяются бесчисленными отблесками в огромных темных окнах, показывая нам лишь наше парящее отражение в бездонной ночи.

Максим уже тут, стоит у окна спиной ко мне, его силуэт растворяется в мерцании ночного города. На нем нет пиджака и галстука, все эти условные слои цивилизации сброшены. Только простые черные домашние брюки и белая футболка, обтягивающая торс так плотно, что вырисовывает каждый рельеф мышц. Он кажется обнаженным, слишком реальным и оттого еще более опасным, как расслабленный хищник, вернувшийся в свою берлогу.

— Садись, — говорит он, не оборачиваясь.

Мои ноги двигаются сами. Я сажусь на край стула, спина прямая как струна. Платье, которое я надела как доспехи, теперь кажется тонкой паутиной.

Он поворачивается. Его оценивающий взгляд скользит по мне, и останавливается на моих руках, сжатых в кулаки на коленях.

— Расслабься. Это просто ужин.

— Я не голодна.

— Это не вопрос голода. Это ритуал.

Максим садится напротив. Я чувствую его тепло, его запах. Дорогая туалетная вода, смешанная с чистым мужским тестостероном и кожей. Он разливает темно-рубиновое густое вино. Ставит бокал передо мной.

— За что? — мой голос звучит чужим, сдавленным. — За успешное похищение?

— За начало, — он поднимает свой бокал. Его глаза ловят свет пламени. — Всегда нужно отмечать начало. Иначе потом не поймешь, где ты свернул не туда.

Я не поднимаю бокал. Он пьет один. Я смотрю на каплю вина, задержавшуюся на его нижней губе. Он замечает мой взгляд, и уголок его рта дергается.

— Ешь.

Блюда появляются беззвучно, их приносит слуга. Устрицы на льду. Стейк с кровью. Темный шоколадный фондан. Еда для соблазнения, для подчеркивания первобытности. Ковыряю вилкой стейк, разрезаю крошечный кусочек. Сочное и соленое мясо тает во рту. Я не хочу наслаждаться, но мое голодное тело с жадностью принимает пищу.

Тишина. Я, все-таки, выпиваю вино. Оно растекается по жилам теплой, обманчивой волной, размягчая острые углы страха.

— Идем, — говорит он наконец, вставая.

Тот самый коридор. Та самая дверь.

Комната пропитана его запахом, смесью дорогого дерева и кожи. В центре этого пространства возвышается огромная кровать, остров из темно-серого шелка, который кажется мне бескрайним. Приглушенный свет единственной свечи отбрасывает на стены пляшущие тени, и хотя я не вижу никаких оков, я знаю, что они здесь, спрятаны в этой роскоши и полумраке, ожидая своего часа.

Я останавливаюсь посреди комнаты, обхватив себя руками и пытаясь сдержать внутреннюю дрожь. Она начинается где-то в глубине, в самой сердцевине, и раскатывается мелкой рябью по мышцам. Вино и еда создали в животе ложное, теплое спокойствие. Теперь оно разбивается о реальность этой комнаты.

Максим входит за мной.

Его медленный и влажный взгляд ползет по мне, как прикосновение языка. Останавливается на моих губах, на которых, возможно, еще блестит след вина.

Он делает один шаг. Не два, не три, ровно столько, чтобы его тепло стало осязаемым, и его руки поднимаются к моим плечам медленно, почти намеренно, заставляя меня замереть в ожидании рывка или грубости.

Его пальцы медленно, сантиметр за сантиметром, обнажают полоску кожи на плече.

Пола платья ослабевает под его взглядом, но он не стягивает его, он просто ждет.

Мелкий стыдный вздох вырывается из моей груди, и в следующее мгновение черное платье соскальзывает с плеч, чтобы бесшумно упасть на пол и растечься темной лужей, оставляя мое тело укрытым лишь прозрачным бельем, которое не скрывает ровным счетом ничего.

Его дыхание на мгновение сбивается, и я ловлю этот крошечный перехват воздуха, этот сбой в безупречном механизме его контроля.

— Сними.

Воздух касается кожи, и она покрывается мурашками. Соски затвердевают, предательские точки под тонким шелком лифчика. Я ненавижу их. Ненавижу это тело, которое откликается на угрозу готовностью, которое после ужина, все еще способно на это.

Мои пальцы скользят по застежке лифчика, и он размыкается беззвучным щелчком. Шелк трусиков соскальзывает с моих бедер и падает мягким комком к моим ногам. Теперь я стою перед ним обнаженная, и единственным барьером между нами становится воздух, заряженный молчанием. Холод каменного пола проникает в ступни, а его взгляд плетет по моей коже огненную паутину, от которой мурашки бегут вверх по позвоночнику.

Максим приближается. Тепло от него накрывает меня раньше, чем он сам. Запах чистой кожи, мыла, вина и чего-то дикого.

Он поднимает руку, и я замираю, закрыв глаза в ожидании грубости.

Кончики пальцев касаются моей щеки. Легко, почти невесомо, но прикосновение прожигает. Они скользят к подбородку, мягко приподнимают его.

— Открой глаза.

Я открываюсь ему, а он смотрит в самую глубину, туда, где прячется вулкан. Его взгляд не судит и не насмехается, он только изучает. Для него я сложный текст, который он намерен прочесть до конца. Ужин был прелюдией, а теперь начинается основное чтение.

— Ложись.

Шелк простыни лежит ледяным пластом под моей спиной, и я застываю, уставившись в потолок. Раздается шорох падающей одежды, а потом матрас прогибается под его весом, неумолимо притягивая мое тело к его теплу.

Максим не нависает. Он ложится рядом, на бок, опираясь на локоть. Его тело вытягивается параллельно моему, создавая незримое поле напряжения в сантиметрах между нами. Я вижу шрам на его ребрах, тонкую белую линию. Вижу бицепс, напряженный от упора на локоть. Вижу его живот, плоский и твердый, и темную линию волос, уходящую ниже. Он снял только футболку.

— Боишься?

— Я тебя ненавижу, — вырывается у меня, голос хриплый, лишенный силы, пропитанный вином и ложью. Потому что в эту секунду ненависть — единственное, за что можно уцепиться.

— Знаю.

Его рука поднимается. Тыльной стороной пальцев он проводит по воздуху над моей грудью. Тепло исходит от его кожи, обжигая соски. Они сжимаются, становясь твердыми, болезненно чувствительными бугорками. Хочу закрыть глаза, но не могу. Я прикована к его лицу, к тому, как он наблюдает за реакцией моего тела.

— Но твое тело со мной не соглашается. Смотри.

Его рука плывет по воздуху над моим животом, над тазом, над внутренней поверхностью бедер. Каждый раз волна мурашек следует за этим фантомным прикосновением, будто клетки кожи тянутся к нему, жаждут контакта. Позорная влага скапливается между ног, выдавленная вином, ужином и теперь этим невыносимым ожиданием.

— Оно меня помнит, — его шепот обжигает ухо. — Оно уже мое. Осталось убедить разум.

Пальцы опускаются на шелк простыни. Он рисует медленные круги на ткани, в сантиметре от моего бедра. Шелк шуршит, и этот звук громче крика.

— Я не возьму тебя силой, Полина. Я заставлю тебя отдать себя добровольно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10

ПОЛИНА

Пальцы Максима касаются моей кожи чуть выше колена, описывая легкие, исследующие круги, от которых по телу разливается огонь. Я закусываю губу, вгрызаясь в плоть, чтобы сдержать стон, и звук вырывается лишь прерывистым выдохом, который смешивается с тяжелым, глубоким дыханием, разогретым вином.

— Вот так, — его голос обволакивает. — Дыши, не сдерживайся.

Рука скользит выше. Ногти слегка скребут по внутренней стороне бедра. Щекотка, переходящая в жгучую волну, которая бьет прямо по самому сокровенному. Непроизвольно раздвигаю ноги, давая доступ, и тут же коченею от ужаса. Но сдвинуть их обратно уже нет сил.

Максим замирает. Его ладонь лежит там, у самого источника тепла и влаги, не двигаясь, просто тяжелая и горячая. Ожидание сводит с ума, каждая клетка кричит, требует движения, давления, чего угодно, лишь бы прекратить эту пытку. Желание внутри меня пульсирует в такт бешеному сердцу, а он только наблюдает, изучая мое лицо на предмет малейшей трещины в этом ледяном контроле.

И его пальцы находят влагу, погружаются в нее, скользят по разбухшим, готовым губам. Я вздрагиваю всем телом, дуга тока проходит от точки его прикосновения до макушки. Низкий, хриплый и непроизвольный стон вырывается наконец наружу.

Он не грубит. Его прикосновение исследующее, почти благоговейное, как будто он изучает редкий манускрипт. Кончики пальцев скользят, открывая, изучая каждую складку. Его средний палец находит вход, давит чуть-чуть, не проникая. И мое тело само выгибается навстречу, немой, предательский призыв, от которого стыд сгорает в пламени чистой, неостановимой потребности.

Именно тогда он наклоняется.

Его губы находят мои неожиданно, без жесткости, почти несмело, и это не поцелуй захвата, а поцелуй вопроса. Они мягкие и теплые, пахнущие темным шоколадом и вином, медленно двигаются, изучая форму моих губ, приглашая откликнуться.

Шок парализует меня на секунду, а затем волна тепла накатывает изнутри, растворяя остатки сопротивления. Мои губы под его отвечают сами, против моей воли. Я размыкаю их в крошечном вздохе, который он ловит и поглощает, превращая этот жест капитуляции в нечто большее.

Его поцелуй углубляется, и язык касается моей губы, прося входа. Я открываюсь ему, позволяя ему войти... медленно, влажно, неотразимо. Вкус его чистый, с легкой горчинкой кофе, вина и чего-то неуловимого, только его, той дикой ноты под кожей. Мои руки, лежавшие по бокам, поднимаются. Одна цепляется за его плечо, пальцы впиваются в твердый мускул, другая теряется в его коротких и жестких волосах, тянет его голову ближе, глубже в поцелуй.

Его стон входит прямо мне в рот. Низкий, глубокий звук, рождающийся где-то в самой глубине его груди и отзывающийся вибрацией во всем моем теле, в той самой точке, где его палец все еще давит, утверждая свое владение. Рука между моих ног приходит в движение, и медленные, ленивые круги превращаются в целенаправленные, твердые движения. Палец скользит вверх, безошибочно находит клитор, и я вздрагиваю, отрываясь от поцелуя с тихим, влажным всхлипом.

— Смотри на меня, — приказывает он хрипло, его дыхание горячее и прерывистое на моих губах.

Открываю затуманенные глаза. Его лицо в сантиметрах от моего. Глаза потемнели, стали почти черными, зрачки огромные. В них нет насмешки. Только чистая, необузданная жажда. И все тот же вопрос.

Его палец продолжает свое медленное, неумолимое движение, ритм, который находит отклик в пульсации крови у меня в висках. Низкие и глубокие волны удовольствия накатывают, смывая последние островки стыда, страха, самой мысли. Во рту все еще горит вкус его поцелуя, смешанный с моим собственным стоном.

Максим смотрит в меня, и в этот миг я не могу отвести глаз. В них бездонная, холодная вселенная, в которой нет места для моего страха, только для этого ритма и этого огня.

Его палец скользит ниже, находит вход. Останавливается и давит. Ткани внутри сопротивляются, но это уже не сопротивление, а приглашение, напряжение, предвкушение.

Он входит.

Его пальцы медленно, сантиметр за сантиметром, раздвигают мои складки, заполняют и исследуют. Вторжение, но не больное и не грубое, а подготовленное всем, что было до этого: ужином, вином, его дыханием на моей коже, тем поцелуем, который разжег внутри пламя. Признание, которое отдает ему мое тело, признание его права на меня.

Он движется внутри меня, и я слышу собственное прерывистое, хриплое дыхание. Тело принимает его, обволакивает, приспосабливается к этой новой, чужеродной части меня. Он не торопится. Каждое движение медленное, глубокое, извлекающее каждый звук, каждую реакцию.

Я не могу не смотреть на его лицо. На то, как его брови слегка сведены, губы приоткрыты. Он сосредоточен, как ученый, наблюдающий за редким феноменом.

Мой внутренний мир, который я так тщательно охраняла, теперь раскрыт для него.

— Проси сейчас, — шепчет он, и его губы снова касаются моих, крадучись, отбирая дыхание, его влажный и требовательный язык снова овладевает моим.

Его тело сдвигается, и я чувствую, как его вес прижимает меня к матрасу, как его живот вплотную прилегает к моему, обжигая кожу. Между моих бедер, на внутренней стороне, давит что-то твердое и горячее, не палец, а нечто большее, настоящее, угрожающее и одновременно манящее.

— Проси, и я сделаю тебя своей. Полностью. Здесь. Сейчас, — с надрывом на вдохе.

Качаю головой, зажмуриваюсь. Нет, это будет последним, абсолютным предательством себя.

Он добавляет второй палец.

На этот раз сопротивление сильнее, тугое кольцо мышц растягивается, и волна острого, незнакомого ощущения заставляет меня выгнуться.

Максим резко отрывается. Как будто его ударили током. Убирает руку, которая ласкала меня между ног, оставляя там пустоту, холод, болезненное и неудовлетворенное сжатие. Он отодвигается, слезает с кровати, оставляя меня лежать распахнутой, дрожащей, с влажным блеском его слюны и моих слез на щеках.

Он стоит, его грудь тяжело вздымается, мышцы на животе напряжены до каменной твердости. Подносит руку к свету свечи. Его пальцы блестят, покрытые прозрачной, тягучей жидкостью. Он смотрит на них, потом на меня, и в его глазах происходит холодный, расчетливый щелчок. Голод гаснет, замещаясь ледяной аналитической ясностью.

— Неужели девственница, — произносит он. Факт, который рушит что-то в его планах, ломает какой-то расчет.

— Я не насильник, Полина, — говорит он на выдохе, и голос звучит устало, почти разочарованно, с какой-то странной горечью. — И я не буду первым, кого ты просто стерпишь. Кто оставит тебе только боль и чувство, что тебя использовали.

Его взгляд скользит по моему обнаженному телу, но теперь это взгляд коллекционера, оценивающего целостность будущего экспоната.

— Молчаливое подчинение меня не интересует. Тело, которое лежит, думая о другом, — это поражение.

Горячий и удушающий стыд накрывает меня с головой, сильнее, чем когда-либо. Он видел все. Видел, как я отвечала на поцелуй. Как вцепилась в его волосы. Как мое мокрое и готовое тело молило его закончить начатое.

— Я буду первым, кого ты захочешь, — его голос становится тише, интимнее, но от этого не менее неумолимым. — Первым, кого ты сама попросишь. Не из страха. Искренне. От всего этого, — он делает жест, охватывающий меня, кровать, всю комнату, — что сейчас кипит у тебя внутри. В общем, теперь у нас новые правила. Секса не будет. Пока. Но спать ты будешь со мной. Каждую ночь. Будем привыкать.

Он указывает на место рядом.

Двигаюсь как автомат. Тело тяжелое, опустошенное, исполосованное стыдом и неудовлетворенным возбуждением. Я ложусь на самый край, спиной к нему, свернувшись калачиком, пытаясь закрыть руками грудь, живот, лобок. Прятаться.

Свеча гаснет от его дуновения. Абсолютная тьма. Кровать прогибается под его весом. Он ложится не на край, а в самый центр, и его рука находит меня в темноте. Он притягивает меня к себе, не спрашивая. Моя спина прижимается к его голой груди. Его рука обвивает талию, ладонь ложится на мой живот, прямо под грудью, палец оказывается в ложбинке моего пупка. Его ноги охватывают мои, выпрямляя их из позы эмбриона. Дыхание теплой волной накатывает на шею, на ухо.

— Расслабься. Сегодня ничего не будет. Спи.

Но его тело — это клетка из тепла и силы. Его дыхание на моей шее задает ритм. Запах его кожи, смешанный теперь со вкусом его поцелуя у меня во рту, с запахом моей собственной возбужденности на его пальцах, опьяняет сильнее вина. Я лежу, и постепенно, против воли, тело предает меня окончательно. Оно устало боротьcя. Оно истощено страхом, гневом, ужином, вином, его прикосновениями. Тепло от его груди и живота проникает в мою спину, размягчая окаменелость мышц. Его рука на моем животе тяжелая и неоспоримая, как печать.

И где-то в глубине, под горой стыда и ярости, в темноте, которую не пронзить взглядом, шевелится чудовищное, тихое чувство. Не мысль. Ощущение защищенности. В этой железной хватке, в этой невозможности двигаться, в этой полной потере выбора, есть порочная, извращенная безопасность. Как будто все угрозы мира, все решения, вся ответственность остались за этой дверью. И есть обещание. Обещание, что тот поцелуй, та близость, тот взрыв, который едва не случился, — они не отменены. Они отложены и ждут.

Я ненавижу себя за это, но его рука на моем животе тяжела и реальна. Его дыхание ровно. Его сердце бьется у меня за спиной медленно и властно.

И мое сердце, предавая разум, начинает лениво, неохотно, с горькой покорностью подстраиваться под этот чужой, всепоглощающий ритм.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11

ПОЛИНА

Я лежу в его железных объятиях, и мое тело медленно предает меня. Каждый мускул, каждая связка, каждая клетка постепенно сдается под властным давлением его рук. Дыхание выравнивается, сердцебиение успокаивается, подстраиваясь под его медленный, размеренный ритм.

Постепенно острые и колючие осколки моих мыслей смывает нарастающая волна тепла, исходящая от его груди, и я медленно погружаюсь в это тепло, в тяжесть его руки на моем животе, в густой запах его кожи, смесь дорогого мыла, чистого пота и чего-то дикого, первобытного, отчего глубоко внутри меня что-то сжимается в сладком и тревожном предвкушении.

Сопротивление требует сил, которых больше нет, и я проваливаюсь в черную бездонную яму, где уже нет ни страха, ни стыда, лишь пустота и свинцовая тяжесть.

И тогда приходит... ощущение. Густое, плотное, как нагретый мед, разливающееся по всему телу. Тепло между ног, которого не должно быть. Чужое тепло, которое стало своим. Его ладонь лежит уже не на животе, а ниже, пальцы вдавливаются в мягкую кожу лобка, прижимают меня к нему. Я не сплю. Я не могу спать. Каждая клетка бодрствует, прислушивается к этому прикосновению, ждет его.

Максим не двигается. Он просто держит. И этого достаточно, чтобы низ живота сжался тугой, горячей пружиной. Я пытаюсь отодвинуться, сделать вид, что это случайность, но тело не слушается. Наоборот, оно само выгибается спиной, прижимается к его паху, к твердому, горячему набуханию, которое пульсирует у меня в ягодичной складке. Каждый нерв натягивается до предела.

Тихий, предательский стон вырывается из моих губ.

Его рука отвечает. Не движением, а изменением давления. Пальцы впиваются чуть сильнее, почти болезненно. Словно говорит: «Я здесь. Я чувствую. Продолжай».

И я… я не могу больше ждать. Не могу терпеть это напряжение.

Мое тело повинуется древнему, животному импульсу, который оказывается сильнее гордости и ненависти, заставляя меня оторваться от него на мгновение, чтобы повернуться лицом к лицу. Горячий воздух заполняет пространство между нами, а потом исчезает, когда я прижимаюсь к нему вплотную. В темноте я не различаю его черт, лишь чувствую, как его короткое, прерывистое дыхание обжигает мои губы.

— Максим… — мой шепот звучит хрипло, чужим, развратным голосом, который я в себе не узнаю.

Его рука скользит с моего живота на бедро, тяжелая и властная, и его молчание, густое и намеренное, становится более мощной формой давления, чем любые произнесенные слова.

Я веду свою руку вниз, сквозь липкую от стыда и пота темноту. Пальцы скользят по шелку его пижамных брюк, натыкаются на резинку, на жесткие волосы ниже, на раскаленную, твердую, как мрамор, кожу. Я обхватываю его. Он издает низкий, сдавленный звук, похожий на стон и на рык одновременно. Этот звук отзывается эхом глубоко в моем естестве.

Его рука на моем бедре сжимается, впиваясь в плоть так, что завтра останутся синяки, а другая вцепляется в мои волосы и оттягивает голову назад, обнажая горло. Его губы находят его не для поцелуя, а для укуса, острого и болезненного, заставляющего взвыть внутри от боли и дикого, немыслимого удовольствия.

Вот оно. Падение. Все стены, все баррикады, все клятвы рухнули, и лава наконец вырывается наружу.

Мои пальцы сжимают его крепче, скользят вдоль всей длины, ощущая каждую пульсирующую жилку, каждое биение крови под тонкой кожей. Он отвечает мне движением бедер, коротким, резким толчком, входя в мою руку. Горячая влажность проступает на кончиках моих пальцев. Моя собственная позорная влага стекает по внутренней стороне бедра.

Его губы отрываются от моей шеи и захватывают мои в поцелуе, который является не проявлением нежности, а актом поглощения и взятия территории. Он не целует, а пьет, забирая мое дыхание, мой стон и последние остатки сопротивления. Его язык, грубый и требовательный, заполняет все пространство, лишая меня воли, и я отвечаю ему с той же дикой яростью, кусая его губу до крови, слыша его удовлетворенное ворчание и чувствуя вкус металла на своем языке.

Максим отрывается от моего рта, и воздух врывается обжигающим холодом в опустевшее пространство. Следующее его движение не оставляет места для мысли, только для ощущения. Его тяжелая и теплая рука скользит вверх по моему боку.

Ночь холодна на моей обнаженной коже, но это мгновенное ощущение исчезает под ладонью, которая закрывает мою грудь целиком. Не ласкает. Не исследует. Заявляет право собственности. Его пальцы впиваются в мягкую плоть, сжимая так, что я ахаю от боли, смешанной с таким острым спазмом наслаждения, что все внутри меня мгновенно становится жидким и горячим. Большой палец находит сосок, уже затвердевший, напряженный до предела, и проводит по нему с безжалостной медлительностью.

— Ах! — высокий и разбитый звук вырывается против моей воли.

Он в ответ издает тихое, удовлетворенное «хм», и повторяет движение, теперь уже с легким вращением, растирая нежную кожу до жжения. Боль трансформируется, растворяется в волне огня, растекающейся от груди прямо в низ живота, к тому пульсирующему центру, который уже мокрый и пустой, требующий заполнения.

Я выгибаюсь, подставляя себя под его руку, сама не веря в это предательство собственного тела. Моя рука все еще сжимает его, и я начинаю двигать ею, подражая его ритму. Медленно, потом быстрее, чувствуя, как он набухает еще больше в моей ладони, как каждая мышца его живота напрягается.

Максим разворачивает меня, и его горячее дыхание обжигает мою грудь за секунду до того, как его губы смыкаются вокруг соска. Его рот горячий, влажный, язык обжигающе грубый, когда он проводит им по самому чувствительному месту, а потом затягивает глубже, сосет с такой силой, что мне кажется, он вытягивает из меня душу через эту точку. Спазм выгибает меня дугой, я вскрикиваю, и мои ноги сами раздвигаются шире, трутся об него в бессознательном, животном поиске трения.

Он переходит ко второй груди, оставляя первую мокрой, холодной на воздухе и невыносимо чувствительной. Процесс повторяется... сжатие, щипок, безжалостное внимание языка и губ. Он словно изучает реакцию каждой клетки, доводя меня до грани, где боль и наслаждение становятся одним целым, где мое тело перестает быть моим и становится инструментом в его руках, издающим нужные ему звуки.

Мой разум, последний оплот сопротивления, тонет в этом море ощущений. Мыслей нет. Есть только животная, всепоглощающая потребность. Я сжимаю его крепче, двигаю рукой быстрее, слыша, как его дыхание сбивается, становится прерывистым, как низкое рычание рвется из его груди.

— Полина… — мое имя на его губах звучит как приговор и как высшая похвала.

Я не отвечаю. Я не могу. Я вся — одно сплошное воплощение желания. Мое тело само знает, что ему нужно. Я отрываюсь от его поцелуя, от его груди, переворачиваюсь спиной к нему, в прежнюю позу, но теперь уже не пассивно, а активно, настойчиво прижимаясь ягодицами к его очевидной, жесткой готовности. Шелк его брюк скользит по моей обнаженной коже. Я выгибаю спину, подставляюсь, отодвигаю остатки ткани между нами своей рукой, чувствую жар его кожи на своих ягодицах. Немое, откровенное предложение. Мольба, выдавленная всем моим существом.

— Пожалуйста… — шепчу.

Его рука уходит с моего бедра, скользит между ног. Большой палец упирается в клитор, уже набухший и истекающий соком, и начинает водить по нему твердыми, точными кругами. Мое тело выгибается дугой. Тихий визг застревает в горле, которое все еще занято его поцелуем. Слезы выступили на глазах от этого невыносимого, восхитительного давления.

Запрокинув руку, тяну его за волосы на затылке, прижимаюсь к нему всем телом, чувствую, как его член бьется о мои ягодицы, оставляя влажный, липкий след. Мое бедро приподнимается, инстинктивно открывая ему больше пространства, приглашая, умоляя. Его пальцы тут же проникают внутрь. Не один, а два. Сразу. Глубоко. Наполняя пустоту, которая ждала его все эти годы, жгла меня изнутри.

Я кричу в его рот. Кричу от боли-наслаждения, от того, что он заполняет меня так полно, так беспощадно, достигая самого сердца меня. Мои пальцы судорожно блуждают по его предплечью, впиваются в мощные мышцы, царапают кожу, оставляя красные полосы. Я хочу оставить следы. Хочу, чтобы он помнил эту ночь. Хочу, чтобы он чувствовал меня так же остро, так же болезненно, как я чувствую его.

Максим вынимает пальцы, и я издаю жалобный, отчаянный звук протеста, чувствуя внезапную, невыносимую пустоту. Но он приподнимает мою ногу, сгибая и открывая себе доступ, одним резким, не терпящим возражений движением. Грубость заставляет сердце заколотиться в тревожном, сладостном ужасе. Я всё так же лежу спиной к его торсу, обнаженная, дрожащая, полностью отданная на его милость. Его ладонь ласкает внутреннюю часть моего бедра, сжимая его, безжалостно раздвигая меня.

Я чувствую его взгляд на своей коже, жгучий, как прикосновение. Чувствую, как горячий, упругий кончик его члена упирается в растерзанные, влажные губы, в самую суть меня. Он водит им вверх-вниз, смазывая, готовя, издеваясь, растравляя и без того взвинченные нервы. Каждое прикосновение, как обещание и угроза. Электрический разряд, от которого сводит живот.

— Проси, — его голос хрипит у меня над ухом, обжигая мочку губами. Он наклонился ко мне, его грудь плотно прижата к моей спине. — Я хочу услышать, как ты просишь.

Молчу, кусая губу до боли. Гордость... последний бастион, разваливающийся на куски под натиском плоти.

Максим входит в меня на сантиметр. Только на сантиметр. Но этого достаточно, чтобы мир взорвался белым, ослепляющим светом. Острая и очищающая боль пронзает меня, разрывая. Я кричу, и в этом крике нет ничего, кроме животной, неприкрытой правды моего тела.

— Проси, Полина.

— Войди в меня, — вырывается у меня, голос сломан и полон непролитых слез. — Пожалуйста, Максим. Пожалуйста… мне нужно…

Он входит. Медленно, неумолимо, разрывая меня на части и собирая заново, перекраивая саму ткань моего существа. Он заполняет все. Дыхание перехватывает. Я не могу дышать, не могу думать. Я могу только чувствовать. Чувствовать, как он движется внутри меня, каждый толчок достигает самой глубины, бьет в какую-то неведомую, спящую до сих пор точку, от которой по всему телу разливается жидкий, всепоглощающий огонь.

Одна его рука держит мою ногу, вторая вцепилась в волосы, а его зубы впиваются в мое плечо, оставляя новые метки. Его приглушенное рычание смешивается с моими беспрерывными, похабными стонами. Мир сузился до этой кровати, до этого ритма, до этого первобытного слияния боли и наслаждения. Я перестаю быть собой. Я становлюсь этим движением, этим криком, этой пылкой, мокрой плотью, что принимает его в себя снова и снова, требуя больше.

И тогда приходит оно... Это начинается где-то глубоко в животе, сжимается в тугой, невыносимый ком.

И я просыпаюсь.

Резко, с судорожным вздохом, как будто вынырнула из ледяной воды. Грудь вздымается, сердце колотится где-то в горле.

Сон. Это был всего лишь сон.

Стыд накатывает мгновенно, горячей, тошнотворной волной. Но он смешивается с таким всепоглощающим, унизительным разочарованием, что я чуть не стону вслух. Тело все еще горит, мышцы живота подрагивают от эха несуществующего спазма. Между ног влажно и жарко, будто все это было наяву.

И только сейчас, сквозь туман стыда и дремоты, я осознаю другое, реальное ощущение. Твердое, упругое давление в ягодичной складке. Не во сне. Здесь и сейчас. И ритмичное, едва заметное, но совершенно определенное движение моих собственных бедер. Легкое, непроизвольное потирание о него, о его возбуждение.

Я замираю, застывая в ледяном ужасе.

Облегчение, что все это был сон, сменяется паникой. Потому что мое предательское тело, проживало этот сон здесь, в его постели, прижимаясь к нему.

— Приснилось что-то хорошее? — его голос раздается прямо у моего уха. Низкий, спокойный, абсолютно трезвый, без единой нотки сна. Он не спал. Он все чувствовал. Он все слышал.

Лежать неподвижно уже бессмысленно. Позор пылает на моих щеках, жжет кожу. Я пытаюсь отодвинуться, создать хоть какую-то дистанцию, но его рука на моем животе мгновенно сжимается, железным обручем приковывая меня на месте.

— Я… мне… приснилось… — бормочу, не в силах вымолвить ничего вразумительного, ненавидя себя за эту слабость.

— Знаю, что приснилось, — он перебивает меня, и я чувствую, как его губы касаются моей шеи в том самом месте, где во сне был укус. Легко, почти невесомо, но от этого прикосновения по всему телу пробегают мурашки. — Ты говорила во сне. Очень выразительно... просила.

О, Боже. Нет. Нет, нет, нет.

— Ты звала меня и умоляла. «Пожалуйста, Максим». Довольно настойчиво.

Каждое его слово, как игла, вонзающаяся в мой и без того растерзанный стыд. Я зажмуриваюсь, пытаясь исчезнуть, раствориться в матрасе, сгореть дотла от одного только унижения.

— И ты терлась о меня, — продолжает он, и его голос обретает оттенок холодной, хищной усмешки. — Как маленькая, испорченная кошечка, у которой течка. Готовая и жаждущая.

Его рука скользит с моего живота вниз, проходит по внутренней стороне моего бедра. Кожа вспыхивает под его прикосновением, предательски отвечая. Он не торопится, его пальцы чертят медленные, ленивые круги, подбираясь все ближе к тому месту, где все сжалось в тугой, влажный, пульсирующий комок, все еще живущий жизнью того сна.

— Видишь? — он шепчет, и его дыхание обжигает ухо. — Твое тело не врет. Оно куда честнее твоего разума. Даже во сне оно знает, кому принадлежит. Оно знает своего хозяина.

Максим не проникает внутрь. Он просто кладет открытую ладонь поверх лобка, прижимает ее с такой силой, что кости таза подаются. Этого давления и властной тяжести почти достаточно, чтобы я кончила от одного этого, так сильно тело уже на грани. Почти.

— Кончай, — приказывает он тихим, не терпящим возражений шепотом прямо в ухо. В его голосе нет ни капли ласки, только чистая, концентрированная власть. — Кончай сейчас. Я разрешаю.

И мое тело, предавшее меня уже столько раз, предает в последний, самый страшный и позорный раз. Оно взрывается волной спазмов, такими сильными и глубокими, что я впиваюсь зубами в свой собственный кулак, чтобы не закричать на весь дом.

Тихий, сдавленный, душераздирающий вой вырывается из моей груди, пока судороги сотрясают меня, выжимая последние капли воли, последние остатки сопротивления, оставляя после себя только пустоту, стыд и смутную, горькую, отравленную благодарность за эту милость.

Когда последняя волна отступает, я лежу полностью разряженная, опустошенная, прижатая к нему, как тряпичная кукла. Его рука все еще лежит на мне, влажная от моего пота, тяжелая, как могильная плита.

Максим не говорит ни слова. Он просто переворачивает меня к себе и целует. Медленно, глубоко, безжалостно. Его язык снова проникает в мой рот, заявляя права, напоминая, кому теперь принадлежит не только мое тело, но и мои сны, мои тайные желания, мой позор.

Он отрывается.

— Спи, — говорит он, и его голос снова безразличен и холоден, будто ничего и не было. — Завтра важный день. Тебе понадобятся силы.

Лежу и чувствую, как по моей щеке скатывается горячая, соленая капля. Не от удовольствия. От полного, окончательного, сокрушительного поражения.

Максим выиграл этот раунд. Не силой. Не угрозами. Он выиграл, потому что мое же собственное тело, мои самые потаенные, постыдные сны сдали меня ему без боя, преподнесли на блюде.

И самое страшное, самое недостойное... где-то в глубине, под толстыми слоями стыда, ярости и унижения, живет и шевелится крошечное, мерзкое, живучее семя предвкушения. Оно прорастает сквозь пепел моего самолюбия.

Завтра. Что же он запланировал на завтра?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 12

ПОЛИНА

Пробуждение приходит с фантомным укусом на плече, растекаясь по ноющему телу тугой пульсирующей тяжестью внизу живота и душной волной воспоминаний о ночи, о собственном унизительном желании. Его тяжелая и горячая рука покоится на моем бедре выжженным клеймом, и я лежу не дыша, силясь снова стать ледяной статуей, но тело-предатель помнит его вес, его тепло и отзывается на простое касание тихим, постыдным жаром.

Максим шевелится первым, и когда его рука соскальзывает с моего тела, по коже змеится прохлада облегчения, тут же сменяющаяся иррациональной тоской по его весу. Он не уходит, а лишь приподнимается на локте, нависая надо мной, и его сухие после сна губы опускаются на мое плечо, выжигая на нем не поцелуй, а раскаленное клеймо собственника.

— Вставай. У нас плотный график.

Голос хриплый, но уже наполненный металлом приказа. Резко сажусь, отползая на другой край кровати. Он уже сидит спиной ко мне, и мой взгляд против воли цепляется за рельеф мощных мышц, за линию позвоночника, уходящую под пояс шелковых брюк. Он поднимается с грацией хищника, и я отворачиваюсь, чувствуя, как кровь приливает к лицу, опаляя кожу.

День скатывается в сюрреалистичный кошмар, когда после завтрака, царапающего горло, пентхаус наводняют безликие люди. Стилист, визажист и парикмахер окружают меня, превращая мою спальню в операционную, а меня в безвольный объект, который готовят к выставке.

— Не морщите лоб, пожалуйста, тон ляжет неровно.

— Подбородок чуть выше.

— Какая кожа…

Под безжизненными прикосновениями и словами, звучащими как часть протокола, мое лицо в отражении зеркала превращается в безупречную маску, а тело затягивают в жесткий корсет, сжимающий ребра до боли и заставляющий дышать мелкими, птичьими вдохами.

Платье приносят в огромном кофре из черного дерева, словно готовят к показу сокровище или оружие. Длинная струящаяся ткань цвета ночного неба под светом софитов отливает бензиновыми разводами, а сама она, холодная и плотная, как жидкий металл, обтекает тело, не скрывая ни единого изгиба. Великолепие этого наряда делает унижение почти осязаемым, превращая меня в трофей, который сегодня вечером он выставит на всеобщее обозрение.

Когда последние шпильки закрепляют сложную прическу, в дверях появляется Максим. В идеальном смокинге он выглядит как воплощение опасности, одетое в цивилизацию. Его взгляд-сканер скользит по мне, оценивая и препарируя. Уголок его губ едва заметно приподнимается.

— Хорошо. Все свободны.

Максим подходит ближе. Воздух между нами потрескивает. Из внутреннего кармана он извлекает маленькую бархатную коробочку. Внутри, на черном шелке, лежит гладкий, матово-черный продолговатый предмет. Вибратор.

Все внутри меня замирает, обращаясь в лед.

— Нет, — срывается с моих губ едва слышный шепот.

— Да, — в его спокойствии кроется жестокость. — Эта вещь — часть твоего наряда. Его неотъемлемая деталь.

— Я не буду этого делать, — ногти впиваются в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы.

Не повышая голоса, он растягивает губы в улыбке, лишенной тепла, и властно берет меня за подбородок, а его пальцы сжимаются на моей коже с непреклонной силой металла.

— Ты будешь. Потому что я так сказал. Потому что свобода твоего отца, его жалкая, никчемная жизнь, зависит от того, насколько точно ты исполняешь мои правила. Все мои правила. Или ты забыла?

Мой взгляд замирает на обтекаемой черной штуке, и меня разрывает изнутри. Паника и омерзение смешиваются с абсолютно постыдным уколом острого, извращенного любопытства, порождая жгучую ненависть к себе и еще более яростную ненависть к нему.

— Зачем? — мой голос дрожит. — Это унизительно.

— Именно, — выдыхает он мне в губы. — Чтобы ты ни на секунду не забывала, кому принадлежишь. Чтобы, улыбаясь другим мужчинам, ты чувствовала меня. Внутри. И не забудь. Никакого белья.

Он отпускает меня и ждет, позволяя мне утонуть в оглушающей ясности того простого факта, что выбора у меня нет и никогда не было.

Дрожащие пальцы смыкаются на холодном, тяжелом силиконе, и я захожу за ширму, где шуршащий шелк задранного подола открывает доступ прохладному воздуху. Он касается обнаженной кожи между ног, пока кислота стыда жжет нутро, но я с механической отстраненностью исполняю приказ, превращая тело в безвольный объект. Холодное инородное вторжение рождает внутри оскверненную пустоту, и это ощущение собственной загаженности оказывается страшнее любой наготы.

Я выхожу, и мое лицо застывает безупречной маской, а из зеркала смотрит женщина с идеальной укладкой и ненавистью в глазах, которую я не узнаю, хотя только мне и ему известно о грязном секрете, скрытом под роскошью шелка.

Максим подходит, его пальцы касаются моего виска, поправляя несуществующую прядь. Затем он достает телефон. На холодном синем свете экрана появляется черный минималистичный интерфейс с ползунками и кнопками.

— Современные технологии, — его интонации полны садистского удовлетворения. — Несколько режимов. Полный контроль. Даже через стену.

Он проводит пальцем по экрану.

— Просто проверка связи, — объясняет он, и в его глазах вспыхивает хищный огонь. — Удобно, не правда ли? Я могу находиться в другом конце зала и все еще играть с тобой.

— Не надо, — умоляю, мой взгляд мечется между его лицом и телефоном в его руке. — Пожалуйста.

— Решения принимаешь не ты, — отрезает он. — Твоя задача — играть по моим правилам и не выдать себя. Проиграешь — будет хуже. Для всех.

Оглушающая тишина лимузина делает воздух между нами вязким, превращая физическую дистанцию в простой обман. Присутствие его власти настолько тотально, что даже лежащий на колене экраном вниз телефон ощущается кожей как заряженный пистолет.

Бал гремит. Запахи духов, звон бокалов, гул сотен голосов. Вспышки камер ослепляют. Максим подает мне руку, и я вкладываю в нее свои пальцы, холодные, как лед. Его хватка неумолима. Я улыбаюсь мертвой, приклеенной улыбкой.

Его большой палец в кармане брюк едва заметно двигается.

Начинается.

Глубоко внутри зарождается тихое, едва ощутимое жужжание, и его пульсация, одновременно намёк и предупреждение, заставляет мои пальцы судорожно сжаться на его локте. Он не смотрит на меня, лишь кивает кому-то, сохраняя на лице маску вежливого безразличия.

Все смотрят на нас.

«Новая игрушка Власова?»

«Дочь Исаева. Говорят, он ее разорил, а теперь выгуливает».

Сквозь музыку просачивается их шепот, заставляя мои губы растянуться в улыбке, от которой до боли сводит стиснутые челюсти.

Внезапно дорогу нам преграждает высокий мужчина с сальной улыбкой и слишком цепким взглядом. Игорь Архаров. Главный враг Максима. Я видела его на фотографиях в бизнес-журналах.

— Максим Константинович, какой сюрприз, — его голос вкрадчив, будто смазан маслом. — И какую очаровательную спутницу вы скрывали до сегодня.

Максим отвечает ему холодно, но Архаров уже смотрит на меня.

— Полина, верно? Я много о вас слышал. Ваш отец… достойный человек.

Ложь, сочащаяся из каждого его слова, обретает физическую форму в его руке, которая нагло берёт мою руку, и обжигает своими губами, подражая франтам средневековья. От этого навязчивого, влажного тепла мышцы живота мгновенно каменеют, и я перестаю дышать.

В этот момент вибрация внутри меня взрывается. Из тихого жужжания она превращается в яростный, злой гул. Резкий, глубокий, бьющий точно в цель. Воздух замирает в груди. Ноги подкашиваются. Максим подхватывает меня за талию, стискивая до боли. Он смотрит не на меня, а на Архарова. Взглядом, способным заморозить ад.

— Руки убрал, — произносит Максим тихо. В оглушающей тишине, возникшей между нами, его слова звучат как выстрел.

Архаров убирает руку, его улыбка становится хищной.

— Бережешь свою игрушку, Власов? Правильно. Красивые вещи легко испортить.

Он уходит, а я остаюсь стоять, вцепившись в Максима, как в спасательный круг. Нестихающая вибрация меняет ритм, сбиваясь на короткие, мощные, безжалостные толчки, от которых мои внутренности судорожно сжимаются, а по телу разливается тепло, вспыхивающее невыносимым жаром.

— Улыбайся, — шипит Максим мне в ухо. — Улыбайся, милая.

Я улыбаюсь, сама не зная как, и непрошеные слезы унижения и возбуждения превращают огни зала в дрожащие, расплывчатые кляксы. Мы движемся дальше, а он дергает за невидимые нити, управляя моим телом. Вибрация стихает, когда мы говорим с кем-то незначительным, но взрывается новой силой внизу живота, едва к нам подходит очередной «важный гость». С каждым таким толчком постыдная влага пропитывает тонкую ткань, заставляя дорогой шелк платья предательски липнуть к бедрам.

Слепящие вспышки фотокамер заставляют мир исчезнуть. Максим прижимает меня к себе, и его бедро вжимается в мое с непреклонной твердостью. Сквозь тонкую ткань платья и дорогой костюм ядовитое осознание его возбуждения проникает в тело, отзываясь тугим спазмом внизу живота. Он упивается этим, моим публичным унижением, нашей извращенной игрой на публику.

— Улыбайтесь!

Я улыбаюсь. И в этот момент он выкручивает мощность на максимум. Вибрация становится невыносимой. Больше не жужжание, а визг, который слышу только я. Он пронзает каждую клетку. Спазм скручивает низ живота, первая волна неконтролируемого удовольствия подкатывает к горлу, угрожая вырваться стоном. Я впиваюсь ногтями в его плечо, готовая кончить прямо здесь, перед сотнями глаз.

И вдруг… тишина.

Резкая, оглушающая боль несбывшейся разрядки прошивает дрожащее тело, когда он обрывает все на самом пике, оставляя меня содрогаться в унизительной, неутоленной судороге в шаге от пропасти.

— Устала? — его губы касаются моего уха. Горячее дыхание на холодной от пота коже. — Ты великолепно держишь лицо, когда тебя имеют на глазах у всех. Я почти поверил в твою улыбку.

Ненавижу его так, что мир сужается до темной точки.

В лимузине он снова утыкается в телефон, и каждая секунда растягивается в медленную пытку.

— Нет… — хриплю я. — Пожалуйста. Довольно, я больше не могу.

— Можешь, — перебивает он, не глядя на меня. — И будешь.

Максим снова включает, и низкая, ровная, неумолимая вибрация возвращается, чтобы мучить, дразнить и напоминать, но не доводить до пика. Я сижу, до боли стиснув зубы, и отчаянно борюсь с пониманием, которое пронзает сознание ледяной иглой. Он не просто унизил меня, он создал между нами грязную и порочную тайну, принадлежащую только нам. Сама мысль об этой общности пугает куда сильнее его жестокости.

Когда двери пентхауса закрываются за нами, отрезая от мира, я падаю на колени. Не от слабости. От полной, безоговорочной капитуляции. Шелк платья лужей растекается по мраморному полу.

Максим стоит надо мной и нажимает что-то на экране.

Вибрация смолкает, и в навалившейся тишине я дышу рвано, как загнанный зверь, пока внутри разверзается сосущая, влажная, требующая пустота.

Он наклоняется, берет меня за подбородок, заставляет поднять голову. Синий свет экрана телефона снизу подсвечивает его лицо, превращая в демоническую маску.

— Ты хорошо играла свою роль, — его низкий, хриплый рокот вибрирует в груди. — А теперь я хочу услышать, как ты будешь стонать по-настоящему.

Сдерживаемые весь вечер слезы наконец текут по щекам, оставляя на коже горячий след не слабости, а сокрушительного поражения.

Самое ужасное и постыдное жжется внутри обжигающим осознанием того, что я хочу этой настоящей, животной разрядки, хочу, чтобы он наконец заполнил унизительную пустоту, покончив с этой бесконечной пыткой через приложение.

Максим протягивает руку. Смотрю на его ладонь, потом на телефон в другой руке. На черный экран, ставший ключом от моего сегодняшнего ада.

И я принимаю его руку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 13

ПОЛИНА

Максим помогает мне встать. Его руки, которые только что были орудием моего унижения, теперь ловят меня под коленями и под спиной, поднимая как перышко. Мое тело обмякло, лишенное воли, и я просто обвиваю его шею, чувствуя, как шелк платья холодно прилегает к его рубашке.

Он не идет к двери. Он вжимает меня в стену, и его губы обрушиваются на мои со стремительной, всепоглощающей жаждой, в которой нет ничего от поцелуя, но есть все от завоевания. Мир сужается до этой точки, до его языка, властно проникающего в меня. Я отвечаю с такой же дикой, отчаянной силой, кусаю его нижнюю губу и чувствую на языке солоноватый привкус крови, уже не понимая, где его, а где моя.

Максим отрывает губы, и воздух обжигает намокшую кожу. Я хрипло дышу, цепляясь взглядом за его глаза. В них нет триумфа. В них горит что-то более глубокое и первобытное, от чего сжимается все внутри. Одной рукой он продолжает прижимать меня к стене, его бедро твердо упирается между моих ног, надавливая на ту пульсирующую, разгоряченную точку сквозь тонкий шелк. Другую руку он опускает.

Его ладонь ползет вверх по моему бедру, скользя под шелком платья, и его пальцы, ставшие теплыми и влажными от прикосновения к моей коже, находят сначала мои вздрагивающие от жара складки, а затем и силиконовый корпус, все еще плотно прилипший ко мне изнутри. Он обхватывает вибратор, и начинается медленное, невыносимо преднамеренное извлечение. Мое тело сжимается вокруг уходящего предмета судорожным, жалким спазмом прощания. Когда он вытаскивает его окончательно, между моих ног возникает пустота... резкая, холодная, обнажающая все до дрожи.

Он прячет мокрый прибор в карман своего пиджака. И его палец, скользкий от моих выделений, проводит по моей оголенной коже, от лобка вверх, к пупку. Этот след горит.

— Тише, — говорит он хрипло, прижимаясь лбом к моему. Его дыхание пахнет мной, моей кровью с его губы, коньяком. — Слышишь? Это твой пульс. Теперь он мой.

Его дыхание горячее и прерывистое у моего уха.

— Держись крепче.

В его словах звучит не просьба, а обещание, которому я повинуюсь, вцепляясь в него ногами и руками, словно лиана. Мои ноги инстинктивно обвивают его бедра, пятки впиваются в напряженную сталь спины. Из его груди рождается низкий, одобрительный рокот, и руки сжимают меня крепче, впечатывая в холодную штукатурку стены, а его твердость сквозь тонкую ткань платья вжимается в самый низ живота, прямо в эпицентр разгорающегося там пожара.

Оттолкнувшись от стены, Максим проносит меня по коридору. Пока он движется широкими, уверенными шагами сквозь полумрак, который рассеивает лишь свет из открытой двери его спальни, его взгляд остается прикованным к моему лицу, а мой тонет в его.

Его губы снова находят мои в движении, и этот поцелуй медленнее, глубже. Он исследует, забирает, дает. Я теряю ориентацию в пространстве. Есть только качающийся ритм его шагов, твердость его рук подо мной, влажная теплота его губ и нарастающее, пульсирующее давление там, где наши тела соприкасаются. Я чувствую каждое движение его мышц под собой, каждый его вдох, который поднимает его грудь и прижимает меня к ней.

Мы пересекаем гостиную, и скользящие по его лицу тени ночного города делают его черты то резкими, то размытыми. Он целует уголок моего рта, затем опускается к шее, и его зубы легонько сжимают чувствительную кожу у ключицы, отчего я вскрикиваю, а тело выгибается в его руках, прижимаясь еще теснее. Тихий, хриплый смех рождается в его груди, и он продолжает путь со мной на руках.

В дверном проеме его спальни он на мгновение останавливается. Его глаза скользят по моему лицу, по моим губам, опухшим от поцелуев, по груди, быстро вздымающейся под мокрым шелком.

— Ты знаешь, куда я тебя несу? — его голос звучит густо, как темный мед.

Киваю, не в силах вымолвить ни слова, ведь я знаю, что меня несут в самое сердце его логова, в средоточие непроглядной тьмы.

— И ты все еще не пытаешься убежать.

В его тоне звучит не вопрос, а констатация факта, пронизанная странным, почти невероятным уважением.

Я не отвечаю. Просто притягиваю его лицо к своему и снова целую, давая ему ответ языком, зубами, всем своим телом, прижатым к нему. Ответ, который отрицает все мои принципы, всю мою ненависть, всю мою прежнюю жизнь. Я больше не могу. Эти пытки туманят мой разум, тело горит и становится неконтролируемым...

Максим входит в спальню, и дверь захлопывается за нами.

Он пересекает огромное пространство комнаты, такой же минималистичной и холодной, как он сам. Темный полированный бетон пола поглощает звук его шагов, отражая длинные полосы света от скрытых светильников. Стены, выполненные из голого бетона и панорамного стекла, распахивают вид на ночной город, чьи бесчисленные огни мерцают холодно и далеко, словно звезды в другой галактике. В самом центре этого бетонного и стеклянного холода возвышается низкая массивная платформа кровати, застеленная черным шелком и напоминающая не место для сна, а алтарь для жертвоприношений.

Максим подходит к краю и опускает меня на кровать.

Медленно, как во сне, опускаюсь на спину. Шелк холодит кожу. Кладу руки вдоль тела, ладонями вниз, впиваясь пальцами в ткань. Смотрю в чернильный потолок, где отражаются блики городских огней.

Он наклоняется, и откуда-то из-под кровати берет веревку. Шелк скользит по внутренней стороне моей лодыжки, вызывая взрыв мурашек.

— Зачем? — мой голос хриплый, чужим эхом в тишине комнаты.

Максим не отвечает сразу. Его пальцы начинают работать, обвивая лодыжку шелковистой лентой, завязывая не простой узел, а сложный, витиеватый переплет. Узор, похожий на японскую каллиграфию.

— Чтобы ты не убежала, — наконец говорит он, и его глаза поднимаются на меня. В их глубине отражаются блики, превращая серые радужки в расплавленное серебро. — Инстинкт заставит тебя бежать не от меня, а от того, что будет происходить с твоим телом, ведь боль, наслаждение, страх и экстаз окажутся слишком сильны. Эти узлы не дадут тебе сбежать, но подарят возможность полностью отдаться ощущениям, не думая и не сопротивляясь. Прими их не как ограничение, Полина, а как дар абсолютного доверия.

Он говорит так, словно открывает великую истину, облекая свою волю в извращенную логику, перед которой мой разум пасует. Когда он повторяет ритуал со второй веревкой, затягивая изящный плен на другой лодыжке, я остаюсь лежать связанной по рукам и ногам, полностью открытой. Дикий животный страх тонет в волне парализующего спокойствия, потому что бороться и принимать решения больше не нужно, а все мое существование теперь сводится к тому, чтобы просто чувствовать.

Когда он приступает к рукам, я не сопротивляюсь. Он поднимает мои запястья, перекрещивает их над головой, прижимает к шелковой наволочке. Его ловкие и уверенные пальцы оплетают их шелком. Каждое прикосновение, каждое движение веревки фиксируется в моем сознании с болезненной, гиперреалистичной четкостью. Шелк поет на коже, мягко впиваясь при каждом моем движении.

Максим отстраняется, и его взгляд, лишенный грубой похоти, медленно обводит контуры моего связанного тела с первобытным голодом, научным любопытством и благоговением создателя, созерцающего свое творение.

— Ты прекрасна вот так, — его голос тихий, чуть хриплый. — Совершенно беззащитная. И от этого — абсолютно сильная. Только сейчас ты настоящая. Без своих стен. Без своего сарказма. Просто женщина. Моя женщина.

Эти слова падают на мою кожу горячими каплями воска. Он отходит к кровати, начинает раздеваться, не отрывая от меня взгляда, расстегивает рубашку. Пуговицы с тихими щелчками отскакивают одна за другой. Сброшенная на пол ткань обнажает мускулистый торс с четкими линиями пресса и шрамами, что тянутся через грудную клетку. Белые, тонкие, словно следы от когтей, они кажутся историей его жизни, высеченной на коже, повестью о боли, которую он превратил в силу.

Его руки опускаются на пряжку ремня. Металлический звук защелки, он расстегивает брюки, и они падают к его ногам. Он стоит надо мной в черных боксерах, и я вижу четкий, мощный контур его эрекции под тканью. Сглатывая слюну, которая скопилась то ли от страха, то ли от возбуждения, которое сопровождает меня сегодня весь день.

Вес его тела заставляет матрас прогнуться. Он не набрасывается, просто опускается рядом, на колени, и его руки ложатся на мои бедра. Большие, горячие ладони охватывают кожу, и от этого простого прикосновения все мое тело вздрагивает.

Максим начинает с медленного, исследующего поцелуя, и когда его сухие, мягкие губы касаются моих, мир схлопывается в эту единственную точку соприкосновения. Его язык властно скользит по линии губ, безмолвно требуя впустить, и я подчиняюсь с предательским, непрошеным стоном. В этом жесте нет грубости, но есть нечто гораздо страшнее: чистая, неоспоримая власть, которая высасывает моё дыхание и разум, оставляя только животный отклик тела.

Его поцелуи спускаются ниже, с шеи на ключицы, и замирают в ложбинке, опаляя кожу горячим дыханием. Он сдвигает чашечку корсета, и его губы находят сосок, накрывая его не жадно, а с почтительной, изучающей сосредоточенностью. Острая сладкая боль пронзает меня от макушки до пят. Я выгибаюсь, натягивая веревки, и тугой шелк впивается в кожу, добавляя новый оттенок ощущений, где легкое жжение становится осязаемой границей, за которую мне не вырваться.

— Максим… — его имя срывается с моих губ впервые не как ругательство, а как мольба. Как признание поражения.

— Я здесь, — задирает он подол моего платья по самую грудь и шепчет в кожу моего живота. — Я всегда буду здесь.

Его пальцы скользят по внутренней стороне бедра, превращая меня в сплошное, замершее ожидание. Легкое, почти невесомое касание заставляет тело вздрогнуть, отзываясь в самом центре, где все еще невероятно чувствительно, влажно и готово к нему. Он смотрит мне в глаза, и его палец медленно, сантиметр за сантиметром, входит внутрь.

Он останавливается, погрузившись до первой фаланги, и повисшая тишина звенит от его тяжелого дыхания и давящего жара лба на моем бедре.

— Дыши, — его голос хриплый от напряжения, от сдерживаемой силы, и именно поэтому не понятно кому он приказывает. Мне? Или все же самому себе?

Пытаюсь дышать, но воздух отказывается идти в легкие, и все мое существо концентрируется на его чужеродном, неумолимом присутствии. Прежде казавшееся вторжением, оно теперь ощущается как заполнение его волей.

Медленное, щекочущее движение рождает внизу живота тяжелую теплую волну. С моих губ срывается стон, который звучит уже не протестом, а чистым изумлением, открытием.

— Вот так, — шепчет он, и его палец уходит глубже, находит внутри какую-то точку, от которой все мое тело вздрагивает судорожным спазмом удовольствия. — Вот она. Твоя истина. Она здесь. В твоем теле. И она хочет меня.

Когда он добавляет второй палец, вспышка острой, обжигающей боли мгновенно тонет в нарастающем давлении, в невыносимом чувстве разрывающей изнутри полноты. Реальность сужается до нескольких осязаемых точек, которыми становятся блики на темном потолке, впивающийся в кожу шелк и его тяжелое дыхание. Танец его пальцев внутри меня выбивает из груди рваные, бессвязные звуки, превращая всхлипы в стоны, а стоны в его имя, повторяемое снова и снова.

— Пожалуйста… — я не знаю, чего я прошу. Остановиться? Продолжить? Умереть от этого?

Когда он убирает пальцы, из меня вырывается жалкий, непроизвольный звук протеста, словно я лишилась чего-то жизненно важного. Он поднимает их к своим губам, облизывает, не отрывая от меня взгляда.

— Сладкая, — произносит он, и в этом слове звучит удовлетворение хищника, отведавшего долгожданную добычу. — И вся моя.

Максим встает с кровати, и на мгновение я думаю, что все кончено и он снова не довёл начатое до конца. Но он лишь сбрасывает с себя последнюю деталь одежды. Его член напряженный, темный от возбуждения, кажется мне оружием. Он возвращается ко мне, становится на колени между моих все еще раздвинутых ног, подхватывает меня под бедра, приподнимая навстречу своему взгляду, который серым, непроницаемым, горящим изнутри пламенем впивается в меня, пригвождая к постели.

— Смотри на меня, — приказывает он, и в его голосе слышится сталь. — Я хочу видеть твои глаза, когда я войду и чтобы ты видела мои.

Он направляет себя, обжигая кожу волной исходящего от него жара. Напряженные мышцы шеи, до боли сведенные челюсти и капля пота, медленно ползущая по виску, выдают отчаянное усилие, с которым он сдерживается из последних сил.

— Скажи, что ты хочешь этого, — низкий, хриплый рык, рвущийся из самой глубины груди. — Скажи.

Горло мертвой хваткой сжимает гордость, последний оплот моего сопротивления, заставляя меня молчать. Он придвигается ближе, и когда его кончик касается кожи, все тело пронзает одна судорога, сотканная из животного страха и всепоглощающего желания.

— Скажи, Полина. Или я уйду. И мы никогда к этому не вернемся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14

ПОЛИНА

В этой жестокой пытке, где он оставляет меня на грани, связанную, разверстую и обезумевшую от потребности, ненависть вспыхивает с новой силой, но уже не чистая, а липко смешанная с чем-то темным, сладким, с животным голодом и унизительным признанием собственного поражения. Я наконец-то с кристальной ясностью понимаю, что ждала именно его. Ведь с того самого момента нашей первой встречи он поразил меня своей аурой власти и хищности. Именно поэтому я подсознательно искала именно такого мужчину, и не подпускала никого так близко...

— Я… — голос ломается. — Я хочу.

Максим не делает ни движения назад, ни вперед, застыв в идеальном, напряженном равновесии.

— Хочу что?

Горячие и соленые слезы текут по вискам, попадают в волосы. Закрываю глаза, но он немедленно приказывает:

— Открой. Смотри на меня.

Меня встречает его лицо, искаженное напряжением, и глаза, в которых горит холодный огонь.

— Хочу тебя, — вырывается у меня, сжигая остатки гордости сильнее любого стыда. — Пожалуйста.

Он входит.

Мир взрывается белым, слепящим светом. Боль, острая, режущая, прожигающая насквозь. Я кричу, и крик рвет горло, сотрясая связанное тело. Он замирает глубоко внутри, и его лицо над моим искажено гримасой невероятного напряжения и чего-то еще… боли? Сострадания? Он опускает голову, его лоб касается моего. Его дыхание горячее и прерывистое у моего рта.

— Дыши, солнышко, — шепчет он, и его губы дрожат. Голос срывается, теряет властные нотки. — Дыши. Самое страшное позади. Все будет хорошо. Я обещаю.

Максим начинает двигаться. Медленно, бесконечно осторожно, как будто боится сломать хрупкую драгоценность. Боль отступает, уступая место странному, непривычному чувству заполненности. Каждое движение, каждый толчок задевает ту самую точку внутри, и волны удовольствия начинают накатывать поверх боли, смешиваясь с ней, создавая невыносимую, божественную смесь. Боль и наслаждение сплетаются в один клубок, и я уже не могу отличить одно от другого.

Слезы высохли, и я исполняю его приказ, не отрывая взгляда, наблюдая, как его глаза затягивает темной пеленой наслаждения, а на лбу выступает испарина. Зрелище его уязвимости, дрожь ресниц и приоткрытые в беззвучном стоне губы дарят мне ощущение власти, пьянящее сильнее любого оргазма. Непобедимый Максим Власов дрожит надо мной, сломленный той первобытной силой, что родилась между нашими телами.

Под его ускоряющимся ритмом веревки натягиваются, впиваясь в кожу поющим шелком, а я подаюсь навстречу, насколько позволяют узлы, ведомая не болью или стыдом, а лишь безумным, всепоглощающим стремлением к пику, что скручивается внизу живота раскаленной пружиной, готовой вот-вот взорваться.

— Максим, я… я не могу…

— Можешь, — он рычит, и его толчки становятся резче, глубже, попадая точно в самую суть меня. Каждый удар выбивает из груди стон. — Кончай. Кончай для меня. Отдай мне все. Все, что у тебя есть.

Пружина лопается. Тишину комнаты разрывает мой дикий, нечеловеческий крик, рвущийся из самого нутра. Волна удовольствия смывает меня, сметает границы тела и разума. Я кончаю, судорожно сжимаясь вокруг него, и чувствую, как его тело напрягается в последнем, мощном толчке. Он издает низкий, сдавленный стон, почти рык, и его тепло разливается внутри меня, добавляя новые спазмы к уже бушующему внутри шторму.

Максим падает на меня, его вес прижимает меня к матрасу, и веревки впиваются в кожу. Мы лежим так, оба дрожим и пытаемся отдышаться. Он целует мое плечо, мое горло, шепчет что-то бессвязное, хриплое. Его губы горячие и влажные на моей коже.

Он поднимается, его рваное дыхание нарушает тишину. С нежностью, совершенно немыслимой после того, что только что произошло, он принимается развязывать узлы, и я замечаю, как его пальцы, час назад действовавшие с безжалостной точностью, теперь едва заметно дрожат. Шелк соскальзывает с моих запястий, и в онемевшие руки возвращается жизнь, обжигая кожу мириадами колючих иголок. Вместе с болезненным притоком крови приходит и пьянящее, головокружительное чувство свободы, от которого я издаю тихий стон.

Когда последний узел развязан, он ложится рядом, притягивает меня к себе, прижимая спиной к своей груди. Его влажная от пота и тяжелая рука ложится мне на живот.

Я лежу, уставившись в окно на далекие огни города, и тело пронизывает глубокая, приятная боль, словно все внутри разобрали и собрали заново, но уже совершенно иначе. Липкая влага медленно стекает по внутренней стороне бедер, а поворот головы обнажает на простыне подо мной небольшое, ржавое пятно крови.

Максим тоже видит. Его рука сжимается на моем живота, пальцы впиваются в кожу почти больно.

— Теперь ты моя, — произносит он хрипло, голос срывается. — Не по контракту или долгу. По праву крови.

Закрываю глаза. Нет сил даже на сарказм. Нет сил ненавидеть. Есть только опустошающая, всепоглощающая усталость и странное, тихое чувство… завершенности. Здесь, в его постели, в его руках. Тело ноет, а между ног пульсирует теплое, липкое напоминание о том, что произошло. О том, что я сломалась. Сдалась.

Максим целует меня в макушку, и его губы задерживаются там на мгновение дольше, чем нужно для простой ласки.

Его рука осторожно скользит по моему бедру, и я чувствую, как его пальцы касаются влажной кожи, останавливаются на следствии только что случившегося. Он не отдергивает руку. Он проводит по коже ладонью, медленно, почти с любопытством, как будто считывая информацию кончиками пальцев. Тихий, глубокий звук, похожий на рычание удовлетворения, вырывается у него из груди.

— Встать не сможешь, — констатирует он, и в его голосе нет насмешки, только констатация факта. — Ноги дрожат. И не только ноги.

Он не спрашивает, а просто наклоняется, подхватывает меня одной рукой под колени, другой под спину и без усилий отрывает от пола. Инстинктивно обвиваю его шею, прижимаясь лицом к его груди и вдыхая густой, животный, властный аромат его кожи, пропитанной потом, сексом и мной. Этот запах проникает в кровь, вплавляется в память, и что-то темное глубоко внутри меня отзывается на него покорным, утробным спазмом.

Максим несет меня через спальню, внося в огромное пространство ванной, отделанной черным матовым мрамором и стеклом, где в центре, подобно бассейну, утоплена овальная чаша. Он опускает меня на ее край, и ледяной холод камня мгновенно обжигает кожу ягодиц. Я сижу с опущенной головой, не в силах поднять взгляд, пока он одной рукой властно держит меня за плечо, а другой открывает кран и добавляет в наполняющуюся горячей водой купель несколько капель густого масла из темного флакона. Резкий, чистый аромат кедра и пихты тут же заполняет влажный воздух, беспощадно вытесняя собой интимный запах секса, пота и его кожи.

Он проверяет температуру воды внутренней стороной запястья, потом снова берет меня на руки и осторожно, как что-то хрупкое и бесценное, опускает в воду. Горячая жидкость обволакивает тело, и я стону от облегчения. Мышцы, зажатые болью и напряжением, начинают понемногу отпускать.

Максим не уходит. Он заходит в ванну напротив меня. Вода поднимается до его груди, обрисовывая рельеф мышц. Он берет мягкую мочалку из темной губки, наливает на нее гель с тем же хвойным запахом и начинает мыть меня.

Его методичные, почти ритуальные движения начинаются с плеч, где он осторожно смывает соль высохшего пота, а затем спускаются к груди, обходя чувствительные, набухшие соски касаниями, которые становятся все легче, почти воздушными. Он промывает каждую складку и каждый изгиб, словно совершает обряд очищения, смывая с меня не просто физические следы, а весь этот вечер, вобравший в себя унижение бала, боль первого раза, слезы и позор.

Когда мочалка опускается ниже живота, я инстинктивно сжимаюсь, пытаясь закрыться. Он останавливается, смотрит на меня. Его глаза в полумраке ванной кажутся почти черными.

— Доверься, — говорит он тихо, и в его голосе нет привычного приказа. Есть что-то другое. Почти просьба. — Я не причиню тебе боли. Никогда больше не причиню такой боли.

Я с усилием заставляю сведенные мышцы расслабиться. Он осторожно промывает кожу между ног, и вода вокруг меня окрашивается в бледно-розовый цвет, унося с собой тонкие кровавые нити. Его взгляд фиксирует это, и челюсть тут же каменеет, выдавая напряжение острыми желваками на скулах. Он не произносит ни слова, лишь продолжает омовение с еще большей, почти благоговейной нежностью, пока вода вновь не обретает свою первоначальную прозрачность.

Максим моет мои ноги, разминая пальцами свод стопы, и от этого простого, почти медицинского прикосновения по спине бегут мурашки. Потом он заставляет меня наклониться вперед, чтобы вымыть спину, и его пальцы втирают гель вдоль позвоночника, разминая каждый позвонок. От его рук исходит такая концентрация, такое безраздельное внимание, что я чувствую себя единственным объектом в его вселенной. Центром.

Он выходит первым, и вода вокруг меня мгновенно стынет. Потоки сбегают с его тела, чертя мокрые дорожки по темному мрамору, пока он берет огромное пушистое полотенце цвета сланца и разворачивает его перед собой.

— Вставай.

Я поднимаюсь, дрожа от слабости и переизбытка ощущений, и он тут же окутывает меня полотенцем, принимаясь молча и сосредоточенно растирать тело, согревая. Он вытирает каждую каплю, промакивает волосы с выражением лица хирурга, который только что собрал из россыпи осколков нечто бесценное.

Максим оборачивает бедра сухим полотенцем и снова подхватывает меня на руки. Мое тело, уже привыкшее к его власти, обмякает и покоряется, пока он несет меня обратно в спальню. Опустив меня в глубокое кресло у камина, он подходит к кровати, и его движения обретают непривычную, экономичную точность. Он срывает испачканные простыни, отбрасывает их в корзину для белья, а затем застилает постель свежим, прохладным полотном, благоухающим чистотой.

Он возвращается и снова подхватывает меня на руки, но я уже не обвиваю его шею, а лишь позволяю ему нести мое тело к постели, где он укладывает меня, ложится рядом и накрывает нас обоих тяжестью шелкового одеяла.

Максим притягивает меня к себе, и теперь уже не спиной, а лицом к своей груди. Я прижимаюсь щекой к его коже, слушаю ровный, мощный стук его сердца. Его рука лежит у меня на пояснице, большой палец медленно водит по коже туда-сюда, бессознательный, успокаивающий жест.

В тишине комнаты слышно только наше дыхание. Он засыпает, держа меня в охапке, как будто боится, что я испарюсь, как сон. И тихий, безжалостный голос в глубине моего сознания, который шепчет то, чего я боюсь больше всего:

Это только начало.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец