Его сводная победа

1 - Я твой отец

Марк

Ненавижу этот гребаный мир, в котором приходится спать в машине и выживать на косарь в неделю.

В лучшем случае. Черт.

Со всей дури я хлопаю дверью машины. Откидываюсь на сиденье и закрываю глаза, стараясь игнорировать жалобное урчание желудка.

Однажды кто-то дохера умный заявил, что в современном мире без работы не останешься. Мол, всегда есть возможность работать курьером или таксистом — а уж они-то зашибают чуть ли не наравне с эскортницами. Так говорят, да.

Хотите знать, как оно бывает в реальности?

В такси тебя не берут. Потому что на раздолбанных «грантах» уже давно не таксуют даже на самом дешманском тарифе. А денег на машину получше или аренду у тебя нет, а любой таксопарк просит кучу документов, которые тоже надо исхитриться как-то оформить.

В приложении для курьеров тебя блокируют после жалобы какой-то неадекватной бабищи, заявившей, что я украл ее заказ. Телке не хотелось платить за ужин, идиоту из техподдержки было в падлу разбираться, и вот волшебный источник бабла иссякает на глазах.

Что у нас остается?

Приложение «Услуги»: разнорабочие, грузчики, курьеры по вызову. Кидают чуть реже, чем каждый раз. Вот и сегодня я честно отвез целую гору документов из одного филиала какой-то говнориэлторской шарашки в другой, а в качестве оплаты получил две сотки. Потому что опоздал. Я ж, мать их, повелитель пробок. Или они предполагали, что я поеду с тремя здоровыми коробками на метро?

На этом варианты заработать заканчиваются. Без прописки, без трудовой, без ИНН и прочего дерьма ты даже с паспортом никто и звать никак. Бомж. Парень, вот уже два года живущий в машине.

Начиналось все до банального просто. Оставшись в семнадцать лет без матери и других родственников, способных взять опеку, я запихал в рюкзак все, что смог унести, оставил записку, что в детский дом не пойду, а если попробуют заставить — сильно пожалеют. И свалил на ближайшей электричке куда глаза глядели.

А глядели они к давнему приятелю по дворовому хоккею, Андрюхе. Он был старше на три года и уже давно жил отдельно от родаков, учась в колледже. Андрюха оказался красавчиком: приютил, пристроил на подработку в автомастерскую, организовал мне права и помог купить старенькую «Ладу Гранту». А потом, дурак, связался не с теми людьми и поехал на зону. А мне пришлось съезжать с хаты: оплачивать аренду в одного я не мог.

У меня есть целая куча лайфхаков на все случаи жизни: где принять душ, где перекантоваться пару дней, если кончились бабки на бензин, где спрятаться от мороза, а где подцепить девчонку на ночь, насрать ей в голову тупой романтикой и трахнуть. Не то чтобы я этим прямо горжусь, но почему нет, если все по взаимному согласию и к взаимному удовольствию?

И все же я прекрасно понимаю, что долго так продолжаться не может. Если сломается машина — мне конец. Если я заболею — мне конец. Если не удастся заработать денег — мне конец.

Из этого замкнутого круга нет выхода, а тот, кто говорит «выход есть всегда» — нагло врет и не краснеет. Я искал этот выход много лет. Меня даже дворником не берут!

Ах да, забыл. Есть ведь телефонное мошенничество.

Порой этот вариант кажется не таким уж дерьмом: в тюрьме хотя бы кормят и есть крыша над головой.

Я заставляю себя перестать думать о херне. Завожу двигатель, ставлю телефон на зарядку и листаю новые заказы в приложении. Но ни один мой отклик не принимают в работу. И я откидываю сиденье, чтобы немного поспать. Когда спишь, жрать не так хочется.

Из дремоты меня вытаскивает стук в окно. Я раздраженно приподнимаюсь, намереваясь высказать этому дятлу все, что о нем думаю.

— Чего тебе? Стою по правилам, никому не мешаю, жду заказ. Такси надо?

В мое окно пялится какой-то странный мужик. Лет сорока пяти, может, сложно сказать. С коротко стриженными волосами и цепким, слегка жутковатым, взглядом. Неплохо одетый мужик — в явно дорогой куртке, с крутыми часами на запястье. Вряд ли он сядет в мою машину, разве что его кинул водитель, а мужик опаздывает в аэропорт.

Но увы, ему нужно вовсе не такси.

— Румянцев Марк Сергеевич? — спрашивает он.

Черт. Когда тебя называют по имени-отчеству — это не к добру.

— А что?

— Мы можем поговорить?

— Мужик, говори, чего надо, или вали. Ты мент, что ли? Так я ничего не нарушил, восемнадцать есть, машина моя, таксую легально, документы показать?

— Не нужно, я не из органов. Мое имя Сергей Серебров. Когда-то я знал твою мать.

Меня накрывает нехорошим предчувствием. Как в мгновения перед особенно сильным раскатом грома. Вдруг кажется, что жизнь в этот момент необратимо меняется.

Серебров делает паузу, как будто слова даются ему с трудом.

— Я твой отец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

2 - Надо было слушать папу

Я настолько в ахере, что не придумываю ничего умнее, чем показать «отцу» средний палец. Серебров вздыхает, словно какой-то такой реакции от меня и ждал.

— Позволь мне объяснить, Марк. Дай мне пять минут. Пожалуйста.

Подумав, я решаю, что хуже уже все равно некуда, и выхожу из машины. Да и любопытство гложет со страшной силой, нет смысла скрывать. Исподтишка я рассматриваю мужика, пытаясь уловить в нас сходство, но получается хреново.

Мы оба высокие, это да, но высоких в мире до хрена и маленькая тележка. У него темные волосы, у меня ближе к каштановым. Носы… как носы, никогда не умел их различать. Ничего общего, короче.

Может, он врет? Или что-то вынюхивает. Может, опер какой-нибудь, решил срубить палку на бездомном идиоте. Или вербовщик на всякие незаконные делишки. Они, конечно, в основном через сеть сейчас работают, но вдруг какие ретрограды еще собирают парней по улицам?

От машины я отходить не намерен. Сначала Серебров явно собирается спорить, но почему-то в последний момент передумывает. Мы так и остаемся у водительской двери.

— Около двадцати лет назад мы с твоей мамой, Румянцевой Аленой Николаевной, встречались. Это был короткий роман, я тогда… гм… переживал тяжелый развод, и твоя мама меня поддержала. Мы были вместе около полугода, когда она вдруг исчезла. Везде меня заблокировала, перестала выходить на связь, переехала. Я решил, что она нашла кого-то получше или на что-то обиделась. Было на что, если честно.

Он умолкает.

— И? На хрена мне эта душераздирающая сопливая история? Чего вам сейчас надо?

— Недавно мне принесли письмо от твоей мамы. Из-за стечения обстоятельств оно попало ко мне в руки только через два года после ее смерти. Она рассказала о тебе и попросила тебя разыскать.

Я стискиваю зубы. Напоминание о маме все еще отдается внутри тупой болью. У меня не было, кроме нее, никого. И вряд ли будет. У жизни на улице редко бывает хэппи-энд.

— Разыскали? Тогда прощаемся.

— Я хочу помочь, Марк. Я не знал о тебе, и этого не исправить. Но хочу тебя узнать. И могу помочь.

— Помочь? Я, по-вашему, нуждаюсь в помощи?

Серебров демонстративно окидывает взглядом машину и кучу хлама на заднем сиденье.

— Полагаю, да. Эй, я не враг. И не собираюсь набиваться тебе в папочки. Твоя мать просила помочь с работой и жильем. Сниму квартиру, сделаю документы, устрою на работу — и будешь вспоминать меня только на пьяных посиделках с друзьями. Что скажешь?

— Скажу, что жил без отца, и еще сто лет проживу. История складная, только вот знаешь, что? Мама, когда я однажды спросил об отце, вдруг призналась, что она его любила, а он оказался женат. Так что иди в жопу, папа. Помоги жене, оплати психиатра, она наверняка за столько лет с тобой головой поехала. Досвидос.

С этими словами я сажусь в машину и трогаюсь с места, оставляя Сергея Сереброва далеко позади, задумчиво (и, как мне кажется, немного виновато) смотреть мне вслед.

И все же, хоть мне и хочется оставаться холодным и равнодушным, я чувствую, как колотится сердце, к лицу приливает жар, а в груди что-то давит, мешая глубоко дышать.

Я злюсь, что реагирую, как несдержанная девица. Но вскоре оказывается, что все намного хуже. К вечеру, когда я нахожу уединенную парковку, поднимается температура. А утром, когда я выхожу из машины, чтобы добрести до аптеки и купить что-то от жара, сознание вдруг выключается и последнее, что я помню, — холодный и мокрый после дождя асфальт.

Как будто судьба, издеваясь, говорит: «Надо было слушать папу».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

3 - Марк

Элина

Люблю Москву с утра. Ни пробок, ни суеты, только чистые светлые улицы, ласковое утреннее солнышко и предвкушение нового дня. Я несусь по шоссе, ведущему от нашего загородного поселка прямиком к клинике, где прохожу летнюю практику.

Кто-то скажет, что проходить практику в клинике отца — это жульничество, а я скажу, что такого объема информации не на каждом предприятии найдешь. Меня обучают всему: от принципов управления до азов — то есть работы с пациентами. Папа считает, хороший управленец должен досконально понимать, как и что в его деле работает. От санитарок до нейрохирургов.

Так что всю эту неделю я как раз буду санитаркой в отделении интенсивной терапии. И немного нервничаю. Одно дело читать всякие стандарты оказания медпомощи и лицензии на медицинские услуги. Другое — контактировать с тяжело больными пациентами. А если я что-то сделаю не так?

Но гораздо больше, чем накосячить на практике, я боюсь подтвердить стереотипы о тупых спортсменах. Больно вспоминать, сколько хейта на меня обрушилось, когда в прессе появилась информация, что Элина Сереброва учится на факультете управления бизнес-процессами. И семью припомнили, и факапы, попавшие в прессу. Как будто то, что я оговорилась в интервью, делает меня клинической идиоткой.

Почувствовав, что снова начинаю заводиться, я сворачиваю к торговому центру. Он, разумеется, еще закрыт, но у входа есть небольшой киоск с божественным кофе. Мне срочно требуется доза кофеина и сахара.

Взяв айс латте с вишневым сиропом — я никогда не изменяю вкусам — я возвращаюсь к машине. И вдруг вижу в отдалении нечто странное.

Сначала я принимаю это за бездомного и уговариваю себя сесть и уехать прочь. Но совесть не дает пройти мимо. А если ему плохо? Хотя конечно ему плохо, ничего хорошего в похмелье нет. И если я снова привезу в клинику бомжа, папа устроит мне хорошую взбучку.

Но все это — доводы разума. А ноги сами несут меня к телу на земле. Подойдя поближе я понимаю: это не бомж. Тело лежит возле старенькой машины с открытой дверью. И, кажется, это молодой парень.

На ходу достаю телефон.

— Здравствуйте, нужна скорая на парковку ТРК «Шторм». Парень молодой, лет двадцать на вид, без сознания. Что? Нет, он не пьяный… Подождите, что значит от часа? А если у него с сердцем плохо? Да откуда я знаю, как давно лежит! Что значит, у вас нет бригад? Вы же скорая! А какой вызов тогда приоритетный?! С ковидом могут и подождать… Что? Нет. Нет, простите, я просто волнуюсь за парня, на алкоголика он не похож. Пришлите бригаду, пожалуйста, как можно скорее. Хотя… не надо, я вызову ему частную скорую. Да, я уверена, спасибо.

Не стоит ругать несчастного диспетчера. Этим летом в столице и впрямь разыгрался новый штамм ковида, бригады на выезде, сорок минут — это еще быстро для вызова «плохо на улице». Придется звонить в MTG.

— Добрый день, Элина Сергеевна, чем могу помочь?

Мой номер там хорошо знают.

— Пришлите скорую к ТРК «Шторм», на парковку.

— Отправляю бригаду. Что у вас случилось? Позвонить Сергею Сергеевичу?

— Не у меня. Какому-то парню плохо, он потерял сознание.

По указаниям диспетчера я проверяю пульс (слава богу, есть!) и замечаю, какой он горячий. Парень с трудом открывает глаза и пытается сфокусировать на мне взгляд, но сознание его путается, а грудь тяжело вздымается. Приложив к ней ухо, я вздыхаю.

— Вы знаете, Оксана Валерьевна, я, конечно, не врач. Но у него, похоже, пневмония. Хрипы даже на расстоянии слышно, а на лбу можно яичницу жарить.

— Так, Элина, немедленно отойди на безопасную дистанцию, это может быть ковид.

Я только отмахиваюсь. Во мне прививок больше, чем в домашней кошке. Мир профессионального спорта жесток. Чтобы участвовать в соревнованиях, приходилось использовать все способы не заболеть, вплоть до народных.

Я почему-то не хочу отходить от парня. Надеюсь, ему легче оттого, что кто-то есть рядом.

— Скорая уже едет, — говорю ему. — Все будет нормально.

Ну, кроме того, что папа не будет в восторге от того, что снова придется платить за чужое лечение. Хотя, я думаю, он все же мной немного гордится. И хоть ворчит, оплачивая счета, ни разу еще не отказал, хотя мог одним словом запретить мне таскать в клинику бомжей и пьяниц.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, чтобы отвлечь бедолагу.

У него очень высокая температура.

— Марк… — Даже имя он произносит с одышкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

4 - Безумие какое-то

Родители редко ругаются. Серьезно, я не знаю ни одной семьи, в которой родоки бы не собачились каждые выходные… кроме нашей. Мама с папой, как любит говорить тетя, «живут душа в душу». Поэтому их голоса привлекают внимание, и я аккуратно крадусь к дверям кабинета отца.

Не то чтобы я часто подслушиваю. Просто сейчас почему-то чувствую, что стоит.

- Знаешь, Серебров, я вот иногда думала… ты – богатый, успешный, красивый. Я постарею, потеряю красоту и энергию, перестану тебя привлекать, ты найдешь любовницу и она родит тебе сына, с которым наши дети будут дружить. Но ты меня охренеть как удивил!

- Брось, Кисточка, - раздается ласковый, но усталый голос отца, - я тоже постарею. И быстрее, чем ты. Поэтому главное – чтобы нам друг с другом было интересно. Вот тебе со мной интересно?

- Охренеть как! Что делать-то будем?

- Понятия не имею. Он меня послал. Причинять добро насильно совершеннолетнему парню не получится. Договариваться он не хочет.

- Но нельзя же его бросить!

- Знаю. Но что ты предлагаешь? Засунуть ему кредитку за шиворот? Купить квартиру, привезти в нее и запереть? Может, обдумает все с холодной головой, и решится позвонить. Я сунул ему визитку, вроде, взял. Остынет, оценит перспективы. Не знаю. Меня больше волнуют дети. Как мы им такое расскажем?

- Словами через рот, - откликается мама. – Ложь приводит вот к таким вот последствиям. Они достаточно взрослые, чтобы понять.

- Не хочу портить Олежке отдых. Расскажу, когда вернется.

- Но Эльке нужно сказать сейчас.

- Думаешь, она меня возненавидит?

- Не думаю, что Элина вообще способна на это чувство.

Поняв, что больше не могу сдерживать любопытство, я захожу в кабинет.

- Мам, Пап, привет. Чего секретничаем?

- Элина!

Мама подскакивает с дивана. Я хмурюсь. Обычно она куда сдержаннее и спокойнее. Что же стряслось?

Папа устало улыбается.

- Заходи, детка. Садись. Как практика?

Хм… значит, отцу еще не доложили, что дочурка снова привезла неплатежеспособного пациента. Интересно, чем он так был занят, что не читал рабочий чат?

Похоже, момента лучше не найти. Папа явно собирается меня чем-то расстроить, значит, простит любой косяк. Особенно совершенный из гуманистических соображений.

- Как раз хотела с тобой поговорить. Сегодня… м-м-м… кое-что случилось.

Мама вздыхает: она уже знает, что я скажу. Либо я подобрала животное. Либо человека. Животное хотя бы пристроить можно, да и ветеринар дешевле частной клиники.

- Я поехала за кофе. И на парковке один парень потерял сознание. Я вызвала скорую. Обычную, как ты учил. Они сказали, что везде ковид, бригада будет минут через сорок-час. И тогда я позвонила в MTG. Я правда испугалась, что у него сердечный приступ или что-то типа того. Он не был пьян, был опрятно одет и лежал рядом с открытой машиной. Явно вышел – и тут же отключился. Не злись!

Папа только отмахивается. Я едва удерживаю себя от того, чтобы присвистнуть. Неужели все так серьезно, что даже на мое воспитание не хочет тратить силы?

- В свое оправдание могу сказать, что у парня двухсторонняя вирусная пневмония и он в реанимации. Температура под сорок и поражение легких такое же. Жить будет, но ближайшие недели три – хреновастенько. Могу я попросить в качестве подарка на день варенья спасти ему жизнь?

- Забудь о нем, я все оплачу. Элина, сядь, пожалуйста.

А вот теперь мне не по себе.

Сажусь рядом с мамой и по выражению ее лица пытаюсь угадать, что случилось. Хорошо, что я подслушала их разговор, иначе решила бы, что они собрались разойтись.

- Зимой я получил письмо. Оно потерялось, его случайно нашла новая хозяйка квартиры, где я раньше жил. Это было письмо от моей бывшей девушки. Я встречался с ней еще до встречи с твоей мамой. Эта женщина была тяжело больна. И поэтому решилась рассказать, что у меня есть сын. Взрослый сын. Из-за того, что письмо потерялось, он оказался в сложной ситуации и вынужден жить на улице. Так что я его разыскал и предложил помощь.

Я молчу, пытаясь уложить новость в голове. У папы есть сын.

Не могу представить его рядом с кем-то кроме мамы. То есть, конечно, я знаю, что папа дважды был женат, да и в целом пользовался у женщин успехом. Но я просто не помню время, когда они с мамой не любили друг друга. И с трудом могу представить его сына.

Какой он? Как жил? Знает ли что-то об отце? А как отреагирует на нас с Олегом, захочет ли общаться?

Стой, Элина. Стой, притормози.

- Значит, у тебя есть сын.

- Да. Это шок и для меня, и для мамы. Поверь, милая, я не бросал своего ребенка, если бы я знал, хоть догадывался, о его существовании, все было бы иначе… Но я бы хотел участвовать в его жизни, понимаешь? Стать ему отцом… насколько это возможно. Ты же всегда мечтала о старшем брате, помнишь? Говорила: надоело быть старшей!

- Мне было восемь, пап. Я точно не имела в виду «хочу в восемнадцать лет узнать, что у меня есть старший брат, который живет на улице». Думаю, мне просто не хотелось получать за косяки в одиночестве. Ты уверен, что ему стоит жить с нами? Может, снимем ему квартиру и сначала познакомимся?

На самом деле я просто боюсь оказаться наедине со взрослым парнем в пустом доме. До холодной дрожи боюсь. Но скорее умру, чем признаюсь в этом отцу.

- Разумеется, я не собираюсь селить этого мальчика здесь. Элина… - Папа подходит, обнимает меня за плечи и утыкается носом в макушку. – Ты всегда будешь моей любимой дочерью, и отсутствие общей ДНК ничего никогда не изменит.

- Я знаю, - вздыхаю я.

- Уверен, вы с Марком подружитесь.

С Марком… погодите-ка… моего брата зовут Марк? Да нет, невозможно, это же безумие какое-то!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

5 - Найденыш

— Сергей Васильевич, — Валентина заглядывает в кабинет, — тут у меня документы на вашего этого… найденыша. Что с ними делать?

— Найденыша?

Серебров отрывается от компьютера и недоуменно смотрит на секретаря. О чем она?

— Парнишка с пневмонией. Реанимация выставила счет, но документы подписывала Элина Сергеевна…

А, точно. Парень, которого подобрала Элька, Серебров и забыл о нем в хаосе последних дней.

— Давай сюда, я оплачу сам.

Едва заметно Валентина улыбается. Элька — местный мем. Скольких она уже притащила с улицы, требуя спасти, вылечить и отогреть? Ладно если людей, как-то раз притащила огромную бездомную собаку. Он даже подумал, что это волк, охреневший от страшной девицы, решившей причинять добро и наносить радость. Оказался милой дворнягой и уже три года живет с ними.

И хоть он ругает дочь за непредсказуемую статью расходов, если вдуматься, жаловаться ему не на что. Другие дети разбивают тачки и бухают на европейских курортах. А Эля к своим восемнадцати и сама небедная девица: успешная карьера фигуристки приносит дивиденды. Так что от него не убудет. В качестве компенсации мирозданию.

— Все будущие счета Румянцева направлять сразу вам? — уточняет Валентина.

— Да, скидывай на поч… погоди, чьи счета?

— Ну парня этого. Румянцев Марк Сергеевич, две тысячи пятого года рождения.

Черт, и когда он привыкнет к тому, что дети две тысячи пятого года уже могут водить, трахаться и жениться. В его голове они все еще где-то между первыми походами на горшок и трехколесными великами. Быстро летит время.

И странно.

Какова вероятность, что в Москве, где только по официальным данным проживает тринадцать с лишним миллионов человек (а по неофициальным еще столько же — если судить по пробкам), именно его дочь на безлюдной парковке встретит его сына и спасет его от пневмонии?

Серебров поднимается.

— Вы надолго? — уточняет Валентина. — Мне еще нужно согласовать расписание на следующую неделю.

— Схожу к найденышу. Справлюсь о самочувствии и заверю, что все счета оплачены. А то решит сбежать в трусах через окно, еще и задницу простудит.

Упрямый осел. Принял бы его предложение — не валялся бы без сознания возле машины. Весь в отца.

Румянцева уже перевели из палаты интенсивной терапии в обычную. Но еще не поставили на ноги. Конские дозы антибиотиков, ингаляции и горсти таблеток — вот его ближайшее будущее на несколько недель. А потом еще реабилитация и… шансов съехать с внезапных родственных связей у парнишки не останется.

— Ну, привет.

Марк хмурится.

— Как вы меня нашли?

— Да не я. Добрые люди нашли, помогли. В больницу вот привезли и подлечили. Я только сегодня узнал. Везучий ты, Марк. Мог бы там и отъехать.

Он надсадно кашляет, и Серебров узнает шевельнувшееся где-то внутри чувство. Оно возникало каждый раз, когда болели Эля или Олег. Детей было жалко, за детей было страшно, детям он был готов отдать свое здоровье, лишь бы они перестали мучиться.

Странно, что это чувство возникло по отношению к Марку. Он ведь видит его второй раз в жизни.

— Мне полагается сказать спасибо?

— Тому, кто тебя спас? Потом скажешь. Или подпиши открытку, передадим.

— Вам. За оплату счетов. Это же не волшебная московская медицина.

— На благодарности не претендую. Но рассчитываю на сознательность. Давай договоримся: ты можешь относиться ко мне как угодно, быть гордым, самостоятельным и независимым. Но только после того, как врач даст добро на выписку. Пневмония — это не прыщ, от нее умирают. Прервешь лечение, выработается резистентность, и недолеченную пневмонию не возьмет ни одна таблетка. Конец, эпилог. Так что лежишь, пока врач не помашет ручкой. Договорились?

Марк долго молчит, и Серебров всерьез размышляет над тем, чтобы запереть его палату. Но вот какая штука: это незаконно. И объяснять ментам, что он хотел как лучше, не хочется. Однажды у него уже был такой опыт, ощущения ниже среднего.

Наконец сын кивает:

— Хорошо. Но это ничего не меняет. Я не стану примерным сыночком и не буду успокаивать вашу совесть.

— Да в жопу совесть, — отзывается Серебров. — От нее постоянно какие-то проблемы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

6 - Вашему папе зять не нужен?

Приход человека, называющего себя моим отцом, выбивает из колеи. Я снова злюсь, а от невозможности уйти из больницы психую. Сам не знаю, почему так реагирую. Любой другой радовался бы на моем месте: объявился богатый папочка. Можно расслабить булки и жить, ни в чем себе не отказывая. А я бешусь и отказываюсь от свалившегося на голову бабла.

Но ничего не могу с собой поделать. Серебров бесит.

Завел интрижку, заделал ей ребенка, бросил, а теперь такой весь в белом «позволь я тебе помогу». Сука. Помогать надо было, когда мы в этом нуждались. А теперь твои бабки никому уже не помогут. И тебе не помогут. Надеюсь тебя жена на хер бросит, узнав обо мне. Хотя сомневаюсь, что он ей сказал. Наверняка надеется провернуть все втихую.

Мне слишком хреново, чтобы свалить, иначе я давно бы уже это сделал, насрав на все обещания. Но каждые несколько минут меня скручивает от адского кашля, а если медсестра чуть задерживается с градусником и лекарствами, подскакивает температура.

Этого стоило ожидать. Странно, что пневмонию я подхватил только сейчас, хотя живу в машине довольно долго. Крепкий, продержался.

Сегодня медсестра другая. Совсем молоденькая, фигуристая и симпатичная. Темные волосы уложены в блестящее идеальное каре, губки полные, вся тоненькая, но очень сексапильная. Даже в мешковатом медицинском костюме. Так интереснее: интрига развивает фантазию.

Как-то сразу вспоминается, что уже почти три месяца нет секса. Когда хочется жрать, вообще не до потрахушек, а чтобы снять хоть какую-то приличную телочку надо ее где-то выгулять. Даже романтичные поездки за город с любованием звездами стоят бабок на винище, закусон и резинки.

К слову, траха в больничке у меня еще не было.

Я живо представляю, как медсестричка сладко стонет у меня на члене, исступленно хватаясь за стойку капельницы, и непроизвольно облизываюсь.

Интересно, меня хватит на хороший секс сейчас, или сердечко в охренении от нагрузок остановится? Вот будет неловко реаниматологу. И Сереброву, опять же, дополнительные расходы.

— Как самочувствие? — спрашивает медсестра.

У нее интересный голос. Я ожидаю мелодичного нежного придыхания, а у нее довольно низкий для девушки тембр. Не странно-низкий, а очень возбуждающий. Спокойный голос, удивительно ей подходящий.

— Уже получше, — хмыкаю я и тут же кашляю.

Нет, все же не выдержу. Обидно.

— Хорошо. Ты едва не умер. Нельзя так, надо обращаться за помощью. Тебя обязаны принять, даже если у тебя нет полиса ОМС или документов.

— Буду знать.

Она наклоняется, чтобы надеть мне на руку манжету тонометра, и в вырезе рубашки открывается шикарное декольте. Два небольших упругих холмика, обтянутых тканью спортивного топа. Малышка серьезно относится к обязанностям.

А еще носит на шее маленький серебряный конек на цепочке.

Делая вид, что тянусь к подвеске, чтобы рассмотреть, я захожусь в притворном приступе кашля. Дергаю рукой и кончиками пальцев провожу по ключице.

Она нервно отстраняется, щеки заливает легкий румянец. Но молчит, ждет, когда аппарат выдаст значение. Да там сейчас «ноль на триста» будет — все давление нижнее, в члене, на верхнее ничего не осталось.

— Девушка, — приподнимаюсь и заглядываю в ее огромные глаза, когда она убирает тонометр, — а вашему папе зять не нужен?

Обхватываю ее талию и тяну на себя. Она изящно падает мне на грудь, выгибая спинку так, что я чувствую этот изгиб. Наверняка, сидя на мне, она чувствует многообещающую твердость у меня в паху. Мы смотрим друг другу в глаза, чувствуя, как нас накрывает вожделением. И в следующий миг жадно целуемся.

Ну, это в фантазиях.

В реальности я едва успеваю приобнять ее за талию, как медсестричка размахивается и дает мне мощную пощечину.

Зовите реаниматолога. И Сереброва с калькулятором. Кажется, мне понадобятся еще зубные импланты.

— Нет, спасибо, наш папа еще с сыном не разобрался. Иди в ванную, подрочи. Только не увлекайся, а то судороги начнутся, член зажмешь, придется ампутировать. Думать станет нечем.

Забрав прибор, она вылетает из палаты, напоследок хлопнув дверью.

— Справедливо, — вздыхаю я.

Но, как говорится, можно и в морду получить, а можно и трахнуть. Чаще, кстати, второе. Многие ведутся на плохих мальчиков — если те достаточно симпатичные и обаятельные.

Откинувшись на подушку, я улыбаюсь как дебил. Кончики пальцев еще горят от прикосновения к ее коже. Хороша.

Когда я двигаюсь, поверх одеяла что-то соскальзывает на пол. Успев поймать, я понимаю, что это бейджик — наверное, свалился с нее, когда я под видом приступа кашля залез ей в декольте.

«Сереброва Элина Сергеевна, стажер».

Да идите на хрен! Вы издеваетесь что ли?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

7 - Идиот из палаты номер шесть

Элина

Идиот! Скотина!

Вот такая благодарность за спасение его шкуры?! Примитивно облапал, озабоченный мудак? Я ему спасение, шикарную клинику с полным пансионом, а в ответ получаю приставания на уровне вокзального быдла?

Вот тебе, Эля, жизненный урок. Твоя доброта никому не вперлась. Ни один алкаш не был благодарен за спасение от холодной смерти, каждый норовил свалить из больницы на поиски очередных ста грамм. Ни один бомж не стал на путь исправления после того, как твоими силами и отцовскими деньгами его приводили в порядок.

И этот придурок-извращенец, похоже, не станет человеком.

— Все. Больше никаких спасений! Я — черствая циничная стерва, которой плевать на страдания окружающих. Буду спасать животных. Они и то приличнее себя ведут. И ветеринары стоят дешевле.

Настроение окончательно испорчено, а ведь после практики у меня съемки. Надо быть свежей, веселой и заряженной на работу. Потом тренировка, потом нужно заехать и забрать маму из галереи. Столько дел, совсем некогда сидеть в ординаторской и психовать на идиота из — вот совпадение! — палаты номер шесть.

Что ж, значит, пусть долечивается и катится на все четыре стороны. Люди часто при виде меня думают, что я — эдакая феечка, неприспособленная к реальной жизни. Обычно девушки моего круга выглядят иначе — эффектнее, ярче, дороже. Они не носят потертые джинсы с оверсайз-футболками. А если и делают это, то мастерски подчеркивая достаток и принадлежность к золотой молодежи.

Но фишка в том, что когда ты всерьез занимаешься спортом, то учишься стоять за себя и огрызаться. Поэтому возникает диссонанс: как это Элечка, которая только что спасла котенка и накормила бездомного, вдруг ругается трехэтажным матом, потому что идиот на «десятке» решил поучить тупую телочку на дороге и едва не угробил обоих.

Я быстро переодеваюсь, окидываю себя взглядом в зеркало и снова бешусь: хочется плотнее запахнуть рубашку. Все из-за идиота в палате. Наверное, я никогда не привыкну к такому.

Фигуристки, особенно топовые, постоянно в фокусе общественного внимания. Каждое выступление разбирают посекундно, считают недокруты, обвиняют в «грибах», в некачественной технике, в деревянном теле, в отсутствии понимания программы и так далее. А еще… обсуждают наряды, фигуры, сексуальность. Под видео с моими выступлениями тысячи пошлых комментов. В сети лежат целые подборки фото с соревнований или шоу, на которых видно кусочек груди или обнажившуюся ягодицу. Существуют арты и генерации нейросети, о которых я не хочу думать. Фанфики, в которых написано такое, что единственное, о чем стоит молиться — чтобы они не попались на глаза отцу.

Так что я нервно отношусь к попыткам меня облапать. Ибо за-дол-ба-ли!

— Пока, Эль! — кричит старшая медсестра.

Я машу ей и через служебную лестницу спускаюсь к парковке. Неплохо бы пообедать. Обычно я ем в больничной столовой, вместе с остальным персоналом, но сегодня хочется посидеть где-то в тихом месте и обдумать события последних недель. Их, увы, слишком много, даже если исключить идиота из палаты номер шесть.

Погруженная в свои мысли, я не сразу замечаю, что возле моей машины стоит какой-то парень. Смутно он кажется знакомым, но я не помню, где видела его раньше.

— Эй, ты! — кричит он.

Я замираю, интуитивно чувствуя, что подходить ближе не стоит.

— Довольна?! Небось едешь праздновать, сука?!

Он быстрым шагом направляется ко мне, и я не хочу выяснять, что будет дальше. Понятия не имею, что я ему сделала. Может, подрезала на дороге, может, заблокировала в сети или попросту не ответила на его сообщение — в нашей профессии такое часто бывает.

Несусь обратно к двери клиники, инстинктивно понимая, что не успею. Я слышу шаги совсем рядом. Парень хватает меня за запястье, больно сжимает и тянет на себя.

— Куда собралась, дрянь?! Я тебе сейчас мордаху подправлю!

— Пусти меня! — Я пытаюсь его отпихнуть, но любая, даже тренированная, девушка не может справиться со здоровым высоким парнем.

— Ща тебе медаль под глаз постав…

Дверь распахивается. Я надеюсь, это охрана, увидевшая на камерах происходящее. Но мелькает больничная пижама — кто-то из пациентов вышел покурить.

— Слышь, ты охренел?! — раздается знакомый голос.

Идиот из палаты номер шесть бьет парня по морде прежде, чем я или он соображаем, что происходит. От неожиданности пальцы нападавшего разжимаются — и он падает на асфальт. К счастью — на миг мое сердце едва не останавливается — не ударяясь затылком. Иначе идиот из палаты стал бы идиотом из тюремной камеры.

В полной растерянности я смотрю на поверженного парня.

— А у нашего папули бабки на лечение черепно-мозговой травмы найдутся? — задумчиво спрашивает Марк.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

8 - Статья 112 УК РФ

Марк

Зашибись сходил покурить.

После ухода медсестрички, оказавшейся не кем иным, как моей сестрой (не бывает, блин, таких совпадений!) я твердо решил: долежу свой срок — и свалю куда-нибудь на другой конец страны, чтобы эта ненормальная семейка от меня отвалила. Забыть новоявленного папашу как страшный сон, найти работу, жилье — и все в шоколаде.

Но…

— Румянцев, — в палату заглянула другая, уже знакомая, медсестра, — тебя к телефону.

— Чего?

Телефон остался в машине, а ее, насколько я знаю, так и оставили на парковке, запертую. Звонить мне некому, особенно сюда.

— Точно меня?

— Тебя, тебя, Андрей какой-то. Давай, иди в сестринскую, пока я не передумала. Телефон, вообще-то, для родственников.

И тут я уже вскакиваю как ошпаренный. Андрюха просто так звонить не может. Андрюха на зоне!

— Брат, привет, — слышу я знакомый голос друга.

С тех пор, как ему вынесли приговор, мы ни разу не говорили. Андрюха строго запретил даже всуе упоминать его имя. И если сейчас он мне звонит, да еще и в больницу, дело — труба.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Длинная история. Неважно. Слушай, брат, ненавижу просить, но мне нужна помощь.

— Какая?

— Я тут… с серьезными людьми в контрах. Откупиться надо. Денег. Можешь достать?

— Откуда? Я сам на мели, чуть без лекарств не сдох.

— Твою мать. Хреново. Вообще никаких вариантов? Темный, они меня тут зарежут! Помоги ты, ну пожалуйста, ну я же твою жопу спас!

Я вздрагиваю от знакомого «Темный». Так меня давно никто не называл. Когда-то кликуха казалась крутой. Марк — мрак — темный. Брутально.

— Не знаю, Андрюх, дай подумать. Сколько денег?

— Тыщ пятьсот бы. На меньше не согласятся.

Меня пугает голос друга — он явно в отчаянии. Андрея я помню совсем не таким. Сильным, уверенным в себе, дерзким и беспечным. Сейчас он едва не рыдает, и я слышу, как дрожит его голос.

— Время есть? — хмуро интересуюсь.

— Месяц дали.

— Попробую что-нибудь придумать. В душе не ебу, что именно. Но попробую.

— Спасибо, Темный, — с явным облегчением выдыхает Андрюха. — Спасибо. Ты мне жизнь спасаешь. Спасибо, брат.

Хотел бы я чувствовать какую-то гордость, но на самом деле лишь ощущаю, как накатывает усталость. Найти пол-ляма за месяц… Теоретически, тысяч за триста, если подшаманить, можно загнать тачку. А еще где две сотки найти и на что жить?

Поняв, что надо покурить и все осмыслить, я тайком выбираюсь из палаты и иду во внутренний двор, на парковку. Уже взявшись за ручку двери, слышу странные звуки, напоминающие крики. А выйдя на улицу, вижу медсестричку и какого-то амбала, хватающего ее за руку.

— Ща тебе медаль под глаз постав…

Инстинкты срабатывают прежде, чем я успеваю оценить обстановку.

— Слышь, ты охренел? — предупредительно интересуюсь я.

И сразу бью в челюсть. Потому что будем честны: никто еще после вопроса «ты охренел?» не ответил «ой, и правда, чего это я».

Амбал валится на землю и затихает. Но, вроде, живой. Просто слегка… как там говорится… сконфуженный. Или контуженый. Не очень разбираюсь.

— А у нашего папули бабки на лечение черепно-мозговой травмы найдутся? — задумчиво интересуюсь я, размышляя, добавить уроду или пусть пока предыдущая мудрость усвоится.

Лапать сексуальную медсестричку, которая меряет тебе давление, — это одно. А хватать ее за руки на парковке — это…

Статья 112 УК РФ, если честно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

9 - Девица - огонь

Спустя несколько часов мы, как два накосячивших школьника, сидим перед Серебровым в его кабинете. Ждем, когда он закончит просмотр камер и вынесет вердикт. Хотя, как по мне, никакого вердикта здесь быть не может. Урод напал на девчонку, урод получил в табло. Какие ко мне претензии? Не хочешь получать в табло — не напрашивайся.

Жаль, такой статьи нет.

— Ты уверена, что его не знаешь? — спрашивает Серебров у медсестрички.

— На сто процентов. Смутно лицо вроде бы знакомое, но это может быть кто угодно: болельщик, подписчик, волонтер.

— И почему он на тебя напал, тоже не сказал?

— Нет.

Мне ее даже жалко. Несмотря на бодрый вид, девчонка явно испугалась. И сейчас, украдкой, думая, что никто не видит, от нервов отковыривает защитное стекло от собственного айфона.

— Ладно, разберемся. Марк…

Он смотрит на меня изучающе. Ненавижу такой взгляд.

— Я должен поблагодарить тебя за помощь. Неизвестно, что случилось бы, если бы ты не вмешался. Это мужской поступок.

— Проехали, — бурчу я. — Просто вписался в драку. Бывает.

— Боюсь, это не «просто вписался». Хорошо. Давайте по порядку. Элина, это Марк, тот самый молодой человек, о котором я рассказывал.

Серебров делает паузу, словно сомневается, стоит ли произносить следующие слова.

— Мой сын. Марк, Элина — моя дочь. Жаль, что вы познакомились вот так. Я рисовал более… гм… цивилизованную встречу. Но что уж теперь. В общем, расклад такой. Записи с камер в полиции вместе с нашим заявлением. От ответственности урод не уйдет, я позабочусь. Однако я представляю, как будет вести себя эта падаль. Он наверняка напишет на тебя, Марк, заявление. И доказывать, что это была самозащита, придется в суде.

— Да он первый полез, вы охренели, что ли?! Мне надо было стоять и смотреть, как он там ее насилует?! — взрываюсь я.

— Я такого не говорил. Марк, правосудие работает не так. Есть факт причинения вреда здоровью, есть заявление потерпевшего. То, что ты не мог поступить иначе, придется доказывать. А ему, в свою очередь, придется доказывать, что он не собирался нападать на Элину. И это два разных процесса. Я выиграл сотни судов в своей жизни, поэтому давай ты доверишься мне.

— Ладно, — бурчу я. — Как скажете.

Суды я в одиночку тоже не осилю. Черт, почему все случается одновременно?

— Сейчас важно, чтобы ты долечился. А потом я попрошу тебя временно пожить у нас. До тех пор, пока мы все не разрулим. Мало ли, что придет в голову этому уроду или его приятелям, не сомневаюсь, что они есть. Договорились?

А ловко он это провернул, я даже не сразу понял. Хитрожопый мужик этот Серебров.

Впрочем, возможно, это и плюс. Может, получится помочь Андрюхе. Если будет где перекантоваться пару недель, смогу продать тачку и что-нибудь заработать. Может, и выгорит. Выбора-то все равно нет.

— Идет, — бурчу я, стараясь не выдавать заинтересованность.

Чувствую ли я себя мразью, собираясь воспользоваться новоявленным папашей, чтобы решить парочку проблем? Нет. Он же не чувствует себя гондоном, просравшим сына.

— Хорошо. Еще раз спасибо. В такие моменты я начинаю верить в судьбу. Элина спасла тебя, а ты оказался там, где ей понадобилась помощь.

— Спасла? Вы о чем?

— Ты не в курсе? Эля нашла тебя на парковке без сознания и привезла сюда. Она понятия не имела, что ты мой сын.

Тут Элина впервые подает голос. Он немного звенит от усталости и пережитого, но совсем не дрожит.

— И хочешь знать, как братик отплатил за спасение?

Ну вот. Придержала козырь до удачного момента — и выложила на стол вместе с холодным блюдом под названием «месть». Огонь медсестричка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

10 - Стервой быть проще

Элина

— И хочешь знать, как братик отплатил за спасение? — интересуюсь я.

Не могу. Это выше моих сил. Пусть он меня спас, но хочется, чтобы идиот из палаты номер шесть немного пострадал.

— М-м-м?

— Он вышел на улицу, чтобы покурить! С пневмонией!

Несколько секунд царит звенящая тишина. Папа осмысливает услышанное, а вот идиот, кажется, не ожидал, что удар будет нанесен в это место.

— Вот ты ябеда! Я тебя спас, вообще-то! — наконец возмущается он.

— То, что спас, — молодец, — вздыхает папа. — А сигареты на стол, пожалуйста. Где ты их вообще достал?

Марк угрюмо сопит и отмалчивается. У меня есть определенные соображения насчет этого — лежит у нас тут один заядлый курильщик. Но у него нет пневмонии! А у идиота есть. И сигареты приближают его к куче бумажной волокиты у папы, потому что пациент, который умер из-за собственного идиотизма, хуже проверки из минздрава.

— Давай сюда, говорю. Еще раз увижу с сигаретой, заставлю врача выписать тебе слабительное. Ходить курить станет некогда.

Нехотя он вытаскивает из кармана пачку и бросает на стол. А мне слегка легчает. Сделал гадость — на сердце радость, как говорит младший брат. К тому же я права и курить с пневмонией — это короткая дорога в могилу. Будем считать, я тоже спасаю идиоту жизнь.

— Элина, — вслед мне говорит отец, — я вызвал водителя. С этого дня и до тех пор, пока мы не выясним, почему тот урод на тебя напал, будешь ездить с охраной.

Я только вздыхаю. То, что папа это сделает, было очевидно. Мне не хочется ездить с охранником, они слишком болтливые. И врать родителям станет сложнее.

Мы выходим из кабинета — так уж получается — вместе. Я и идиот. Точнее, сводный брат. Я еще не до конца осознаю то, что происходит. Марк будет жить с нами. В нашем доме появится посторонний человек, взрослый парень.

— Ну и? — хмыкает он.

— Что?

— Мне-то можешь рассказать. Бывший?

— Ты о чем?

— Тот мудила, который на тебя напал. Бывший парень?

— Понятия не имею, кто он. Знала бы — сказала бы отцу.

— Ну-ну, — скептически хмыкает сволочь, и я начинаю заводиться.

Резко останавливаюсь, легонько толкаю его в грудь и говорю:

— Значит, так. Через недельку-другую ты, очевидно, поселишься в нашем доме. Не буду врать: я не в восторге от такой перспективы. Ты грубый, невоспитанный, дикий и неблагодарный. Но папа очень переживает, что на улице ты пропадешь, поэтому я не стану его расстраивать и выживать тебя из дома. Но давай договоримся: мне не нужен брат, поэтому ты будешь вести себя так, словно меня не существует. И тогда никто не узнает о твоих длинных руках, которые лезут куда не просят. Андестенд?

— А если я откажусь? — нагло ухмыляется Марк.

— Тогда пойду и расскажу папе, как ты меня лапал.

— Иди. Срать я хотел на твоего папу. Мне же будет лучше, если он от меня отстанет.

Хороший ход. Если я не сдамся — придется идти рассказывать отцу, чего я, очевидно, не хочу, раз до сих пор этого не сделала. Если капитулирую — Марк выйдет победителем и совсем потеряет берега.

Как жаль, что я тоже умею манипулировать людьми.

— Нет, не будет, дорогой братик. На тебя написали заявление. Ты будешь очень послушным и воспитанным мальчиком, потому что без папы тебе не выпутаться. Ты сядешь. Рассказать, чем тюрьма отличается от загородного дома? И там и там есть забор и охрана, но с ма-а-а-аленьким нюансом.

Совру, если скажу, что не наслаждаюсь его изменившимся лицом. Но еще и немного стыдно. Он меня спас, а я шантажирую его тюрьмой.

С другой стороны что мне, к нему в постель теперь прыгнуть?

— Ну ты и стерва! — кричит он мне вслед.

Жизнь научила. Стервой быть проще.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

11 - Наказание какое-то

Марк

Через две недели я отправляюсь в дом Серебровых. В дом своего отца.

Не скажу, что это мероприятие меня вдохновляет. Если бы кто-то спросил, я бы сказал, что лучше в машине, чем в чужом доме, где тебе явно не рады. Вряд ли этот мужик в восторге от внезапно появившегося сынули. Чистит карму или набивает политические очки. Хотя зачем политические очки владельцу клиники? Пока не придумал.

Погода довольно мерзкая. Градусов десять, не больше. Пронизывающий ледяной ветер, мелкий косой дождь и периодические раскаты грома. Под стать настроению.

Я все еще кашляю, как будто вернулся с рудников. И, к собственному неудовольствию, быстро устаю. О том, чтобы быстро вернуться на работу, придется забыть. Физически я сейчас где-то на уровне тощей и прозрачной сестрички-медсестрички.

— Это самая теплая твоя одежда? — спрашивает Сергей.

Называть его отцом не поворачивается язык.

— Какая разница?

— Плюс десять на улице. После пневмонии нельзя переохлаждаться.

— Не помню у вас бейджика «врач-переохлаждолог», — бурчу я.

Он вздыхает.

— Марк. Пожалуйста, прекрати рычать на каждое мое слово. Я не пытаюсь тебя воспитывать, я беспокоюсь.

— С какого фига? Двадцать лет не беспокоился.

— Да, потому что не знал о тебе! Слушай, я понимаю, как это выглядит. Но я правда о тебе не знал, твоя мама не сказала…

— То есть во всем виновата она?

— Я этого не говорил. Но…

— Но?

— Иногда честность не означает что-то плохое.

— Глубокомысленно.

Кажется, мы едем за город. Этот псих едет без навигатора и, признаться честно, я чувствую себя слегка неуютно.

— Давай попробуем по-другому. Представь, что тебя нашел давний друг семьи. Который когда-то в юности дружил с твоими родителями. Ты бы принял помощь?

Я пожимаю плечами.

— Представь, что я такой друг. Я же не претендую на роль отца года. Просто хочу помочь. Даже если бы ты не был моим сыном, я помог бы, если бы узнал о том, что ты живешь в машине.

— Да ну, — фыркаю я.

Рассказы богатеньких буратин о том, какие они щедрые благотворители, я слышал не раз. И давно уже не верю в то, что в этой показухе есть хоть капля истины. Большие деньги честным путем не заработать.

— Ага, я как-то так с женой и познакомился. Помог, когда больше никого не осталось. Так что с курткой? Есть что-то потеплее?

— Есть. Зимняя в машине.

— Понятно. Попрошу Женю съездить с тобой и помочь с курткой.

Я понятия не имею, кто такая Женя и не хочу спорить, надоело. Да и меркантильность дает о себе знать. Папаня, может, и мудак, но куртка есть куртка. Потом пригодится.

Мы въезжаем на территорию огромного загородного поселка. Из той категории, где за заборами и лесами не видно домов. Конечно, олигарх должен жить в каком-то таком месте, куда смертных не пускают на пушечный выстрел. Интересно, я им там паркет не испачкаю?

Дом большой. Современный. Стекло и бетон — странный стиль, но, пожалуй, выгодно отличающийся от повсеместных устаревших халуп. Наверняка ночью дом утопает в подсветке, как отель с рекламного штендера туристического агентства.

Из гаража мы поднимаемся сразу в дом. Внутри — серые приглушенные тона, мрамор и минимум декора. Наверное, это стильно, дорого и современно, но совсем не уютно. Как они живут в таких цветах, они же почти не отличаются от больничных? Я бы на месте Сергея уже поехал крышей. Что на работе, что дома, все одна серость и глянцевость.

Раздается бодрый стук каблуков, и в прихожую входит симпатичная шатенка. Лет тридцати на вид, в меру тюнингованная и вполне себе ничего фигуркой.

— Знакомься, это Евгения Михайловна, моя супруга. Жень, это Марк.

Ах, вот ты какая, Женя.

— Это та самая, с которой ты познакомился, вытащив из жопы? — не могу удержаться я.

Даже не замечаю, что перешел на «ты».

Евгения удивленно поднимает брови.

— Такая у нас теперь версия?

— Это версия для детей. К тому же в специфической интерпретации, — улыбается Серебров, как бы показывая, что задеть его у меня не получилось.

Да я и не пытался. Почти.

— Добро пожаловать, Марк. Идем, покажу тебе комнату, пока наш общий спаситель разогревает обед.

Мне ничего не остается, как последовать за ней наверх.

— Расскажу кратко, как и что у нас тут. Дом большой, исследуй на здоровье, не бойся куда-то вломиться. Кому надо — тот запирается. Обычно мы живем здесь вчетвером: я, Сергей, наша дочь Элина и сын Олег, но Олег на летних сборах, он профессионально занимается теннисом, так что до осени вы с ним не встретитесь. Иногда приезжает Константин — брат Сергея и Марина — его супруга. Но в ближайшее время мы их не ожидаем. Наша с Сергеем комната на первом этаже, а второй в полном вашем распоряжении с Элиной. Кстати…

Мы останавливаемся возле одной из дверей.

— Должна поблагодарить за то, что защитил ее. Сергей рассказал. Спасибо.

Это звучит довольно искренне и тепло, и я нахожу в себе силы только чтобы хмуро кивнуть, потому что никогда, с самого детства, я не умел реагировать на благодарности. Говорить «да не за что» казалось глупо, а «пожалуйста» — нагло.

— Вот твоя комната.

«Отдельная квартира» — наверняка хотела сказать она, потому что та, в которой мы жили с мамой, была точно такого же размера и вмещала в себя кухню, комнату, коридор, ванную и еще кладовку.

Здесь нет кладовки, зато есть огромный, во всю стену и высотой под потолок шкаф, большая (четырехспальная, судя по размерам) кровать, огороженная стеллажом зона кабинета и зона для отдыха в противоположном углу. В отличие от стерильного дома, спальня довольно уютная.

— На столе лежит записка с нашими номерами. На случай, если что-то понадобится. Увидишь там имя «Рита» — это экономка. Отвечает за чистоту, питание и разные мелочи. Если хочешь, чтобы к завтраку было в холодильнике что-то особенное — говори Рите, если хочешь, чтобы к завтрашнему дню был выстиран и отглажен костюм — говори Рите. Рита работает у нас дольше, чем мы с Сергеем женаты, так что она почти член семьи. Тебе она понравится. Идем, покажу ванную.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ванная чуть меньше по размеру, но в ней при желании можно поставить штук десять кабинок. Зачем людям такая ванная? Зачем им панорамные окна в ванной? Принципиально намывать зад с видом на лесок?

— А это комната Элины.

Евгения стучит в дверь, и оттуда раздается:

— Я занята!

Судя по тону, принцесса занята делами государственной важности, не меньше. А еще пай-девочка явно не разговаривает так с матерью, потому что лицо у той принимает странное выражение недоумения.

— Эля, ты в порядке? Марк приехал.

— Пусть катится к черту! Можно оставить меня в покое?!

— Э-э-э… Элине сейчас непросто. Не принимай на свой счет, я с ней поговорю.

— Да ладно. — Я пожимаю плечами. — Иногда честность не означает что-то плохое.

— Как ты вообще? Сложно с таким свыкнуться, да?

Мне очень хочется проверить на вшивость теперь уже ее. И я не отказываю себе в удовольствии.

— Вам честно?

— Давай.

— Я испытываю ненависть.

— К отцу?

— К вам.

— Ко мне лично или к нашему семейству?

— К таким людям. Вы живете в роскошных домах, прячетесь за двухметровыми заборами и вековыми соснами. Ставите шлагбаумы, чтобы отгородиться от людей, которые работают на вас по сорок часов в неделю, живут в крошечных малогабаритных студиях из картона и дерьма. И питаются пальмовым маслом, пока вы наслаждаетесь ресторанами, дорогим вином и крутыми тачками. Даже сейчас вы наверняка водите меня по дому и ждете, что я, как голодный оборванец, буду восхищенно смотреть на всю эту роскошь, а при виде полного холодильника и вовсе упаду в обморок.

Евгения задумчиво на меня смотрит. Мы останавливаемся у лестницы, но не спешим спускаться вниз, где едва слышен звон посуды. Кажется, Серебров и впрямь накрывает на стол.

— Так ты у нас борец с классовым неравенством? — хмыкает она.

— Просто отвечаю на вопрос.

— Ну хорошо. Так-то ты прав. Мы отгородились забором и соснами, чтобы нам никто не мешал, мы любим тишину, спокойствие и клочок природы, доступный только нам. Наслаждаемся дорогим вином и крутыми тачками. Вином, в основном, я, тачками — твой отец. И мы на это все заработали сами.

— В девяностые? — фыркаю я.

— Насколько я помню семейную историю, отец Сергея, твой дедушка, кстати, начинал с крошечной клиники пластической хирургии. Он не отжимал чужой бизнес, а развивал свой собственный. К тому моменту, когда Сергею досталось наследство, это была уже сеть клиник широкого профиля. За более чем двадцать лет владения бизнесом твой отец превратил MTG в крупнейшую медицинскую экосистему.

— Недоступную обычным людям.

— MTG работает с разными страховыми, в некоторых случаях и по полисам ОМС. То, что у тебя и его нет, уж точно не вина людей, которые занимаются медицинским бизнесом.

Она начинает спускаться, но не замолкает, и мне приходится идти следом, как послушному теленку.

— Что касается того, будешь ты восхищенно смотреть и падать в обморок при виде холодильника или нет, то мне без разницы. Но если будешь падать на пол, то постарайся не на ковер, Рите будет неудобно тебя двигать во время уборки. И, Марк…

У подножия Евгения останавливается и поворачивается ко мне.

— Человек в твоей ситуации может быть озлобленным, циничным, жестким и даже правдорубцем. Но он не имеет права быть идиотом. Используй шанс, который получил. Даже если гордость требует обратного.

В столовой нас ждут обед и Серебров, уткнувшийся в ноутбук и задумчиво жующий кусок сочного стейка.

И нет, я не падаю в обморок при виде холодильника. Но исключительно потому, что за пару недель в больнице несколько отвык от голода.

***

После обеда я надеюсь, что меня оставят в покое и дадут освоиться на новом месте, но Евгения безапелляционно заявляет:

— Твой отец велел купить тебе куртку и ботинки, чтобы ты снова не слег, так что собирайся, у меня все равно сегодня выходной.

Она как будто специально подчеркивает это «твой отец», чтобы меня побесить.

— А ты всегда делаешь то, что говорит Серебров?

Но вот вывести ее в ответ у меня пока не получается.

— А мне такая жена достанется, если я буду хорошим мальчиком?

— Чтобы досталась такая жена, надо быть плохим. Долго ты еще собираешься неуклюже меня провоцировать? У меня двое детей, один из которых подающий надежды теннисист, а вторая — чемпионка мира по фигурному катанию. Как думаешь, я стрессоустойчивая?

Удар ниже пояса. Чемпионка? Сестричка-медсестричка — фигуристка?

Это срабатывает, как игрушка, брошенная ребенку: всю дорогу до магазина я гуглю Элину Сереброву. Фоточки в коротких платьицах, в основном. Но и информация кое-какая в голове оседает.

Чемпионка России, серебряный призер Кубка России, бронзовый призер финала Гран-При, чемпионка мира. Охренеть.

Надо признать: она хороша. И в фигурных платьях, и в движении, и в постановочных фото. В сети тысячи ее фотосетов, афиш. Элина Сереброва — довольно известная штучка в медийном мире. Два миллиона подписчиков в блоге, совместный клип с популярной певичкой, ледовые шоу, мастер-классы. Да твою ж! И что такая звезда делает в больнице, разнося таблетки и заправляя постели?

— Учится.

— Что? — Я поднимаю голову.

— Элина учится и проходит в клинике практику. Изучает, как работают бизнес-процессы, от и до.

Я слегка злюсь на себя за то, что произнес это вслух. Хорошо хоть только вопрос, а не мысли по поводу внешних данных сестрички-медсестрички. Хотя какая она теперь медсестричка? У этой девки доходы больше, чем у ее родителей!

Почему жизнь так несправедлива? Впервые в жизни мне подвернулся шанс трахнуть звезду и… она оказывается моей сестрой. Наказание какое-то.

12 - Привет, Алиса

В любую секунду я готов кинуться воевать. Сам не знаю, почему, просто каждую минуту нахождения в этом новом мире я готов огрызаться, шипеть и язвить. Путем нехитрого самокопания понимаю, что это даже не злость на несправедливую жизнь, в которой кто-то получает все, а кто-то живет в машине без документов, а… страх, что ли? Или стеснение.

Меня бесит то, что я смотрюсь в этом мире чужеродным. В старых ботинках, в куртке не по погоде, без гроша за душой. Они здесь за день тратят больше, чем мама зарабатывала за год, и я стесняюсь этого — и бешусь, потому что знаю, что стесняться не должен.

Это они зажрались. Это они обворовывают людей и живут богато за чужой счет. Тот, кто честно работает и пытается выжить, не должен стыдиться этого… Но я почему-то не могу с собой справиться.

Мысленно я уже представляю, как сейчас мы приедем в какой-нибудь ЦУМ, и завсегдатаи этого места будут презрительно коситься. Но, к моему удивлению, Евгения заезжает на парковку большого ТЦ — того самого, возле которого я чуть не отъехал.

— Что? — спрашивает она, заметив мой взгляд.

— Не думал, что вы ходите по таким магазинам.

— По таким? — хмыкает она. — Милый мой, в этих торговых центрах есть шмотки, которые стоят дороже, чем моя машина. Но нам нужно купить тебе хорошую куртку, а не пафосную. И да, ты прав. Я в такие ТЦ не хожу.

Она выходит из машины, ждет, пока я последую ее примеру, и ставит на сигналку.

— Я предпочитаю заказывать онлайн.

Ладно, должен признаться: я никогда не ходил по магазинам. И не жажду, если честно, один вид этих вывесок навевает уныние. Конечно, в детстве мать таскала меня за шмотками, но в основном на рынки и в какие-то небольшие магазинчики у дома, чьи хозяева закупались по дешевке хрен знает где и продавали шмотье таким нищебродам, как мы. ТЦ нам были не по карману, а поход на фудкорт был праздником.

Я не хочу ничего мерить, выбирать, я хочу как можно скорее убраться из этого места.

К счастью, мы заходим в один-единственный магазин.

— Добрый день. — Евгения улыбается продавцу. — Мне на мальчика нужны куртка, ботинки, джинсы, рубашки, футболки и все остальное.

— Речь шла о куртке, — бурчу я.

— У тебя богатый арсенал рубашек?

Молчу. У меня, естественно, нет ни одной. На хрена они нужны на улице? В школе когда учился, были. А сейчас?

— Так вот, Марк, слушай меня внимательно. Ты влип. Да, влип, потому что защитил девушку. Ты герой и умничка, но ты в заднице. На тебя написали заявление. Если дело дойдет до суда, тебе придется защищаться. И очень важно произвести нужное впечатление. А именно — порядочного положительного мальчика из хорошей семьи. А положительные мальчики хорошо одеты. Если не хочешь получить условку или срок — просто делай, что мы с отцом говорим. Понятно?

— Да, — бурчу я.

— Вот и славненько. Иди, померяй рубашку. Если подойдет по размеру, можешь быть свободен, все остальное я сделаю сама.

Это уже воодушевляет. Одну рубашку я могу и померить.

Когда я застегиваю последнюю пуговицу и смотрюсь в зеркало, то морщусь. Это какой-то другой Марк, непохожий на меня. Как будто Марк-из-параллельной-вселенной. Этот Марк не жил в машине, он, как полагается настоящему ботанику, закончил школу и поступил в какой-нибудь всратый вуз, и теперь носит домой пятерочки и девственность.

— Ты скоро? Чего ты застрял?

Евгения беззастенчиво, ничуть не боясь застать меня голым, отдергивает шторку примерочной. Как она с такой прямолинейностью вырастила дочь?

Она критически меня осматривает. И я даже со взглядом ее согласен: рубашка слишком облегает. Даже не замечал, что так накачался. Грузчик — хорошая работа.

— Да, надо на размер побольше. Сейчас принесу…

— Евгения Михайловна!

Сначала я морщусь, когда слышу девичий голос. Он довольно противный, слишком высокий и наигранно-позитивный. Но потом я вижу его обладательницу.

Это. Нереально. Роскошная. Деваха.

У нее ноги от ушей в прямом смысле, я никогда не видел таких ног. Охрененно тонкая талия. Длинные русые волосы. Сексуально подкачанные губки. Пушистые ресницы.

Ладно, возможно, она чуть лишку тюнингованная.

Но, в конце концов, все эти сказки про естественную красоту — хрень, которую любят рассказывать мужики. Мы только в разговоре мечтаем об утонченной девице без макияжа. Трахаем мы вот таких.

— Ой, — улыбается девица. — Евгения Михайловна, а это кто?

Не составляет труда догадаться, о чем она думает. Я украдкой кошусь на Евгению, но она невозмутима.

— Привет, Алис. Как дела?

— Да так… — морщится Алиса. — Проблемы с формой и всякие там… турбулентности.

— Знакомься, это Марк, мой племянник. Приехал учиться, остановился у нас. Марк, Алиса — одногруппница Элины, они тренировались вместе, когда Элина еще была в составе сборной.

— А я и сейчас в составе.

Алиса кокетливо стреляет в меня глазками.

— Фигурка? — спрашиваю я.

— Ага. Я прыгаю лутц-риттбергер.

— Круто.

Понятия не имею, что это значит.

— Так значит, ты брат Эльки.

— Тип того.

— Круто! Нужна помощь с адаптацией на новом месте? Я знаю кучу классных мест. Могу помочь, провести экскурсию.

Черт, она явно со мной заигрывает. И, пожалуй, она намного круче Серебровой. Как будто судьба компенсирует мне грусть от невозможности заполучить симпатичную фигуристку и подкидывает нереально сексапильную.

— Рубашку померяй, — требует Евгения, — а потом иди, куда хочешь.

А вот теперь я переодеваюсь с куда большей охотой. Пока я определяюсь с размером, Евгения, оказывается, оплачивает куртку и ботинки и срезает бирки, чтобы я мог пойти одетый.

— Значит, так. — Она останавливает меня у выхода из примерочных. — Вот это карта и моя визитка. Пин — четыре восьмерки. Прежде чем ты умчишь развлекаться с новой подружкой, пойдешь и купишь две вещи. Сначала иди в салон связи. Возьмешь нормальный телефон и пришлешь мне свой номер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А вторая какая?

— Презервативы. Твой отец еще не готов становиться дедушкой, а я не очень хочу Алису в невестки. Так что будь добр, адаптируйся безопасно. Это две очень простые просьбы, Марк. Если ты не готов их выполнить, то до решения проблемы с заявлением просидишь в… как ты там сказал? В роскошном доме за двухметровым забором и вековыми соснами. Мы договорились?

Со вздохом я забираю карту.

— А если я промотаю все бабки на тачки, бухло и телочек?

— Там стоит лимит в двести тысяч. Как раз хватит на телефон, такси, ресторанчик и…

Она усмехается.

— На телочку не хватит. Но с этим ты разберешься сам.

И с этими словами Евгения уходит, оставляя меня растерянно смотреть на то, как за стеклом витрины Алиса в ожидании меня листает ленту.

Как-то не так я себе представлял поход по магазинам с мачехой.

13 - Вот теперь я его ненавижу!

Элина

Теперь мне стыдно за то, что я сорвалась на маму. Но мне так хреново, что последнее, чего бы мне хотелось, — это сидеть с милой улыбочкой за обедом и делать вид, что я пипец как счастлива от появления в нашей семье великовозрастного идиота. Не до него сейчас.

Странно, что у меня получилось чего-то добиться в спорте, я совершенно бесхарактерная: не могу заставить себя отложить телефон и заняться чем-то полезным. Снова и снова захожу в комментарии одних и тех же постов. Потом злюсь, выключаю и снова захожу. Ощущение, как будто я вымазалась в чем-то липком и противном.

«Небось, гордится собой, кривоногая чемпионка».

«Интересно, кому она сосет, неужели ничего нельзя с ней сделать. Почему таким все можно?!»

Раздается стук в дверь. Я быстро убираю телефон и бросаю взгляд в зеркало — удостовериться, что нос не красный.

— Эль? Занята?

Ого, мама с папой вместе явились ко мне. Значит, я их испугала. Кажется, за все годы их брака мы ни разу не ссорились. Может, по мелочам, вроде цвета платья или новой стрижки. Но не так, чтобы приходилось мучительно краснеть.

— Заходите, — вздыхаю я.

Вечно прятаться не будешь. Мама еще обладает зачатками такта, а вот папа привык получать прямые ответы на не менее прямые вопросы. Женские намеки — не его.

Они садятся напротив кровати, на маленький гостевой диванчик.

— Мы хотели узнать, как ты себя чувствуешь.

— Нормально. Извини, что на тебя накричала. Сложный день.

— Эль, ты можешь грустить и злиться, — произносит мама. — То, что происходит — сильный стресс. Посторонний человек в доме, да еще и в таких обстоятельствах. Поверь, мы не ждем, что ты будешь лучшей подругой Марка. Мы понимаем, что тебе трудно. Пока, к сожалению, мы не можем сделать так, чтобы Марк уехал, но как только решится вопрос с заявлением на него — папа снимет ему квартиру, и все будет как раньше.

— Хорошо. — Я пожимаю плечами. — Он нормальный. Наверное. Так, немного грубый и невоспитанный, но мальчишки все такие.

Папа улыбается, а я старательно отвожу глаза. С намеками у него не очень, а вот профдеформация отличная. Он, конечно, не врач, но уже много лет руководит сетью клиник и умеет с одного взгляда определять слезы, сотрясение мозга и аппендицит. Он мгновенно определит, что я плакала, и тогда…

— Ты что, плакала?

Черт.

— Нет, я…

Папа садится рядом и как в детстве ерошит мне волосы. Горло сжимается от нового приступа слез, но я мучительно сдерживаюсь.

— Эль… ну скажи нам, как тебе помочь? Чего ты боишься? Я же люблю тебя больше жизни, ты моя дочь. Появление Марка никак не влияет на наши с тобой отношения. Да, я должен его матери, я считаю неправильным бросить мальчишку без поддержки, но давай начистоту: в нем нет ничего моего, кроме ДНК. У нас с ним нет прошлого. Я не видел, как он рос. Не возил его на тренировки. Не праздновал дни рождения. Это все наше с тобой. Почему ты вдруг решила, что я перестану быть твоим отцом, Эльчонок?

— Может, тебе съездить отдохнуть? — спрашивает мама. — В круиз, например.

— Нельзя, — вздыхает отец. — Могут вызвать взять показания.

— Хочешь, поживешь в городе? Ты же хотела свою квартиру.

Я не выдерживаю и всхлипываю, привалившись к плечу отца.

— Жень, ну ты сегодня «Миссис Своевременное Предложение», — бурчит он. — Предложить ребенку, который испугался появления брата, съехать.

Все, я окончательно проиграла битву за самообладание.

— Да никого я не испугалась! При чем здесь вообще Марк? Плевать мне на него! Пусть живет, где хочет, хоть в гостиной на диване!

— Тогда почему ты плачешь и что случилось? — Мама хмурится.

Пожалуй, теперь я начинаю немного ревновать. Как будто мне не из-за чего расстраиваться, кроме как из-за их Марка!

— У Самойловой отобрали все медали позапрошлого года. В пробе нашли фуросемид, апелляцию отклонили. Медали отдали мне и Азаровой. Теперь фанаты Алисы устроили истерику и второй день упражняются в остроумии. Они почему-то считают, что я лично ей этот гребаный фуросемид подсыпала, чтобы медалек побольше забрать!

Я даже не хочу пересказывать, что творится в сети. В телеграм-каналах, на спортивных сайтах, вконтакте. Что пишут мне в личку. Кажется, они готовы убить меня просто за то, что у их любимой спортсменки отобрали медаль.

На фото в профиле обычные женщины, девушки. Есть красивые, есть домашние, есть пожилые, улыбающиеся с фотографий с внуками. Есть те, кто постят рецепты домашних пирогов. Есть те, кто вышивает бисером.

Они пишут, какая я отвратительная спортсменка. Какие страшные у меня ноги. Губы как у шалавы, лицо имбецилки, мерзкая душонка и непременно богатый покровитель, с которым я сплю — и поэтому получаю рекламные контракты, съемки и шоу.

Бухгалтер из Новосибирска желает, чтобы меня сбила машина. Фитнес-тренер из Самары выражает надежду, что найдется кто-то, кто поправит мне лицо. Странно, что в сеть еще не просочилась информация о заявлении…

— Подождите! Я вспомнила! Я его вспомнила!

— Кого? — спрашивает папа. — Того урода?

— Да! Это парень Алисы! Он ездил с нами на сборы в Сочи! Это был мой последний сезон. Я тогда пыталась восстановить четверной и вообще ни о чем не думала, но я помню, как ребята ходили на море, и он был с ними! Кажется, потом мне кто-то говорил, что они расстались, но я точно не помню. И когда он на меня набросился, то сказал что-то про медаль. Я вообще не поняла, о чем он, а потом Марк его вырубил. Наверное, они узнали результаты апелляции и то, что золото отдадут мне!

— Парень твоей соперницы напал на тебя, потому что у нее нашли допинг и отобрали медали?

Папа сидит с таким видом, как будто его ударили по голове пыльным мешком.

— Да девяностые по сравнению с современным спортом — просто благодать и диснеевский мультик!

— Алиса Самойлова… — повторяет мама. — Ее парень напал на тебя. Ее парень написал заявление на Марка. Это плохо. Очень плохо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да нет, кстати, это как раз таки неплохо, — возражает отец. — В том смысле, что теперь у нас есть мотив. Доказать, что они все еще поддерживают связь, будет просто. Ничего Самойловой не сделают, но нервы помотают. Не плачь, Эльчонок, скоро ее фанатки покажут богине, как правильно в комментах срать. А телефон отдай службе безопасности, они тебе все почистят и заблокируют всякую гадость.

— Плохо то, — продолжает мама, словно не слушая нас, — что я отпустила Марка гулять с Алисой Самойловой. Они познакомились в ТЦ.

У папы вырывается короткое, но емкое ругательство.

— Надо его вернуть сейчас же.

В целом я с ним совершенно согласна, но меня и впрямь бесит, что всеобщее внимание снова сосредоточено на Марке.

Вот теперь я его ненавижу!

14 - Третий принцип

Марк

Склеить девчонку никогда не было для меня проблемой. Здесь работают два железных принципа: не разевай рот на то, что тебе не по статусу, и держись расслабленно. Ну и мойся почаще.

На самом деле девчонки любят таких, как я, даже не знаю, с чем это связано. Может, романтизируют жизнь на улице, может, просто наслаждаются ощущением опасности. Секс со мной — возможность прикоснуться к другому миру, оставаясь в зоне комфорта.

Но только секс. Никаких отношений. Мамы и папы хороших девочек не потерпят в зятьях оборванца.

Собственно, я совершенно не против. Секс, значит, секс.

Алиса, конечно, мне не по статусу. Бывают такие девки. Им плевать на секс, даже если ты хорош. Все, что их интересует — бабки, бабки, бабки. Рестораны, подарки, такси бизнес-класса и прочая хренотень. К таким я даже не суюсь, только лишний раз ловить презрительные взгляды — зачем?

Но сегодня я неожиданно в поле их зрения. Сегодня я не нищеброд, живущий в ржавой развалюхе, я — наследник олигарха. Можно и дать такому, даже если он ходит с банковской картой мачехи.

Алиса с любопытством следит, как я покупаю смартфон с симкой, а потом мы берем каршеринг и едем кататься. Я впервые за рулем очень классной тачки с кожаным салоном и мне, черт подери, нравится. Я одновременно злюсь на себя за непрошеные эмоции и кайфую.

Наконец мы заезжаем на полупустую парковку какого-то из многочисленных ТЦ и трахаемся. Без всяких романтических сантиментов Алиса пересаживается мне на колени, стаскивает через голову платье. На ней нет белья, и затвердевшие соски небольшой, но упругой груди задорно смотрят вверх. Я с наслаждением провожу ладонями по ее телу, прикусываю сосок и облизываю, наслаждаясь тактильными ощущениями.

Девица расстегивает мне ширинку и одним изящным движением садится на член, а потом начинает двигаться. Я обхватываю ладонями округлые ягодицы, задавая темп. Ее длинные русые волосы падают мне на плечи. Наши языки сплетаются в поцелуе.

Определенно это лучший поход по магазинам в моей жизни, хоть их было и не так много.

— Жестче… — стонет Алиса мне в губы.

Я наматываю ее волосы на кулак и заставляю выгнуться. Черт, если бы не камеры на парковке, я бы вытащил ее наружу и драл прямо на капоте, потому что она нереально горячая. Гибкая, изящная, как статуэтка.

Невольно в голову лезут мысли о том, обладает ли похожей гибкостью Элина. Но я усилием воли заставляю их исчезнуть.

Алиса замирает, приближаясь к оргазму. Я делаю еще несколько мощных толчков и изливаюсь в резинку. Ее горячая плоть сокращается вокруг моего члена. Ухо обжигает горячее дыхание. На ягодице краснеет отпечаток моей ладони. Девочке хорошо.

— Охренеть можно, — выдыхает она. — Наконец-то хоть один нормальный мужик.

— Не везет? — равнодушно интересуюсь я.

— Ни черта не умеют. Потыкаются пару минут и ходят гордые.

— Либо бабки, либо оргазмы, — усмехаюсь я.

— Значит, мне повезло встретить тебя.

Скажи она это с другой интонацией — я бы решил, что девка двинутая на голову и уже придумывает имена наших детей. Но Алиса усмехается так, что становится сразу понятно: девчонка стерва. И еще неизвестно, кто кого бросит после пары необременительных, но горячих встреч.

— Не обольщайся. Мне с отцом не по пути даже в финансовых вопросах.

— Не ладите?

Пожимаю плечами.

— Не знакомы.

— А я вот немного знаю Серебровых.

— Судя по интонации, ты не в восторге.

— Почему? Милое семейство. Владелец клиник, художница и хозяйка арт-студии, их дочурка-чемпионка и подающий надежды теннисист. Идеальные до тошноты.

— Да, выглядят как семья из рекламы майонеза.

— Лицемеры, — бурчит девка. — На людях улыбаются, а за кулисами… Хочешь, покажу, что из себя представляет Элина Сереброва на самом деле?

Я не в восторге от упоминания об Элине. Не потому что не хочу узнать грязные секретики идеальной принцессы, а потому что при мыслях о ней организм отвечает недвусмысленным… гм… подъемом энтузиазма. Это даже пугает. Потому что даже в фантазиях есть границы.

Алиса что-то скидывает мне на телефон, но я почти сразу об этом забываю, когда она наклоняется к водительскому сидению и берет мой член в рот. Он тут же отвечает стояком, да таким, что я даже горд. И мне чертовски нравится держать Алису за волосы, направляя и заставляя делать минет так, как мне нравится. Пожалуй, я даже не против снять номер в гостинице и посвятить ей всю ночь. Есть еще много способов, поз и удовольствий, которые мы можем испробовать. Я бы, пожалуй, не отказался трахнуть ее в упругую задницу…

Звонок вытаскивает из сладких фантазий.

— Да? — Я стараюсь говорить спокойно.

Стерва словно специально начинает активнее работать ротиком.

— Где ты?

Это Серебров.

— Изучаю город.

И возможности горячего влажного язычка новой подружки.

— Ты с Самойловой?

— С кем?

— С Алисой.

— А тебе какое дело?

— Ты что, ее уже оприходовал?

— По-моему, в нашем уговоре не было ничего о…

— Немедленно вытащи своего приятеля из этой бабы, Марк! Ее парень написал на тебя заяву! Это его ты уложил возле больницы. И послала его к Элине именно твоя новая знакомая. Так что немедленно прощайся и езжай домой… то есть ко мне, ясно?! Надеюсь, тебе хотя бы хватило мозгов предохраняться.

Я кладу трубку и заставляю Алису отстраниться.

— Что, папочка волнуется? Скажи, что мы уже большие и можем гулять одни допоздна.

— Твой парень напал на Элину.

Алиса замирает.

— И написал на меня заяву. Не хочешь объяснить? Скажешь, была не в курсе?

Она молча смотрит перед собой, но на лице нет ни испуга, ни разочарования, ни даже удивления. Все та же мерзкая ухмылочка.

— Вечно эти Серебровы все портят.

Она начинает одеваться.

— Ладно, наследничек, расклад такой. Пусть твоя сестричка метнется и заберет заяву из ментовки. А иначе я скажу, что ты меня изнасиловал. Сядешь лет на десять. Следы на мне есть, может, даже синячок какой останется. Не отмажешься.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я устало вздыхаю и откидываюсь на сиденье. Алиса продолжает улыбаться, свято веря в собственную победу.

— За артистизм — пять. За базу — двойка.

— Чего?

— В каршеринговой тачке, — я показываю ей приложение, — происходящее в салоне пишет регистратор. Иди, пиши заявление на изнасилование. Давай поспорим, что случится быстрее: меня арестуют или твоя жизнь и карьера рухнут, когда я солью все это вместе с заявлением в сеть?

От злости она краснеет и едва не лопается.

— Мудак!

Девица хлопает дверью машины с такой силой, что мне наверняка придется оплачивать какой-нибудь штраф или ремонт. Хотя и так придется: трахаться в каршеринговых тачках тоже нельзя. Но карточка-то мачехи. Вот пусть и разбирается.

На самом деле в общении с бабами есть еще третий принцип. Не уверен — не трахай.

15 - Совпадений многовато

Элина

— Лен, ты можешь себе это представить? Он только появился в доме, а уже переспал с Самойловой! Как?! Просто как это вообще возможно?! Ощущение, как будто меня прокляли. Сначала эта история с медалью, потом тот придурок, сводный брат, теперь еще вот это…

— А ты не думала, что это специально?

— Что специально?

— Самойлова. Специально устроила встречу с твоим сводным, чтобы тебя позлить. А что? Сначала использовала своего парня, чтобы он тебя проучил, потом, когда не вышло, выбросила его как отработанный материал и решила действовать через брата. Ты вообще уверена, что он на твоей стороне?

— В каком смысле?

Где-то внизу, в кабинете, отец сейчас отчитывает Марка. Меня не пустили. Была мысль подслушать под дверью, но Рита (не иначе как по просьбе мамы) именно в этот момент затеяла уборку в коридоре, а наш пылесос по уровню шума больше напоминает «Боинг».

— Ну, что эта сказка про храброго рыцаря и совращенного мальчика — правда? Как-то все странно. Сначала ты якобы случайно находишь на парковке именно того парня, которого разыскал твой отец. Потом он якобы случайно выходит курить — это с воспалением легких! — и спасает тебя от какого-то урода. Потом опять же случайно встречает Самойлову и спит с ней, понятия не имея, кто она такая. И все это на твоих глазах. Самойлова что, идиотка, показываться твоей маме?

— Так может, она ничего не знала? Встретила симпатичного парня рядом с мамой, решила, что будет круто заполучить его к себе в коллекцию.

— Ты сама-то в это веришь? Эль, ну не многовато ли совпадений?

Приходится признать, что Лена права. Все складывается, как в дурацком сериале. Из-за череды нелепых случайностей персонажи оказываются в нужных местах и совершают нужные поступки.

— Но заявления-то настоящие. В полиции не получится сказать «это пранк!» и провернуть фарш назад.

— Почему? Если они в сговоре, то сделают вид, будто помирились.

— А мое заявление?

— А что за него будет? Хулиганство? На камерах видно, что он тебе угрожал? Или просто наехал и за руки подергал? Скажет, хотел вернуть бывшую девушку. Ну поспорили, был неправ, готов к любому наказанию, прошу пардону. И все, какие проблемы? Даже если что и получит, то или условно, или вообще какой-нибудь штраф.

— Получить условный срок, чтобы… что? Отомстить мне за просранную медаль? Ей-богу, Азарова, я как будто лично в Самойлову фуросемид закладывала! Она его жрала даже не к соревнованиям, а чтобы влезть в платье к тусовке у Демидова.

— Да, но это же Самойлова. Сама подумай, способна ли она на такой спектакль.

Тут и думать не надо.

В фигурном катании бешеная конкуренция. Медалей всего три (а на самом деле — одна, кроме золота для нас других не существует), а способных девочек десятки. Чтобы достичь успеха, судьба должна поцеловать в макушку. Нужны деньги — тренировки и участие в соревнованиях требуют огромных средств, так что бедных в фигурке нет. Талант — сколько бы денег ни было у твоих родителей, если ты не способна кататься, ничего не получишь. Удача — родиться в нужное время, чтобы как можно раньше допустили к стартам. Харизма — мало хорошо соревноваться, нужно завоевать любовь болельщиков и поддерживать интерес к имени. Красота бы не помешала, с ней завоевать всеобщую любовь проще. И еще — здоровье. Если подведет в неподходящий момент — прощайте, долгие годы жесточайших тренировок и жертв.

Ненависть в фигурном катании вспыхивает от одной искры. Я обошла Самойлову на чемпионате, народная любовь перешла ко мне, и теперь Алиса делает все, чтобы испортить мне жизнь. Устраивает провокации, покупает мерзкие комменты обо мне в сети. И, похоже, перешла от идиотских интриг к реальному членовредительству.

— Может, ты и права. Совпадений многовато.

— Если хочешь знать мое мнение: братик появился у вас неслучайно.

— Но даже Самойлова не способна отправиться в прошлое и сделать так, чтобы у папы появился сын. Узнать бы наверняка… но как?

Я подхожу к окну и вижу на парковке, рядом со своей машиной, старую развалюху Марка. Ее перегнали с парковки ТЦ, и теперь она служит напоминанием о том, что в размеренную жизнь вмешался хаос.

Хотя когда-то я жила в том же хаосе, что и Марк. Смутно помню то время, но мы не всегда были богаты. И не встреть мама отца, я вполне могла ездить на такой же старенькой отечественной машине, а вместо звезды фигурного катания быть студенткой медколледжа и работать в ночь, чтобы накопить на летнюю поездку к морю.

И тут мне в голову приходит интересная мысль.

— Давай я тебе позвоню позже, лады? Надо кое-что срочно сделать.

— И сбрось мне его фотку!

— Лена!

— Что?!

Подруга смеется и отключается. Если я не покажу, как выглядит Марк, Ленка залезет на сосну напротив его окон.

Пока папа отчитывает Марка за сексуальную неразборчивость, а мама бдит, чтобы я не добыла компромат, я спускаюсь на парковку и наудачу дергаю ручку машины. Конечно, никто и не подумал ее запирать. Я и свою-то не запираю, когда она на парковке у дома.

Внутри срач. Я бы сказала, Срач с большой буквы. Он реально жил в машине. На заднем сиденье — вещи, вода, какие-то пакеты еды быстрого приготовления, небольшой чайник.

Мне даже жалко Марка. Представить не могу, как одиноко и страшно ему без родных, жилья и шансов на нормальное будущее. Почему он так упрямится, когда папа предлагает помощь? Я бы вцепилась в эту возможность обеими руками, даже если бы ненавидела предлагающего поддержку всем сердцем. Очень странный парень.

Порывшись в бардачке, я нахожу то, что искала: его телефон. Конечно, он запаролен, но при помощи иголки я вытаскиваю симку и прячу в карман. А потом, убедившись, что меня никто не видит, возвращаюсь домой.

Если вставить симку в другой телефон и немного повозиться, можно восстановить переписку в некоторых мессенджерах. Я надеюсь, Марк не настолько продвинутый, чтобы об этом думать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А ты не очень общительный мальчик.

Переписки восстановлены, но в них нет ничего, что указывало бы на знакомство с Самойловой. Все же я склоняюсь к тому, что они не были знакомы. По крайней мере, до того, как я нашла Марка. Совпадения ведь случаются, видеть в них заговоры — большая ошибка.

Очередной чат заставляет меня выпрямиться. Это не переписка с Самойловой, но уж лучше бы была она.

«Ты деньги достал?» — спрашивает неизвестный собеседник.

«Еще нет, Лех, я в больнице, как я тебе их здесь достану? Выпишут, займусь».

«Время, Марк! У тебя есть, а у Андрюхи его нет. Ты придумал, как найти бабки?»

«Есть одна мыслишка. Но я уже сказал, из больницы я ничего не сделаю. Надо впарить эту хрень повыгоднее. Кажется, единственный идиот, который способен дать за нее бабок, это тот, у которого придется жить».

16 - Паршивый день

Марк

Паршивый день. А ведь казался таким многообещающим.

Ненавижу чувствовать себя идиотом, а Серебров — человек, который хорошо умеет это чувство вызывать.

— Не пришло в голову, с чего вдруг чемпионка-хрен-знает-какого-чемпионата запала на тебя с первой же встречи?

— Только не говори, что никогда не трахался с симпатичной девчонкой на первом свидании, — бурчу я.

— В то время как на меня завели дело? Нет.

Туше. Крыть нечем. Я угрюмо молчу весь вечер, пока новоявленный папаша меня распекает. Хорошо, что в машине был регистратор, иначе я оказался бы в полной заднице. Но плохо, что теперь, во-первых, с меня не будут спускать глаз, во-вторых, и самому придется подозревать в подставе каждого, кто подходит слишком близко.

Не то чтобы я к этому не привык. Просто правила игры непрозрачные.

— Значит, теперь будешь ездить с водителем, и без моего одобрения ни шагу. Пойми ты, Марк, на кону твое будущее! Не принимаешь меня — твое право. Хочешь делать все назло — пожалуйста. Но подумай о том, как ты хочешь провести жизнь. С судимостью? Уверен?

Продолжаю молчать, хотя на языке вертится все, что я думаю о жизни, в которой заступиться за девчонку означает присесть на нары. В какой-то момент я даже готов рассказать Сереброву об Андрее. Я почти решаюсь, но…

— Все, иди. Сделай одолжение, думай в следующий раз головой, а не тем, чем ты думал сегодня.

И момент оказывается упущен. Почему-то слушать, какой я безответственный и наивный, неприятно. Не только потому что я отвык, когда меня отчитывают, но и потому что в деле замешана девчонка. Вот посмешище-то.

Одно утешает: я трахнул чемпионку-хрен-знает-какого-чемпионата. За это где-то должны давать очки.

Дико хочется жрать. Время уже за полночь, но на кухне наверняка найдется что-нибудь съестное. Вообще, я отлично справляюсь с чувством голода. Но зачем же мучить себя, раз уж Серебровы любезно предоставили свой дом в мое полное распоряжение, да еще и заперли меня здесь.

Пройдя на кухню, я сразу же лезу в холодильник, не замечая на высоком стуле за кухонным островом одинокую хрупкую фигурку.

— Наслаждаешься новой жизнью?

Ма-а-а-атерь, да ее голос можно в лимонад добавлять вместо льда. Еще не хватало здесь сестрички. Что, завидует, что секс сегодня перепал прямой конкурентке?

— А ты умеешь жить с удовольствием, Марк.

— Хочешь, тебя научу?

— Сам признаешься, или мне придется?

О, колбаса.

— Чего?

Я даже забываю, зачем полез в холодильник. Манящая палка сырокопченой колбасы так и остается невостребованной. Прикрываю дверь и смотрю на Элину, пытаясь понять, о чем она. Но слабого света из холодильника не хватает, чтобы понять, что означает выражение ее лица.

— Ты не просто так согласился здесь жить. Тебе нужны деньги для каких-то темных делишек. И ты собираешься взять их у отца. Думаешь, он такой идиот, или планируешь сделать это тайно?

Сердце предательски екает. Откуда она знает? Черт, я не собирался брать деньги отца, я хотел продать машину и при помощи Сереброва перекантоваться, пока не заработаю на новую. Но Элина цедит это с таким презрением, что мне мгновенно перестает хотеться оправдываться. Черт возьми, в конце концов, ее семейка мне должна.

— Мои дела тебя не касаются.

— Ты прав, — неожиданно улыбается она.

И это настораживает.

— Пойду, расскажу все тому, кого они касаются. Папе. Он будет очень рад услышать, что какой-то Андрюха очень ждет деньги.

— Стоять! — рычу я.

Сам от себя не ожидаю, но хватаю Сереброву за руку и вжимаю в холодильник. Теперь я могу ее рассмотреть. Она нервно облизывает губы, даже не понимая, в какой опасной близости от меня находится.

Как тебе везет, малышка, что ты моя сестра. Я бы предпочел той чемпионке совсем другую…

— Ты рылась в моей переписке? Не много ли ты на себя берешь? Как ты вообще включила телефон?

Она явно собой гордится. Смотрит торжествующе, как будто выиграла в лотерею миллион. Наверное, так же она смотрела с пьедестала на своих соперниц. Но обыграть меня будет сложнее, чем малолеток в блестящих платьицах.

У меня есть смертельное оружие против Элины Серебровой. Видит бог, я не собирался им пользоваться.

— Еще раз залезешь в мои переписки — я закопаю тебя под ближайшей елкой, поняла?

Она открывает рот, чтобы возразить, но я зажимаю его ладонью. У нее горячая и бархатистая кожа. От прикосновения меня словно бьет током. Зрелище очень возбуждающее. И я в буквальном смысле испытываю к себе отвращение. Соберись, Марк, соберись! Сестра — это табу!

— А если я недостаточно доходчиво объясняю, то мне тоже есть что рассказать папе. Ты, кажется, говорила, что не знаешь парнишу, который едва не лишил тебя зубов. Что скажет папа, когда узнает, что его девочка-чемпионка, умница и отличница, соврала?

Она что-то мычит, и я нехотя убираю руку.

— Что за чушь ты несешь?

Вместо ответа я даю ей свой новый телефон и включаю одно-единственное видео, самый ценный трофей, полученный от случайной подружки. Не знаю, какую цель преследовала Алиса, но спасибо ей огромное.

Элина молча смотрит на экран, поджав губы. Мне ее даже жалко. Она что, вообще не помнит, когда это записывали? Бедолага. Если бы во мне было чуть больше любви к этому миру, я бы немедленно удалил видео. Но, во-первых, оно все равно есть у Алисы. Во-вторых, я что, дурак, избавляться от единственного оружия против сводной сестрички.

— Так что закрой свой ротик, забудь о том, что прочитала, и не смей больше никогда шариться по моим вещам. А не то мама и папа узнают, как их пьяная дочурка вешалась на парня подруги и раздевалась на камеру. А если и после этого понимание не достигнет — узнает весь интернет. Как думаешь, если я выложу это на «Порнхабе», смогу заработать достаточно денег, чтобы не просить их у отца?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

17 - Дети

— Удали немедленно! — шипит Сереброва.

Она пытается вырвать телефон у меня из рук, но не хватает роста — и бедняжка прыгает в бесплодных попытках добыть желаемое.

— Ну давай, прыгни аксель, — фыркаю я.

— Удали, я сказала! Это статья!

— Иди и напиши заявление.

Первые эмоции стихают, и Сереброва меняет тактику. Снова напускает на себя вид ледяной принцессы. Складывает руки на груди и холодно щурится.

— А знаешь, делай, что хочешь. К тебе все равно никто относиться лучше не станет. Я — любимая дочурка. Подумаешь, какая-то пьянка. А ты — беспризорник, ввязавшийся в драку. Сольешь видео — отец вышвырнет тебя на улицу за такую выходку. Сольешь ему — и что?

— А ты прямо уверена, да? — усмехаюсь я.

Зря давлю на больную мозоль, но Сереброва почему-то иррационально раздражает. Мне хочется закрыть ей рот и заставить замолчать, но все способы осуществления этого желания какие-то… странные. Марк, соберись, черт возьми, это твоя сестра. И ты уже наломал дров, поддавшись уговорам члена.

— Значит, хочешь, чтобы я ушел?

— Ты что, прочитал мое письмо Деду Морозу? Не просто хочу, Марк, а знаю, как этого добиться. Покажу папе твою переписку — и настанет пора прощаться. Больше всего отец ненавидит, когда его пытаются развести на бабло.

— А я покажу папе веселый видеоролик. Может, он и выгонит меня, но точно разочаруется в своей принцессе.

Я жадно ловлю малейшее изменение ее настроения. Промелькнувший в глазах страх. Мне стыдно от удовольствия, которое я получаю от ее эмоций, но я ничего не могу с собой поделать. Доводить эту девчонку — отдельный вид наслаждения. При всей своей охрененности (фигуристка, чемпионка, модель, блогерша, инфлюэнсерша и так далее) она панически боится выглядеть плохой в глазах папочки. И что новый сын перетянет внимание на себя.

— Похоже, мы оба зависли над пропастью, принцесса. Предлагаю сделку. Спор. Если я проиграю, то ты расскажешь Сереброву о моей переписке, и мне придется уйти, удалив любой намек на твое непристойное поведение. Если проиграешь ты — собственноручно выложишь видео в сеть. И покажешь папочке.

— И что за спор? В чем суть игры? Камень-ножницы-бумага? Или сразимся в лото?

— Шесть испытаний, по три на каждого. Задания. Я придумываю задание, если ты выполняешь, то тебе плюс балл. Если отказываешься — минус балл. Потом ты придумываешь задание. И так по очереди, пока кто-то один не победит. Если счет будет ровный — продлеваем.

— Что за задания?

Пожимаю плечами, и заодно усилием воли заставляю всякую дурь перестать лезть в голову.

— Каждый придумывает сам. Условие одно: задание можно выполнить здесь и сейчас, без значительных финансовых затрат или ущерба здоровью. Если для выполнения задания требуются специфические условия или атрибуты, их обеспечивает тот, кто задание придумал.

Элина закусывает губу. А я вдруг понимаю, что нервничаю в ожидании ее ответа. Не потому что я боюсь, что она сдаст меня отцу. В конце концов, я просто расскажу ему правду. Может, он и выгонит меня за вранье, но точно не за кражу, потому что я не вор. Я не собираюсь брать его деньги, чтобы помочь Андрюхе. Я собираюсь пользоваться его деньгами, чтобы выжить.

Нет. Я просто хочу, чтобы Сереброва согласилась на спор. Я хочу с ней поиграть. Хотя эта игра может привести меня в ту самую пропасть.

— И ты действительно уйдешь, когда я выиграю?

«Когда, а не если» — думаю я. Вот действительно характер чемпионки.

— Если выиграешь — в ту же минуту.

— Где ты взял видео? У Алисы, да? А если его сольет она?

— Тогда засчитаем тебе автоматическую победу.

Мучительно долгая пауза.

— Ладно! Пусть будет спор.

Я с удовольствием пожимаю ее маленькую, но сильную ладошку. От прикосновения где-то внутри как будто бьет током.

— Эля? — раздается голос Евгении. — Марк? Дети, вы что здесь в темноте сидите? Глаза испортите.

— Мы просто спорим, кому достанется последний йогурт, мам, — натужно улыбается Сереброва.

— Хотите, помогу? Йогурт достанется мне!

Евгения довольно фыркает, оттесняя нас от холодильника.

— А как же «все лучшее — детям»? — рассеянно спрашиваю я.

— Так у него завтра срок годности выйдет. Лучшее вон — куриный супчик. Свеженький, полезный. Наслаждайтесь.

Она строго смотрит на Элину:

— Ты ела?

— Да. — Сестричка закатывает глаза.

— Марк?

— Перекусил в ТЦ.

— Тогда оставляю вас наедине с холодильником и надеждой, что там внезапно появится что-то вкусненькое.

Дождавшись, когда мать выйдет из кухни, Сереброва спрашивает:

— И когда начнем?

— Завтра. Суток более чем достаточно, чтобы придумать первое задание друг для друга.

— Договорились.

Похоже, сам того не зная, я разбудил в сестричке чемпионку. И теперь она сделает все, чтобы взять главный приз. А собственная шкура — лишь дополнительный стимул. Придется попотеть, чтобы ее обыграть. И это будет сложно, потому что мысли все время норовят свернуть не туда.

Мы расходимся. Сереброва поднимается к себе, я выхожу на крыльцо, чтобы закурить, пока все спят и никто не видит.

Я как-то странно себя чувствую, и это не связано ни со спором, ни с тем, что Элина Сереброва вплотную приблизилась к единственной тайне, которую я скрываю. Покопавшись в себе, я понимаю, что это «странно» — от слова «дети», произнесенное Евгенией.

Дети.

Меня много лет никто так не называл.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

18 - Первое испытание

Покупатель на машину находится довольно быстро. Несмотря на возраст, она в неплохом состоянии. Когда нет бабок, учишься многое делать сам. В этом плюс отечественного автопрома. Ну и еще инфляции, потому что брал я ее за совершенно другие деньги.

К счастью, водитель, которого ко мне приставили, не задает вопросов. Хотя наверняка сольет Сереброву, что я продал тачку. Но на этот счет у меня есть железная отмаза: решил, пока я на полном пансионе, подработать и купить машину пошустрее. Вряд ли он будет проверять мои счета. Главное, говорить с уверенным видом и легкой ноткой агрессии. Если буду слишком милым и разговорчивым, Серебров что-то заподозрит.

Самое сложное — это передать бабки адвокату Андрюхи так, чтобы не заметил водитель. К счастью, в спортзал он со мной не тащится.

— Марк Сергеевич, мне нужно доложить шефу, что вы отправились в спортзал. Мне велено следить, чтобы вы не переутомлялись.

Ну надо же, какая забота.

— Докладывай. — Я пожимаю плечами. — Врач сказал делать что? Гимнастику. Вот я и пошел делать гимнастику, строго по рецепту. Все, не насилуй мозги.

Есть только один нюанс: врач сказал делать дыхательную гимнастику. Но это уже не мои проблемы.

А в зале есть небольшой бар. И там меня уже поджидает мрачного вида типок, по виду которого никак не скажешь, что он адвокат. Скорее, актер ТЮЗа, причем единственная роль которого — крыса старухи Шапокляк.

— Пиши. — Я протягиваю ему лист и ручку.

— Чего?!

— Расписку пиши. Я, такой-то такой-то, получил пять сотен кусков наличными для Андрея Титова. Обязуюсь передать в кратчайшие сроки.

— Нахера?! Ты че, совсем уже?

— Лады. — Я пожимаю плечами. — Тогда отвезу Андрюхе сам.

— Стой ты! Стой! Давай сюда свою расписку. Ишь, умные все пошли.

— Ага. Глядишь, без работы останешься.

Тот довольно хохочет.

— Не ссы, пацан, такие как я, без работы не останутся. Давай сюда бабки, пересчитаю.

Вообще, пятьсот тысяч в моей голове выглядели иначе. В спортивной сумке, до отказа набитой купюрами. Или в серебристом чемоданчике, как в кино про бандитов. Но на деле это небольшая пачка, которая без проблем влезла в карман адвоката, когда он убедился, что сумма верная.

— С тобой приятно иметь дело.

— Вот что. Передай Андрюхе, что на этом мы в расчете. Больше никаких бабок. Никаких просьб. Пусть забудет, что я существую.

— Неблагодарный вы, Марк Сергеевич. Добро не помните. Андрей вас от тюрьмы спас. Это вы бы сейчас денежки-то искали. Хотя… судя по вашей новой семье, с этим проблем бы не возникло, так?

С этими словами адвокат поднимается, оставляя меня в совершенной растерянности сидеть за барной стойкой. Откуда он знает про новую семью? И что вообще происходит?

— Быстро вы, — хмыкает водитель.

— Переоценил силы, — бурчу я и падаю на заднее сидение.

Чутье подсказывает: еще ничего не кончилось. И однажды эта бомба замедленного действия рванет. Хотя какая мне разница? Ну узнает Серебров о моем прошлом, и что? Выставит за порог, а принцессу запрет в башне, приставив к ней дракона. Невелика потеря, как-нибудь выживу.

И все же внутри растет тревога. Как будто мне не хочется расставаться с миром, в который я едва окунулся.

Но я заставляю себя избавиться от лишних сентиментальных чувств. Эта семья — не моя. Им плевать на меня, а мне — на них. Я использую их как трамплин в жизнь вне улицы, а потом забуду, как страшный сон.

Дом подозрительно тих. Я поднимаюсь по крыльцу и понимаю, что Серебровых нет дома: не горит ни одно окно, кроме гостиной. Но в ней не отец с женой, а Элина. Валяется на диване, закинув ноги на спинку. И без того короткое платье сползло, обнажив острые коленки и нежные бедра. Соблазнительное зрелище, которое одновременно бесит и заводит. Принцесса меня не замечает, и я мог бы еще долго за ней наблюдать. Но я заставляю себя произнести:

— А я думал, у модели человека более насыщенный график.

Она вскакивает, краснеет и судорожно одергивает платье.

— Что ты здесь делаешь?

— Живу. — Я пожимаю плечами. — Сам в шоке.

— А где ты был?

У нее, кажется, звериное чутье. Кошачье, пожалуй. Принцесса нутром чувствует, что я скрываю гораздо больше, чем она думает. Но поймать меня на обмане не может. И это тоже очень интересная приправа к основному блюду — нашему спору.

— Где мама с папой? Делают новых наследников, чтобы неучтенному сиротинушке меньше досталось?

Сереброва морщится, и я довольно улыбаюсь. Как же ее бесит мое присутствие в жизни счастливого семейства!

— Уехали в ресторан. Ужин в кухне. Мне велели передать, чтобы ты разогрел и поел. Микроволновка — это такой волшебный ящичек, который греет еду, если что. Смотри, не перепутай ее со стиралкой. В твоей-то деревне таких чудес отродясь не бывало.

Обдав меня холодом напоследок, принцесса обходит диван и направляется к лестнице.

Идея приходит в голову быстрее, чем я успеваю ее обдумать и остановиться. В этом на самом деле моя проблема. В некоторые моменты я не успеваю думать, а если и успеваю, то думаю не тем.

— Стоять!

Не до конца понимая, как, в мгновение оказываюсь рядом с ней и хватаю за локоть. Правда, тут же отдергиваю руку, потому что прикосновение к прохладной нежной коже отзывается разрядом тока.

— Спор, — напоминаю я.

Ее брови удивленно поднимаются.

— Сейчас?

— Сейчас. Первое испытание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

19 - Что выбираешь?

Элина

Я тысячу раз пожалела, что согласилась на этот спор, но отступать не в моих правилах. С детства мне внушали: ты должна побеждать. Нет никакого места, кроме первого. Проигрыш — это ошибка. Нельзя сливаться с борьбы.

Я выходила на старты с температурой, с едва сросшейся костью в стопе, после перелетов и даже один раз — прямо во время небольшого землетрясения в Японии. Я никогда, как бы ни было страшно или опасно, не сдавалась до начала боя.

— Переоденься, — бросает мне Марк.

— Чего?

Хотя я за. Почему-то рядом с ним мне хочется закутаться с ног до головы. Он не делает ничего такого, даже взглядом не касается с тех пор, как узнал, что я его сестра. Но воспоминания о приставаниях в больнице еще достаточно свежи, чтобы я чувствовала себя неуютно. Иногда я задумываюсь о том, чтобы рассказать Марку о том, что мы не родственники, пока он не узнал это от кого-то другого.

Но я медлю, и на это есть несколько причин.

Первая: возможно, мысль о родстве — единственное, что удерживает его от скотского поведения.

Вторая: он будет считать себя главнее. Ведь он, в отличие от меня, родной ребенок.

Знаю, это звучит глупо. К тому же ни разу, за все время, что я себя помню, папа не упомянул, что не родной мне. Он вписан в мое свидетельство, я вписана в его паспорт, и узнать правду можно лишь сделав ДНК-тест.

— Советую переодеться во что-то потеплее и… помногослойнее, — спокойно отвечает Марк.

У меня зарождается нехорошее предчувствие, но я решаю не искушать судьбу дальше. Поднимаюсь в комнату и переодеваюсь в теплую пижаму. Майка, флисовые штаны, такой же теплый лонгслив. Эту пижаму подарили болельщики на одной из фан-встреч. На лонгсливе вручную вышит серебристый именной конек.

Подумав, я надеваю носки и повязку, убирая волосы с лица. Придирчиво осматриваю себя в зеркале и постановляю: это чистый антисекс. В таком наряде я вызываю только одно желание: выдать градусник и убедиться, что я не заболела.

Затем я иду в комнату Марка. Ожидаю увидеть что угодно, только не кучу настольных игр на полу.

— Слишком много вопросов, — хмыкаю я.

— Садись. Будем играть.

— Это твое испытание? Настольные игры? Где ты их взял?

— Нашел у вас в кладовке. Да, мой раунд — настольные игры. Играем во все по очереди. Но не просто так. Играем на раздевание.

Я недоверчиво смеюсь.

— На раздевание? Ты что, пятиклассник?

— Нет, я хочу, чтобы ты сама смирилась с поражением и приняла волевое решение сдаться. Ты же это больше всего ненавидишь: сдаваться?

Я стискиваю зубы. Очень хочется вгрызться ему в загривок.

— За каждый проигрыш ты снимаешь что-то с себя. Когда поймешь, что готова к стоп-слову, то произносишь «сдаюсь, я проиграла».

Он явно наслаждается, выбирая для меня максимальный уровень унижения. Сдаться и признать поражение после того, как раздевалась по собственной воле. Ах ты сволочь, Марк Румянцев.

— А если проигрывать будешь ты? Тоже будешь раздеваться? Боюсь, в этом случае я начну просить пощады куда быстрее. Как-то несправедливо.

— Я раздеваться не буду. Это же мой раунд. Придумаешь свой — ставь любые условия. Каждое мое поражение отодвигает твое.

— А если я буду постоянно выигрывать? Когда мне зачтется победа?

— Когда вернутся родители. Если слышим, как открылась дверь, а на тебе есть одежда — ты победила.

Несколько секунд я вслушиваюсь в тишину пустого дома. Жаль, что надежда на немедленное возвращение мамы с папой так и остается надеждой.

— Договорились. С чего начнем?

Марк осматривает россыпь игр.

— С «Дженги».

Так мы оказываемся на полу, перед дурацкой детской игрой.

Я и забыла, что у нас они есть. А ведь в детстве мы с родителями частенько играли. Вечерами собирались в гостиной и играли то втроем, то впятером — когда в гости приезжали дядя с тетей. Иногда заглядывали соседи.

А потом тренер сказал маме «у Элины есть талант, не хотите перейти к более перспективному тренеру?». Так я оказалась в тренерском штабе Крестовского и быстро начала выигрывать. Настольные игры были убраны в дальний ящик. Я и забыла, что это довольно весело.

В «Дженгу» я выигрываю, и Марк берется за следующую коробку. Это тоже игра на баланс, только вместо башни нужно расставлять кубики на подвесной платформе. Довольно азартно и нервно. Я так увлекаюсь, что становится жарко и, когда по моей вине с платформы падают все кубики, почти с облегчением снимаю лонгслив.

Потом у нас «крокодильчик», которому нужно по очереди нажимать на зубы. Чей палец окажется в захлопнувшейся пасти — тот и проиграл. Удача снова мне отказывает, но я избавляюсь только от повязки.

— Давай что-нибудь интеллектуальное, это все удача.

Интеллектуальной назначается игра, в которой на поле нужно ставить магнитные шарики. Если шарики склеиваются — их забирает тот, кто поставил на поле последний шарик. В физике я абсолютный ноль, так что носки отправляются к куче одежды — и вот здесь становится немного нервно, потому что я остаюсь в штанах и майке.

— Сдаешься? — спрашивает Марк, заметив, как я напряглась.

— Ни за что!

— Уверена? Если сейчас проиграешь — придется раздеться. Брось, ледышка, это всего лишь один раунд из шести. Нужно ли так рисковать?

Он прав, черт возьми. Он чертовски прав. Я могу сдаться — и у меня все равно будет шанс на победу. Причем с учетом испытания, которое я придумала для Марка, довольно большой шанс. Я сравняю счет хоть завтра, достаточно просто сдаться. Признать поражение.

Невыносимо.

— Размечтался, — хмыкаю я. — Только давай играть во что-то приличное. Все эти кубики-рубики — чистая удача и ловкость рук. Давай в карточную. Посмотрим, работают ли у тебя мозги.

«Или только кое-что другое», — заканчиваю мысленно.

Из горы настолок он выкапывает одну, смутно знакомую. Когда Марк тянется за ней, ненароком касается моей ступни. Кожу обдает жаром, по спине бегут мурашки. Я вздрагиваю и отстраняюсь, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Щекотно, — бурчу я, надеясь, что Марк не заметит, как меня накрыло.

Да что это такое?! Я же ледяная принцесса! Символ моей карьеры — хладнокровие в любой ситуации. Но сейчас я нервничаю. До тошноты. До дрожи. До леденеющих ладоней. Это так странно: у меня пылают щеки, но в то же время мне страшно холодно. Хотя полчаса назад было страшно.

Я наблюдаю за тем, как Марк раскладывает карточки и расставляет на поле фишки, и вдруг понимаю, что невольно им… любуюсь. Он выглядит совсем мальчишкой, увлеченным игрой. Наверное, он давно ни с кем не дурачился, не играл в настолки и не сидел вот так, вечером, в тепле и уюте.

— Ты явно не новичок, — говорю я.

— Мама считала, что настолки, квесты и головоломки — лучшая тренировка для мозгов. Я зарабатывал себе право посидеть за компом, обыгрывая ее в настольные игры. Она покупала их где-то на барахолке, куда люди приносят то, во что им надоело играть. Часто в наборах не хватало карточек или фишек, и мы делали их сами. Мы садились вечером и, если я быстро обыгрывал маму, то мог поиграть в комп. А если игра затягивалась, что случалось чаще, я же был мелкий, а мама — умная, то наступала ночь, и я отправлялся спать.

— Хитро, — улыбаюсь я.

Сердце сжимается от жалости. В моей копилочке со счастьем тысячи таких моментов с мамой и папой. А у Марка была только мама, и ту он потерял.

Я живо представляю, как сложилась бы жизнь, если бы Марк был моим братом с детства. Как мы играли бы все вместе, а потом он вместе с мамой и папой ходил бы на мои соревнования и непременно держал плакат с моим именем и криво нарисованным сердечком рядом.

Может, я бы и не отказалась от такого брата.

Карт у меня в руках все больше и больше, и атмосфера становится напряженнее. Сердце бухает в груди так, что, кажется, Марк слышит каждый удар. Украдкой я бросаю на него взгляды. И, кажется, он тоже не так уж спокоен, каким хочет казаться.

Наконец последняя карта перекочевывает в мои руки.

Это проигрыш.

Я проиграла.

— А это становится интересным, — усмехается он, рассматривая меня так, словно еще этого не сделал. — Ты проиграла, принцесса. Снимай. Что выбираешь?

20 - 1:0

Его взгляд задерживается у меня на груди. Всего на секунду.

Что же выберет бывшая фигуристка, сотню раз выступавшая перед толпами в коротких платьицах и купальниках: остаться топлесс или в нижнем белье? Не такая уж сложная задачка.

Я стаскиваю пижамные штаны, радуясь, что ничего провокационного в моем белье сегодня нет. Ни кружева, ни дурацких рисунков. Сплошная скукотища.

— Ты как библиотекарша, — фыркает Марк.

Пока я размышляю, как бы так поизящнее съязвить в ответ, за дверью раздаются шаги. От ужаса я теряю способность дышать.

К счастью, ступор длится всего пару секунд. Потом я подхватываю разбросанные вещи и ныряю в гардеробную. Храни того, кто придумал делать их такими большими!

— Марк?

Это голос отца.

— Что это ты делаешь?

— Нашел настолки. Играю. А что? Вы думали, я буду сидеть в углу и мрачно оттуда бурчать?

— Вообще, да. Ты что, играешь сам с собой?

— Нет, я играю с вашей дочерью.

— И где она?

Я замираю, стараясь даже не дышать. Папа вряд ли обладает звериным слухом и услышит, как бешено бьется у меня сердце. Но если начну одеваться, то он точно услышит. А если выдам себя чем-то другим, то отец застукает меня полуголой в гардеробной его сына! Моя семья превратилась в дурдом. И я активно участвую в процессе превращения.

— Вышла.

— Куда?

— Понятия не имею, — раздраженно и очень натурально огрызается Марк. — Вы серьезно считаете, что я должен уточнять, куда ваша принцесса намылилась каждый раз, когда она направляется в сторону толчка?

— Ладно, забудь. Сегодня твой адвокат встречался с адвокатом урода, которому ты вломил. У них очень интересная позиция: утверждают, что между ним и Элиной были отношения. Они их выясняли на парковке, а ты из ревности напал на бедного мальчика и едва его не покалечил.

— Бред, — фыркает Марк.

Мне хочется выскочить из гардеробной и заявить, что это чушь. Почему-то кажется, словно отец в нее поверил. Словно он во мне сомневается. И от этого невыносимо страшно. Как не было ни разу за карьеру. Ни перед одним соревнованием.

— Бред, — соглашается отец. — Но та сторона утверждает, будто у них есть доказательства. И предлагает договориться полюбовно. Ничего об этом не знаешь? Лучше скажи, потому что если доказательства есть, то лучше согласиться на мировую. Если мы влезем в это и выяснится, что они не блефуют, ты можешь получить условный.

Я закусываю губу и зажмуриваюсь. Сейчас Марк меня сдаст. И он должен сдать, мои секреты не стоят тюрьмы. Но мысль о том, что папа узнает… то, КАК он будет на меня смотреть… она заглушает все разумные аргументы.

— Понятия не имею, — отвечает сводный. — Я вашу Элину на парковке первый раз в полный рост увидел. В основном как-то частями доводилось. Откуда я знаю, встречалась она с кем-то или нет?

— Хорошо. Идем, внизу ждет адвокат. Обсудим дальнейшие планы. Нужно определиться с дальнейшей стратегией.

Когда их голоса и шаги стихают, я прислоняюсь лбом к ледяной стене. Чуть не попалась! Неясно только на чем, мы ведь просто играли. Может, не надо было прятаться? Соврала бы что-нибудь…

— Что? — хмыкаю я вслух. — Что бы ты соврала, если бы тебя застали в трусах в чужой комнате? Элина… до чего ты докатилась?

Стараясь не производить ни звука, я одеваюсь и подкрадываюсь к двери. Марк с отцом внизу, их голоса едва слышны. Но мама может бродить где-то рядом и застукать меня. Наконец, убедившись, что на втором этаже никого нет, я возвращаюсь в комнату и без сил падаю на кровать.

Сердце бухает в груди, руки трясутся. Но еще почему-то хочется смеяться.

Впервые с завершения карьеры я чувствую… азарт? Я победила. Родители вернулись прежде, чем на мне не осталось одежды.

Их встреча длится до поздней ночи. Мама уходит спать, и я остаюсь совсем одна. Никто не мешает мне достать из ящика помаду, прокрасться в комнату Марка и написать на зеркале:

«Элина — Марк: 1-0. Хочешь реванша? Завтра, 10.00, «Эдеа-элит».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

21 - Второе испытание

Лед — единственное место, где мне хорошо.

Но не потому что лед — это что-то прекрасное и невероятно вдохновляющее, а потому что на льду я чувствую опору. Я знаю, кто я, чего стою и что умею. На льду у меня есть история, а вот вне его… Вне его нет ровным счетом ничего.

Я понятия не имею, как выглядит жизнь вне спорта. Просто хорошо делаю вид, что это не так.

Но я скорее умру, чем признаюсь хоть кому-то в том, что мир за пределами катка меня просто пугает. Я привыкла сражаться, выигрывать, стоять на пьедестале или брать реванш. Но вдруг оказалось, что звездность не вечна. Пришли новые герои, новые звезды, оттеснили меня далеко за пределы пятерки лидеров сборной. Организм начал ломаться. Пришлось выходить в большой мир.

И я понятия не имею, как выплыть в этом океане за пределами льда.

Поэтому я люблю бывать на катке. Папа до сих пор дает мне деньги на аренду. Я беру лед и катаюсь. Просто катаю старые программы, импровизирую, тренирую прыжки. Это вряд ли кому-то нужно, но я продолжаю приходить сюда снова и снова.

Со стороны Элина Сереброва — успешная бывшая фигуристка. Блогер, модель, актриса ледовых шоу. Для кого-то моя жизнь мечта. Но вот в чем беда: я совершенно не знаю, чья она, эта мечта. Определенно не моя.

— Сереброва! — возле входа на арену меня окликает администратор.

— Елена Александровна? Что-то случилось?

— Нет, у тебя аренда истекает через неделю, и…

— Пришлите счет, я оплачу сегодня вечером.

— Вот об этом я и хотела поговорить. Элин, «Эдеа» больше не может предоставлять тебе арену на тех же условиях.

— А на каких? Станет дороже или что?

— Гарантированное регулярное время со следующего месяца доступно только для тренеров и организованных групп. Мы больше не можем сдавать лед в аренду всем желающим. Слишком много групп. Ты же понимаешь, ребятам нужно тренироваться.

— Но мне тоже нужно тренироваться. Я же готовлюсь к шоу!

— Да, и у нас есть целые группы для свободного льда. Приходи и тренируйся. Элин… я все понимаю. Ты — титулованная фигуристка с именем. Ты заслуживаешь особого отношения. Но отдавать четыре часа льда в месяц только тебе — это перебор.

— Я же плачу! Вы не бесплатно его даете!

— Это распоряжение Александра Олеговича, — вздыхает администратор. — Если хочешь, поговори с ним.

Крестовский — мой тренер. Бывший. И говорить с ним я не хочу. Потому что прекрасно знаю, что скажет Крестовский.

Что мне нужно отпустить лед. Что я должна научиться жить вне спорта. Что хватит цепляться за прошлое, моя карьера закончена, и я не должна ломать себя ради призрачного шанса вернуться в привычную реальность.

Слушать все это я не хочу.

— Но у меня же оплачен лед до конца месяца, так?

— Конечно. Он твой.

— Чудненько. Успею найти новый. Всего доброго.

Я так зла, что с остервенением шнурую коньки. Вряд ли в таком состоянии стоит тренироваться, но… я и не собираюсь. Я жду Марка. И ровно в десять он здесь, стоит с коньками наперевес. С хоккейными — я же не садистка.

— Ты знаешь, сколько стоит абонемент сюда? — спрашивает он.

— И что с того? Твой водитель сдал, что ты ходишь в задрипанный подвал вместо тренажерки. Мне осталось лишь предложить папе за завтраком оплатить тебе абонемент. Я бы и сама могла, но не находишь, что девушка, которая платит за парня, — это как-то жалко?

— Ты же не девушка. Ты сестра.

Я прикусываю язык, поймав себя на странном желании возразить. Мысль о том, что Марк считает меня своей родной сестрой, почему-то бесит.

— Готов ко второму испытанию?

Я поднимаюсь со скамьи, чувствуя, как внутри все трепещет в ожидании выхода на лед. Я в своей стихии.

А вот сводный братик нет, он смотрит на коньки, как на летающую тарелку. Это значит, победа снова за мной. Как я привыкла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

22 - Лед скользкий

Пока Марк шнурует коньки, я немного разминаюсь и попутно расставляю на льду оранжевые конусы в два ряда. Ловлю себя на странном сожалении о том, что не надела красивый тренировочный костюм. У меня есть несколько — для открытых тренировок и показательных мастер-классов.

Победа приятнее, когда ты идеальна.

Но и так сойдет.

Наконец я выпрямляюсь, готовая побеждать и наслаждаться триумфом.

Братишка закончил шнуровать левый конек. Я фыркаю. Будет очень интересно.

— Зачесть тебе техническое поражение? — спрашиваю я. — А то упадешь, разобьешь коленочки, будешь плакать.

— У крыльца растет куча подорожника, приложу, — отмахивается он.

Пока Марк пыхтит над вторым коньком, я пользуюсь преимуществом и разминаюсь. Сначала простейшими выпадами, потом — кросс-роллом. Потом выписываю восьмерки по кругу, а потом решаюсь зайти на сальхов. Тренер бы убил, если бы увидел, как я прыгаю без нормального разогрева. Но сальхов — мой любимый прыжок, я могу исполнять его с закрытыми глазами.

И да, я выделываюсь.

С выезда я сразу захожу во вращение и на миг возвращаюсь в то самое ощущение абсолютного счастья. Я наслаждаюсь идеально подчиняющимся телом. Движением лезвия на льду. Силой, которой обладает вращение, ощущением полета, обдающим лицо и руки холодным ветром.

Как будто мне снова пятнадцать, и я знаю, как и ради чего жить.

Выйдя из вращения и сделав пару небольших кругов, чтобы отдышаться, я замечаю взгляд Марка. Не сразу. Далеко не сразу. На нас смотрят с самого детства, и пристальные взгляды жюри после проката — такая же привычная реальность, как чемоданчик с коньками и салфетница-талисман в виде мягкой игрушки.

Но Румянцев смотрит не так, как члены жюри или болельщики. Он не выискивает косяки и не мчится в сеть, писать комментарии «Сереброва поправилась, катит очень тяжело, центровки на вращениях нет, надо уметь вовремя заканчивать».

Нет, Марк смотрит слегка обалдело и с плохо скрываемым восторгом. Давно на мои прокаты так не смотрели. В последнее время хорошо кататься — недостаточно для того, чтобы тебя любили. Хотя никогда не было достаточно.

— Очень круто, — искренне и серьезно говорит Марк.

Я, к собственному неудовольствию, заливаюсь краской.

— Спасибо. Ну что, готов? Выходи на лед. Стоял когда-нибудь на коньках?

— В детстве, в хоккейной коробке во дворе.

Он так забавно выползает на лед, держась за бортик, что я улыбаюсь и подъезжаю ближе.

— Стой! Ты так упадешь! Дай руки!

Он без перчаток, и через тонкую ткань своих я чувствую, какие теплые у него руки. Эта мысль слегка сбивает и, когда Марк поскальзывается, мы едва не падаем вместе.

— Согни ноги в коленях. Кататься на прямых ногах нельзя. Согнутые колени не дадут тебе упасть навзничь. К слову об этом. Сначала поговорим о технике безопасности. Мы всегда падаем вперед, на руки. Если падаем назад, то пытаемся, как кошечка, перевернуться и упасть на лапы.

— Мр-р-р, — мурчит Румянцев. У него получается удивительно забавно и даже мило.

— Уверен, что не хочешь сдаться? Ты едва стоишь.

— Пусть мои шишки и синяки будут на твоей совести. Скажу папе, что ты меня била. А я, между прочим, только оправился от пневмонии. Как думаешь, тебе влетит, если твои узнают, что ты притащила меня на каток?

Черт! Я забыла про его пневмонию! Прошло достаточно времени, конечно, невозможно беречься вечно. Но, возможно, не стоило тащить его на лед.

— Значит, надо разобраться с испытанием и идти в теплое уютное местечко, где ты сможешь поплакать и пережить унижение.

— Зачем здесь конусы?

Я отпускаю Марка у бортика. А он неплохо схватывает: уже стоит и не делает попыток упасть.

— На тренировках нас иногда заставляли проходить полосу препятствий на скорость. Победитель получал какой-нибудь бонус от тренера. В основном купон на прощение опоздания или что-то такое. Раз уж мы в разных весовых категориях, то испытание очень простое. Кто быстрее объедет конусы «змейкой» — тот и победил. Ходом вперед, ходом назад и на одной ноге. Все понял?

Он смотрит на меня укоризненно и насмешливо.

— Что?

— Ты нечестно играешь, ледышка.

— Почему это?

— Ты профессионал. У тебя медали международных стартов. Это все равно как если бы я решил посоревноваться с тобой в жиме лежа.

— Я бы и там тебя сделала. Спор есть спор, испытание соответствует условиям. А про таланты и навыки речи не было. Сдаешься? Зачесть тебе техническое поражение?

— Вот еще.

Неуклюже переставляя ноги, он ковыляет к первому конусу.

— Ну, хорошо. Начинаем с хода вперед. Раз… два… старт!

Ладно, это и правда нечестно, и на следующем испытании Марк наверняка отыграется, заставив меня перебирать карбюратор или что они там делают с машинами. Но счет будет «два-ноль» в мою пользу, а отказать себе в удовольствии я не могу.

Конечно, Марк падает, а я прихожу к финишу.

— Ты жив?

— Жив, — бурчит он. — Наверное…

— Сдавайся, братишка. Незачем терпеть унижения. Я унесу твою капитуляцию в могилу.

— Ход назад, — говорит он. — На старт?

Мы возвращаемся на позиции. Украдкой я кошусь на Марка. И… черт возьми, он мне нравится. Уважаю в людях стремление бороться до конца, даже если проигрыш очевиден. Я и сама такая.

Иногда ты срываешь прокат короткой программы. Падаешь даже там, где нормальные люди не спотыкаются. Получаешь настолько низкие баллы, что всю ночь рыдаешь в номере и читаешь гадкие комменты в сети. А потом собираешь волю в кулак и катаешь произвольную так, как никогда не катала. Поднимаешься с восьмого места на второе, которое ценнее любого золота.

И через несколько лет получаешь это золото, потому что обошедшая тебя соперница попалась на допинге. Пара-па-пам.

— Раз… два… старт!

Я расслабленно толкаюсь и ошеломленно замираю, потому что Марк вдруг срывается с места. Из неуклюжей позы новичка он переходит на вполне профессиональные перебежки. Секунда промедления, две, три… я даже не пытаюсь соревноваться, просто стою возле третьего конуса с открытым ртом. А эта сволочь делает круг почета по катку и ржет!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты… ты… врун!

— Не врун, а стратег. Кто же раскрывает все карты сразу? К тому же ты так забавно задирала нос. Чистое удовольствие.

— Где ты научился кататься?

— Ни капли не соврал. В детстве катался в коробке во дворе. Забыл упомянуть только тот факт, что в нашем дворе жил бывший тренер. Он давно ушел на пенсию, и для развлечения гонял детвору, прекрасно зная, что у нас нет денег на дорогостоящие тренировки и экипировку. В НХЛ не попадем, но кататься умеем. Третий раунд? Решается судьба испытания… готова?

— Готова! — решительно отзываюсь я.

Ну и что, что сводный гад умеет кататься? Он выиграл, только воспользовавшись моим шоком. Я все равно чемпионка мира и профессиональная фигуристка. И меня не получится обогнать какому-то дворовому хоккеисту!

— На одной ноге, — напоминаю я.

— На одной, — соглашается Марк.

— На старт… внимание… марш!

А он неплох. Отстает на два конуса, и это достойное поражение. Люблю выигрывать у сильных соперников…

Я вдруг чувствую, как конек попадает в скол на льду. Теряю равновесие и падаю. Прямо так, как учила еще несколько минут назад, на руки. Больно. Удивительно, я столько падала, но кажется, что впервые удар такой болезненный.

Румянцев доезжает до конца полосы и лишь потом оборачивается.

— Эля… ты ушиблась?

Он помогает мне подняться. Хочется по-детски вырваться и отмахнуться, но я заставляю себя благодарно и непринужденно улыбнуться.

— Нормально?

— Ага.

— Давай заново.

Я смотрю вниз и вздыхаю. Конек попал в след от прыжка. От моего же прыжка, которым я выпендривалась в начале тренировки. Иронично.

— Нет. Все честно. Ты пришел первым, победа твоя.

— Победа несправедлива, когда соперник сошел с дистанции.

Я улыбаюсь.

— Не в фигурном катании. Лед скользкий.

23 - 1:1

Сама не знаю, почему победа Марка так бесит.

Его выигрыш не значит ровным счетом ничего. Он не говорит о моих способностях, не делает его сильнее. Это случайность! Если бы не трещина, я бы сделала его всухую. Паршивец просто феноменально везуч.

Везение раз: он оказался сыном олигарха.

Везение два: когда он умирал, совершенно случайно рядом оказалась я.

Везение три: я оказалась дочерью того же олигарха.

Везение четыре: я просто споткнулась и поваляла почти гарантированную победу по льду.

Просто везение, ничего больше.

Но на самом деле я знаю ответ. В спорте нет понятия «повезло». Выигрывает тот, кто сильнее здесь и сейчас. Ты можешь заболеть — и просрать старт. Попасть коньком в выбоину — и стать обидным четвертым, хотя шел в статусе лидера. Можешь быть олимпийской чемпионкой, но расстроиться из-за гадкого комментария в сети, слить старт и проиграть ноунейму с кривыми тройными прыжками.

И тренеры с детства вбивают в нас одну простую истину.

Плевать, почему ты проиграл. В данный момент ты оказался слабее.

Есть старты, на которых оказаться слабее не страшно. Какой-нибудь чемпионат категории «Б», которые спортсмены используют, чтобы накатать программы в начале сезона. Ну упал, ну проиграл более слабому сопернику, и что? Все решат главные старты: чемпионат страны, чемпионат мира, Олимпийские игры. Никто не вспомнит твое поражение, если ты стал первым в мире.

Но дети — не самые умные существа. Поэтому, чтобы не загружать их мозги сложностями, тренеры стараются прививать чемпионский характер к каждому старту. И проигрыш на каком-нибудь челленджере порой бывает очень болезненным.

Я знаю эту свою черту: все превращать в соревнование. И честно пытаюсь бороться. Но это сильнее меня. И сейчас настроение очень напоминает то, в котором я находилась после особенно мерзких проигрышей или после того, как не прошла отбор на Олимпиаду.

Черт, Элина, это всего лишь глупый спор со сводным братом!

И счет «1:1». Я победила в прошлом раунде, причем совершенно случайно. Он — по этой же причине — в этом. Никакой катастрофы не произошло!

Если повторить это себе тысячу раз, может, даже получится поверить.

Мне срочно нужен какой-нибудь антистресс. Купить очередную ненужную сумку, попытавшись убедить себя в том, что раз все испытывают от этого счастье, то и я смогу. Или напиться в каком-нибудь пафосном баре. Или пойти потанцевать, наслаждаясь всеобщим вниманием — годы занятий хореографией не прошли зря.

Я быстро, не замечая ничего вокруг, снимаю коньки и достаю косметичку, чтобы сходить в душ, как вдруг слышу:

— Привет, Элина.

Обернувшись, я вижу Ирину Степановну Самойлову — маму Алисы. В последний раз мы виделись, когда мы с Алисой встретились на чемпионате мира. И тогда между нами царила напряженная атмосфера. В том, что Ирина Степановна в «Эдеа», нет ничего необычного: многие матери — менеджеры своих детей. Продвигают их на шоу, занимаются бумажной волокитой. На самом деле мне везет, что моя не такая. Значительная часть таких родителей просто реализовывает свои амбиции в детях, не заботясь об их благе.

Вот Ирина Степановна именно такая. Алиса всегда была для нее ступенькой к деньгам и славе.

— Добрый день, Ирина Степановна, — миролюбиво говорю я.

И, не собираясь продолжать диалог, беру вещи и направляюсь к душевой.

Не тут-то было.

— Я хотела с тобой поговорить. Задержись на минуту.

Иногда я ненавижу свое воспитание. Вот что мне стоит сказать «да плевать» — и уйти?

— Слушаю вас.

— Я знаю, что произошло между тобой и Алисой.

Но воспитание недостаточно хорошее.

— Между нами ничего не происходило, — обрываю я ее. — Сочувствую, что так получилось с допинг-тестом. Надеюсь, вы докажете невиновность, и справедливость восторжествует.

Ну давай же, давай, я ведь даже делаю вид, будто не верю в виновность Алисы! Заглоти наживку и отстань от меня!

Увы, надежды на то, что Самойлова-старшая подвалила убедиться, что я не собираюсь окончательно топить ее дочь, разгуливая по сомнительным интервью, тает, не успев появиться.

— Меня мало интересует эта подковерная возня федерации, — отрезает Ирина. — Если кому-то выгодно лишить мою дочь медали — пусть, потом воздастся. Но ты, Элина, должна понимать, что на чужом несчастье счастья не построишь. И карьеру тоже. Нужно честно выигрывать, а не надеяться на подачки функционеров.

— Это все?

— Нет, не все. Ты написала заявление на Вадика.

— На кого?

Впрочем, какая разница. За всю жизнь я писала заявление только однажды.

— А, урода, который напал на меня.

— Вадик просто хотел с тобой поговорить, чтобы ты прекратила травлю Алисы!

— А говорил он совсем другое. И я Алису не трогаю. Ни разу и нигде я не прокомментировала ситуацию, не дала ни одного интервью и никак не напоминала о себе.

— Твое фанатье другого мнения.

— Я не могу отвечать за людей в интернете. Вы прекрасно знаете, как это работает. Им без разницы, кого оскорблять и во имя чего. Я не управляю соцсетями!

— А мне кажется, управляешь. На мою дочь спустили всех ботов! Она из дома выйти боится!

— М-м-м… а у меня есть знакомый, который говорит, что выглядела она вполне здоровой и полной сил, когда гуляла по ТЦ.

— Я тебя предупреждаю, сучка ты тупорылая. — Маска цивилизованности мигом слетает с Ирины Степановны. — Если ты не откроешь свой хавальник и не заставишь эту свору шавок на зарплате отстать от моей дочери, я тебя, тварь, найду, подкараулю, и буду бить об стену до тех пор, пока не откатишься в развитии до трехлетки!

От неожиданности я забываю все, что собиралась сказать, и просто стою с открытым ртом. Нет, фигурное катание — жестокий спорт. К нему еще добавляются слава и деньги, поэтому у нас случаются разные скандалы. Но таких на моей памяти еще не было.

Я даже не могу сказать, что в ярости или испугана. Я, как бы сказал папа, «в охренении».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Из этого состояния меня выводят размеренные ленивые аплодисменты.

Клянусь, на месте Самойловой я бы в этот же момент провалилась под землю, потому что весь наш разговор (ну или самую интересную его часть) слышит не кто иной, как Александр Олегович Крестовский — наш с Алисой тренер и руководитель тренерского штаба. И совладелец «Эдеа», кажется, но это не точно.

— Бра-а-аво, — тянет он. — Вот это лингвистическая конструкция. Я в восхищении, Ирина Степановна. Не каждому дано так владеть родной речью. Хочу стереть себе память и услышать это снова. Как хорошо, что я как раз записал все на видео.

Он машет телефоном.

Я холодею.

— У меня тут как раз открыт диалог с журналистом «Спортсмены-лайв». Хотите, отправлю ему, чтобы вместе со мной восхитилась еще пара сотен тысяч болельщиков?

Самойлова молчит. Я просто молюсь о том, чтобы стать цвета шкафчиков. Просто на всякий случай. Чтобы не прилетело шальной пули.

— Александр Олегович, я, конечно, не сдержалась, но Элина Сереброва занимается травлей моей дочери…

— Травлей дочери занимались вы, когда пичкали ее фуросемидом. Все остальное — последствия ваших, Ирина, решений. Вместо того, чтобы искать, на кого свалить свои косяки, вы опустились до угроз. Что, собственно, подтверждает правильность принятого решения. Хотите мое профессиональное мнение? Не хотите, но я все равно скажу. Я бы лишил вашу дочь всех наград, даже грамоты за сбор макулатуры. Потому что ваш допинг-тест — это не случайная ошибка, это случайное палево. Скажите спасибо, что федерация не заставила вас вернуть призовые и средства за подготовку, потому что вы, Ирина, и ваша дочь — позор российского фигурного катания.

Он подходит ближе, и веет холодом, словно мы находимся рядом со льдом.

— Девочки приходят ко мне в группу совсем маленькими. Все маленькие дети — хорошенькие, это я вам как отец говорю. Но тренер должен смотреть на этих маленьких милых пирожочков как на материал, из которого можно (или нельзя) сделать чемпиона. Это сложно, но в этом и заключается успех тренера. И вот о чем я жалею, Ирина. О том, что, глядя на маленьких девочек, я могу определить талант, который будет завораживать трибуны. Трудолюбие, которое выгрызет медаль. Фартовость, которая позволит взять максимум от доступного. Но я не могу предсказать, какая из этих маленьких девочек станет примером для подражания и гордостью нации, а какая — конечной сукой, которая бухает за рулем и подсылает к соперницам своих сомнительных любовничков. Вот это…

Он машет перед носом Самойловой телефоном.

— Я отдам тем, кто занимается делом вашего Вадика. Угрозы от заинтересованной стороны — очень веский аргумент в пользу того, чтобы он отдохнул пару годиков там, где компот по расписанию. Ну и еще подарки — только подарю я сейчас, но это вам на новый год. С этого момента на лед ваша дочь не выйдет ни в каком качестве. Я сделаю все, чтобы ее не взяли ни в одно шоу, даже если это — выступление на уличном катке города Усть-Жопинск. Я сделаю все, чтобы ее не взяли ни на одно рекламное сотрудничество. Я сделаю все, чтобы даже подкатки Алисе не давали. Хотите знать, как?

Он открывает мессенджер и — я холодею — отправляет видео журналисту.

— Вы ведь думали, мне яиц не хватит. Что я предпочту не выносить сор из избы, как обычно в таких ситуациях бывает? Вот теперь, дорогая Ирина Степановна, вы узнаете, что такое травля. И возможно — вряд ли, конечно, но я все еще верю в чудеса — это отучит вас и вашу дочь подсылать к кому-либо отморозков и угрожать… что там вы обещали Серебровой? Ну вот, уже забыл, пересмотрю на досуге. А теперь, Ирина Степановна, у вас есть две минуты, чтобы покинуть территорию «Эдеа-Элит». Иначе вас выведет охрана, и журналисты получат еще один горячий ролик. Раз… два… три… четыре…

Несколько секунд поколебавшись — внутри у нее явно бушует настоящий ураган — Самойлова все же разворачивается и уходит, чеканя шаг. Я пытаюсь заставить себя пошевелиться, но получается так себе. Я никогда еще не видела тренера в такой ярости. Порой он орал, матерился, даже как-то раз кинул в меня чехлы. Но такой жуткой ледяной жестокости я не видела ни разу.

Почему-то я говорю самое тупое из всего, что могу:

— Вам же нельзя в женскую раздевалку.

— Нажалуйся на меня директору, — фыркает он.

Мне немного легчает.

— Я не организовывала травлю Алисы. — Мне важно, чтобы он знал. — Я вообще стараюсь не заходить в сеть. Там и мне достается. Они просто используют меня, чтобы сделать больнее ей.

— Я знаю, Сереброва.

— Вы правда отправили видео?

— Ага.

— Зря.

— Нет. Не зря. Таких, как Самойловы, не должно быть в фигурном катании. Ни в шоу, ни на ТВ, нигде. Но если я просто задействую связи, чтобы перекрыть им кислород, они годами будут трепать всем нервы бесконечными интервью, нытьем, как их обидели, хождением по кабинетам. Они будут пиариться за счет моего имени, школы, имен девчонок, которые сейчас выступают и выигрывают. А против видео не попрешь. Не волнуйся, у тебя достойный сдержанно-ошарашенный вид.

— Спасибо. — Я слабо улыбаюсь. — Спасибо, что вступились. Мне повезло, что вы оказались рядом.

— Тебе повезло, что у нас охрана не зря свой хлеб ест. Они увидели на камерах Ирину и доложили мне. Я вспомнил, что у тебя сейчас как раз лед, и решил, что это не к добру. Кстати, что там за парень в твои часы круги наматывает?

— А, — я отмахиваюсь, — сводный брат. Длинная история. Пусть катается. Я что-то неудачно упала, ноет лодыжка.

Ложь. Не признаваться же, что мы там устроили детский спор.

— У меня сейчас тренировка, — говорит Александр Олегович. — Зайдешь ко мне на неделе?

Я вздыхаю. Знаю, о чем пойдет речь. Но сейчас не тот момент, чтобы спорить.

— Хорошо, зайду.

— Все нормально? Точно?

— Да. Пойду в душ и домой.

— Я позвоню твоему отцу и посоветую прислать охрану. Самойлова не шутила. Кто знает, как ее накроет?

У меня нет сил спорить. Тем более что я хоть и пытаюсь казаться спокойной, все же немного испугалась. Вряд ли у мамы Алисы есть ресурсы, чтобы что-то мне сделать. У них обеспеченная семья, но вовсе не богатая. На киллера не наскребут. Но все же как-то неуютно знать, что за каждым углом может прятаться неадекватная тетка.

Когда я выхожу из «Эдеа», задумчиво потягивая свежевыжатый сок, взятый в баре на первом этаже, то замираю, увидев Марка.

— Ты еще не дома?

— Отец звонил. Велел не отходить от тебя ни на шаг. Что ты натворила, ледышка?

24 - Дурак ты, братец

Марк

Отвратительное настроение.

Казалось бы: я победил, сравнял счет. И не просто победил, а обыграл чемпионку мира по катанию на коньках! Чемпионку. Мира. Всего мира. Из всех девушек, занимающихся фигурным катанием на планете, однажды она стала сильнейшей. И я ее обыграл в гонке между конусами.

Да, потому что оказался чуть удачливее, но в спорте не снимают баллы за подарки судьбы. Или подарки соперников: ледышка сама проковыряла во льду дырку, кто ж ей виноват теперь?

Но ощущение, как будто Сереброва проиграла Олимпиаду, не меньше. Ее уныние буквально убивает во мне все зачатки оптимизма.

Когда я встречаю ее на выходе из клуба, она только закатывает глаза, но садится в машину. Если ледышка еще сильнее прижмется к двери, чтобы быть как можно дальше от меня, она выдавит ее и вылетит прямо на проезжую часть.

За время, что мы едем домой, я начинаю беситься.

Что с этой выскочкой не так? Она победила в прошлый раз совершенно случайно, я — сегодня. Это что, настолько невыносимо для ледышки-чемпионки, что она готова уничтожить меня взглядом? Или еще хуже — тотальным игнором.

Впрочем, остается вероятность, что дело не только в проигрыше, и что-то случилось, пока она переодевалась. Не просто же так позвонил Серебров и потребовал всегда находиться рядом с принцессой. Вряд ли у него дефицит охранников.

Но я не задаю вопросов, мне не хочется снова выслушивать колкости.

Все в том же дурном настроении мы доезжаем до дома. Так и не удостоив меня взглядом, Элина поднимается наверх со скоростью пули. Будто даже мысль о том, чтобы провести наедине со мной лишние три секунды, ей невыносима.

— Вот у вас, чемпионов, мозги набекрень, — бурчу я.

Странно, но холодное презрение Серебровой бесит и тревожит больше, чем намеки Андрюхиного «адвоката». Я пятой точкой чувствую, что история с ним еще не закончена, и этот кот в мешке подкинет проблем. Но бешусь все равно из-за обиженной сестрички.

Настолько бешусь, что весь мир кажется враждебным и мрачным.

— Марк Сергеевич, вы обедать будете? — Из кухни появляется домработница Серебровых. — Элина сказала, что поест у себя, а вы как хотите?

— А я не венценосная особа серебряного королевства, мне жопу целовать необязательно, — вырывается у меня прежде, чем мозг вмешивается в мыслительную деятельность.

И я тут же подскакиваю от окрика:

— Марк!

Евгения слышала каждое мое слово, и я на секунду думаю, что мне сейчас в прямом смысле дадут ремня.

— Позволь уточнить, кто именно научил тебя так разговаривать с персоналом?

— Я не…

— Помолчи и послушай!

Рита технично исчезает, оставляя меня наедине с разъяренной мачехой.

— То, что тебя приняли в этом доме на правах хозяина, не означает, что ты можешь вести себя подобным образом. Ты можешь злиться на отца за то, что его не было в твоей жизни — окей, можешь недолюбливать меня за что угодно, но не смей оскорблять людей, которые честно работают и не имеют никакого отношения к твоим бедулькам, понятно тебе?

— Да, — вздыхаю я. — Это вырвалось. Плохой день.

— Что ж, он будет еще хуже, потому что одним «вырвалось» ты не отделаешься.

— Что, поставите в угол и лишите карманных денег?

Евгения холодно улыбается, но глаза ее остаются серьезными.

— Да нет, дорогой, раз и навсегда отобью тебе желание подобным образом обращаться с прислугой. Сейчас я пойду и дам Рите выходной, а еще выпишу ей премию за твое хамство и извинюсь от твоего имени. Ну и раз уж мы остаемся без управляющей, то возьмешь на себя ее работу. Подашь обед, приберешься и приготовишь ужин. Может, после того, как немного поработаешь, осознаешь, что вести хозяйство — это не целовать жопу, а честно работать.

Она разворачивается, чтобы уйти. Я чувствую, что уже проиграл эту битву, да я и не хотел в ней участвовать. Но все же какой-то дурацкий подростковый максимализм не дает закрыть рот и не нарываться:

— А если я пошлю все к черту?

— Тогда я расскажу о твоей выходке отцу.

— И почему меня это должно беспокоить?

Она смотрит через плечо, как-то очень непривычно, внимательно и задумчиво.

— Вот и подумаешь, когда будешь драить ванну или резать салатик.

Стук ее каблуков еще долго звучит у меня в голове. Я устало опускаюсь на диван и снова злюсь на ледышку. Если бы не ее поганый характер, я бы не сорвался! Есть она со мной не хочет… Недостойно принцессы, значит? Ну-ну, посмотрим.

Через полчаса хлопает дверь заднего входа — домработница уходит. В гостиную заглядывает Евгения. Она молча смотрит, но и без слов понятно: или я принимаю поражение и иду отрабатывать косяк, или она вполне готова воевать дальше, с применением тяжелого вооружения в виде отцовского ремня. У мамы тоже была такая способность: говорить взглядом. Правда, ничего хорошего она обычно им не говорила.

Уныло плетусь на кухню, но, к счастью, обед уже готов, и мне остается только разложить его по тарелкам. Евгения сидит за кухонным столом, внимательно за мной наблюдая. Боится, что плюну в соус?

— Спасибо, — вежливо отвечает она, когда я ставлю перед ней порцию. — Пообедай, а затем отнеси порцию Элине.

— Не наоборот?

— Нет. Обслуживающий персонал обедает до того, как подавать обед хозяевам. Заставлять голодного человека сервировать стол нельзя.

Довольно по-человечески, если вдуматься. Я дико голодный, ароматы мяса и запеченных овощей вызывают неконтролируемое слюноотделение. Если подать всем обед, затем убрать посуду, и только потом сесть поесть самому — можно от приступа гастрита отъехать. Или наесться наспех бутербродами в свободную минуту.

Я с удовольствием (и радуясь, что это не видит Сереброва-старшая) съедаю стейк с овощами и, пока неторопливо допиваю кофе — пусть принцесса там помучается в ожидании обеда — придумываю маленькую месть.

Рита уже приготовила для Элины порцию и даже водрузила закрытую железной крышкой тарелку на поднос. Но у меня свой взгляд на обед наследницы. Предвкушая ярость ледышки, я расставляю на подносе все, что приготовил для нее, и поднимаюсь наверх.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Останавливаюсь перед дверью в задумчивости. А как Рита приносит обед и открывает дверь, держа в руках поднос с тарелками, нагруженными едой?

Но я не Рита. Поэтому стучу как привык, когда заняты руки: ногой.

Дверь открывается, и на пороге появляется изумленная Сереброва. При виде меня она морщится.

— А тебе чего надо?

— Я сегодня вместо Риты. Принес тебе обед. Но знаешь, пока накладывал, подумал: коза ты, Сереброва. А коз кормят травкой и корешками.

Она смотрит на тарелки, заваленные сырой морковкой, кабачками, какими-то пучками салата, найденными в холодильнике. Из пиалы с помидорами черри задорно торчит хрен.

— Дурак ты, братец, — фыркает она и забирает у меня поднос. — Я вегетарианка.

А потом ловко захлопывает дверь спальни прямо у меня перед носом.

25 - Яростно и сексуально

Элина

Весь день я мучаюсь с нестерпимым, диким желанием… зайти в интернет и почитать, что пишут о видео, опубликованном тренером. К счастью, сила воли для спортсмена — не пустой звук. Я знаю, что почувствую, когда прочитаю тонны гадостей от болельщиков Алисы. Они будут ненавидеть меня, даже если Алиса лично переедет меня заливочной машиной. Поэтому заставляю себя отвлечься.

Но если не тревожиться об оскорблениях в сети, то в голову лезет сводный брат. Червячок сомнения внутри так и шепчет: а если ты проиграешь? Ты ведь уже проиграла ему один раз и едва не проиграла второй. Сейчас его черед выдумывать испытание, и кто знает, что придет в голову этому идиоту? Он до сих пор не в курсе, что у нас нет ни одной общей капли крови, но все равно придумал игру на раздевание. Я солгу, если скажу, что не замечаю, как Марк порой смотрит. И от этого бешусь еще больше. Проклятый извращенец!

И я не лучше, потому что… не могу признаться даже самой себе, но мне так нравится его дразнить. На меня часто смотрят с восхищением или желанием — медийный образ предполагает эксплуатацию того, чем одарила природа. Но это восхищение… оно словно относится к какой-то другой Элине Серебровой, не ко мне-настоящей.

Люди придумывают себе образы звезд, спортсменок, блогеров, и ждут, что ты будешь им соответствовать. Что скромняжка-фигуристочка не станет сниматься в провокационном фотосете, даже если ей уже давно не одиннадцать и она — модель. Что спортсмен-чемпион будет непременно вежлив и благороден, а речь его чиста, как учебник русского языка.

Но если ты этому образу не соответствуешь… если не хочешь быть скромняжкой или после неудачного проката в слезах ругаешься матом сквозь сжатые зубы... Тогда те, кто еще недавно смотрел с обожанием, тебя уничтожат.

Марк же вожделеет не образ. И это слегка пьянит.

— Эльчонок, ты спустишься к ужину? — кричит мама.

— Да, через пару минут!

Если откажусь, родители решат, что инцидент с Самойловой меня задел. И тогда переполошатся. А если папа беспокоится, то от него нельзя ничего утаить. Он и мертвого разговорит.

Поэтому я переодеваюсь и спускаюсь, с удивлением обнаружив, что ни в гостиной, ни в столовой, ни в кухне никого нет. Впрочем, летом мы частенько устраиваем ужины на улице, так что я выхожу в сад, хоть мама и не предупреждала, что сегодня мы в беседке.

Когда я подхожу, то вижу дым от мангала, маму с папой, сидящим с бокалами и Марка, колдующего возле гриля.

— Всем привет. — Я заставляю себя улыбнуться. — Что на ужин?

— Марк делает бургеры, — улыбается мама. — Отрабатывает косяк.

Хмыкаю. Странно, что только сейчас. По-моему, идиот за все свои косяки заслужил ежедневно работать Золушкой.

Но я люблю ужины в беседке. В тени деревьев прохладно и уютно, холодное белое вино освежает, мама с папой о чем-то спорят. Уютно, умиротворяюще — как в детстве. До того, как в мою жизнь пришло фигурное катание.

— Прошу. Первая партия готова.

Марк ставит перед нами тарелки с бургерами, и я хмурюсь. Из моего издевательски торчит котлета, сочащаяся розоватой жидкостью. Мы часто ужинаем грилем, и для меня всегда отдельно готовят что-то овощное.

— Марк, я забыла предупредить. Элина — вегетарианка, и…

— Я знаю, — с улыбкой перебивает ее Марк. — Мы сегодня днем это обсуждали. Она сказала, что сделает исключение ради моих божественных фирменных бургеров.

Папа с мамой смотрят на меня так, словно я сообщила, что Илон Маск предложил мне лететь с ним на Марс. Марк стоит за их спинами, так что они не видят, как он многозначительно показывает мне три пальца.

Черт. Третий раунд за ним. Откажусь — проиграю.

От мысли о мясе меня слегка мутит. Я не ела мясо, да еще и с хлебом, со времен, как научилась прыгать двойные.

Жаль, что я не научилась проигрывать.

— Да. Точно. Он так разрекламировал бургеры, что я решила попробовать.

Нет, все же Илон Маск бы шокировал их меньше.

— Это не опасно? — Мама смотрит на отца. — Ей не станет плохо?

— Не думаю, если она для начала съест половину. Хорошо?

Я ловлю взгляд Марка и пожимаю плечами. К счастью, он не решается перечить отцу, явно боясь вызвать подозрения, поэтому едва заметно кивает. Я выдыхаю. Половина бургера — это не так уж и страшно. Это всего лишь крошечный кусочек котлеты… Боже, она средней прожарки!

Мама не сводит с меня пристального взгляда, как и Марк. Под их неусыпным вниманием я откусываю крошечный кусочек бургера, стараясь захватить побольше овощей и хлеба и поменьше — мяса. Затем жую и с усилием глотаю.

— Очень вкусно, Марк, — хвалит его мама, тоже пробуя бургер.

— Спасибо, — отвечает гад. — Элина? А тебе как?

— Ничего, — бурчу я.

Не нужно прикладывать усилия, чтобы понять, как ему в голову пришла идея накормить меня бургерами. Поняв, что пакость с овощами на обед не удалась, он придумал новый способ вывести меня из равновесия. И, честно сказать, я близка к тому, чтобы сдаться.

Вряд ли мама с папой что-то заподозрят, если я все же откажусь от котлеты и съем все остальное. А может…

В голове мгновенно рождается план.

Отвлечь отца очень просто: ему то и дело звонят по работе, так что нужно только подождать. Марк занят у мангала. А вот мама… украдкой под столом, пока никто не видит, я расчесываю руку до появления красных полос. И, когда раздается очередной звонок и папа выходит из беседки, ненавязчиво демонстрирую красноту маме.

— Элина! Это что?!

— Да блин, какая-то аллергия, похоже. Купила новый крем, вся чешусь.

— Нужно выпить антигистаминное.

— Понятия не имею, что это и где лежит.

— Сейчас принесу. Тебе не тяжело дышать?

— Нет, все в порядке. Не волнуйся.

Мама быстро уходит и, прежде, чем возвращается отец или Марк, я цепляю котлету вилкой и… не успеваю спрятать.

— Ты что, думаешь, я настолько тупой, что оставлю тебя без присмотра?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вообще, да. Думаю, что именно настолько.

— Засчитать тебе поражение, ледышка?

Стискиваю зубы. Но возвращаю котлету в тарелку.

— Нет.

— Мухлевать нехорошо.

— Издеваться над людьми тоже. Мне будет плохо! Не стыдно?

— От мраморной говядины обычно плохо только тому, кто заплатил за нее неприличное бабло. Хватит ныть! Или ешь, или признай поражение. И не надейся протянуть время, я буду сидеть здесь до тех пор, пока ты на моих глазах не съешь половину бургера. Или признай поражение, или ешь!

Я с такой силой шлепаю котлету обратно на булку, что тарелка едва не летит на пол. Но Марк абсолютно спокоен. Он так и лучится гордостью. Я просто не могу уступить, глядя на его самодовольную рожу.

Поэтому беру бургер двумя руками, не обращая внимания на соус и сок, и делаю большой укус.

— Никогда еще не видел, чтобы кто-то ел бургеры одновременно яростно и сексуально, — фыркает он.

С набитым ртом материться получается плохо, но Румянцеву везет: я умею посылать взглядом.

26 - И вот мы здесь

Я долго стою в ванной, напротив зеркала, пытаясь справиться с дрожью. Проклятый ужин стал не просто очередным этапом дурацкого спора, нет. Он как будто снова отправил меня в далекий год, когда я была на волоске от краха всех надежд, мечты, жизни.

Есть возраст, когда девочки округляются. У них растет грудь, появляются щечки, они больше не могут весить сорок килограмм и на одной легкости выкатывать сложные программы с прыжками. Об этом вроде бы все знают, пубертат — не новое слово в мире спорта. Родители успокаивают: израстешь, все устаканится, это гормоны. Тренеры понимающе, но строго учат: не запускай себя, а не то превратишься в бомбовоз и сможешь прыгать только на диван.

И ты пашешь, пашешь, ешь в три раза меньше, чем привыкла, а вес все равно растет.

Потом ты выходишь на соревнования. Сезон начинается в конце лета, со сборов. Потом идут контрольные прокаты, где ты показываешь все, чем будешь радовать публику и страну в сезоне. Затем начинаются соревнования. Гран-при, челленджеры, чемпионат страны, затем Европа, мир — ну, во всяком случае, так было раньше. Сейчас расписание несколько другое и боже, как я ему завидую. Нет, мне тоже жалко спортсменов, которых не пускают на международные старты, я понимаю их тоску.

Но все же завидую. Чувство вины от проигрыша на этапе в Казани или Челябинске несколько ниже, чем на чемпионате Европы, когда со всех сторон ты слышишь «опозорила страну».

Кажется, это был юниорский гран-при. А может, юниорская олимпиада, я уже и не помню, столько воды утекло. Какой-то международный старт без особых зрителей, но с официальным занесением результатов в рейтинги и все такое. Я провалилась так, что до сих пор иногда вижу тот прокат в кошмарах. Не выехала ни один прыжок в короткой и не отобралась в произвольную программу.

Впервые в жизни. Единственный раз в жизни.

Я проигрывала, конечно. Сотые доли балла, пару баллов за компоненты. Но никогда я не проваливалась с таким треском.

Естественно, виной всему был вес. Розажралась. Жирная. Срочно худеть. Хватит жрать.

Можно было закрыть интернет, но жизнь не закроешь. Родители других фигуристок обсуждали меня за семейными обедами, их дети, все как на подбор миниатюрные, легкие и перспективные, повторяли это в клубе. Был даже паблик «Элина СереЖРОВА», но тот долго не протянул, вмешался папа.

Тогда я перестала есть мясо. И хлеб. И сладкое. Каждый кусочек того, что мы называем жиром или углеводами, превращал меня в заплывшее чудовище — так, во всяком случае, говорили ощущения. Я съедала котлету и мучилась чувством вины. Я покупала слойку и ненавидела себя за то, что превращаюсь в отвратительную жирную бабу, которая никогда никому не понравится.

Со временем, конечно, хоть какой-то баланс удалось найти. Я стала вегетарианкой, но ела много овощей, орехов, яиц, пила витамины, прописанные клубным врачом, и родители успокоились. Ощущение ожирения прошло, подростковая пухлость превратилась в женскую фигуру. Карьера наладилась, я взяла золото на чемпионате мира — и ушла из фигурки, осознав, что просто не смогу пережить падение результатов, которое неизбежно после восемнадцати лет.

И вот мы здесь.

Я почти физически ощущаю, как жир из котлеты растворяется в моем теле. Как сочетание расплавленного сыра и соуса превращает меня в одну из тех жутких теток, пузо у которых вываливается поверх джинсов.

Мозг понимает, что не в порядке. Но справиться с навязчивыми мыслями просто не способен.

Сколько я здесь стою? Кажется, почти час. Нужно найти в себе силы и уйти, но где ж их взять-то? Нельзя делать то, что не выходит из головы, но это слишком сложная задача.

Я подскакиваю, когда вдруг открывается дверь ванной. Черт! Я забыла запереться!

— Ты что это здесь делаешь? — с подозрением спрашивает Марк.

— Зубы чищу.

— Почему в темноте? Боишься ослепнуть от собственной красоты?

Я поджимаю губы и складываю руки на груди в надежде, что Румянцев уйдет.

— Ну? Занято! Найди себе другую ванную, их в доме достаточно!

Но у этого парня какая-то чуйка на вранье. Или я просто не умею врать, хотя вроде как актриса ледовых шоу — должна бы.

Марк протягивает руку и щупает мою зубную щетку.

— Фу! — Я бью его по руке. — Это мерзко!

— Она сухая. Ты чистишь зубы воображаемой щеткой?

— Тебе какая разница?! Только пришла!

— Ты сорок минут назад зашла.

— Ты за мной следишь?

— Просто не успел в ванную, решил дождаться и чуть не уснул. Остальные тоже заняты.

— Что ж, может, последствия твоей готовки?

А вот это я говорю зря. Марк переводит взгляд на зону туалета и замечает на этажерке косметичку, из которой торчит упаковка салфеток и ополаскивателя.

— Сейчас освобожу! — быстро говорю я, чтобы нехорошие подозрения в его голове не успели оформиться. — Я девушка, между прочим. Перед тем, как почистить зубы, я мажусь кремами и делаю много других…

— Я знаю, что ты делаешь, — обрывает меня Марк. — И, пожалуй, стоит поговорить с родителями.

— Нет! — Задохнувшись от ужаса, я хватаю его за руку и понимаю, что этим выдала себя с потрохами.

— Значит, угадал. Ты что, больная?

— Я вегетарианка, которая впервые за много лет съела жареное мясо, у меня болит желудок!

— Врешь!

— Иди к черту!

— Лучше к папе. Ему понравится, как я забочусь о любимой сестренке.

— Не смей! Я ничего не делала!

Я лихорадочно пытаюсь придумать, как выкрутиться. Если Марк расскажет папе, что я собиралась избавиться от съеденного, мне не отвертеться от психотерапии, а я НЕ ХОЧУ, чтобы кто-то копался в моей голове!

И тут вдруг приходит озарение:

— Четвертое испытание!

— Что? — Брови Марка взлетают вверх.

— Не рассказывай никому о своих догадках — считай, победил. Будет целых три-один в твою пользу. Разрыв сумасшедший, практически гарантированная победа!

Он смотрит на меня задумчиво и как-то непривычно серьезно, я такого взгляда у Марка никогда не видела. Это уже не игра, мое сердце бьется так, что он наверняка его слышит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сдаешься? — продолжаю давить. — Два-два?

Черт, он может на это пойти. Расскажет родителям, и ничего не потеряет. Возможно, я переоценила его страсть к победе. Элина-Элина, не все вокруг тебя повернуты на чемпионстве.

— Хорошо, — после долгой паузы говорит Марк, — но есть встречное условие. Если оно тебе не нравится — я принимаю поражение и иду на серьезный разговор по душам с родителями.

— И какое же условие?

— Сейчас я встаю вот здесь. — Он отходит к дверному проему. — Ты чистишь зубы, мажешься всеми этими кремами и прочей вонючей бурдой. Потом идешь вместе со мной и до утра спишь по соседству. И если ты встанешь без моего разрешения посреди ночи, чтобы проблеваться — за завтраком будешь объяснять матери свою проблему.

— А если у меня заболит желудок от жирного?

— Не заболит.

— А если я захочу в туалет?

— Не пей много на ночь.

— А если…

— А если ты попытаешься найти еще хоть одну лазейку, записываем мне техническое поражение и идем радовать маму с папой.

— Ладно! — В ярости я топаю ногой. — Хорошо, извращенец проклятый! Но чтобы ты знал: я храплю, пинаюсь и пускаю слюни во сне, ясно?!

— А с виду принцесса, — фыркает Марк. — Ничего, я как-то спал с бомжами в парке, так что если ты пахнешь чуть приличнее — переживу.

Оказывается, в присутствии сводного братца матом я могу не только смотреть, но и чистить зубы, и натирать щеки сывороткой, и даже дышать.

27 - Мы не делаем ничего плохого

Марк

Она явно тянет время, стараясь меня выбесить. Неторопливо мажется всем ассортиментом кремов в ванной, причесывается, заплетает волосы в косу. Но с таким же успехом она могла бы включить музыку и медленно раздеваться — у ледышки даже готовиться ко сну получается эротично.

Наконец причин тянуть больше нет. Мы входим в мою комнату, и я сразу же чувствую, как напряжение между нами нарастает. Элина останавливается у кровати, скрестив руки на груди.

— Что? — спрашиваю я, откидывая одеяло. — Прошу.

— Ты что, не сменишь постельное белье?

Она произносит это таким тоном, словно я предлагаю ей спать не в постели, а прямо на муравейнике.

— Как пожелает ваше высочество.

Приходится взять из прачечной чистый комплект постельного белья (что оказывается той еще задачкой — и когда я успел привыкнуть к прислуге?) и перестелить для принцессы постель. Элина наблюдает за мной со смесью недоверия и разочарования.

— Что, думала я не умею? Я самостоятельный мальчик.

— Вот и спал бы самостоятельно, без привлечения третьих лиц.

Едва я заканчиваю, ледышка забирается под одеяло и кутается в него, как в кокон.

— Эй, оставь мне хоть немного, — говорю я.

— Что?!

Ну правда: как на муравейнике. И, судя по воплю, какой-то гигантский житель этого муравейника только что укусил Сереброву за зад.

— Ты собираешься спать здесь?

— У нас же уговор.

— Да, но я думала, что ты ляжешь на полу или не знаю… Ты серьезно? Ты думаешь, я буду спать с тобой в одной кровати? Ты вообще в своем уме?

— А что, у тебя есть варианты? — Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть максимально беззаботным. — Мама с папой уже спят, а Риты нет. Я же не собака, чтобы спать у порога на лежанке. Так что выбирай: либо спишь здесь, либо я иду к папе и рассказываю, какого ты мнения о моих бургерах.

Элина возмущенно фыркает. Она явно не в восторге от перспективы, но и выбора у нее нет.

Я уже почти праздную победу, как она вдруг говорит:

— Ладно, но я сплю с краю. И не смей ложиться ближе, чем на метр.

— С краю? — Я хмыкаю. — Это моя комната, моя кровать. Я сплю с краю.

— Ты же мужчина! — Она бросает на меня взгляд, полный презрения. — Мужчины всегда уступают женщинам.

— О, теперь я мужчина? — притворно удивляюсь. — А минуту назад я был «извращенцем проклятым». Решай, ледышка, кто я: джентльмен или маньяк?

Она закатывает глаза, но я вижу, как она неуверенно закусывает губу, явно больше склоняясь к варианту с маньяком. Черт, она действительно красивая, особенно когда злится.

— Ладно. Я сплю у стены. Но если ты хоть пальцем ко мне прикоснешься… если хоть один твой волосок упадет на мою половину — задушу прямо во сне!

Мы укладываемся, и я чувствую, как она старается занять как можно меньше места, будто боится случайно коснуться меня. Я поворачиваюсь набок, чтобы не дышать ей в затылок, и закрываю глаза. Но через пару минут слышу ее голос:

— Марк?

— М?

— Если нас поймают родители, я тебя сдам.

— Как пожелаешь, ледышка.

— Прекрати обзываться!

— Может, споешь колыбельную, чтобы я точно уснул?

— Заткнись, — бурчит она, но я слышу, как она улыбается.

Проходит еще несколько минут, и я уже начинаю засыпать, как вдруг слышу ее тихий вздох:

— Марк?

— Что еще?

— Ты уверен, что это нормально? Спать вместе, я имею в виду.

— Нормально? — Я приподнимаюсь на локте и смотрю на нее. — Эля, мы не делаем ничего плохого. Мы просто спим. И если ты будешь продолжать так нервничать, то я точно начну храпеть. Из принципа.

Элина молчит, но я чувствую, как она немного расслабляется. Через некоторое время ее дыхание становится ровным, и я понимаю, что она заснула. Тогда я осторожно, чтобы ее не разбудить, поворачиваюсь. А что? Про взгляды речи не шло.

Я лежу и смотрю на нее. Волосы растрепались, губы слегка приоткрыты, а ресницы отбрасывают тени на щеки. Она такая… хрупкая. Совсем не та ледышка, которая днем готова была разорвать меня на части. Я вдруг ловлю себя на мысли, что она мне действительно нравится. Не как сестра.

Но я тут же отгоняю эту мысль. Мы не можем. У нас общий отец, и это делает все невозможным.

Вдруг Элина вздрагивает во сне, и я слышу, как она тихо стонет. Она плачет во сне. И к такому меня жизнь точно не готовила. Раньше я думал, что умею все: чинить машины, выживать на улице, растягивать тысячу на неделю. Оказывается, я понятия не имею, что делать, если хорошенькой девчонке в твоей постели снится страшный сон.

— Эля, — шепчу, осторожно касаясь ее плеча. — Проснись, это просто сон.

Она не просыпается, но прижимается ко мне, как будто ищет защиты. Я не могу устоять. Я обнимаю Элину, чувствуя, как ее тело дрожит. Она такая беззащитная в этот момент. Что такого может ей сниться? У этой девчонки идеальная жизнь. Ее обожают родители, она с детства имеет все, что пожелает, у нее карьера, фанаты, роскошный дом. Ну, чуть повернута на идеальной фигуре, но кто из девчонок не считает себя толстой?

— Все хорошо, — шепчу ей в волосы. — Я здесь.

Эля успокаивается, и я чувствую, как ее дыхание снова становится ровным. Но потом она делает то, чего я совсем не ожидаю. Поворачивает голову и губами касается моей шеи. Это нежный, почти невесомый поцелуй, но он заставляет сердце биться быстрее.

Я замираю, чувствуя, как ее губы скользят по моей коже. Она целует меня, и это так… естественно. Как будто она знает, что делает, даже во сне. Я чувствую, как ее рука обвивается вокруг моей шеи, и она прижимается ко мне еще сильнее.

Но я не могу. Я не могу позволить себе это.

Мы не можем.

Я осторожно отстраняюсь, а она снова тянется ко мне, и я понимаю, что не способен уйти. Не сейчас. Не когда она так уязвима. Поэтому я остаюсь. С сожалением, чувствуя почти физическую боль, не отвечаю на поцелуй и чуть ее отстраняю, но не ухожу. И засыпаю, держа ее в своих объятиях.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

28 - Так бывает, привыкай

Я просыпаюсь от звука шагов в коридоре. Сердце тут же начинает колотиться, как будто я только что пробежал марафон. Элина все еще спит. Ее голова лежит у меня на груди, а рука обвивает мою талию. Она такая милая, совсем не стервозная ледышка. Даже жаль ее будить. Но кто-то проснулся, возможно, Рита. Она, конечно, по идее должна стучать, но как-то я проснулся, а на столе меня ждала горстка таблеток с запиской от Евгении, что я опять забыл про лекарства. А я и не слышал, как кто-то входил.

Если кто-то увидит нас вместе, это будет конец.

— Эй! — Я осторожно трясу Элю за плечо. — Принцесса, проснись, кто-то идет.

Она бормочет что-то невнятное и прижимается ко мне еще сильнее.

То ли от этой близости, то ли спросонья я ни черта не соображаю. Что я собираюсь делать, разбудив ее? Опять прятать в шкаф?

Я высвобождаюсь из ее объятий и наспех натягиваю штаны и футболку. И прежде, чем нас спалят, сам выхожу из комнаты. И тут же сталкиваясь с отцом.

— Марк? — Он смотрит на меня с удивлением. — Ты уже встал?

— Ага. — Я пытаюсь выглядеть максимально естественно, хотя чувствую, как внутри все холодеет — он, по ходу, реально собирался ко мне. — Решил устроить с утра пробежку. Врач сказал добавлять нагрузки. С утра воздух лучше.

Вру я хреново. Надо уже запомнить, как правильно это делать: чем меньше объяснений, тем убедительнее вранье. Серебров смотрит на меня с легким скепсисом, но, к счастью, не задает лишних вопросов.

— Молодец. А Женька говорит, ты от реабилитации сачкуешь, — хмыкает он. — Но у меня есть идея получше. Я как раз хотел тебя разбудить, пока никто любопытный не проснулся. Идем, кое с чем поможешь.

Я заинтригован, даже спорить не хочется. Меня вообще накрывает таким облегчением от чудом пролетевшего мимо снаряда, что я готов хоть кирпичи таскать, если Сереброву с утра приспичило именно это.

Но, конечно, кирпичи тут ни при чем.

Мы спускаемся вниз, и я вижу, что во дворе стоит машина. Не просто машина, а настоящий зверь — «Тесла Кибертрак», который выглядит так, словно попал в классический пригородный дворик прямиком из будущего.

От удивления у меня открывается рот.

— Игрушки растут вместе с мальчиками, — хмыкает отец. — Всегда мечтал покупать странные тачки.

— Растут, — соглашаюсь я. — Если есть бабки.

— Не без этого. — Он явно улавливает в моем голосе сарказм. — Вот что, давай условимся. Я, конечно, циничный капиталист, который нажил состояние на развале страны — как ты изволил выразиться. Но у меня куча благотворительных программ в клиниках, мы работаем с ОМС, еще я поддерживаю несколько фондов, еще мы проводим исследования лекарств, а моя жена два раза в неделю преподает в бесплатной художественной школе для детей-сирот. Давай сделаем вид, будто вся эта благотворительность нивелирует мою циничность и позволяет мне купить машину для души.

— Ага, — ошарашенно бормочу я.

Впрочем, мои принципы не такие уж железные: я не могу отвести от машины взгляд и, если честно, мне плевать, за какие бабки Серебров ее купил. Я счастлив уже от возможности смотреть на нее вживую.

И отец явно все это прекрасно понимает.

— Ну как? — Он смотрит на меня с улыбкой. — Хочешь прокатиться?

А это контрольный в голову.

— Издеваешься? Да я даже просто пассажиром посидеть хочу!

Мы садимся в машину, и я чувствую, как адреналин начинает бурлить в крови. Никогда не сидел за рулем тачки, даже хоть немного похожей на эту. Она и внутри как космический корабль: тачскрин, угловатый матовый руль, напоминающий скорее джойстик космического тренажера.

— Ну, погнали, привезем девчонкам тортик с цветочками, — говорит Серебров.

От неожиданности я веду себя как школьник, впервые севший за руль батиной «Лады»: рывком стартую и тут же от неожиданности торможу. Честное слово, будь это моя тачка — я бы немедленно выгнал себя с водительского кресла.

Но отец только усмехается.

— К ней надо привыкнуть. Осторожно, разгоняется она быстро, а вот тормозит не так резво.

Но опыт все же не пропьешь. Когда мы выезжаем за пределы поселка, я уже более-менее справляюсь с малышкой.

— Ну как, нравится? — Отец смотрит на меня, и я вижу, как он гордится собой.

Да блин, я бы тоже гордился, если бы заработал на такую тачку. Причем вряд ли он собирается возить на ней жену за покупками. Такие машины покупают в коллекцию, для души.

— Как будто сейчас в космос стартанем, — качаю я головой.

В такой ранний час улицы пусты. Мне приходится внимательно следить за скоростью, чтобы не нахватать штрафов, машина так и рвется показать, на что способна. Нереальное ощущение.

— Марк, — отец нарушает тишину, — ты думал о будущем?

— О будущем? — Я смотрю на него, немного сбитый с толку. — В каком смысле?

— О том, что будешь делать дальше. Какие у тебя планы на жизнь.

— Не знаю. Найду работу, куплю новую машину, вернусь в такси, подкоплю денег и сниму хату. Пока план такой.

Серебров вздыхает.

— А если рассмотреть другие варианты?

Я прекрасно понимаю, к чему он клонит. Но не уверен, что хочу в этом признаваться. Может, если прикинусь дурачком, он перестанет давить?

— А чем плох мой вариант?

— Да ничем. Вполне разумный и очень самостоятельный. Но я надеялся, что когда ты немного к нам привыкнешь, то согласишься на… гм…

— Содержание?

— Поддержку. Я не предлагаю тебе садиться мне на шею и попивать мохито в Майами, как мой младшенький, да простит он мое недоверие к миру профессионального тенниса, но что-то он в последний созвон не выглядел сильно уставшим.

Черт, точно. У меня же еще есть младший брат, с которым я до сих пор не знаком. Надеюсь, его к этой новости подготовят.

— Я предлагаю тебе пропустить этап тяжелой работы и перебивания с «Доширака» на воду. Ты можешь пойти учиться. Найти подработку, которая позволит начать копить. Получишь профессию, встанешь на ноги, снимешь квартиру. Все то же самое, только проще.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На мое счастье, мы приближаемся к съезду, и я должен сосредоточиться на дороге. Это на время избавляет от необходимости отвечать.

Слова Сереброва звучат так… заманчиво. Я представляю на миг жизнь, которую он предлагает. В огромном доме, с семьей. С мачехой, которая улыбается, видя, как я лезу в холодильник и укоризненно, но ласково тянет «де-е-е-ети». С отцом, который дает прокатиться на крутой тачке в выходные. Жизнь, в которой не нужно думать, чем заплатить за бензин и как пережить морозы в машине.

Жизнь рядом с ледышкой…

— Я не уверен, что готов дать ответ сейчас. Не знаю. Слишком много всего.

Серебров кивает, как будто такой ответ и ждал.

— Это не категоричное «нет», так что уже больше, чем я рассчитывал.

Мы останавливаемся у небольшого пригородного ТЦ из числа тех, куда ездят богачи приодеться и развлечься. Здесь куча каких-то бутиков с ценами, как будто все эти сумки сшиты из последних крокодилов на Земле.

С отцом, оказывается, довольно приятно молчать. Мы выпиваем кофе и закусываем яйцами бенедикт с прошутто в кафешке на первом этаже, а затем заходим в кондитерскую и берем набор симпатичных эклеров. Следующая остановка — цветочный. Для жены Серебров берет большой букет роз, а мой взгляд падает на нежно-голубые гортензии. Они бы подошли ледышке.

— Марк? — зовет отец. — Что возьмем малявочке?

Малявочке… То, с какой нежностью в голосе он говорит о дочери, меня одновременно трогает и злит. Трогает — потому что подобных отношений не ожидаешь увидеть в семье богачей. Злит — потому что я подобной отцовской любви был лишен.

Или потому что это очередное напоминание о том, что я не имею права даже смотреть на эту девчонку. А я вчера ее целовал. И до сих пор помню вкус ее губ и тепло дыхания на своей шее.

— Ма-а-арк! Ты чего завис?

— А… ой, задумался. Вот эти. — Я тыкаю в гортензии. — Бери эти. Ей подходят.

— Думаешь?

Мне кажется, или Серебров смотрит с каким-то легким подозрением? Может, в моем голосе промелькнуло что-то… необычное?

— Она ж травой питается, как коза. Заодно позавтракает, — бурчу я.

Серебров смеется. Тучи над головой рассеиваются.

— Вы как два кота, которых принесли в один дом.

— Строго говоря, я — кот, которого подобрали с помойки.

Мысль о том, что ледышка вообще кошка, а так как я не кастрирован, по весне можно обнаружить пополнение зверинца, я оставляю при себе. Максимально неуместная шутка.

На обратном пути я тоже за рулем. Два ярких букета в минималистичном и даже несколько грубоватом салоне машины смотрятся немного сюрреалистично.

Наконец мы въезжаем во двор, и я с сожалением выключаю двигатель. Что ж, буду помнить об этом наслаждении всю оставшуюся жизнь.

Когда я выхожу, чтобы помочь с букетами и пирожными, отец протягивает мне ключ-карту от машины.

— Держи.

— Зачем? — Я с недоумением смотрю сначала на карту, потом на него.

— Машина твоя.

— Ты что, серьезно?

— Серьезно. — Он улыбается. — Я не хотел дарить ее до нашего разговора, потому что боялся, что это будет выглядеть как подкуп.

Я смеюсь.

— Ну, так как я не дал четкого ответа, это так и выглядит.

Отец смеется в ответ.

— Может быть. Но это не подкуп. Просто подарок отца сыну. Так бывает, привыкай.

29 - Того, кого любить не стоит

Элина

У меня еще не было более странного утра. Я проснулась в чужой постели… Обычно в таких историях дальше идет «ужасно болела голова», но… я чувствовала себя прекрасно. Отдохнувшей, выспавшейся, позитивной. Как вообще можно выспаться рядом с такой скотиной, как мой сводный? Да в его присутствии надо один глаз всегда держать открытым!

К счастью, братца в комнате нет, и я быстро выскальзываю из постели. Принимаю душ, укладываюсь, неторопливо крашусь и спускаюсь на кухню, где уже витают ароматы кофе. Утро выдалось тихим и солнечным. Мама уже сидит за столом и потягивает капучино, а Риты еще нет.

— Эля! — Мама улыбается. — Садись. Еды нет, но папа написал, что они с Марком нам что-то привезут, так что можешь пока налить кофе.

— С Марком? — Я стараюсь, чтобы это звучало без эмоций. — Куда они в такую рань?

— Не знаю. Папа вчера предупредил, что они с Марком с утра прокатятся до города. Сказал, им нужно что-то обсудить.

— И ты совсем не беспокоишься? — спрашиваю я.

Мама хмурится. Зря я затеяла этот разговор.

— А почему я должна беспокоиться?

— Ну… Марк — сын папы от другой женщины. Обычно на таком сюжете целые сериалы по «России» снимают. А ты так спокойно все принимаешь.

— Это ведь было до нашей встречи. — Мама пожимает плечами. — Он действительно не знал о Марке. К тому же мама Марка давно умерла. К мертвым не ревнуют, детка. То, что папа не бросил Марка и без раздумий впустил его в нашу жизнь, заставляет меня еще сильнее его любить. Я точно знаю: если что-то случится, если вдруг со мной что-то произойдет или мы разведемся, он не бросит вас. Это важно, Эльчонок, быть уверенной в мужчине, которого ты любишь.

— Мам, ну что с тобой может случиться, — бурчу я.

Ненавижу намеки на то, что родителей может не стать. Даже мысль об этом заставляет меня ежиться.

— Загадаю на Новый год такую же любовь, как у вас с папой.

Может, если я ее встречу, то перестану постоянно думать о Марке.

И тут я слышу, как у входа останавливается машина. Выглядываю в окно и замираю от удивления: в нашем дворе стоит настоящий монстр. «Тесла Кибертрак» — я видела такую только в рекламе!

Затем из машины выходят папа и Марк. Последний — с водительского кресла.

— Он что, купил ему тачку?! — вырывается у меня.

Мама смотрит на меня с удивлением. Все усилия по сохранению контроля катятся к чертям.

— М-м-м… да, мы говорили о том, чтобы купить для Марка машину. Что в этом такого?

— Это «Тесла»!

— У нас своя станция зарядки. Почему бы не взять электрокар? Воздух лучше. В чем проблема?

— Этот парень только вчера появился, а уже получает машину за двадцать миллионов?! Чем он это заслужил?

— Эля… — Мама, кажется, теряет дар речи. — Любовь не нужно заслуживать. Что с тобой такое? Это просто машина.

Но ее успокаивающий тон на меня не действует. Я чувствую, как внутри нарастает гнев.

Через несколько минут в кухню входят Сергей и Марк. В руках у них букеты — розы, очевидно, для мамы, и гортензии для меня. Марк без слов протягивает мне букет, но я даже не смотрю на него, вместо этого обращаясь к отцу:

— Пап, ты серьезно? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие, но голос все равно дрожит. — Ты подарил ему эту машину?

Отец смотрит с легким замешательством.

— Я чувствую, что есть проблема, но не могу понять, какая… — Он смотрит на маму, но она только тяжело вздыхает. — Элина, что-то случилось?

— Да! Ты даришь машину за двадцать миллионов парню, который только и делает, что рассказывает, какие мы зажравшиеся и беспринципные! Он унижает Риту, ходит с видом, как будто мы его держим в плену, а теперь получает «Теслу»?!

— Эля, — мягко говорит мама, но я отмахиваюсь.

Папа делает последнюю попытку спасти положение:

— Детка, если хочешь, поменяем машину и тебе. Я никогда не отказываю вам в обновлении техники, какие проблемы с машиной?! Я думал, тебе нравится твоя.

— Мне не нужна машина, тем более что ты все равно запретил мне садиться за руль! — отрезаю я. — Просто пытаюсь понять, почему мне приходилось пахать, чтобы получить тачку, а ему все падает с неба!

— Элина! — Мама поднимается. — Да что на тебя нашло?! Мы никогда не ставили тебе условий для получения подарков! Прекрати вести себя как эгоистка!

И я прекращаю. Разворачиваюсь и несусь прочь из дома, оставляя родителей и братца в недоумении.

Я выхожу в сад и сажусь на качели, которые отец когда-то собственными руками сделал для меня. Качели слегка скрипят, когда я раскачиваюсь, но этот звук немного успокаивает. Я закрываю глаза и пытаюсь собраться с мыслями.

Мне страшно.

Глупо, но мне просто страшно терять привычную жизнь, в которой есть почва под ногами и уверенность, что тебя любят.

Мои настоящие родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пять лет. До этого меня растила тетя Женя, а потом в нашей жизни появился Сергей Серебров. Он стал для меня отцом, тем, кто всегда был рядом, кто поддерживал меня во всем, кто впервые привел меня на каток. Он был моим героем.

А теперь у него новый сын. Марк.

Я чувствую, как слезы катятся по щекам. Я не хочу плакать, но не могу сдержаться. Внутри бушует буря эмоций: ревность, обида, страх и… стыд. Я и впрямь веду себя как капризная избалованная принцесса. Но дело не в чертовой машине. А в том, что Марк становится частью семьи… а я от нее отдаляюсь.

Лгу. Участвую в глупом споре, чтобы скрыть собственные ошибки. Отказываюсь от еды под предлогом убеждений. Прячу вкладки со спортивными новостями и хейтерскими блогами.

Сейчас я словно существую отдельно от мира, в котором привыкла жить. Через стекло смотрю, как мое место занимает Марк Румянцев.

— Эля? — Я слышу голос мамы. Она подходит ко мне и опускается на корточки рядом с качелями. — Ты хочешь поговорить?

Я молчу, не зная, что сказать. Мама обнимает меня, и я чувствую, как стальные холодные тиски, сжимающие сердце, ослабляют хватку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты знаешь, что папа любит тебя, да? — тихо спрашивает она.

Я киваю. Любит. Конечно, любит.

— Он просто пытается наладить отношения с Марком. Это не значит, что он забыл о тебе.

— Но Марк его сын. А я — нет.

— А ты дочь, — фыркает мама.

— Ты поняла, о чем я.

— Эльчонок, если бы кровное родство для нас с папой что-то значило, ты бы давно это поняла. Какая разница, кто и кому приходится родственником по ДНК, если мы столько всего пережили? Твой папа даже когда еще не знал тебя, уже о тебе заботился. Помнишь, совсем малышкой ты попала в больницу? Мы только познакомились с Серебровым. Я была в ужасе, ты умирала, врачи ничего не могли сделать. Он перевез тебя в свою больницу, приставил к тебе лучших врачей, выделил нам с тобой палату. А когда тебя выписали, в доме была готова комната.

— Я помню, — улыбаюсь я. — Настоящее сокровище.

Тогда я не знала, что бывают ТАКИЕ комнаты. Набитые игрушками, книгами. Мы с мамой жили очень скромно, и богатство Сереброва обрушилось на меня со всей его мощью.

— А потом? Когда я попала в больницу, помнишь? Сколько месяцев папа с тобой провозился? Его чуть не арестовали, когда вы пошли покупать одежду! Подумали, он украл чужого ребенка. Вызвали полицию, а полиция у тебя спрашивает: а кто этот дядя? А ты им что?

— Это дядя Сережа, у них с мамой роман, — сквозь слезы смеюсь я.

— Он уже тогда решил, что будет твоим отцом, детка. И вот что я тебе скажу: родную кровь мы не выбираем. Легко любить своего родного ребенка. Смотреть, как он растет в утробе матери, держать через несколько минут после появления на свет. Родной ребенок с тобой с его первых мгновений, в твоем сердце и в паспорте. Но совершенно другое — полюбить чужого ребенка. Сделать ВЫБОР любить его. Не потому что так завещали природа, мораль и закон, а потому что смотришь на него и понимаешь: да плевать, родной он или нет, я за него весь мир сожгу. Вот что сделал наш папа. Он выбрал тебя своим ребенком, и ничто не может изменить его любви к тебе.

— Знаю, — вздыхаю я. — Прости. Он сильно злится?

— Нет. Он переживает. Для него все происходящее тоже непросто. Позволь ему совершать ошибки, Эльчонок. Он боится потерять Марка. И ему стыдно за то, что он не был ему отцом. Это не значит, что он жалеет, что был лучшим папой для тебя.

Наверное, мне надо к психологу. Или даже к психиатру, потому что я только что закатила истерику из-за подаренной брату машины. А теперь, когда мама заставила вспомнить, сколько всего в моей жизни есть благодаря отцу, я чувствую себя самой неблагодарной дочерью на свете.

— Пойду, поговорю с папой, — вздыхаю я.

— Про машину-то подумай, — подмигивает мама.

— Мне правда нравится моя.

— Но будет не лишним, если Марк даст тебе прокатиться на его. В качестве воспитательного аспекта.

Вот о Марке я стараюсь не думать. Потому что если начать, то может статься, я боюсь вовсе не того, что папа перестанет меня любить. А того, что я сама полюблю того, кого любить не стоит.

30 - Уже не просто игра

Я возвращаюсь в дом и первое, что вижу — букет голубых гортензий. В жизни мне часто дарили цветы, в фигурном катании есть даже цветочная церемония для тех, кто добрался до пьедестала. В конце концов, ты просто перестаешь видеть в цветах ценность и раздаешь их тем, кого они порадуют больше: волонтерам, билетерам, малышкам, собирающим со льда игрушки после прокатов.

Но с этим букетом все не так. Я держу его в руках, испытывая острое, непреодолимое желание унести к себе, поставить у кровати и вдыхать ненавязчивый цветочный запах, слушая дождь за окном. Но увы, ни дождя, ни покоя.

Я вдруг замечаю движение за шкафом. Марк. Он стоит там, прислонившись к стене, с едва заметной усмешкой на лице.

— Цветы? Это мне? — спрашивает он тоном, который я уже ненавижу. — Неужели в знак извинений? О… или это чтобы никто не подумал, что ты не идеальная девочка?

Я чувствую, как щеки начинают гореть. Чтобы вывести меня из равновесия, братцу можно даже ничего не говорить, он умеет бесить одним взглядом.

— Это чтобы никто не подумал, что я тебя терпеть не могу.

— А… вот что значил тот поцелуй. А я сомневался между «Не правда ли, сегодня прекрасная погода» и «Как пройти в библиотеку?».

Я замираю. Сердце начинает бешено колотиться.

— Что?.. — вырывается у меня, хотя я уже чувствую, как внутри все сжимается от ужаса.

— Что слышала, ледышка, — продолжает он, не отводя взгляда. — Твои пухлые горячие губки поцелуями выводили на мне слово «бесишь».

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Это неправда. Это не может быть правдой. Я ничего не помню, я так крепко спала, что мне даже сны не снились!

Но я усилием воли беру себя в руки. Это я умею в совершенстве: с достоинством принимать поражение.

— Что ж, попалась. Мне снился мой парень, и я, видимо, слишком наслаждалась сном.

А вот Марк не умеет сдерживать эмоции. От неожиданности его лицо вытягивается.

— Парень? С каких это пор у тебя есть парень?

— Ты ни разу не спрашивал. Я — актриса, модель, блогер и чемпионка мира. Конечно, у меня есть парень. Он играет в НХЛ и часто в разъездах, но как только появляется возможность — прилетает ко мне. Мы снимаем номер в отеле и долго занимаемся любовью. Так долго и так много, что воспоминания об этом даже снятся.

Кажется, я немного перегибаю палку, потому что зрачки Марка темнеют. Он делает шаг ко мне, но замирает, будто передумав… делать то, что собирался.

— А твой парень видел ролик, как ты пьяная сосешься с парнем твоей заклятой подружки?

Мне хочется его ударить.

Нет!

Мне хочется вцепиться ему в лицо и заставить забыть о том, что он сейчас сказал.

Но я не опущусь до физического насилия. Я тоже умею делать больно словами.

— Осторожно, Марк. Если я расскажу папе, что ты ко мне пристаешь, заставляешь раздеваться и спать в твоей постели… как думаешь, что он подарит тебе за совращение сестрички? Пони?

Некоторое время он молчит. Смотрит задумчиво, изучающе, будто пытается понять, о чем я думаю. А потом молча уходит, оставив меня в звенящей тишине, наедине с отвращением к тому, какой я незаметно для самой себя стала.

Я опускаюсь на стул, сжимая букет так сильно, что лепестки осыпаются на пол.

Иногда победа заканчивается не цветочной церемонией, а слезами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

31 - От себя не убежишь

Марк

Если я проведу в этом доме наедине с ледышкой еще хоть минуту, я сойду с ума.

К счастью, у меня есть вполне логичный и легальный способ свалить: тачка.

Я сажусь за руль и выезжаю с территории, наслаждаясь каждой минутой за рулем этой малышки. Но даже кайф от новой игрушки не может заглушить звонкий голос, который звучит в голове.

«Мы снимаем номер в отеле и долго занимаемся любовью. Так долго и так много, что воспоминания об этом даже снятся».

Она лжет, черт подери. Должна лгать. Нет никакого парня, я бы знал! Или есть? Я ведь никогда не интересовался. Ничего о ней не спрашивал. Залипал на фоточки в соцсетях, но ледышка — скрытная девица, поэтому ничего личного в ее аккаунтах нет.

Мысль о том, что ей снилось, как ее трахает какой-то урод с зарплатой в миллионы баксов и счастливой клюшкой, невыносимо бесит. А следом, каленым железом выжигая клеймо извращенца, вспоминаются ее слова.

Она моя сестра. Сестра. У нас общая кровь.

Я еду. Просто еду, без цели, без плана. Лишь по третьему кругу пройдя по тем же гвоздям — поцелуй, парень, сестра — я наконец решаю, где должен быть.

И сворачиваю на знакомую дорогу, ведущую к кладбищу. Паркуюсь, прохожу через ворота и иду по узким дорожкам, мимо могил, которые все как одна кажутся такими... чужими. А потом я вижу ее. Скромный памятник, на котором выбито ее имя. Я сажусь на холодную землю перед ним, чувствуя, как комок подступает к горлу.

— Привет, мам, — начинаю я, и голос звучит хрипло, как будто я давно не говорил. — Прости, что без цветов. Надо было заехать, но я как всегда, думаю только о себе.

Я замолкаю, не зная, с чего начать. Но потом слова сами срываются с губ.

— Он нашел меня. Сергей. Мой... отец. — Я сжимаю кулаки и замолкаю, глотая воздух. — Я не знаю, что делать, мам. Я злюсь на него. Злюсь за то, что он не был рядом. За то, что ты одна тянула все. Но…

Я сжимаю зубы. Признаваться в этом непросто.

— Но я не могу устоять перед этим. Перед его деньгами, его заботой, этой... уверенностью, что у меня теперь есть будущее. Я знаю, что должен отказаться. Уйти с гордо поднятой головой, самому добиться успеха. Но он подарил мне машину… Знаешь, сколько раз я представлял себе, что у меня есть отец и что он дарит мне машину? Или берет с собой на рыбалку. Я знал, что такое бывает только в дурацких фильмах, поэтому просто мечтал. И вдруг все сбывается, и я не могу найти в себе силы, чтобы отказаться.

Я смотрю на памятник, как будто жду ответа. Но тишина вокруг только усиливает пустоту внутри.

— И еще… мне не стоит находиться рядом с ней. Ты была бы ужасно во мне разочарована, мам. Но я… кажется, я влюбился в сестру. Не знаю, как избавиться от этого чувства. Это какое-то безумие… Я думаю об этом, и меня выворачивает, но когда я думаю о ней, то забываю о том, что правильно. И это основная причина, по которой мне нужно уйти.

Может, это чувство послано мне для того, чтобы я понял, что в семье Серебровых мне места нет?

— Почему ты никогда не рассказывала мне о нем? — спрашиваю я, и голос дрожит. — Если бы ты была рядом, ты бы знала, что делать. Ты всегда знала.

Ветер вдруг усиливается, и я чувствую, как что-то падает рядом. Опускаю взгляд и вздрагиваю.

Ветка голубой гортензии.

Должно быть, сдуло с чьей-то могилы, но я все равно чувствую, как по коже проходится мороз. И не могу заставить себя оставить ветку здесь. Я делаю несколько неуверенных шагов в сторону, в попытке определить, откуда принесло цветок и вернуть его законном владельцу, но рядом нет никаких гортензий. Чувствуя, как тревога нарастает, я направляюсь к выходу. Хватит. Так недолго и впрямь сойти с ума.

Мне нужно отвлечься. Кофе. Да, кофе.

Я еду до ближайшей кофейни, паркуюсь и заказываю эспрессо. Горький, крепкий, у него мерзкий вкус, но зато он отлично перебивает горечь мыслей. И я даже немного расслабляюсь, но мироздание просто не может допустить, чтобы жизнь была спокойной хотя бы минуту и посылает телефонный звонок. Из числа тех, от которых с первых гудков не ждешь ничего хорошего.

Незнакомый номер.

Я подношу трубку к уху.

— Марк? — Голос на другом конце провода холодный, деловой, смутно знакомый.

— Да. Кто это?

— Это адвокат Андрея. Мы встречались.

Мгновенно вспоминаю его. Высокий, тощий, с пронзительным взглядом и потрепанной папкой под мышкой. Он мне не понравился с первой минуты.

— Чего надо? — спрашиваю я, стараясь сохранить спокойствие.

— Вижу, ты теперь на новой машине катаешься, — продолжает он, и в его голосе слышится что-то... угрожающее. — Папаша у тебя теперь что надо. При бабках.

Я сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют.

— Еще раз спрашиваю: какого хрена тебе надо?

— Мне — ничего. А вот твоему другу нужны твое дружеское плечо и искренняя благодарность. Бабки, одним словом.

— У меня нет бабок.

Урод делано смеется.

— Ты в буквальном смысле на них ездишь!

— Это не моя тачка.

— Так сделай, чтобы была твоя. Неужели папочка не оформит на тебя подарок? Ну или пусть подкинет деньжат. От него не убудет.

— Да иди ты в жопу. От тебя тоже не убудет.

Раздается тяжелый вздох.

— И почему все всегда так сложно? Не стыдно, Марк Сергеич? Друзьям надо помогать. Особенно таким, как Андрей. Он вас от тюрьмы спас. Напомнить, кто должен был оказаться за решеткой?

Я чувствую, как кровь приливает к лицу.

— А напомнить, из-за кого я вообще вляпался в это дерьмо?

— А это уже несущественные детали, которые вряд ли заинтересуют господина Сереброва. Так что найди бабки, Марк. А иначе я расскажу твоему папочке о том, что его новообретенный сынуля — вор и уголовник.

— Знаешь, что, — не выдерживаю я, — иди-ка ты. Еще раз позвонишь — я тебе руки вырву и в жопу вставлю. Будешь ходить и аплодировать себе за сообразительность, ясно?

— Ты уверен, что это мудрое решение? — Его голос звучит почти насмешливо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет. Мудрым решением было бы послать вас с Андрюхой сразу, а я зачем-то этикет разводил.

Я бросаю трубку и едва сдерживаю ругательства.

Сажусь в машину, чувствуя, как мир вокруг начинает рушиться. Андрей. Тюрьма. Сергей. Элина. Все это сплетается в один огромный клубок, который я уже не смогу распутать.

Я еду, не зная куда. Просто еду. Но куда бы я ни поехал, от себя не убежишь.

Теперь, когда мне так нужен мир, который предлагает отец, я рискую его лишиться.

32 - #СереброваПозор

Я прихожу на ночную тренировку перед шоу как обычно, но с самого порога чувствую: что что-то не так. В раздевалке все шепчутся, переглядываются, а когда я вхожу, разговоры резко обрываются. Я пытаюсь поймать чей-то взгляд, но все избегают моего.

— Что происходит? — спрашиваю я у Кати, играющей фею-крестную.

Катя — тертый калач. Двукратная чемпионка мира, бронзовый олимпийский призер, трижды чемпионка страны. Она закончила карьеру лет двадцать назад, но до сих пор в идеальной форме. Не все молодые девчонки после завершения карьеры прыгают тройные, а Катя штампует их с поразительной легкостью.

Сейчас она смотрит с жалостью и мнется, как будто не знает, с чего начать.

— Эль, ты лучше сама посмотри… в чате уже есть.

Меня охватывает тревога. Наверное, в этот момент в глубине души я уже знаю, что произошло, просто не хочу верить. Может, из-за нового штамма ковида отменили все шоу? Или, как в прошлом году, на арене рухнула половина потолка по вине строителей, уронивших бетонную плиту?

Но об этом бы не стали шушукаться по углам. Такие новости встретили бы меня открыто и громко, как им и полагается.

Я достаю телефон и залезаю в соцсети. Уведомления сыплются одно за другим, значит, дело плохо. Я открываю же первую ссылку в чате и замираю. На экране — то самое видео, которое я никогда не хотела бы видеть.

Тот вечер я почти не помню, но теперь он возвращается ко мне в мельчайших деталях. Это был мой последний сезон в статусе действующей спортсменки. Мы были на сборах во Владивостоке, должны были лететь в Китай на предолимпийскую квалификацию. Я чувствовала, что поехала лишь потому, что имела огромный кредит доверия после золота чемпионата мира, но уже сдавала позиции.

Билась и билась об лед, пытаясь восстановить четверной прыжок, но в конечном итоге так загоняла себя, что стала падать и с тройных. Со льда я выходила с полнейшим ощущением, что карьера закончилась в этот миг. Так оно и оказалось впоследствии.

Но перед этим было еще кое-что. Ребята из группы позвали немного посидеть, отдохнуть перед вылетом и пообщаться. Врать смысла нет: пить я начала сама. В какой момент «сама» превратилось в новые и новые стопки, услужливо подаваемые дорогими подругами, я уже не помнила. Зато видео отлично напомнило окончание вечера.

Волосы растрепались, голос звучит громко и развязно, вокруг — шум, музыка, какие-то чужие лица. Кто-то дает очередную стопку, и под дружное улюлюканье я выпиваю. Потом склейка, что происходит между двумя моментами на видео, неизвестно, но вот я уже сижу на коленках у парня Алисы, и мы страстно целуемся. Самой Алисы в кадре нет, но ее голос я хорошо различаю во всеобщем гомоне.

Видео в чате — репост из новостного паблика, и под видео мне открываются комментарии. Каждый из них словно дает хлесткую пощечину.

«Ну и чемпионка! Совсем опустилась. Было бы с чего! Папа купил пару медалек, и все — звезда!»

«Позор страны. И вот это будет представлять Россию на Олимпиаде?»

«Вопросов к результатам Серебровой больше нет. Зато печень хорошо тренирует».

«Может уже пора внести законопроект о лишении медалей и титулов таких вот девиц с пониженной социальной ответственностью? Они тренируются и катаются по миру на наши налоги!»«И вот ЭТО будет ассоциироваться с нашей страной? Может, девочке лучше ставить рекорды на панели, а не мешать нормальным фигуристкам?»

Мое имя уже в трендах. Хештеги #СереброваПозор, #ПьянаяЧемпионка, #ФКоголизм набирают тысячи репостов. Я вижу свои фотографии с пьедесталов, с ледовых шоу, с улыбками и медалями — и теперь они соседствуют с этим видео. Мое лицо, мое имя, моя жизнь — все это превратилось в мем, в повод для насмешек и осуждения.

Я пытаюсь дышать, но воздух словно застревает в горле. Руки дрожат так сильно, что телефон едва не выпадает. Я листаю дальше, надеясь найти хоть один добрый комментарий, хоть одно слово поддержки, но их нет. Только волна ненависти, которая накрывает с головой.«На допинг спортсменов проверяют. А давайте проверять еще и как водителей, на опьянение? Может, она и на старты пьяная выходит?»

Я чувствую, как комок подступает к горлу. Быстро закрываю приложение, но уведомления продолжают сыпаться. Телефон вибрирует без остановки — звонки, сообщения, упоминания. Я не могу это вынести.

Бросаю коньки на скамейку и резко встаю. Голова кружится, ноги едва слушаются. Я не смотрю ни на кого, не отвечаю на вопросы, не слышу, как кто-то произносит мое имя. Мне нужно уйти. Сейчас. Пока я не разрыдалась здесь, на глазах у всех.

Я выбегаю из клуба, игнорируя удивленные взгляды. Иду к парковке, не разбирая дороги, сжимая телефон в руке так, что пальцы начинают неметь. Мне нужно спрятаться. От происходящего, от всех, и особенно — от самой себя. От едкого противного стыда, разъедающего нутро. И от осознания, что все это теперь навсегда стало частью жизни.

Скандал не исчезнет. Не забудется. Даже если папа подключит юристов, пиарщиков, и те сделают невозможное, вернув мне репутацию, из памяти людей ничего не сотрешь. И даже спустя десятилетия, когда я стану совершенно другим человеком, где-то в сети будут припоминать: «А помните скандал с Серебровой? Думаете, с тех пор она что-то поняла?»

Вот что я поняла за годы карьеры по-настоящему. Выбирая публичную профессию, ты даешь людям право ненавидеть тебя в обмен на гонорары. Сделка не прямая и неочевидная, но она заключена. Ты снимаешься, участвуешь в шоу, посещаешь мероприятия. Люди находят, за что тебя ненавидеть, выплескивают ненависть в сети. И становятся ресурсом, за который многие готовы платить.

Я прекрасно понимаю, что меня приглашают на шоу не потому что я божественно катаюсь. А потому что у меня есть армия фанатов и армия хейтеров, и когда они выясняют отношения — моя популярность летит в стратосферу. А значит, и рейтинги шоу.

Жаль, что об этом никто не рассказывает прежде, чем затянуть тебя в медийку.

Сначала все просто и невинно. Спортсмен, особенно топовый, огражден от ненависти. Во-первых, следят родители. Ну какая адекватная мать позволит своему ребенку читать о себе «жирная», «мерзкая», «надеюсь она проиграет и закончит». Во-вторых, бдят тренеры. Зачем им расстроенный ребенок на стартах? В периоды активной подготовки у меня забирали телефон, было не до поисков статей о себе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потом ты добиваешься успехов. Вокруг появляется огромное количество продюсеров, пиарщиков и менеджеров, жаждущих присосаться к твоей популярности. Выбить лучшие условия, найти полезные контакты, получить важные приглашения. Поначалу кажется, что все будет супер. Фигурное катание закончится, а медийность останется. Не будет стартов и цветочных церемоний, но будут блогерские премии, съемки для журналов, ледовые шоу и интервью.

Но однажды популярность падает. Ты уже не ставишь рекорды, твои болельщики восхищаются другими фигуристками, а хейтеры… хейтеры остаются. Обсуждают твою внешность, одежду, каждое действие. То, что несколько лет назад было неоспоримой победой даже для самых яростных ненавистников, теперь ставится под сомнение.

Выигрывала, потому что не было конкурентов.

Блатная, выиграла, потому что под нее слили конкуренток.

Кривые ноги и недокрученные прыжки.

Об этом говорили и раньше, но раньше были те, кто готов был тебя защитить.

Ты пытаешься вырваться из этого круга, уйти в тень, спрятаться от пугающей ненависти. Но у тебя контракты. Обязательства. Продюсеры в восторге: каждый скандал приводит к приятным цифрам. Сначала просмотров, потом — нулей на карточке. И вскоре, поняв, что образ фигуристки, чемпионки, больше не продается, они начинают… создавать другой.

Однажды я приехала на съемки. В привычном наряде: толстовка, джинсы, кеды. По договору я была обязана отработать рекламный контракт с брендом, появиться на мероприятии в образе от их стилиста. Надо ли говорить, что образом оказалось почти прозрачное кружевное платье и ядреная кислотного зеленого цвета шуба с нарисованными поверх нее баллончиком буквами? Ужасная пошлая безвкусица, которую я отказалась надевать наотрез.

Папа заплатил несколько миллионов неустойки. И со мной больше не сотрудничали крупные бренды.

Теперь, может, сеть алкомаркетов рекламу закажет.

По пути на парковку я останавливаюсь. Совсем забыла, что у машины ждет охранник, нанятый отцом после истории с Самойловой. Мне совсем не улыбается рыдать в машине при нем, все сразу станет известно папе. К счастью, я знаю, как их обойти. Я сворачиваю в сторону проспекта, где всегда стоят несколько припаркованных каршеринговых машин.

Я открываю приложение, выбираю ближайшую машину и сажусь за руль. Руки дрожат, но я заставляю себя сосредоточиться. Завожу двигатель, выезжаю на улицу. Мне нужно просто ехать, куда-то, где я смогу подумать. Где никто не будет смотреть на меня с осуждением. Где я смогу хотя бы на минуту забыть о том, что происходит.

Я выезжаю на трассу, стараясь держаться в потоке машин. Но уже через несколько минут замечаю, что одна из них, какой-то черный внедорожник, держится слишком близко. И не отстает, даже когда я сворачиваю на съезд. Сердце начинает биться чаще. Я ускоряюсь, но и он тоже прибавляет скорость.

Внезапно он резко подрезает меня, и я едва успеваю свернуть в сторону. Я сигналю, но водитель внедорожника словно не замечает этого. Он снова подъезжает вплотную, и я чувствую, как страх сковывает все тело.

— Что ты творишь, придурок?

Он снова подрезает меня, и я резко торможу, чтобы избежать столкновения. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Машина останавливается, преграждая мне путь. Я судорожно ищу телефон, но от резкого торможения он улетел куда-то под сидение. Чтобы его найти, придется отстегнуться.

Руки дрожат, дыхание сбивается. Водитель внедорожника неторопливо выходит, словно знает, что я никуда не денусь, и направляется ко мне.

33 - Против правил

Марк

Я лежу в своей комнате, уставившись в потолок. Настроение препаршивое. В голове крутится разговор с адвокатом. Похоже, я влип чуть глубже, чем думал. Кому бы ни задолжал Андрюха, они явно в курсе, что у меня появился богатый отец. И что я не могу пойти за помощью — иначе…

Что? Что, Марк? Новый папочка в тебе разочаруется? Велит убираться из красивого дома и отберет дорогую машину?

Хотя, если уж быть до конца честным, то скорее всего меня просто посадят. Без адвокатов отца я вряд ли отобьюсь от обвинения придурка, которому дал в морду. А если всплывет та история с Андреем… Засада.

В дверь стучат.

— Войдите.

На пороге появляется Евгения. Еще ее не хватало до полной кучи. Что опять? Разборки из-за машины? Принцессе нужна моя игрушка?

— Марк, мы можем поговорить?

Я пожимаю плечами. Обычно подобные вопросы задают из вежливости. Даже если я сейчас скажу «нет настроения», она ведь не уйдет.

— Если вы о том, что было утром, то без проблем отдам машину Ледышке.

Она улыбается, но глаза остаются серьезными.

— Вы друг другу прозвища даете? А Эля как тебя называет?

— В основном матерно. Вы пришли поговорить о прозвищах?

— Я пришла извиниться за сцену, которую устроила Эля. Это было некрасиво и несправедливо по отношению к тебе.

— Да плевать. Я бы тоже завелся, если бы вдруг объявился братец и получил «Теслу» просто за красивые глазки. Ледышке, небось, приходилось пахать, чтобы получать такие подарки.

Евгения качает головой.

— Дело не в этом, Марк.

Я смотрю на нее, ожидая продолжения. Она вздыхает, как будто собирается с мыслями.

— Эля... она не из-за машины. Она просто боится.

— Боится? Чего? Что я буду гонять по садовым аллейкам и ненароком перееду ее хвост?

— Боится того, чего мы все: потери. Однажды Элина уже потеряла семью, хоть и не помнит этого. Что бы ни говорили все психологи про гибкую детскую психику, многие наши иррациональные страхи родом из детства. Элина очень привязана к отцу. И хоть она умная девочка, но все равно боится, что теперь, когда у Сергея появился родной сын, он станет ее меньше любить. Она переживет это, когда увидит, что все не так, но…

— Что значит — родной сын?

От удивления я даже приподнимаюсь. Сначала показалось, что слух меня подвел, и про «однажды уже потеряла» было лишь неудачной метафорой. Мало ли что у них там случилось, может, тренер сказал, что она недостаточно гениально катается. Но теперь чувствую, как подозрения проникают в самую душу.

Евгения вздыхает. Нервно теребит краешек пледа и смотрит словно сквозь меня.

— Сергей — не родной отец Элины. А я — не ее мама. Эля моя племянница. Когда я была совсем юной, наши с Элиной родители погибли в автокатастрофе. Мы остались вдвоем. Потом встретили Сергея, и он принял Элю как родную дочь. Да и я ее иначе не воспринимаю. Но все же Элина помнит времена, когда мы жили вдвоем. Наверное, ее чемпионский характер во многом сформировался, потому что она всегда как бы ищет подтверждение того, что достойна любви. Дети обычно получают любовь по умолчанию, по праву рождения. Но те, кто помнит, как было до, порой в глубине души боятся, что все потеряют, если… и дальше тысячи вариантов. Если я не буду чемпионкой. Если я не буду хорошо учиться. Если у папы появится родной сын.

— Но у вас же есть общий ребенок, — напоминаю я. — Тот, который на сборах.

— Да, но для Олежки Эля всегда была старшей сестрой. Возилась с ним, привила любовь к спорту. Он появился уже после того, как Эля стала дочкой Сергея. А ты…

— И я — после.

— Нет, Марк. Не только Элина размышляет о том, как сложилась бы жизнь, узнай Сергей о тебе сразу. Он всегда хотел ребенка. Его первый брак распался как раз потому, что жена не хотела детей категорически. И вопрос, который невольно приходит в голову: а полюбил бы твой отец нас, если бы знал, что у него есть сын? Или на моем месте сейчас сидела бы твоя мама?

— Или отец остался бы вдовцом.

— Только не ври, что не думал, как бы все сложилось, узнай он о вас раньше. С его возможностями.

Я с трудом сглатываю и отворачиваюсь. Думал — не то слово. Думаю каждый раз, когда сталкиваюсь с миром Сереброва. Каждый раз, когда вижу машину, припаркованную у дома. Каждый раз, когда вижу баланс на карте, куда Серебров закидывает на карманные расходы.

Если бы этот мир стал доступен чуть раньше — могло бы все сложиться иначе?

Мне вдруг становится стыдно. В воображении живо встает картинка счастливой семьи. Сергей Серебров, влиятельный бизнесмен, его супруга и взрослый сын. Ни Ледышки, ни Евгении. Как-то это… жестоко по отношению к ним.

И только потом до меня, как до жирафа, доходит.

Ледышка — не моя сестра.

— Есть только одна просьба, Марк: не рассказывай об этом разговоре Элине. Ей сейчас непросто. Я все это рассказала лишь потому, что верю, что ты разумный парень. И не будешь злиться. А когда всем станет легче, мы сможем сохранить хорошие отношения. Ну…

Она задумывается.

— Или построить их.

— Заметано, — чувствуя, как в горле пересыхает, говорю я. — Все норм. Правда.

— Вот и хорошо. Тогда не буду тебе мешать.

Ага, мешать. Осознавать, что единственный сдерживающий фактор полетел в бездну.

Все раздражение на принцессу вдруг улетучивается.

Как будто кто-то выключил тумблер. Желание уколоть, вывести на эмоции, снова увидеть злость в красивых глазах Ледышки испаряется. Остается только…

Я вспоминаю, как она кружилась вчера на льду, легкая и невесомая, взмывала в воздух. Как спала, прижавшись ко мне доверчиво и совсем не злобно. Как язвила, да так, что хотелось заткнуть ей рот — и желательно поцелуем.

Черт, я влип.

Да, совершенно точно. Остается только желание.

Какое-то странное желание, совсем не похожее на обычное влечение к красивой девчонке. Это что-то другое. Нечто, от чего в груди становится тесно и тепло одновременно, как будто пьешь что-то крепкое на морозе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Теперь я думаю о ней. Вместо адвоката, шантажа и всего этого дерьма в голове крутятся дурацкие картинки: как она смеется, закинув голову. Как морщит нос, когда сосредоточена. Даже когда обиженно смотрит своими огромными глазами.

Удивительно, но сколько бы я ни смотрел материалы об Элине Серебровой в сети, я никак не мог сопоставить ее медийный образ с образом Элины, которую знаю.

Я встаю и прохожусь по комнате. Руки сами ищут дело. Неожиданно накатившая энергия и эта новая, непривычная легкость требуют выхода.

Цветы.

Мысль приходит сама собой, простая и навязчивая. Купить ей цветов. Не потому что надо, а просто так. Чтобы увидеть, как она удивится. Чтобы… черт, чтобы сделать ей приятно. Точка.

Я останавливаюсь посреди комнаты, засунув руки в карманы. А можно? Она же… она не моя сестра. По крови. Евгения сказала. Значит, можно? Но она — дочь моего отца. Воспитывалась им. Для всего мира она — Сереброва. Для него — дочь. Где здесь грань? По какому своду правил это вообще работает?

Как же все было просто раньше! Общая ДНК — не сметь даже думать! А что сейчас?

Голос разума, саркастичный и привычный, тут же вставляет свои пять копеек: «О чем думаешь, идиот? Ты — быдло с помойки, она — принцесса на миллион. Даже если отбросить всю эту семейную путаницу, у тебя с ней ноль общего. Ты ей на хрен не нужен. Купишь цветы — она ими салат приправит. И будет права, потому что даже безотносительно разных миров, в которых вы живете, ваш спор еще не завершен».

Но другой голос, тихий и настойчивый, парирует: «А на кой черт тебе тогда этот дом, эта машина, все эти «возможности», если нельзя купить букет девчонке, которая тебе нравится? Ты двадцать лет жил по своим правилам. Почему сейчас начинаешь оглядываться? Боишься, что папуля разозлится? Боишься остаться без крутой машинки и пухлой банковской карточки?».

Но все же в глубине души я знаю: если Серебров узнает, что я хотя бы ПОДУМАЛ о его дочери в таком ключе, он… даже не знаю, что сделает. Элина не моя сестра. Но все же сестра… Как там таких называют? Сводными? Что будет, если СМИ узнают о том, что модель и фигуристка Сереброва спит со сводным братом? Это против правил. Негласных. Но они, как показала практика, самые жестокие — правила, живущие в головах тех, кто считает себя судьями чужих жизней.

Но это трусость. А я, кажется, устал быть трусом в том, что касается Элины. Игры, шантаж, испытания — это был наш кривой, идиотский способ общения. Может, пора попробовать что-то нормальное? Хотя бы раз.

Я спускаюсь вниз. В доме тихо. На дворе ночь. Евгения и Серебров, наверное, уже спят. Элина на репетиции, перед шоу они репетируют ночами, это связано с арендой льда или чем-то таким. Вроде как днем все катки заняты. Охрана, наверное, не спит. Но я же не пленник. Я имею право сорваться куда-то в ночи.

Покупать цветы сводной сестре, например.

Надо найти работу. Покупать ей цветы на деньги ее же отца как-то слишком.

Я выхожу к машине, сажусь, но не завожу мотор. Просто сижу, глядя на дом, на темные окна, пытаясь вычислить ее окно.

Глупость какая-то. Куда я лезу? Почему так по-идиотски, притащив веник? Она известна на всю страну, а может, и на весь мир! К ней очередь за автографами после каждого шоу — километровая! И цветы охапками.

К черту. Не хрен вести себя, как дурачок. Мама говорила, что худшее в любой ситуации — действовать на эмоциях. Любые решения стоит принимать, дав себе время остыть и подумать. Особенно если на кону вся только-только налаживающаяся жизнь.

Как ни пытался я сбежать от этого момента, он все же настал. Приходится признать: я хочу стать частью мира Сергея Сереброва. И не уверен, что готов им рискнуть ради Ледышки. Быть может, если бы я был уверен, что она достанется мне вся, без остатка… Но слить в унитаз жизнь ради улыбки или снисходительного смешка девушки, привыкшей к красивой жизни?

Я представляю себе, как мама укоризненно качает головой, и выхожу из машины.

Где-то совсем рядом слышится скрип шин и рев мотора. На парковку въезжает машина отца и так резко тормозит, что я едва успеваю отскочить. С водительского места выходит отец и мрачно смотрит на меня.

— Куда-то собрался?

Не успеваю я ответить, как он продолжает:

— Вот и хорошо. Вещи только свои забрать не забудь. У тебя час. Потом лично выброшу на улицу, понятно?

34 - На первое время

Отец не смотрит на меня. Он смотрит сквозь меня, будто я пустое место. В его глазах столько холодной, застывшей ярости, что у меня даже дыхание перехватывает. Я привык к злости — к пьяным выкрикам на улице, к хамству в сети, к своей собственной злости, кипящей где-то внутри годами. Но это другое.

А еще я впервые оказываюсь в подобной ситуации. Я много в жизни боялся. Будущего, самого себя, того, что делал. Но никогда не испытывал такого страха — перед чьей-то яростью. Хочется узнать, что заставило отца так резко изменить отношение ко мне, но интуиция подсказывает, что делать этого не стоит. За мной достаточно неприглядных поступков. Какая, в сущности, разница, какой из них стал для Сереброва разочарованием?

Но когда я вхожу в дом и направляюсь к лестнице, меня настигает голос отца.

— Ты вообще хоть раз допустил мысль отнестись к нам не как к злодеям, обворовывающим честный народ? Хоть раз предположил, что, может, я все же заработал то, что имею? Или ты настолько пропитан ненавистью, что даже мысль о том, что кто-то живет в достатке, вызывает в тебе раздражение?

— Я не понимаю…

И я действительно не понимаю. А может, просто вру сам себе, потому что внутри все же шевелится противный червячок сомнений и догадок. Наверное, в глубине души я знаю, что стало причиной. Но не хочу об этом думать, говорить и вспоминать.

— Знаешь, Марк, вокруг меня в жизни было много мразей. Бывшая жена изменила мне с моим братом, мою любимую женщину психопат выбросил из окна, а у дочери расстройство пищевого поведения из-за спортивной карьеры, в которую ее привел я. И я привык к тому, что люди могут ударить в спину. Не то чтобы я ожидал от тебя иного, но, черт подери, предательство я простить могу. А вот воровство — никогда!

Я замираю. Воровство? Я не взял ни копейки у Серебровых… Ладно, вру, я взял только то, что они почти насильно всучили. В последние дни, каюсь, начал привыкать к кредитке в кармане, но я ни разу не взял у отца ничего тайком.

— Чужого я никогда не брал, — твердо говорю я.

— Конечно, не брал. Не успел? Грустно, да? Еще скажи, что собирался рассказать о том, как чудом избежал тюрьмы?

Крыть нечем. Червячок оказался прав: отец узнал о том, что я делал, когда был в отчаянии.

— Это было давно, и я больше не имею к этому отношения.

Это звучит как последняя, жалкая попытка выклянчить прощение. Моя гордость, которую я так лелеял все эти недели, сейчас скулит где-то на задворках сознания. Мне нечего ответить. Я действительно не рассказывал, чем зарабатывал на жизнь после смерти мамы. И у меня действительно хвост из дерьма, который теперь, видимо, вылез на свет божий.

— Понимаю. Стащить что-нибудь у объявившегося богатенького папаши, чтобы рассчитаться с долгами и зажить жизнью добропорядочного наследника миллионов — план отличный. Я и не заметил бы копеек, а ты бы придумал какую-то историю. Может, изобразил бы страдание и наврал что-нибудь про смертельно больную подругу матери, да? Или у тебя все же остались принципы и хватило бы ума не марать ее имя?

От бессилия у меня сжимаются кулаки. Следом за растерянностью накатывает ярость! Я почти готов броситься на отца с кулаками за то, что он сейчас сказал. За то, что подумал, будто я смогу использовать болезнь мамы. Но я заставляю себя молчать. Сосредоточиться на главном. Долги? Неужели Андрюхе хватило наглости прислать своего урода к Сереброву?

Я открываю рот, чтобы крикнуть, что это ложь, что этот козел шантажирует меня, но отец просто поднимает руку, приказывая молчать.

— Твой долг закрыт. Все полмиллиона. И твои… так называемые друзья предупреждены, что если еще хоть раз они побеспокоят мою семью, то узнают, что такое настоящие проблемы. В некоторых оценках моих возможностей ты был не так уж неправ, Марк. Я соблюдаю законы страны, в которой живу. Но когда они работают недостаточно жестко… иногда люди, которые угрожают моей семье, просто исчезают. Полагаю, у меня есть некий дар вызывать угрызения совести, несовместимые с жизнью. Тебе понятно?

Я чувствую, как по коже проходит мороз. Сегодня человек, который назвал себя моим отцом, открылся с новой стороны.

— Я закрыл долг, он соврал. Продал машину. Я ничего и никому не был должен, Андрюха просил помочь…

— Титов Андрей Николаевич, осужденный по статьям 163, 109 и 159? Этого персонажа ты ласково называешь Андрюхой? Лучший друг?

— Меня с ним больше ничего не связывает! Мы дружили когда-то…

— Я не желаю это слушать! — Отец резко меня обрывает. — Ты мог прийти ко мне в любой момент. Сказать, что у тебя проблемы, что тебе нужна помощь. Пообещать, что все в прошлом, попросить дать тебе шанс. Доказать делом, что с криминалом покончено. Я бы понял. Я не святой, Марк, и даю людям вторые шансы. Но ты решил просто тихо меня ограбить.

— Чушь!

— Заткнись! — рычит Серебров так, что я отскакиваю.

Он делает шаг ко мне. Теперь я вижу в его глазах не только лед, но и боль. Настоящую, живую. И от этого мне в тысячу раз хуже.

Мы знаем друг друга несколько месяцев. Почему ему больно из-за того, что я его предал?

— Знаешь, что самое мерзкое? — продолжает он, понизив голос почти до шепота. — Я, может, и простил бы тебя за то, что ты собирался кинуть меня на бабки. Молодой, глупый, озлобленный на мир… Я бы понял. Но то, что из-за твоих темных делишек пострадала моя дочь… Этого я не прощу. Никогда.

Словно ледяная игла входит прямо в сердце.

— Что с Элей? — Я забываю про все: про гордость, про страх, про его гнев. — Что случилось? Где она?

И тут он срывается. Все его выдержка, все его холодное спокойствие взрывается одним резким движением. Он не бьет сильно — не со всей дури. Но это неожиданно, точно, прямо по скуле. Удар несильный, отец все же себя контролирует. Но я вдруг чувствую себя ребенком, расстроившим отца. Никогда в жизни я такого не чувствовал.

Я даже не отшатываюсь. Просто стою, чувствуя, как горит скула, и смотрю на него.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Убирайся, — говорит он тихо, сдавленно. — Прямо сейчас. Забери свои вещи из комнаты. Если через час ты будешь на территории этого поселка, охрана тебя выведет. И поверь, это будет не так деликатно.

Он разворачивается и уходит. Я остаюсь один посреди гостиной. Потом медленно бреду наверх, достаю из шкафа сумку и… понимаю, что ничего моего здесь не осталось. Ни одежды, ни гаджетов. Только документы. И все же я бросаю в сумку пару футболок, рассеянно думая, что в привычной жизни на улице все эти «Ральф Лорен» и «Марк энд Спенсер» будут выглядеть как издевка.

На кровать кладу ключи от машины и карту. Спускаюсь вниз прежде, чем встречу Риту или Евгению. Надеваю куртку и выхожу на темную парковку. Вряд ли здесь в такой час ездит транспорт, но до утра не так уж долго. Дойду до остановки, а там кто-нибудь подкинет в город. Кое-какая мелочь на первое время в сумке есть.

На парковке я оборачиваюсь и смотрю на черные окна дома, который мог бы стать моим. Ищу глазами окна ее комнаты.

Где она? Что с ней сделали эти уроды? Как я допустил, чтобы Элина пострадала? Почему не подумал в первую очередь о ней, когда скрывал от отца свое прошлое?

Ответов на эти вопросы никто мне не даст.

Я сую руку в карман и нащупываю какой-то конверт.«На первое время», — это почерк отца.

Внутри кругленькая сумма. Хватит снять квартиру и не сдохнуть от голода во время поисков работы. А потом… потом придется снова жить одному. Только теперь мечтая не об абстрактной семье… а о вполне конкретной.

35 - Одно качество

Элина

Что нужно для того, чтобы стать чемпионкой? Кто-то говорит — талант, кто-то — красота, кто-то считает, что умение работать. Но на самом деле есть только одно качество, без которого ничего не получится. Ты можешь быть бесконечно талантлива, у тебя может быть растяжка балерины, прыжки атлета и презентация актрисы. Но если ты не умеешь брать себя в руки в критический момент, никто твоей одаренности не заметит.

Ты выходишь на старт. На тебя смотрят сотни людей с трибун и десятки тысяч с экранов. Из специальной ложи за тобой пристально наблюдают судьи, от которых зависит твоя карьера. За бортиком стоят тренеры, которые вложили в тебя все свои знания и умения. А где-то там, выключив все телефоны и телевизоры, чтобы не сойти с ума от волнения, нервно ходит по комнате туда-сюда мама.

И у тебя есть всего несколько минут, чтобы показать все, что ты умеешь. На тренировке можно прокатать программу снова и снова: если упал с прыжка, можно прыгнуть еще и еще, до тех пор, пока движения не станут идеальными. Но в соревновательном прокате у тебя нет шанса переиграть. Ты либо возьмешь себя в руки и сделаешь все, либо на этом все и закончится. Вот что называют чемпионским характером. И многие говорят, что у меня он есть.

Несколько секунд я даю себе, чтобы прочувствовать панику, без этого никак. Со страхом гораздо проще бороться, изучив все его оттенки. Я ощущаю, как леденеют ладони и как от страха начинает тошнить. Но заставляю себя собраться — времени на страх не остается. Телефон валяется где-то под сиденьем, а мужчине до моей машины остается буквально несколько метров. Я блокирую двери и хватаю сумку.

Оцениваю ситуацию. Он один — это хорошо. На моей стороне ловкость и скорость. Может быть, удастся вырваться через противоположную дверь и убежать.

Мужчина расслаблен, на его губах играет легкомысленная улыбка. В руках ничего нет, но куртка как-то странно топорщится. И я невольно думаю об оружии.

Он поднимает руку и стучит в стекло. Я качаю головой. Жестом он показывает, что если я не опущу стекло, то он его просто разобьет.

Страха почти не остается, на смену ему приходит досада. Какая же я идиотка. Наша машина бронированная, в ней невозможно разбить окно. У охранника есть оружие. Эта каршеринговая жестянка едва ли выдержит даже удар локтем.

Выбора нет. Если я попробую сбежать через противоположную дверь, мне придется действовать очень быстро, и совсем не факт, что мужчина не успеет обежать машину.

Я осторожно приоткрываю окно. Недостаточно, чтобы можно было просунуть руку, но достаточно, чтобы можно было говорить.

— Что вам нужно? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал холодно и твердо.

— Элина Сергеевна, — лениво отвечает мужчина, — разве это вежливо — разговаривать с человеком через крошечную щелочку? Давайте вы выйдете, и мы поговорим.

— Но я не хочу с вами разговаривать. Я понятия не имею, кто вы. Если вы журналист, будьте уверены…

— Я не журналист, — обрывает он. — Я коллектор, если вам это слово знакомо.

— Коллектор? — Я хмурюсь. — И что вам от меня надо? У меня нет никаких кредитов.

— Зато у вашего брата они имеются. И мне бы хотелось, чтобы вы, Элина Сергеевна… донесли до Марка Сергеевича, что ему стоит с нами расплатиться. А чтобы лучше дошло, вы, моя дорогая чемпионка, выступите в качестве некого интерактивного послания.

Его взгляд становится жестче, а рука хватается за стекло.

— Всегда мечтал трахнуть девку из телевизора.

Прежде чем я успеваю поднять стекло, он его ломает. Я нащупываю в сумке холодный металл, снимаю одним движением крышку и вытаскиваю перцовый баллончик. Мужчина настолько не ожидает отпора, что даже не пытается закрыть глаза. Струя перца попадает ему в лицо, и он отшатывается. А я быстро завожу машину и сдаю назад.

Я, может, и не самая умная девка из телевизора. Но перцовка всегда с собой. Нас слишком часто преследуют неадекваты, чтобы ходить без нее.

Каким-то чудом перелетев через бордюр и едва не переехав этого урода, я разворачиваюсь и возвращаюсь на трассу. Руки мелко дрожат, но я не позволяю себе остановиться до тех пор, пока не чувствую, что нахожусь в безопасности. А именно — у поста ГАИ.

Полиция вызывает отца. К этому времени я уже успокаиваюсь и сижу в служебной машине, отогреваясь горячим чаем. Папа приезжает немногим больше чем через полчаса. И к этому времени у него уже есть полная информация о том, кто на меня напал. Имя, фамилия, год рождения, марка и номер машины.

Из головы не выходят его слова. Марк… долги вполне укладываются в мою картину мира сводного брата. Но почему он не рассказал отцу? Вряд ли папа бы осудил парня, оставшегося без родителей, за то, что он оступился и набрал долгов. Более чем уверена, что для папы долги Марка — примерно треть от моего ежемесячного шопинга.

Чертовы мужики. Если бы их заставили выбирать между гордостью и членом, как один ходили бы грустные, но гордые.

Но мне, естественно, никто ничего не спешит ничего рассказывать. Папа крепко обнимает меня, и я вдруг вновь становлюсь маленькой пятилетней девочкой, которая недавно потеряла родителей, но вдруг встретила большого и сильного дядю Сережу.

Если до сих пор я заставляла себя не реветь, то в объятиях отца не могу сдержаться.

— Мне было так страшно.

— Знаю. Но ты, Эльчонок, очень крутая. Мне скинули запись с регистратора. Я тобой очень горжусь. Но скажи мне, Эля, почему, почему ты сбежала от охраны?!

Я всхлипываю и виновато опускаю голову. Кажется, сейчас самый удачный момент рассказать о видео, но я не могу. Не могу отказаться от тепла и сочувствия, которым меня окружают. Оно мне сейчас жизненно необходимо, а если расскажу… сочувствие сменится осуждением, тепло — разочарованием. Не могу.

Потом, в сопровождении двух охранников на бронированной тачке, меня отправляют в больницу. У меня нет травм, но папа настаивает, чтобы я прошла полное обследование. И я думаю, это просто потому, что он хочет убрать меня из зоны активного расследования. Почти два часа мне делают всевозможные рентгены и проводят разные тесты. Наконец, поставив диагноз «Острое стрессовое расстройство» и выписав успокоительные, меня отпускают.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вскоре приезжает мама. За что я ее люблю особенно сильно: она никогда не причитает. С неизменно приветливым выражением лица она слушает вердикт врача, с вежливой улыбкой благодарит его и ободряюще меня обнимает.

Мамы чемпионов учатся владеть собой не меньше, чем сами чемпионы. Если ты расстроен прокатом ребенка — ты его травмируешь. Если ты зол на ребенка — ты его травмируешь. Если ты волнуешься за ребенка — ты его накручиваешь. Разрешается только радоваться. Искренне и как угодно эмоционально.

Поэтому мама не плачет, не причитает и не хватается за сердце. Она благодарит врачей, держит мою сумку, помогает мне переодеться и не спрашивает бесконечно «как ты, доченька?». Она просто помогает мне жить дальше. Хотя я знаю, что внутри она наверняка сходит с ума.

Время близится к утру. Я невыносимо хочу есть, хотя зачем-то и отказалась от ужина в больничной столовой. Мне до смерти хочется узнать: что выяснил папа? Поймали ли того, кто напал на меня? И как со всем этим связан Марк?

36 - Я победила

Когда мы возвращаемся, на улице уже начинает светлеть. Украдкой я ищу взглядом окна Марка, но они темные. Наверняка он сейчас на допросе у отца. Хочется верить, с пристрастием.

Несмотря на то, что мне до смерти хочется обо всем разузнать, сначала я иду на кухню, где Рита оставила для меня ужин. В холодильнике два контейнера: с мясным рагу для родителей и Марка, и с овощным — для меня. Несмотря на то, что еще секунду назад я готова была убить за еду, к горлу вдруг подкатывает тошнота. Я беру йогурт и закрываю холодильник.

Дом тих. Мама куда-то исчезла, что странно — обычно она ненавязчиво маячила в зоне видимости, намекая, что всегда готова поговорить.

Я поднимаюсь наверх. Собираюсь осторожно постучать в дверь кабинета, но, услышав голоса, затаив дыхание, прислушиваюсь.

— Ты будешь об этом жалеть.

— Ни разу в жизни я не жалел о том, что выбросил из жизни тех, кто хотел меня ограбить.

— Никто из них не был твоим сыном.

— Тебе ли не знать, что кровь ничего не решает?

— Он запутался. Натворил дел. Надо наказать, но ты сильно пожалеешь, если просто его выгонишь.

— Статья двести десять уголовного кодекса, — говорит папа, и в его голосе звучит металл. — Организация преступного сообщества или участие в нем. Мало? А то, что он собирался передавать мои деньги Титову? А то, что из-за его долгов пострадала Элина? Все еще мало?

— Давай дадим ему шанс, — возражает мама. — Поможем с работой…

— Хотел бы шанс, пришел бы! — рявкает отец.

Я никогда не слышала, чтобы он так говорил с мамой. И на секунду меня охватывает соблазн тихонько уйти и сделать вид, что я слишком устала, чтобы сегодня с кем-то говорить. Но любопытство и неясная, вдруг зародившаяся внутри тревога, не дают.

Я осторожно стучу в дверь кабинета. Сначала оттуда доносится молчание, но вскоре папа откликается:

— Заходи, детка.

Я только уверяюсь в том, что происходит что-то нехорошее. Папа стоит у окна, смотрит в темноту за окном. Мама сидит на диване, массируя виски.

— Что происходит? — спрашиваю я. — Где Марк?

Папа медленно поворачивается. Его лицо ничего не выражает, но я знаю, что это невозможно. На меня напали, Марк, кажется, крепко влип — папа просто обязан быть в ярости. Но внешне он совершенно спокоен, и это пугает куда сильнее. Страшно представить, чего ему стоит это равнодушие.

— Тебе следует забыть о Марке. Он больше здесь не живет.

Я замираю, не веря собственным ушам. По отдельности все слова из его фразы знакомые, но их смысл от меня будто ускользает. Не живет?

— Почему?

— Он уехал. Навсегда. И тебе не стоит им интересоваться, вопрос закрыт.

— Сережа! — возмущается мама. — Так нельзя! Детям нужно все объяснить. Элина к нему привыкла, Олег ждет встречи. Хочешь, чтобы они сами все узнали?

— Хочу, чтобы они оба держались от него подальше.

— Но почему?! — спрашиваю я. — Да, вероятно, братец натворил дел, но ты же сам говорил, что он жил на улице, без денег, без работы. Вляпался в долги — да, но… ты же сам хотел ему помочь. Разве помочь — не значит принять его ошибки?

Сама не знаю, почему защищаю Марка. Когда мчалась прочь от напавшего на меня урода, готова была убить братика, втянувшего меня в проблемы. А сейчас мне его жалко. Что ни говори, а на долю Марка выпал счастливый билет. Он получил шанс на образование, сытую жизнь, работу. Скольким никогда даже не приблизиться к подобному?

— Есть разные ошибки, Элина, — отвечает отец. — Когда бездомный мальчишка набирает долгов, чтобы свести концы с концами после смерти матери, — это ошибка из-за отчаяния. Когда он прибивается к команде плохих парней — это ошибка из-за ложных ориентиров и ценностей. А вот сознательная преступная деятельность, которая не заканчивается после того, как жизнь изменилась — это тоже ошибка… но уже моя.

В глазах отца я отчетливо вижу разочарование. И вот что интересно: в начале этой безумной ночи я думала, что разочарован папа будет мной. Но почему-то от того, что я ошиблась, совсем не легче.

— Можешь объяснить подробнее? — прошу я. — Что за деятельность? Я думала, Марк просто набрал кредитов…

Мама вздыхает.

— Садись, Эль. Сережа, расскажи ей. Она ведь не перестанет задавать вопросы.

И папа начинает рассказывать. Таким тоном и голосом, как будто зачитывает сводку новостей из безликого телеграм-канала.

— Когда Марк еще был ребенком, он подружился с одним парнем, Андреем Титовым. Тот был старше и уже давно и успешно покорял мир криминала. Угоны, торговля краденым, мелкие поручения от авторитетов — Титов точно не был запутавшимся ребенком. Марк с ним общался, но, пока была жива его мать, не то чтобы тесно. А вот после ее смерти причин оставаться хорошим мальчиком больше не осталось. Марк рванул к Титову и вошел в его банду. Они кошмарили небольшой городок под Екатеринбургом. Занимались вымогательством. На их счету несколько поджогов — это только то, в чем точно замешан Марк. Титова в конечном итоге приняли по нескольким статьям, в том числе за убийство по неосторожности. А Марк соскочил. И не просто соскочил — а вместе с общаком.

Я сижу открыв рот и не в силах поверить в то, что слышу. Нет, я никогда не считала Марка святошей, но вымогательство? Банда? Мы же не в сериале про бандитов, честное слово, двадцать первый век на дворе!

— Общак — это…

— Я знаю, — перебиваю отца, — но что он с ним сделал?

— Промотал, очевидно. Надо было на что-то жить, скрываясь от бывших подельников. И когда деньги кончились, возник я. Очень вовремя: Марк решил рассчитаться с долгами, вытягивая из меня деньги понемногу, чтобы не лишиться финансирования. Изображал принципиального борца с неравенством. А сам продал машину, справедливо рассчитывая, что я не удержусь и подарю оберетенному наследнику новую. Но, как и всякий идиот, вздумавший поиметь систему, Марк не учел, что он-то может сколько угодно хотеть потихоньку тянуть из меня бабки, но люди, которых он обокрал тоже не прочь поживиться. Они потребовали с него еще денег, он их послал, и они пригрозили зайти через меня. Вот и зашли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не знаю, что сказать… — бормочу я.

Мама сочувственно вздыхает.

— А это может быть неправдой? Или полуправдой? Может, Марка обманули? Запугали? Он не производил впечатления отморозка. Просто плохо воспитанный придурок.

Сама не знаю, почему его защищаю. Просто отказываюсь верить в то, что он действительно такой монстр, каким рисует его отец. Либо он гениальный актер и теряет шанс попасть в Голливуд.

— Я же не на заборе все это прочитал, Эльчонок. Цепочка раскрутилась довольно быстро. Идиота, который тебя тормознул, взяли почти сразу. Он отпирался, но в системе уже была информация о его связи с Титовым. Нашли следака, который работал по его делу, расспросили. Он рассказал, что Марка не арестовали только потому что не попался и вовремя свалил, а Титов не стал его сдавать по велению хозяев — хотели лично разобраться и вернуть бабки. Естественно, я допустил, что все не совсем так. И полез в телефон Марка. А там переписки, которые все подтвердили.

Я вспомнила сообщения. Они стали залогом того, что видео со мной не всплывет. Но увы, мне залог не помог, а Марка утопил.

— Но если ты его выгнал… они же его найдут!

По коже проходит мороз. Я злюсь на Марка за то, что он оказался совсем не таким, каким я себе представляла, но все же не хочу думать о том, что с ним сделают.

— Я погасил его долги. И решил вопрос — больше его не побеспокоят. Но дальше он сам. Это моя дань уважения его матери.

Папа садится рядом кладет мне руку на плечо. Его ладонь тяжелая, холодная.

— Так бывает, Эля. Иногда даже те, в ком течет твоя кровь, могут использовать тебя. Это не делает тебя дураком и не должно мешать тебе и дальше верить тем, кого ты любишь. Возможно, Марк что-нибудь из этого вынесет и возьмется за ум. Возможно, увязнет глубже и плохо кончит. Но это его жизнь и его решения. Твоя задача — отдохнуть, выспаться и забыть обо всем, как о страшном сне. Хорошо?

Я киваю. В голове не укладывается. Марк, тот самый Марк, который заставил меня спать с ним в одной постели, который готовил нам бургеры, ездил с отцом за цветами, просто хладнокровно выжидал удобного момента, в который можно будет попросить денег?

Совсем недавно (хотя кажется, будто прошла целая вечность) я сидела на этом же диване, а папа рассказывал, что в его жизни появился сын. И вот теперь я снова здесь, только теперь мне говорят о том, что Марка больше не будет.

Я смотрю на темный экран своего телефона. В сети сейчас, наверное, продолжается скандал из-за того видео. На короткое время один кошмар сменился другим, и в этом я хотя бы была всего лишь второстепенной героиней. Но моя кульминация еще впереди.

К счастью, сейчас есть возможность сбежать ото всех под благовидным предлогом. А завтра… завтра папу разочарует еще один его ребенок. Нелегкая у него выдалась неделька.

Словно на автомате я возвращаюсь к себе. Умываюсь, причесываюсь, переодеваюсь в пижаму, стараясь не думать о Марке. Но, как назло, мысли постоянно возвращаются к сводному брату. Порой кажется, что я слышу его голос где-то внизу, в кухне. Порой — ощущаю запах. Иногда вдруг словно вспоминаю странное ощущение… прикосновение губ к теплой коже. Но это уже просто фантазии, которым нельзя разрешать овладевать разумом.

Я забираюсь в постель и сворачиваюсь клубком под одеялом. И вдруг понимаю…

А ведь я победила.

37 - Три недели

Марк

Три недели.

На глаза попадается табло с датой и временем.

Три недели как я вернулся в привычную жизнь. Три полноценные, жирные, вонючие недели. Те самые, что впиваются в кожу грязью и безысходностью, от которых не отмыться даже в платной душевой на вокзале. Те, что растягивают время в тягучую, серую жвачку.

Сначала казалось, что будет проще, чем раньше. В кармане была приличная сумма от отца на первое время, современный смартфон. Я был прилично одет и замотивирован выбраться из дерьма, в которое сам себя и загнал.

Но все оказалось несколько сложнее.

Во-первых, какого хрена происходит с рынком недвиги? Снять что-то даже в промзоне, где волки срать боятся, стоит космических бабок. Я думал, мне хватит денег на пару месяцев аренды. Ан нет. Халупы теперь — это студии в уродливых новостройках на краю земли, и за них просят как за трехкомнатную у мамы в городе. А чтобы снять, нужны паспорт, ИНН, справка с работы… а в одном месте попросили, мать их, рекомендации от прошлых арендодателей. Словно я на должность гендира устраиваюсь, а не на койку в бетонной коробке. И с каких щей я должен отвалить за первый месяц, за последний и еще столько же риэлтору? Я, что ли, его нанимал?

Работа. С этим еще веселее. Везде анкета. Везде — «место прошлой работы?». А что писать? «Неофициальный грузчик, курьер без договора, таксист-нелегал»? Теперь у меня даже нет тачки, чтобы таксовать. Надо было быть тварью до конца и отжать себе «кибертрак». На нем, думаю, можно было делать хорошие бабки — пока это чудо инженерной мысли не сломается или не взорвется от осознания, какому нищеброду досталось.

На собеседованиях смотрят так, будто вместо меня явилась бездомная псина. Чуют. Чуют этот запах отчаяния и бесполезности. Видят слишком настороженный взгляд, руки, которые не знают, куда деться. Мне предлагают «испытательный срок» за еду, а потом исчезают. Или сразу говорят: «Не подходите». Наверное, я и правда не подхожу, это мир отца — Сергея Сереброва, с его миллионами. В этом мире люди не думают о том, где взять еды и где помыться.

Замкнутый круг. Я не могу устроиться на нормальную работу, чтобы нормально жить, потому что для нормальной работы нужны какие-то навыки — а чтобы их получить, нужно начать нормально жить.

Я экономлю как проклятый. Сплю в самых дешевых хостелах, где в комнате храпят десять человек, а от запаха пота и носков слезятся глаза. Иногда балую себя капсульными — хоть какая-то иллюзия уединения. День в хостеле, суточная смена курьером — и снова отсыпной в хостеле. Одна беда: сил менять что-то просто нет. Единственная надежда: бабки понемногу копятся. Может, если не сдохну раньше, получится выбраться. Куда-то поступить или обзавестись постоянной арендой…

Впрочем, иногда накатывает такое безразличие, что хочется просто сесть в первый попавшийся поезд и уехать, куда глаза глядят. Чтобы ничего не напоминало о прошлом. О Серебровых.

Но от себя сбежать не получится.

И все же иногда я прихожу на вокзал. Сажусь в зал ожидания и наблюдаю за спешащими пассажирами, за меняющимся табло прибытия и отправления. Здесь своя жизнь, своя иерархия, замечать которую начинаешь не сразу. Я пока еще не в самом низу, ведь у меня есть рюкзак с вещами и телефон, я чист и опрятно одет. А значит, я пассажир, ожидающий поезда, и полицию не интересую. Но этот статус держится на соплях. Зато ночь на вокзале экономит деньги. Все тело болит, выспаться не получается, но сил хватает на смену курьером, а вот после уже можно и отоспаться.

Я сижу на холодном пластиковом сиденье, прижав рюкзак между ног. Руки глубоко в карманах новой куртки. Не самый пафосный в мире Ледышки бренд на мне смотрится как издевка. Мысли крутятся по одному и тому же замкнутому кругу, как белка в колесе, которое я сам же и раскрутил.

Самое мерзкое, что хоть я и пытаюсь убедить себя, что тоскую исключительно по возможности не думать о еде и крыше над головой, в глубине души я понимаю, что скучаю.

Нет, Серебровы не стали мне семьей. Я не чувствую, что потерял отца, не скучаю по мачехе. Слишком мало времени прошло, чтобы переживать об этом. Но я скучаю по возможностям.

По любопытству, с которым изучал новый мир.

По надежде, которая появлялась, когда я видел отца.

По будущему, которое впервые не казалось мрачным.

По Ледышке… по нашему спору.

Серебровы не стали мне семьей, но я знаю, что могли бы стать — и от этого так паршиво.

Я думал о том, чтобы позвонить. Попытаться объясниться, попросить прощения. Но гордость воет внутри, как побитая собака, хотя и странно, что она еще жива. И она не дает нажать на кнопку вызова.

Да и что я скажу? Каждое обвинение в мой адрес оправданно. Глупо было надеяться, что Серебров ничего не узнает. Может, не будь я таким идиотом и признайся в прошлом сразу, все повернулось бы не так.

Время давно перевалило за полночь, у меня слипаются глаза. Я погружаюсь в поверхностный сон. Шум вокзала убаюкивает. Звуковые сигналы объявлений, гомон пассажиров. Мне всегда нравился этот гомон, по какой-то неизвестной причине он ассоциируется с уютом.

Когда кто-то садится на соседнее место, я не обращаю внимания и продолжаю спать.

— Отправление поезда в светлое будущее задерживается, — противным голосом тянет сосед.

И я мгновенно открываю глаза. Голос кажется знакомым. Я медленно поворачиваю голову. Нет, не показалось.

Рядом действительно сидит он. Лицо худое, изможденное, с острыми скулами. Волосы коротко подстрижены, а на шее красуется татуировка, которой раньше не было. Андрей выглядит почти так же, как тогда, когда мы виделись в последний раз, перед его арестом, только взгляд изменился. Теперь он лихорадочно мечется по вокзалу, словно выискивая потенциальную опасность.

— Андрюха… — вырывается у меня. — Ты?.. Как ты вообще здесь, ты же?.. Ты вышел?..

— Выпустили, брат, — усмехается он. — Досрочно типа. Нужные люди помогли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он оглядывает меня с ног до головы.

— А ты, я смотрю, тоже на волю вышел. Только не из тюрьмы, а из золотой клетки. Что, папочка-олигарх не оценил твоего раскаяния?

Во мне все сжимается в тугой узел. Шок сменяется волной злости.

— Ты меня подставил! — Я почти шиплю, наклоняясь к нему, хотя хочется вскочить, схватить за грудки и хорошенько встряхнуть. — Твой адвокат приперся к Сереброву, из-за тебя меня вышвырнул отец! Ты это понимаешь?! Какого хрена ты наплел, что я тебе что-то должен?!

— А ты мне, значит, не должен? Я, между прочим, за тебя отсидел.

— Отсидел ты за себя!

— Тихо, Темный, не ори. Во-первых, не отрицай, что я мог бы тебя и сдать. Тебе на тот момент было уже восемнадцать, так что сел бы как миленький. А я, цени мое благородство, промолчал и не стал ломать мальчику жизнь. По-моему, за это ты все-таки должен испытывать определенную благодарность. Во-вторых, никто никому ничего не рассказывал. У твоего папаши, видать, свои осведомители там. — Он кивает на стоящих неподалеку полицейских.

— Я отдал тебе долг! Я продал тачку и отдал твоему уроду полмиллиона! — Я уже почти не контролирую голос, и сидящие рядом пассажиры начинают на нас с подозрением поглядывать. — А ты вместо благодарности подставил под удар невинную девчонку!

— Да, с девчонкой вышло нехорошо, — признается Андрей.

— Нехорошо? — едко фыркаю я. — Слушай, а может, мне сейчас пойти к ментам, дорассказать историю? Поведать обо всем, что ты устроил. Заполнить некоторые пробелы в материалах дела. УДО могут и отменить.

— Тихо, тихо, Темный, не бузи. Я не ругаться с тобой пришел, а поблагодарить. Ты мне, можно сказать, жизнь спас этими деньгами. И поверь, я ничего у тебя просить не хотел. Но эти ребята, видимо, поняли, что у твоего папаши есть что взять, и действовали уже самостоятельно, прикрываясь моим именем.

— Ты меня подставил! В дерьмо вогнал по самые уши!

Он молчит несколько секунд, смотрит куда-то мимо меня — на спешащих людей, на мигающие огни рекламных щитов.

— Знаю, — говорит он тихо, и в этот момент становится похожим на того Андрея, который действительно был мне другом, который спас меня после смерти мамы. — Прости, Темный. Я тебя втягивать не хотел, но больше не к кому было обратиться, они меня крепко прижали. Честное слово, я бы сдох, если бы не ты. И поэтому я и пришел, чтобы отплатить тебе. Добром за добро, как говорится. Есть работа для нужных людей. Как раз тех, кто помог мне выйти. Работа надежная, денежная, там все свои. Никаких бумажек, никаких вопросов про прошлое. Справишься — будешь как сыр в масле кататься. Твой папаша уже не понадобится, будешь сам себе хозяин.

Предложение выглядит как издевка судьбы. Быстрое решение всех проблем. Деньги, статус, уважение в определенной среде. Отчаяние в груди на миг шелохнулось, как будто почуяв лазейку.

Но следом просыпается другое чувство: омерзение. А еще накатывает усталость. Страшная усталость от всего этого. Ничего хорошего Андрей предложить не мог. И глупо надеяться, что тюрьма как-то его исправила. Мне вообще не следовало с ним дружить и общаться. Но в семнадцать я был слишком молод, чтобы понять, что из себя представляет старший товарищ. К счастью, хочется верить, что сейчас я мозгов все же поднабрался.

— Я завязал, — говорю я, и голос звучит глухо, но твердо. — Слышишь? Завязал. Не хочу я больше твоей работенки, не хочу знать твоих нужных людей. Ищи другого лоха.

Андрей медленно качает головой и смотрит даже с какой-то жалостью.

— Напрасно, Темный. Ты зря отказываешься. Это не просто работа, это… судьба твоя, что ли. Из грязи мы, в грязи и останемся. А ты пытаешься выбиться в князи. Не выйдет. Тебе папочка место уже показал. Их мир — не для таких, как ты. Наш мир — вот он.

Он делает широкий жест, охватывая весь вокзал со всеми его бомжами, карманниками, вечными беглецами от жизни и проблем.

— Вот здесь ты свой. Здесь тебя поймут, и здесь ты можешь стать хоть кем-то. А там вечно будешь оборвышем. Подумай. У тебя талант, Темный. Потенциал. Ты был лучшим из всех, с кем я работал. Не сливай.

— Да пошел ты!

Андрей хрипло и снисходительно смеется, хлопает меня по колену и встает. От меня не укрывается, что он немного прихрамывает при ходьбе. Это ему нужные люди объясняли все плюсы работы на них, я так понимаю.

— Даю тебе время. Неделю. Потом найду снова. Не заставляй меня жалеть о том, что когда-то я тебе помог. И береги себя, брат. Будешь с нами — будешь под защитой. А не с нами… так всякое может случиться. Жизнь — штука опасная.

И он уходит, растворяясь в толпе. Я устало откидываюсь на ледяную и жесткую спинку сидения.

Судьба… Может, Андрюха и прав. Может, я действительно создан для этого мира, а никак не для мира Ледышки. И мне гораздо больше подойдет торговать оружием и вымогать бабки, чем сидеть в светлом офисе, в рубашке, в костюме, и решать сложные задачи за большие деньги.

Мама была бы разочарована. Узнай она, по какой дороге я пошел, никогда бы мне этого не простила.

Я не хочу и не буду — по крайней мере, я в это верю — принимать предложение Андрея. Но внутри сидит червячок сомнения и вкрадчиво шепчет: «Зачем пытаться выбраться из среды, которая тебя принимает? Ты никогда не станешь в мире отца своим».

Чтобы заглушить его голос, я поднимаю глаза и смотрю на огромное световое табло, вчитываясь в надписи. Рейсы, города, время… реклама средства от насморка… И вдруг взгляд цепляется за вновь появившуюся картинку.

С экрана смотрит Ледышка. Элина.

Она в каком-то фантастическом костюме, усыпанном стразами и похожем на наряд космической принцессы. Волосы убраны в сложную прическу, лицо сияет под софитами. Точеная фигурка кружится в безупречном вращении, потом взмывает в прыжок, и на экране это выглядит как полет, окруженный мерцающими серебристыми снежинками. Слоган крупными буквами: «Принцесса льда». В главной роли — Элина Сереброва.

Я замираю, не в силах оторвать взгляд. Здесь, в душном здании вокзала, столкнулись два мира: сверкающий, нереальный мир льда и красоты, в котором принцесса выделывает невероятные трюки на льду. И мир грязи, в котором влюбленный в нее голодранец отчаянно пытается не упасть в бездну.

Андрей сказал: их мир не для нас. И теперь, глядя на ее сияющее лицо на гигантском экране, я впервые по-настоящему понимаю, что он, черт его дери, возможно, прав.

В конце концов, у нас был спор. И Ледышка в нем победила.

38 - Три часа

Марк

Три недели.

На глаза попадается табло с датой и временем.

Три недели как я вернулся в привычную жизнь. Три полноценные, жирные, вонючие недели. Те самые, что впиваются в кожу грязью и безысходностью, от которых не отмыться даже в платной душевой на вокзале. Те, что растягивают время в тягучую, серую жвачку.

Сначала казалось, что будет проще, чем раньше. В кармане была приличная сумма от отца на первое время, современный смартфон. Я был прилично одет и замотивирован выбраться из дерьма, в которое сам себя и загнал.

Но все оказалось несколько сложнее.

Во-первых, какого хрена происходит с рынком недвиги? Снять что-то даже в промзоне, где волки срать боятся, стоит космических бабок. Я думал, мне хватит денег на пару месяцев аренды. Ан нет. Халупы теперь — это студии в уродливых новостройках на краю земли, и за них просят как за трехкомнатную у мамы в городе. А чтобы снять, нужны паспорт, ИНН, справка с работы… а в одном месте попросили, мать их, рекомендации от прошлых арендодателей. Словно я на должность гендира устраиваюсь, а не на койку в бетонной коробке. И с каких щей я должен отвалить за первый месяц, за последний и еще столько же риэлтору? Я, что ли, его нанимал?

Работа. С этим еще веселее. Везде анкета. Везде — «место прошлой работы?». А что писать? «Неофициальный грузчик, курьер без договора, таксист-нелегал»? Теперь у меня даже нет тачки, чтобы таксовать. Надо было быть тварью до конца и отжать себе «кибертрак». На нем, думаю, можно было делать хорошие бабки — пока это чудо инженерной мысли не сломается или не взорвется от осознания, какому нищеброду досталось.

На собеседованиях смотрят так, будто вместо меня явилась бездомная псина. Чуют. Чуют этот запах отчаяния и бесполезности. Видят слишком настороженный взгляд, руки, которые не знают, куда деться. Мне предлагают «испытательный срок» за еду, а потом исчезают. Или сразу говорят: «Не подходите». Наверное, я и правда не подхожу, это мир отца — Сергея Сереброва, с его миллионами. В этом мире люди не думают о том, где взять еды и где помыться.

Замкнутый круг. Я не могу устроиться на нормальную работу, чтобы нормально жить, потому что для нормальной работы нужны какие-то навыки — а чтобы их получить, нужно начать нормально жить.

Я экономлю как проклятый. Сплю в самых дешевых хостелах, где в комнате храпят десять человек, а от запаха пота и носков слезятся глаза. Иногда балую себя капсульными — хоть какая-то иллюзия уединения. День в хостеле, суточная смена курьером — и снова отсыпной в хостеле. Одна беда: сил менять что-то просто нет. Единственная надежда: бабки понемногу копятся. Может, если не сдохну раньше, получится выбраться. Куда-то поступить или обзавестись постоянной арендой…

Впрочем, иногда накатывает такое безразличие, что хочется просто сесть в первый попавшийся поезд и уехать, куда глаза глядят. Чтобы ничего не напоминало о прошлом. О Серебровых.

Но от себя сбежать не получится.

И все же иногда я прихожу на вокзал. Сажусь в зал ожидания и наблюдаю за спешащими пассажирами, за меняющимся табло прибытия и отправления. Здесь своя жизнь, своя иерархия, замечать которую начинаешь не сразу. Я пока еще не в самом низу, ведь у меня есть рюкзак с вещами и телефон, я чист и опрятно одет. А значит, я пассажир, ожидающий поезда, и полицию не интересую. Но этот статус держится на соплях. Зато ночь на вокзале экономит деньги. Все тело болит, выспаться не получается, но сил хватает на смену курьером, а вот после уже можно и отоспаться.

Я сижу на холодном пластиковом сиденье, прижав рюкзак между ног. Руки глубоко в карманах новой куртки. Не самый пафосный в мире Ледышки бренд на мне смотрится как издевка. Мысли крутятся по одному и тому же замкнутому кругу, как белка в колесе, которое я сам же и раскрутил.

Самое мерзкое, что хоть я и пытаюсь убедить себя, что тоскую исключительно по возможности не думать о еде и крыше над головой, в глубине души я понимаю, что скучаю.

Нет, Серебровы не стали мне семьей. Я не чувствую, что потерял отца, не скучаю по мачехе. Слишком мало времени прошло, чтобы переживать об этом. Но я скучаю по возможностям.

По любопытству, с которым изучал новый мир.

По надежде, которая появлялась, когда я видел отца.

По будущему, которое впервые не казалось мрачным.

По Ледышке… по нашему спору.

Серебровы не стали мне семьей, но я знаю, что могли бы стать — и от этого так паршиво.

Я думал о том, чтобы позвонить. Попытаться объясниться, попросить прощения. Но гордость воет внутри, как побитая собака, хотя и странно, что она еще жива. И она не дает нажать на кнопку вызова.

Да и что я скажу? Каждое обвинение в мой адрес оправданно. Глупо было надеяться, что Серебров ничего не узнает. Может, не будь я таким идиотом и признайся в прошлом сразу, все повернулось бы не так.

Время давно перевалило за полночь, у меня слипаются глаза. Я погружаюсь в поверхностный сон. Шум вокзала убаюкивает. Звуковые сигналы объявлений, гомон пассажиров. Мне всегда нравился этот гомон, по какой-то неизвестной причине он ассоциируется с уютом.

Когда кто-то садится на соседнее место, я не обращаю внимания и продолжаю спать.

— Отправление поезда в светлое будущее задерживается, — противным голосом тянет сосед.

И я мгновенно открываю глаза. Голос кажется знакомым. Я медленно поворачиваю голову. Нет, не показалось.

Рядом действительно сидит он. Лицо худое, изможденное, с острыми скулами. Волосы коротко подстрижены, а на шее красуется татуировка, которой раньше не было. Андрей выглядит почти так же, как тогда, когда мы виделись в последний раз, перед его арестом, только взгляд изменился. Теперь он лихорадочно мечется по вокзалу, словно выискивая потенциальную опасность.

— Андрюха… — вырывается у меня. — Ты?.. Как ты вообще здесь, ты же?.. Ты вышел?..

— Выпустили, брат, — усмехается он. — Досрочно типа. Нужные люди помогли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он оглядывает меня с ног до головы.

— А ты, я смотрю, тоже на волю вышел. Только не из тюрьмы, а из золотой клетки. Что, папочка-олигарх не оценил твоего раскаяния?

Во мне все сжимается в тугой узел. Шок сменяется волной злости.

— Ты меня подставил! — Я почти шиплю, наклоняясь к нему, хотя хочется вскочить, схватить за грудки и хорошенько встряхнуть. — Твой адвокат приперся к Сереброву, из-за тебя меня вышвырнул отец! Ты это понимаешь?! Какого хрена ты наплел, что я тебе что-то должен?!

— А ты мне, значит, не должен? Я, между прочим, за тебя отсидел.

— Отсидел ты за себя!

— Тихо, Темный, не ори. Во-первых, не отрицай, что я мог бы тебя и сдать. Тебе на тот момент было уже восемнадцать, так что сел бы как миленький. А я, цени мое благородство, промолчал и не стал ломать мальчику жизнь. По-моему, за это ты все-таки должен испытывать определенную благодарность. Во-вторых, никто никому ничего не рассказывал. У твоего папаши, видать, свои осведомители там. — Он кивает на стоящих неподалеку полицейских.

— Я отдал тебе долг! Я продал тачку и отдал твоему уроду полмиллиона! — Я уже почти не контролирую голос, и сидящие рядом пассажиры начинают на нас с подозрением поглядывать. — А ты вместо благодарности подставил под удар невинную девчонку!

— Да, с девчонкой вышло нехорошо, — признается Андрей.

— Нехорошо? — едко фыркаю я. — Слушай, а может, мне сейчас пойти к ментам, дорассказать историю? Поведать обо всем, что ты устроил. Заполнить некоторые пробелы в материалах дела. УДО могут и отменить.

— Тихо, тихо, Темный, не бузи. Я не ругаться с тобой пришел, а поблагодарить. Ты мне, можно сказать, жизнь спас этими деньгами. И поверь, я ничего у тебя просить не хотел. Но эти ребята, видимо, поняли, что у твоего папаши есть что взять, и действовали уже самостоятельно, прикрываясь моим именем.

— Ты меня подставил! В дерьмо вогнал по самые уши!

Он молчит несколько секунд, смотрит куда-то мимо меня — на спешащих людей, на мигающие огни рекламных щитов.

— Знаю, — говорит он тихо, и в этот момент становится похожим на того Андрея, который действительно был мне другом, который спас меня после смерти мамы. — Прости, Темный. Я тебя втягивать не хотел, но больше не к кому было обратиться, они меня крепко прижали. Честное слово, я бы сдох, если бы не ты. И поэтому я и пришел, чтобы отплатить тебе. Добром за добро, как говорится. Есть работа для нужных людей. Как раз тех, кто помог мне выйти. Работа надежная, денежная, там все свои. Никаких бумажек, никаких вопросов про прошлое. Справишься — будешь как сыр в масле кататься. Твой папаша уже не понадобится, будешь сам себе хозяин.

Предложение выглядит как издевка судьбы. Быстрое решение всех проблем. Деньги, статус, уважение в определенной среде. Отчаяние в груди на миг шелохнулось, как будто почуяв лазейку.

Но следом просыпается другое чувство: омерзение. А еще накатывает усталость. Страшная усталость от всего этого. Ничего хорошего Андрей предложить не мог. И глупо надеяться, что тюрьма как-то его исправила. Мне вообще не следовало с ним дружить и общаться. Но в семнадцать я был слишком молод, чтобы понять, что из себя представляет старший товарищ. К счастью, хочется верить, что сейчас я мозгов все же поднабрался.

— Я завязал, — говорю я, и голос звучит глухо, но твердо. — Слышишь? Завязал. Не хочу я больше твоей работенки, не хочу знать твоих нужных людей. Ищи другого лоха.

Андрей медленно качает головой и смотрит даже с какой-то жалостью.

— Напрасно, Темный. Ты зря отказываешься. Это не просто работа, это… судьба твоя, что ли. Из грязи мы, в грязи и останемся. А ты пытаешься выбиться в князи. Не выйдет. Тебе папочка место уже показал. Их мир — не для таких, как ты. Наш мир — вот он.

Он делает широкий жест, охватывая весь вокзал со всеми его бомжами, карманниками, вечными беглецами от жизни и проблем.

— Вот здесь ты свой. Здесь тебя поймут, и здесь ты можешь стать хоть кем-то. А там вечно будешь оборвышем. Подумай. У тебя талант, Темный. Потенциал. Ты был лучшим из всех, с кем я работал. Не сливай.

— Да пошел ты!

Андрей хрипло и снисходительно смеется, хлопает меня по колену и встает. От меня не укрывается, что он немного прихрамывает при ходьбе. Это ему нужные люди объясняли все плюсы работы на них, я так понимаю.

— Даю тебе время. Неделю. Потом найду снова. Не заставляй меня жалеть о том, что когда-то я тебе помог. И береги себя, брат. Будешь с нами — будешь под защитой. А не с нами… так всякое может случиться. Жизнь — штука опасная.

И он уходит, растворяясь в толпе. Я устало откидываюсь на ледяную и жесткую спинку сидения.

Судьба… Может, Андрюха и прав. Может, я действительно создан для этого мира, а никак не для мира Ледышки. И мне гораздо больше подойдет торговать оружием и вымогать бабки, чем сидеть в светлом офисе, в рубашке, в костюме, и решать сложные задачи за большие деньги.

Мама была бы разочарована. Узнай она, по какой дороге я пошел, никогда бы мне этого не простила.

Я не хочу и не буду — по крайней мере, я в это верю — принимать предложение Андрея. Но внутри сидит червячок сомнения и вкрадчиво шепчет: «Зачем пытаться выбраться из среды, которая тебя принимает? Ты никогда не станешь в мире отца своим».

Чтобы заглушить его голос, я поднимаю глаза и смотрю на огромное световое табло, вчитываясь в надписи. Рейсы, города, время… реклама средства от насморка… И вдруг взгляд цепляется за вновь появившуюся картинку.

С экрана смотрит Ледышка. Элина.

Она в каком-то фантастическом костюме, усыпанном стразами и похожем на наряд космической принцессы. Волосы убраны в сложную прическу, лицо сияет под софитами. Точеная фигурка кружится в безупречном вращении, потом взмывает в прыжок, и на экране это выглядит как полет, окруженный мерцающими серебристыми снежинками. Слоган крупными буквами: «Принцесса льда». В главной роли — Элина Сереброва.

Я замираю, не в силах оторвать взгляд. Здесь, в душном здании вокзала, столкнулись два мира: сверкающий, нереальный мир льда и красоты, в котором принцесса выделывает невероятные трюки на льду. И мир грязи, в котором влюбленный в нее голодранец отчаянно пытается не упасть в бездну.

Андрей сказал: их мир не для нас. И теперь, глядя на ее сияющее лицо на гигантском экране, я впервые по-настоящему понимаю, что он, черт его дери, возможно, прав.

В конце концов, у нас был спор. И Ледышка в нем победила.

39 - Прочь

Марк

Я поклялся работать как проклятый, экономить на всем, чтобы выбраться из дерьма, в котором оказался по собственной вине, но на это я готов потратить последнее.

Билет на шоу с Ледышкой в главной роли. Самый дешевый, на боковую трибуну, откуда видно только половину льда под дурацким углом. Но мне плевать. Я увижу ее.

Я сижу, вжавшись в пластиковое кресло, и жду. Вокруг меня какие-то малолетки, судя по всему, школьницы. Они очень громкие, шумные, наверняка болельщицы. У каждой в руках — ватман. На трибунах получше — семьи с детьми, парочки, бабушки с биноклями. У многих в руках игрушки, которые принято кидать на лед.

Я тоже одну такую купил. Забавную носатую зверушку, не то мышь, не то какую-то собачку. Из всех пошлых мишек, котиков и зайчиков эта показалось мне самой странной и самой одинокой. Она валялась в углу полки с игрушками и точно ждала, чтобы отправиться к ногам принцессы.

Вряд ли, конечно, Элина после шоу забирает все игрушки, которые кидают ей на лед. Во всяком случае, в доме Серебровых я не видел ни одной. Но мне нравилось думать, что я брошу ее, и по какой-то, даже самой Ледышке неведомой причине, она заберет ее с собой, понятия не имея, кто ее подарил.

И все же я здесь чужой. Затерявшийся в толпе зритель, который пришел вовсе не за сказкой и не за возможностью увидеть любимого спортсмена. Мне кажется, будто все вокруг знают, что я всего лишь хочу взглянуть на сводную сестричку, о которой вдруг посмел мечтать.

Звенит последний звонок. Свет в зале гаснет. Музыка грохочет, на льду появляются тени в костюмах, а опоздавшие зрители судорожно, в свете фонариков телефонов, ищут свои места.

Меня мало интересует происходящее, я пытаюсь бороться с каким-то странным ощущением. Сердце бьется быстрее, чем обычно.

С очередным аккордом распахиваются ворота сказочного замка. И выезжает она. Элина. Весь воздух из легких вышибает одним махом. Я видел ее на экране, видел на катке в спортивном костюме, с растрепанными волосами. Видел дома. Но это совсем другое. Ее костюм, облегающий точеную фигурку, сияет в лучах софитов. Коньки на худеньких ножках смотрятся несуразно огромными. Кажется, с момента последней нашей встречи она сильно похудела. Я невольно задаюсь вопросом, ест ли она вообще хоть что-то.

Когда она начинает кататься, я забываю, как дышать. Нет, я и раньше смотрел ее прокаты, в том числе запись чемпионата мира, где она взяла золото. Но одно дело видеть на экране, другое — смотреть на нее вживую. На самом деле, это поразительный талант: делать невероятно сложные вещи с такой легкостью, что кажется, будто ей ничего не стоит взмывать в воздух и делать несколько оборотов, а затем невесомо приземляться на лед. Каждое движение идеально попадает в музыку. Элина и мелодия — это единое целое. Перед нами ведь действительно принцесса. И в каждом ее жесте, в каждом движении сквозит сила и грация, сплетенные воедино.

«Какая же ты красивая», — глупо, по-дурацки думаю я, и комок встает в горле. Мне не видно ее глаз, но почему-то кажется, что они очень грустные. Я вспоминаю наш спор. Ее огонь, который горел во взгляде, когда она обыгрывала меня в настолки и думала, что победила на катке. Ее надменное фырканье, когда я пытался ее поддеть. Мне так хочется снова стать тем парнем, с которым спорила сводная сестричка. А не тем, кем я стал в ее глазах: вором, уголовником, причиной всех ее проблем.

Воспоминания... Я сижу, сжимая подлокотник, и ненавижу себя. За то, что позволил Серебровым войти в мою жизнь. За то, что не ушел сразу, поддался искушению получить достаток и семью. За то, что не смог быть ей братом и не успел стать кем-то другим. За то, что не смог ее защитить. От себя или от нее же самой.

И вот она заканчивает сольный номер. Музыка резко замолкает, и Элина останавливается вместе с ней. Секунда в секунду. Сначала арена погружается в абсолютную тишину. Потом раздаются робкие аплодисменты. Но что-то не так. Аплодисменты рваные. Сквозь них, совсем рядом, звучит резкий свист. Я вижу, как ее лицо меняется. Она медленно поворачивает голову в мою сторону, но, конечно же, не узнает меня. Она смотрит на трибуну.

Привычная, собранная, хладнокровная Ледышка тает на глазах. На смену невозмутимой маске приходит нечто иное: шок, ужас, боль, недоверие. Я поворачиваюсь, смотрю на своих соседей по трибуне, на каких-то малолеток, развернувших плакаты. И у меня в жилах стынет кровь. На трибунах нет света, но и без него я могу рассмотреть содержимое десятков листов, поднятых над головами. Скриншоты из видео, что Алиса скинула мне на телефон. Мое оружие против сводной сестрички.

Кто-то наверху кричит что-то неразборчивое, но определенно злое. Свист усиливается.

Сначала я не могу соображать. Просто смотрю. По телу проходит волна ледяного, чистого адреналина. В порыве ярости я вскакиваю с места. Я хочу забрать эти плакаты, вырвать из их рук, порвать, закинуть сволочам в глотки. Я начинаю пробираться к ближайшему.

— Какого хрена ты делаешь?! Убери! — рычу я сквозь зубы, пытаясь вырвать плакат из рук какой-то девчонки.

К нам уже спешит охрана. Я останавливаюсь и снова смотрю на лед.

Элина все еще стоит, словно застывшая. Одинокая фигурка в центре ослепительного круга света. Она смотрит на эти плакаты и, кажется, вот-вот разрыдается на глазах у всей трибуны.

И я понимаю, что уже поздно. Яд уже в ее крови. Вырвать пару листков из рук этих идиотов ничего не стоит. Даже если я заберу все, уже поздно. Она там стоит одна. Под свист и всеобщий смех. Она спасла меня от смерти на парковке, а я не могу защитить ее. Но я не сливал видео, я бы никогда с ней так не поступил. Это была моя величайшая ложь, я блефовал, говоря, что совершу такое. Впрочем, есть еще Алиса. Наверняка это ее рук дело.

Я отпускаю бедную дурную школьницу и поворачиваюсь ко льду. Тем более что почти подоспела охрана и наверняка она как-то разберется — нельзя же просто взять и принести плакат оскорбительного содержания на шоу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Элина поворачивает голову, и мне кажется... Нет, мне не кажется. Ее взгляд скользит по темным рядам и на миг цепляется за меня. Как будто она видит. Как будто узнает.

Она выглядит такой испуганной и беззащитной, что во мне что-то щелкает. Отключаются здравый смысл, осторожность, страх, логика. Остается только одно: жгучее, неконтролируемое желание быть рядом, закрыть ее собой, встать между ней и оглушающим свистом. Я отступаю на шаг к низкому ограждению, отделяющему трибуны от технических проходов.

Пластиковый барьер мне по пояс. Без раздумий я перекидываю через него ногу, потом вторую. Кто-то рядом ахает и, кажется, даже пытается меня остановить, но я спрыгиваю на бетонный пол служебной зоны, едва удерживая равновесие. Выпрямляюсь. И несусь к калитке, ведущей на лед.

Толпа гудит и кричит, на лед летят игрушки, но непонятно, это акт поддержки или новая волна издевки. Ко мне уже бежи служитель в желтой жилетке с круглыми от изумления глазами. Он поднимает руку, веля мне остановиться. Но я, естественно, не слушаю.

— Эй, ты куда! — кричит он.

Я не отвечаю, просто проскакиваю мимо.

Вылетаю под свет софитов и подбегаю к Элине. Она все еще стоит там, смотрит на меня круглыми от изумления глазами. Кажется, совсем не дышит.

— Ледышка, — зову я, и голос звучит хрипло, словно чужой.

Она вздрагивает, услышав прозвище. Ее глаза, огромные, полные слез и неподдельного ужаса, встречаются с моими. Кажется, она до конца не верит, что видит именно меня. Но мне некогда объяснять. Я подхожу к ней, хватаю за талию.

— Отпусти! — Она пытается вырваться, но движения слабые.

Я не слушаю, поднимаю на руки, не обращая внимания на то, что она там возмущенно лопочет. С трибун поднимается гул. Уже не свист, а изумленный, возбужденный ропот. Кто-то кричит: «Эй!» Слышны звуки шагов бегущих по бетону охранников. Я разворачиваюсь и несусь обратно к бортику. Ноги предательски скользят, я едва не падаю, прижимая ее к себе. Но она, к счастью, перестает вырываться и зарывается лицом в мою куртку, мелко дрожа.

Вместе с Ледышкой я выхожу через тот же проход. Служитель в жилетке пытается схватить меня за руку, остановить, но натыкается на мой взгляд и понимает все без слов, отступая.

По служебному проходу я иду прямо к выходу, вырываясь в лабиринт пустых коридоров Ледового дворца. Где-то сзади слышатся шаги, чьи-то крики. Но я наугад сворачиваю в первую попавшуюся дверь со значком выхода.

Дверь ведет на пожарную лестницу, и через несколько минут мы оказываемся снаружи. Холодный вечерний воздух бьет в лицо. Мы на служебной парковке. Глаза лихорадочно ищут машину, и, наконец, я вижу знакомый логотип каршеринга на скромной иномарке.

Одной рукой удерживаю Элину, другой тыкаю в телефон, пытаясь почти наугад найти нужное приложение. Наконец машина открывается с тихим щелчком.

— Садись! — говорю я, пытаясь открыть дверь.

— Нет, отпусти меня, сумасшедший! — Элина наконец приходит в себя и начинает сопротивляться по-настоящему. Бьет меня по груди, по плечам. Вырываются слезы, текут по ее лицу, смывая грим. — Куда ты меня везешь?

— Прочь! Или есть большое желание еще послушать?! — рявкаю я, и, кажется, она не ожидает этого.

Ледышка замирает и умолкает. Эта передышка дает мне возможность засунуть ее на заднее сиденье. Я закрываю дверь и прыгаю за руль.

Смотрю в зеркало заднего вида. Из дверей ледового дворца выбегают двое охранников и растерянно оглядываются в поисках нас.

Я давлю на газ. Шины визжат, оставляя на асфальте черные полосы. Наверняка потом придет знатный штраф за подобное обращение с арендованной тачкой. Машина вылетает с парковки на темную улицу. Я сворачиваю за угол, потом еще раз и еще. И лишь выехав на трассу, успокаиваюсь. Никто не собирается нас преследовать.

Украдкой я смотрю на Ледышку. Она молчит. Сидит, прижавшись к дверце. Смотрит в боковое окно стеклянным, ничего не видящим взглядом.

Я возвращаюсь к дороге. Стискиваю руль до побелевших костяшек, все внимание обращено к машине. Нельзя попасть в аварию. Нельзя допустить, чтобы Элина пострадала. Куда мы едем? Не имею ни малейшего понятия. Просто прочь.

40 - Неизвестность лучше

Элина

Все это: вибрация машины, темнота за окном, мерцание фонарей — кажется частью сна. Слишком много впечатлений для одной ночи. Они высасывают последние силы. Я понимаю, что не могу бороться со сном. Голова тяжело падает на холодное стекло окна.

Я не должна спать. Должна протестовать, сопротивляться, требовать немедленно меня отпустить. Попробовать вернуться на ледовую арену и... и что? Шоу сорвано. Страшно представить, что сейчас творится в социальных сетях. Страшно представить, на какие деньги я попала. Даже если бы Марк меня не увез, я все равно не смогла бы продолжать. Мысль о том, чтобы вернуться, пугает.

И веки слипаются сами собой. Я проваливаюсь во тьму, которая становится спасением. Просыпаюсь, по ощущениям, скоро. Хотя за окном уже светло. И от ощущения, как будто кто-то держит мою ногу. Я вздрагиваю, пытаюсь высвободиться. Но голова тяжелая, мысли мутные, а тело еще не слушается.

— Не дергайся, — говорит Марк. — Надо снять коньки. У тебя затекли ноги, я забыл, что ты в них.

Я открываю глаза и осматриваюсь. Нет, утро не наступило. Мы всего лишь на ярко освещенной заправке. Марк стоит на земле, склонившись над моими коньками, а я лежу на пассажирском сиденье. Аккуратными, но отточенными движениями он расшнуровывает мой левый конек. Правый уже снят.

Пользуясь тем, что он меня не видит, я смотрю на его растрепанные волосы, на напряженную линию плеч. Куртку он отдал мне, и теперь стоит в одной рубашке. Он выглядит измотанным и совершенно не похожим на привычного Марка.

Наконец коньки сняты. Он берет их и забрасывает в багажник. А на мое пассажирское сиденье ставит пакет.

— Держи. Вода, шоколад, какая-то булка. Что было…

Машинально я беру пакет, но не заглядываю в него. Просто держу на коленях, как будто меня попросили посторожить нечто чужое.

— Отвези меня домой, Марк, — прошу я и сама поражаюсь тому, как неуверенно звучит голос. — Родители сходят с ума!

Он возвращается за руль, снова блокирует двери и заводит двигатель.

— Они видели, кто тебя увел. Переживут.

— Это не смешно. Папа поднимет на уши всю полицию, тебя же…

— Меня что? — Он бросает на меня быстрый, насмешливый взгляд через зеркало. — Посадят?

— Может, и посадят, — смущенно отвечаю я. — Кто тебя знает?

— Не волнуйся, — фыркает он в ответ. — Я не уголовник и не на УДО. Так что срок за похищение сводной сестрички мне не грозит. Максимум погрозят пальчиком и попросят больше так не делать.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

Он не отвечает. Просто смотрит на дорогу. Тишина в салоне становится невыносимой. Пакет на коленях кажется тяжелым, как гиря. Я отодвигаю его от себя.

— Ешь, — говорит Марк снова.

— Не хочу.

— Если не поешь, высажу на трассе.

Я фыркаю. Слабая попытка вернуть себе хоть каплю контроля.

— Не высадишь. Потому что тогда ты меня больше никогда не увидишь. И мало ли что может случиться. Если вдруг я пропаду в лесу, тебя не посадят. Тебя просто закопают.

Я жду момента триумфа, но вместо этого Марк молча прижимается к обочине и резко тормозит. Машина останавливается пустом участке дороги. За окном только ночной мрак да редкие огни вдалеке. Марк поворачивается ко мне, и его лицо в свете приборной панели кажется незнакомым.

— Вылезай, — говорит он тихо.

Сердце замирает. В его голосе нет насмешки, нет готовности к игре. Он совершенно серьезен. Настоящая паника сжимает горло. Здесь, в темноте, одна, в этом дурацком сценическом костюме, да еще и без обуви... Я представляю это на секунду, и мне становится до тошноты страшно.

Не глядя на Марка, я открываю пакет. Достаю бутылку воды. Руки дрожат, я едва откручиваю крышку, делаю глоток, потом еще. Вода холодная, она обжигает горло, но я вдруг понимаю, насколько сильно мне хотелось пить. Потом я откусываю кусок шоколадки. Он тает во рту, приторно сладкий, самый дешевый молочный шоколад. Желудок подает тихий сигнал протеста. Но я заставляю себя откусить еще раз и еще. Я не смотрю на Марка, но чувствую, что он за мной наблюдает.

Через минуту он включает поворотник и снова выезжает на трассу. Мы едем дальше, в темноту, в неизвестность. Я медленно жую шоколад и смотрю в черное стекло, где отражается мое собственное бледное, испачканное гримом лицо.

Пожалуй, любая неизвестность лучше, чем ужас, от которого он меня увез.

***

Ночь за окном растягивается в бесконечность. Мне не удается уснуть, и я молча наблюдаю за дорогой. Шоколад в желудке лежит тяжелым комом. Я пью воду, чтобы смыть сладость и приторность. Но если не ела несколько дней, то стакан воды не поможет. Мне бы заехать в аптеку. Но признаваться в этом Марку совсем не хочется. Он не говорит ни слова. Только изредка поглядывает на меня в зеркало заднего вида.

Я больше не спрашиваю о том, куда мы едем, знаю, что не получу ответа. Остается только смотреть, как за окном темнота постепенно начинает синеть, а потом розоветь. Наступает рассвет. Мы проезжаем мимо каких-то спящих крошечных деревушек, потом лес смыкается плотной стеной по обеим сторонам дороги. Пожалуй, это довольно красиво. Я так давно не путешествовала по стране. Предпочитала улетать как можно дальше, куда-то к морю, в страны, где никто меня не знал. В страны, для которых я не была национальным разочарованием.

Наконец Марк сворачивает на грунтовку, едва заметную среди сосен. Машина подпрыгивает на ухабах, ветки иногда задевают окна. Мы едем так еще минут десять, пока не упираемся в шлагбаум и низкий деревянный забор с вывеской: «Лесная гавань, глэмпинг».

Мы останавливаемся перед воротами и некоторое время просто стоим. А потом шлагбаум со скрипом поднимается — система считывает номер, который уже по какой-то причине есть у глэмпинга. Мы въезжаем на территорию. Это не кемпинг в привычном понимании: аккуратные дорожки, фонари, стилизованные под старину, и домики — не палатки, а именно маленькие сказочные деревянные домики-бочки, разбросанные среди высоких сосен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Марк медленно едет по главной аллее, потом сворачивает на узкую тропинку, ведущую вглубь леса. Мы уезжаем от всех признаков цивилизации: от других домиков, от главного корпуса, виднеющегося вдали.

И вот, наконец, машина останавливается. Перед нами, в самой чаще, вдали от всех остальных, стоит домик. Маленький, треугольной формы, почти полностью скрытый свисающими ветвями елей. Он выглядит так, как будто его здесь просто забыли.

Марк глушит двигатель. Воцаряется тишина — густая, живая, наполненная щебетом птиц и шелестом листьев. После грохота вокзала, свиста публики и шума трассы эта тишина оглушает.

— Выходи, — говорит Марк, вылезая сам.

Я не двигаюсь. Смотрю на этот домик, на дурацкую табличку с номером, на крошечное крылечко. Он такой непохожий на дома, к которым я привыкла, на роскошные стеклянные отели, в которых отдыхала...

Марк открывает мне дверь и ждет. Видя, что я не шевелюсь, наклоняется и расстегивает мой ремень. Его движения не грубые, но уверенные.

Поняв, что выбора нет, я вылезаю наружу. Холодный утренний воздух обжигает кожу. Я в тонком фигурном платье и быстро начинаю дрожать. Из багажника Марк достает несколько каких-то пакетов — я понятия не имею, в какой момент они появились в машине. Затем он берет мои коньки и идет к домику. Вводит на панели электронного замка код, и дверь услужливо открывается. Марк заходит внутрь, включает свет.

Я стою на пороге, оглядываюсь на машину. Вокруг нас — лес. Глухой, настоящий. Ни души. Только мы, машина и домик.

— Заходи, — слышу я голос Марка. — Ты без обуви, простудишься.

Внутри тесно, но уютно. Обшитые деревом стены, крошечный электрический камин, двуспальная кровать у огромного панорамного окна, застеленная лоскутным одеялом, крошечный столик и совсем небольшой кухонный гарнитур с микроволновкой и плиткой на две конфорки. Пахнет деревом, кофе и чем-то еще неуловимым, приятным, спокойным.

Марк ставит коньки в обувницу и поворачивается ко мне:

— Значит так. Этот домик наш на месяц. Я его снял за наличные, без вопросов. Здесь нас не найдут, по крайней мере, какое-то время. Поэтому поживем здесь.

«Поживем».

Слово повисает в воздухе, обрастая дикими, невозможными смыслами.

— Поживем, — повторяю я. — Ты с ума сошел, Марк. Нас уже ищут. Наверняка с собаками, полицией и всеми репортерами этой страны.

— Пусть ищут, — пожимает он плечами. — Въезд на территорию кемпинга только для тех, кто забронировал домик, посторонних сюда не пускают даже за большие деньги. Так что мы пока здесь.

Он начинает доставать из пакетов продукты: молоко, яйца, хлеб и массу всего другого.

— Завтракать будешь?

Молчание затягивается. Марк продолжает раскладывать продукты, будто мы просто приехали на дачу. Ставит в шкафчик гречку, рис, еще какие-то крупы, и я невольно задаюсь вопросом: а кто весь месяц будет готовить? Лично я в своей жизни едва ли жарила яичницу. Потом я вспоминаю, что Марк неплохо обращался с мангалом...

Чтобы не задавать вопросов, на которые я не готова получить ответ, я отрываю взгляд от Марка и медленно обвожу глазами домик.

Это небольшая студия, но сделанная с любовью. Наверняка руку приложил дизайнер. В прошлые времена, еще до законодательного запрета, такой домик назвали бы инстаграммным. Здесь действительно можно наделать столько уютных фоточек, что даже жалко, что нельзя рассказывать о том, где я нахожусь.

Из окна виден роскошный густой лес. Наверное, ночью здесь жутковато. Но сейчас невероятно красиво. И я невольно думаю, как же здорово просто лежать на мягкой подушке, закутавшись в плед, и смотреть на ели, на зеленую траву, на кусочек голубого неба, по которому плывут белоснежные облака.

По левую сторону от входа — кухонный уголок, а напротив — столик и два стула. Столик совсем крошечный, вряд ли на него поместится хоть какая-то еда, но для двух бокалов место определенно найдется.

Голова постепенно начинает соображать, и я ищу санузел. К счастью, он здесь есть — я уже успела испугаться, что придется бегать куда-то в лес.

И это все. Ничего лишнего, никаких дополнительных комнат, коридоров. Ванная крошечная, в душевой кабине едва ли поместится один человек. Никаких спален на втором этаже, ничего, чем изобилует дорогой съемный загородный дом.

И мы заперты здесь вдвоем. С Марком. С одной кроватью.

Увы, но это не пугает меня так, как должно пугать. Наоборот, к собственному удивлению, я чувствую облегчение. Как будто этот лес становится моим укрытием от холодного и жестокого мира за его пределами.

Наплевав на отсутствие обуви, я выхожу на улицу и оказываюсь на аккуратной полянке, окруженной елями, как естественной стеной. На полянке — деревянный стол, две такие же лавки, мангал под навесом и два лежака. Эта территория — наша, отдаленная от остального мира не только расстоянием, но и этой плотной завесой деревьев. Сюда не долетают никакие звуки, кроме ветра и птиц. Полная, глубокая, почти осязаемая тишина.

Мне внезапно остро и иррационально нравится это место, его уединенность, отрезанность от остального глэмпинга. Здесь нет всего, к чему я привыкла: нет софитов, камер, осуждающих взглядов. Здесь только лес, небо и такая желанная тишина. Здесь можно просто перестать существовать для мира, в котором я была.

— Ну и глушь, — фыркаю я, стараясь, чтобы голос звучал саркастично. — Идеально, чтобы прятаться от правосудия. Или чтобы держать кого-то в заложниках.

Из дома слышится приятное шкворчание: Марк, кажется, жарит яичницу.

— Никто тебя здесь держать не будет, — отвечает он беззлобно. — Двери не на замке, убежать — не проблема, трасса рядом. Если, конечно, не боишься заблудиться или наткнуться на медведя. Хотя я бы на твоем месте переживал больше о том, как ты понесешься через лес в коньках. Но, если хочешь, можешь взять мои ботинки сорок второго размера. Думаю, это будет еще забавнее.

Я закатываю глаза и, не обращая внимания на холодную росу, прохожу к лежаку. В приоткрытую дверь я вижу, как Марк суетится возле плиты. И невольно улыбаюсь. Он двигается так уверенно, по-хозяйски, выглядит здесь на своем месте. Как будто этот домик ждал именно его. Хотя, если честно, это место гораздо больше подходит какой-нибудь парочке влюбленных, приехавшей на уикенд. Мы на парочку даже с натяжкой не годимся.

Вскоре Марк выносит две миски. Сначала я собираюсь скривиться, но обычная гречка с яйцом и кусочками какого-то мяса выглядит удивительно вкусно. Я даже не хочу напоминать о том, что я вегетарианка. Просто беру вилку и отправляю крошечный кусочек в рот. Господи, как вкусно. Кажется, я не ела целую вечность.

— Спасибо, — спохватываюсь я, когда миска почти пустая.

Внутри разливается приятное тепло. Я съедаю все до последней крошки. И сама этому удивляюсь. Когда я отодвигаю пустую тарелку, на меня наваливается новая волна усталости. Но теперь уже не нервной, а обычной, физической. Сказываются бессонные ночи последних недель. Веки наливаются свинцом. Приятная сытость так и уговаривает отползти в постель.

— Что мы будем делать дальше? — спрашиваю я, глядя на Марка, пока он доедает свою порцию. — Как ты вообще все это представляешь?

Он не поднимает глаз, просто отмахивается вилкой от меня, как от надоедливой мухи.

— Поживем — увидим. Сейчас позавтракаем, потом отоспимся, мозги в кучу соберем и на свежую голову что-нибудь придумаем.

Я едва успеваю прикусить язык, чтобы не сказать, как сейчас он мне напоминает папу. У него такая же непоколебимая уверенность в том, что все будет хорошо. Главное — хорошо поесть, хорошо поспать и уже на свежую голову подумать, как разобраться со всеми проблемами.

— Что ж, идея отоспаться мне нравится, — признаюсь я. — Сейчас умоюсь и лягу.

Пока я принимаю душ, Марк убирает со стола. Все же мужчины так мало о нас знают. Мне не хватает арсенала моей косметики: гидрофильного масла, умывалки, тонера, сыворотки, крема, бессульфатного шампуня, кондиционера, спрея, который сделает мои волосы хоть немного послушными. Эти отельные бутыльки, кажется, только создают колтуны. Из зеркала на меня смотрит совсем не принцесса и вовсе не звезда. Бледная, исхудавшая девушка с синяками под глазами — тень прежней Элины Серебровой. Сейчас я вижу это особенно отчетливо. Даже не знала, что настолько сильно осунулась за последние недели.

Когда я возвращаюсь в комнату, в кухонной зоне — идеальная чистота. Марк стоит у окна и смотрит на лес. Я подхожу к кровати. В ванной я нашла большой махровый халат и, естественно, переоделась. Но понятия не имею, что делать дальше. У меня нет ничего, кроме усыпанного стразами сценического костюма, да и тот придется вернуть, он ведь мне не принадлежит. Все это выглядит как безумие. У нас нет вещей, у меня вообще нет даже обуви. Каршеринговая машина, за которую нужно платить поминутно... Нет денег, документов... Как вообще Марку удалось снять этот домик? Хотя его-то документы при нем. Как и вещи.

— Можно мне какую-нибудь футболку? — спрашиваю я. — У меня с собой вообще ничего, а спать в халате несколько неудобно.

Он молча кивает на стул, где уже висит чистая рубашка. Предусмотрительный парень. Я снова юркаю в ванную, быстро переодеваюсь и возвращаюсь.

Забираюсь под одеяло, пододвигаюсь поближе к окну и с наслаждением вытягиваюсь. Белье пахнет свежестью и какой-то хвойной отдушкой. Я поворачиваюсь к окну и просто смотрю на лес, чувствуя, как накатывает приятное расслабление. Затем я слышу шаги Марка. Он гасит основной свет, оставляя только рассеянный. Затем шаги приближаются к кровати. Я замираю. Чувствую, как матрас прогибается под его весом. Кровать не такая уж и большая. Я чувствую тепло его тела. Слышу его дыхание совсем рядом.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я резче, чем хотелось бы.

— Ложусь спать. Ты вообще-то полночи продрыхла в машине, а я сидел за баранкой.

— Но ты не можешь лечь здесь.

— Это почему еще? Места вроде бы вполне достаточно.

Я переворачиваюсь на другой бок, чтобы посмотреть на него и понять, вообще серьезно ли он. Марк лежит на спине, закинув руки за голову и уставившись в потолок.

— Марк, мы не можем спать в одной постели. Это ненормально.

Он поворачивает голову ко мне. Его глаза блестят в рассеянном свете.

— А в прошлый раз было нормально? В моей комнате? Ты тогда, по-моему, не жаловалась. Даже, можно сказать, наоборот.

Я чувствую, как начинают пылать щеки.

— Это было другое. Мы спорили, это было частью игры.

— А кто тебе сказал, — он приближается ко мне, — что игра закончена?

Но я настроена очень решительно. Я приподнимаюсь на локте и говорю:

— Послушай меня внимательно. Я устала. Мне страшно, и мне все это не нравится. У того, что мы сделали… у того, что

ты

сделал, будут последствия. Но... я скажу так: не нужно усугублять. Мы брат и сестра. Спать в одной кровати — это неправильно. Это недопустимо. Ты меня понимаешь?

Я говорю это твердо, глядя ему прямо в глаза, надеясь, что он поверит. Стараюсь, чтобы голос звучал как можно увереннее. Но я-то знаю правду: между нами ни капли общей крови. Может быть, именно поэтому я так боюсь оказаться рядом с Марком Румянцевым.

Он смотрит на меня в ответ долго. В его глазах что-то мелькает — не злость, не насмешка. Что-то непонятное, я не могу расшифровать его взгляд. Потом Марк тяжело вздыхает, откидывается обратно на подушку и снова смотрит в потолок.

— Ладно, принцесса. Как скажешь, — спустя несколько секунд откликается он.

Но с места не двигается. И у меня не остается сил спорить. Сон берет свое. Я закрываю глаза и чувствую, как отключаюсь.

***

Первое, что я ощущаю, проснувшись, — это тепло и тяжесть руки, лежащей у меня на спине. Я медленно открываю глаза и не сразу понимаю, где и с кем нахожусь. За окном ночь. В домике почти темно, только слабый отсвет от гирлянды на улице позволяет хоть что-то рассмотреть. Я лежу на животе, привычно обняв подушку. Марк лежит рядом, между мной и краем постели. Его тело плотно прижато к моему боку, одна рука под моей головой. Он спит, дыхание ровное, глубокое. Я ощущаю его на затылке.

Я не двигаюсь. Просто лежу и пытаюсь понять, что чувствую. Тело ломит от усталости, все еще нестерпимо хочется поспать. Но страха и тревоги нет. В этом маленьком домике, в темноте, в объятиях Марка безопасно. Сейчас все, что случилось на арене, кажется просто кошмаром.

Марк вздыхает во сне и крепче прижимает меня к себе.

— Ты не спишь? — Его голос, хриплый ото сна, звучит прямо у моего уха.

Я не отвечаю и закрываю глаза, притворяясь, что сплю. И вскоре действительно засыпаю.

Второе пробуждение проходит легче. Я чувствую себя отдохнувшей. Марк уже встал, и место, где он лежал, холодное.

— Вставай, Ледышка, — слышу я его голос. — Уже ночь, поужинаем на свежем воздухе.

Я сладко потягиваюсь, зеваю и поворачиваюсь, чтобы посмотреть, что там делает Марк. Он стоит у плиты. На столике уже ждет упаковка с мясом, какие-то овощи и большой пакет углей для мангала.

— Выходи, — говорит он. — Я пока разожгу. Только оденься.

Основная проблема заключается в отсутствии у меня обуви. Но, к счастью, в домике есть тапочки — не самое теплое решение, но ночи вроде бы еще не настолько холодные. Чтобы окончательно проснуться, я умываюсь ледяной водой. А когда выхожу наружу, Марк уже раскладывает на решетке мясо.

На улице настоящая ночь, какой никогда не увидишь в городе. Черная, бархатная, усыпанная миллиардами звезд, которые видно здесь, вдалеке от городской засветки, невероятно ярко. Воздух прохладный, немного колючий, но очень вкусный. Он пахнет хвоей и дымком, который доносится от мангала.

На поляне перед домом меня ожидает сюрприз, который решает проблему теплой одежды. Возле лежаков, в небольшом специально оборудованном костровище, уже занимается костер. Оранжевые языки пламени освещают траву, стол, сосредоточенное лицо Марка, отбрасывают гигантские тени на стволы деревьев.

Некоторое время я просто стою на крылечке, наблюдая, как Марк ловко раскладывает мясо, закрывает решетку и ставит ее рядом с мангалом в ожидании, когда прогорят угли.

— Поможешь? — спрашивает он, не глядя.

Я спускаюсь и подхожу. Он дает мне миску с нарезанными овощами, и мы молча нанизываем их на шампуры. Марк работает быстро, так, словно делал это тысячу раз. А я — неуклюже и сама стыжусь того, какой белоручкой все же выросла. Тишина между нами не кажется неловкой, она наполнена треском пламени, шипением мяса, шумом леса. Запах... Боже, запах сводит меня с ума. Дымный, манящий аромат мяса, медленно томящегося на тлеющих углях. У меня снова урчит желудок.

— Я не буду, — говорю я, когда Марк отрезает от кусочка пробу и на вилке протягивает мне.

— Как хочешь, — пожимает он плечами и отправляет кусочек себе в рот.

«Дождись овощей! Дождись овощей, Элина, ты вегетарианка», — говорю я себе, но вслух произношу нечто совершенно другое.

— Вкусно? — спрашиваю я.

Вместо ответа Марк отрезает еще и снова протягивает мне. На этот раз я не могу заставить себя отказать. Но и молча сдаваться тоже не хочу. Я смотрю на аппетитный кусочек мяса на кончике ножа и фыркаю:

— Папа говорит, что если есть с ножа, то будешь злым.

— Ну, судя по папе, он в принципе не знает, как вилка выглядит, — фыркает Марк.

Я смеюсь и осторожно беру мясо. На вкус это нечто невероятное. Простое, не изобилующее специями и какими-то ресторанными соусами, к которым мы привыкли. Обычное, чуть поджаристое мясо. В мгновение ока я проглатываю кусок и протягиваю тарелку, без слов намекая на полноценную порцию.

Мы едим, сидя у костра, без разговоров. Просто едим, смотрим, как пламя пожирает дрова, слушаем шум леса. Марк достает из холодильника две банки какого-то крафтового эля. И холодная сладковатая жидкость прекрасно сочетается с дымным мясом.

Когда я чувствую, что больше не могу съесть ни кусочка, Марк поднимается. Я не хочу уходить, мне нравится сидеть здесь, дышать ночным воздухом, смотреть на огонь. Но, к моему удивлению, он быстро возвращается и натягивает на стену дома простыню.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Марк показывает небольшой портативный проектор.

— Да где ты все это нашел? — удивляюсь я. — Мы же никуда не заезжали.

— Просто ты спала, — улыбается он. — Вообще-то, мы заезжали в гипермаркет, там я все и купил. Но забыл про обувь для тебя. Поэтому вот.

Он бросает мне теплый пушистый плед, в который я с удовольствием заворачиваюсь.

Теперь у нас есть еще и кинотеатр под открытым небом. Мы включаем какой-то глупый комедийный боевик без особого смысла и просто наслаждаемся вечером. Домик украшен гирляндами, напоминающими сотни светлячков. Угли в мангале постепенно затухают. Костер догорает.

Я чувствую, как снова начинаю проваливаться в сон. И улыбаюсь. Удивительно, но этот парень, казавшийся мне самым невыносимым человеком на свете, тот, кто угрожал разрушить всю мою жизнь, всю карьеру, неожиданно стал островком безопасности.

Я украдкой смотрю на его профиль в свете от проектора. Он улыбается какой-то дурацкой шутке с экрана. И в этот момент я ловлю себя на мысли, что совсем не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.

Марк

Она сидит рядом, завернувшись в плед почти с головой, кончик носа немного покраснел от холода. Но почему-то мне кажется, что попробуй я завести ее в дом — Элина откажется. Сейчас она кажется мне намного красивее, чем на всех рекламных плакатах или модельных съемках. Здесь, в свете гирлянды, тлеющих углей, в моей рубашке, с растрепанными волосами — она настоящая. Хрупкая и сильная одновременно.

Меня просто разрывает от осознания, что я не знаю, как ей помочь. Я спрятал ее ото всех, но это ведь ненадолго. В ее мире у меня нет власти. У меня и в своем-то ее немного. Все, что у меня есть, — это немного денег и возможность на пару дней укрыться. А что будет потом? Ей придется вернуться и как-то жить с последствиями того, что случилось.

Фильм заканчивается. Проектор отключается, и мы остаемся в темноте, разбавленной только светом от гирлянд.

— И что дальше? — спрашивает Элина.

Я пожимаю плечами.

— Еще штук пятнадцать частей продолжения.

— Я не о фильме. О том, что мы будем делать дальше. Мы же не можем оставаться здесь вечно.

— Не можем, — вздыхаю я. — Рано или поздно у нас закончится еда и придется выбираться в цивилизацию.

— Я не об этом, Марк.

Хорошо. Мне не хочется, чтобы чудесный вечер заканчивался этим разговором, но почему бы нет, раз Ледышке хочется.

— Давай представим, — говорю я, — что мы никуда не уезжали, я тебя никуда не увозил и вообще не ходил на твое шоу. Что бы ты делала?

— Я бы докаталась, — говорит Элина, но в ее голосе совсем нет уверенности.

— Чушь, — фыркаю я. — Ты, принцесса, та еще ледышка, но... ты точно не смогла бы докататься.

— Ну хорошо, ты прав. Но, скорее всего, охрана остановила бы шоу и вывела нарушителей. Потом шоу бы продолжилось. Я была бы немного расстроена. Но, в целом, докаталась.

— Хорошо. Я испортил твое шоу, и теперь папе придется отвалить целую кучу денег, чтобы покрыть неустойку. Виноват. Что сказать? Это не первый ущерб, который я наношу ему.

— Это было последнее шоу, — признается она. — Меня уволили. Люди начали оставлять комментарии, хейтить шоу в соцсетях, продажи билетов упали, и продюсер попросил меня перейти в массовку. Я отказалась.

Ого! Я даже не знаю, что сказать. В моем мире Элина Сереброва и коньки — это одно целое, неделимое.

— И что ты собираешься делать? — спрашиваю я осторожно.

Элина горько усмехается.

— Я не знаю. Наверное, с медийной карьерой точно покончено. Они меня ненавидят. Раньше я думала, что привыкла. И что про любую ошибку рано или поздно забывают, любой хейт рано или поздно стихает. А теперь, кажется, мне никогда не отмыться.

— Если что, видео слил не я, — говорю я.

— Знаю. — Элина замолкает, сжимая плед в руках.

Потом продолжает уже тише, будто признаваясь даже себе…

— Хотела бы я сказать, что все началось с того видео, но это неправда. То видео — это следствие того, что происходило. Я не знаю, кем быть безо льда. Я с четырех лет на коньках. Весь мой мир — это тренировки, соревнования, победы, поражения. Когда спортивная карьера закончилась, начались фотосессии, интервью, шоу. Но это совсем другое. Это постоянная гонка за медийностью, за инфоповодами. В спорте простые и понятные правила. Ты соблюдаешь режим, тренируешься... Соревнуешься, выигрываешь, проигрываешь, работаешь над ошибками, анализируешь соперников. А потом начинается какая-то игра без правил. И ты понятия не имеешь, что нужно сделать, чтобы в ней победить. Ты надеваешь короткое сексапильное платье, и все пишут, что ты шлюха. Надеваешь строгий костюм, и все разглагольствуют о том, что ты стала одеваться как бабка. Ты набираешь немного веса, и тут же появляются десятки статей о том, что ты беременна. А когда сбрасываешь, все блогеры начинают писать, что у тебя анорексия. В конечном итоге ты просто боишься заглянуть в холодильник, потому что кажется, что один взгляд на еду сделает тебя толстой и отвратительной…

Элина выдыхает, и с ее губ срывается тихий, отчаянный стон. Она бы никогда не сказала это при свете дня. Никогда не призналась бы ни отцу, ни матери — слишком сильно боится их разочаровать. А мне говорит. То ли потому, что я чужой, то ли потому, что я уже видел ее в самый уязвимый момент.

— У меня есть все, о чем можно мечтать, — шепчет она. — Я это понимаю. Дом, деньги, семья, внешность, медийность, популярность, карьера, победы, медали. И мое имя уже вписано в историю фигурного катания, в историю медийных персон нашей страны. Но я чувствую себя... запертой в клетке, в которую бросают камни.

Мне хочется ее обнять. Сказать, что она не одна, что я понимаю. Моя пустота другого рода. Ее причиной стали голод, одиночество, отсутствие крыши над головой. Но она дает похожее ощущение. Ты не чувствуешь себя в безопасности.

— Но ты же со всем справляешься, — говорю я. И слова кажутся совершенно дурацкими, недостаточными. Как будто она признается в том, что невыносимо жить, а я ей говорю: «Да просто не грусти, какие проблемы?»

— Я не справляюсь. Я загнана в угол. И только делаю вид.

— Значит, надо выйти из угла и покинуть комнату, — говорю я.

— Как? Я не умею ничего, кроме как кататься на коньках. И продавать свою историю чемпионки, свою внешность.

— Научишься. Я вот выживать научился. Всю жизнь был маменькиным сыночком. И ты думаешь, я родился с умением продавать тачки, искать ночлег, зарабатывать курьером? — Я делаю паузу. — Может, ты просто не пробовала? Ты всю жизнь играла какие-то роли. Сначала на льду в соревновательных программах, потом в шоу, для тренера, для фанатов, для брендов. Даже для родителей ты изображала «настоящую чемпионку», которая не ест мяса и вообще максимальная пай-девочка. А для себя ты не пробовала пожить?

— А если я не знаю, как жить для себя?

Я хмыкаю. Поднимаюсь, помогаю встать ей. Пора возвращаться в дом, становится слишком холодно.

— Знаешь, Ледышка, — говорю я, — когда ты живешь для себя, ты с удовольствием уплетаешь мясо с костра, смотришь дурацкий фильм, выходишь ненакрашенная, без своей этой идеальной укладки. И вполне сносно выглядишь в обычной рубашке из какого-то секонд-хенда, без всяких брендов.

— А ты мастер делать девушкам комплименты, — улыбается она.

Элина смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом ее рука из-под пледа осторожно находит мою.

— Спасибо, — говорит она так тихо, что я почти читаю это по губам. — За... сегодня. Вообще за все. Я в тебе ошибалась.

Ее рука ледяная. И плечи под пледом слегка вздрагивают. Ночь взяла свое. Жар от костра ушел, сырой лесной воздух пробирается под одежду. Я не очень хорош в похищении принцесс, так что и не подумал взять что-то из вещей для Элины.

— Да, — улыбаюсь я, — я в тебе тоже ошибался. Замерзла?

— Немного. Ничего.

Она снова зачем-то врет, как будто по привычке играет роль. Хорошие девочки не жалуются на погоду. Хорошие девочки не мерзнут в уютный вечер у костра. Что там еще есть в мифическом кодексе хороших девочек?

— Ладно, киносеанс окончен, — говорю я, отпуская ее руку. — Пора в дом. Завтра новый день.

Я ловлю ее взгляд и нахожу в нем отражение собственных мыслей. Завтра существует. За ним последует еще одно, и еще. Это успокаивает. Но в то же время пугает: мы оба знаем, что однажды оно не наступит. И придется вернуться в привычную жизнь.

Элина молча встает, кутаясь в плед и ежась. Я тушу оставшиеся угли, закрываю мангал и убираю остатки еды, чтобы из леса никто не пришел поживиться вкусненьким.

В домике прохладно. Я прибавляю отопления, проверяю, что окна закрыты, и достаю на всякий случай запасное одеяло.

— Можешь идти в душ первая, — говорю я. — Горячая вода должна быть, просто подожди немного. Бойлер работает, я проверял.

Она кивает и, не глядя на меня, идет в ванную, прихватив полотенце. Дверь закрывается, и через минуту слышится шум воды.

Я остаюсь один. Прибавляю еще немного отопления, сажусь в кресло у столика и смотрю на тени от тусклого ночника на стене. Мысли крутятся вокруг Элины. Вокруг того, что она сказала.

Она ведь знает, что между нами нет ни капли общей крови. Мы не брат и сестра и, если смотреть объективно, нам можно все. Но Ледышка предпочитает поддерживать легенду. Значит, не допускает и мысли… о чем? Я и сам стараюсь ни о чем таком не думать.

Я думал, что спасаю принцессу от дракона. Но, кажется, все совсем не так, и дракон в этой истории я, и не спасал он ее, а похитил.

Вода выключается. Через некоторое время Элина выходит. Волосы мокрые, щеки румяные от жара. Отельный халат ей слишком большой, волочится по полу. Домашние тапочки, в которых она сидела у костра, остались снаружи, и Ледышка снова босая.

— Твоя очередь, — говорит она таким тоном, что я фыркаю: становится ясно, что пока не вымоюсь, в постель меня не пустят. Мне из вредности хочется ее побесить, завалиться на кровать прямо в ботинках. Но я так давно не спал в приличном месте, что и сам не хочу спать в одежде, пропитанной дымом от костра.

Когда я прохожу мимо, наши взгляды на миг встречаются. Надо же: в глазах Ледышки уже нет холодного отчуждения. Ей словно нравится проводить время со мной. Еще бы она перестала врать о родстве.

Я захожу в душ. Горячая вода в накопителе почти закончилась, но так даже лучше, мне определенно надо остыть. Почему я не подумал, бронируя домик, что придется спать с Ледышкой в одной постели? Я бронировал самый дешевый, чтобы хватило на месяц, но если бы чуть подумал головой — взял бы с отдельным диваном.

Когда я выхожу, то вижу Элину, сидящую на краю кровати. Она задумчиво смотрит в окно на темный лес. Но выглядит совсем не расстроенной. Уютной, домашней, спокойной. Что ж, я хотя бы не сделал ей хуже.

Я собираюсь сказать что-то банальное и дурацкое вроде «пора спать», но все вдруг гаснет.

Воцаряется абсолютная темнота. Свет от торшера, огоньки гирлянд, индикатор на плите — все исчезает. Я почти физически ощущаю, как дом, совсем не сопротивляясь, начинает медленно остывать. Конечно, это всего лишь игра воображения, но без электричества нам придется несладко.

— Что случилось? — Голос Ледышки звучит напряженно, но страха в нем нет.

— Пробки выбило, наверное. Сейчас гляну вводной счетчик.

Я нащупываю в темноте телефон, включаю фонарик. Свет от вспышки выхватывает из мрака широко раскрытые глаза Элины. Она смотрит с такой надеждой и доверием, что я снова чувствую потребность принять ледяной душ. Но без электричества и воды не будет. В таких домишках все питается от сети.

Пощелкав тумблерами, я понимаю: дело не в нашем домике. Похоже, света нет во всем глэмпинге.

— Подожди здесь, принцесса, — говорю я. — Схожу на ресепшен. Кажется, авария.

Элина на секунду дергается, словно порывается идти со мной, но преодолевает мгновение слабости. Куда она пойдет ночью, по лесу, в отельных тапочках.

— Не бойся, до тропинки три метра, — успокаиваю ее я. — Только кажется, что мы в глухой тайге. Ты спала и не слышала, как в соседнем домике на репите час орали «Мама Люба давай, давай!».

Элина фыркает, когда я тоненьким голоском передразниваю нетрезвых любительниц лесного караоке.

Накидывая на ходу куртку, я направляюсь к главному корпусу. На всей территории глэмпинга кромешная тьма, ни единого огонька, только у некоторых домиков горят костры засидевшихся отдыхающих. Когда я прохожу мимо, повторяется один и тот же диалог:

— А у вас тоже света нет?

— И у нас.

Звезды над головой кажутся ослепительно яркими. Слышно где-то вдали сердитый гул генератора. Ресепшен — единственное место, где есть хоть какой-то свет.

За стойкой дремлет девушка-администратор. При виде меня она поднимается и зевает.

— Света нет, — говорю я на всякий случай. Вдруг она все проспала и не в курсе?

— Ага. Какие-то малолетки спилили дерево, и оно упало на провода. Электросети уже отправили бригаду, чинят. Обещают часа через три.

— Три?! А отопление?

Девушка вздыхает.

— Понимаю, что это неудобства, но генераторов для домиков нет. Приходите сюда погреться и попить чай.

— А номеров в корпусе нет?

Может, в большом здании будет теплее.

— Все заняты, к сожалению.

Я лихорадочно пытаюсь придумать, что делать. Вариантов немного: мерзнуть и надеяться, что все скоро починят. Спать в заведенной машине. Уехать. Развести костер и, как в древние времена, сидеть возле него всю ночь.

— Ну что? — спрашивает Элина, когда я возвращаюсь.

— Авария. Дерево упало на провода. Сказали, что часа через три починят, но до этого времени не будет ни света, ни воды, ни тепла. Собирайся.

— Куда?

Удивительно, весть о том, что мы остались в темноте посреди леса ее не испугала, а вот предложение уехать — да.

— Отопления нет. Не можем же мы мерзнуть.

— А… — Элина вздыхает.

Мне так ее жалко. И так не хочется прощаться с идиллией.

— Если не хочешь уезжать, можем поспать в машине.

— А мы можем просто остаться здесь?

— Холодно.

— Пока вроде ничего.

— Такие дома быстро остывают. Это же глэмпинг, они почти из картона. Ни утеплителя, ни нормальной изоляции. Даже летом полчаса без обогрева — и здесь дубак.

— Я всю жизнь на катке, — ее губы трогает легкая улыбка, — привыкла. А ты что, холода боишься?

— Я за тебя боюсь, — вырывается у меня.

— Эта вакансия занята моей матерью. Угомонись. Если через три часа не включат и сильно замерзнем — пойдем в машину.

Стыдно признаться, но я чувствую облегчение, когда понимаю, что слово «уедем» Элина не произносит совсем. Будь моя воля, я бы не вернулся даже если бы пришлось весь месяц греться у костра и мыться в речке. Не хочу думать о жизни, которая ждет меня, когда Ледышка оттает и вернется в свой роскошный мир.

Поэтому я делаю все, чтобы дожить до света. Беру все одеяла и пледы, бросаю на кровать. Задергиваю шторы, отрезая нас от роскошного вида на лес. Запираю дверь. Остается надеяться, что площадь домика слишком маленькая, и наших дыханий хватит, чтобы нагреть воздух. Хотя эта надежда и выглядит как соломинка.

Ледышка забивается в угол.

— Не прислоняйся к окну, — говорю я, — холодно будет.

Снаружи остаются только нос и два больших глаза. Она с любопытством наблюдает за тем, как я переодеваюсь в домашние штаны и ложусь.

— Что? — Я ловлю ее взгляд. — Тебе весело?

— Немного, — признается она. — Тебе не кажется, что нас преследуют неудачи?

Если вдуматься, она права. Мы оба какие-то бедовые.

Сначала я чуть не отъехал на парковке. А на нее напал парень заклятой подружки. Потом я влетел на бабки. А у нее слили видео с компроматом. Меня выгнал отец. На нее из-за меня напали коллекторы. Потом ее забуллили на шоу. И две вселенные схлопнулись в одной точке. Да так, что пол-леса обесточило.

— Кому расскажешь, не поверят.

— Как будто мы персонажи какого-то очень плохого ромкома, — подхватывает она.

— Ну не скажи. Тут тебе и спортивная драма, и похищение, и вынужденная близость.

— И потенциальное обморожение.

— И даже иногда обжорство.

Мы тихо хихикаем. Напряжение тает быстрее, чем тепло в доме. В этой кромешной тьме, в абсурдности происходящего есть что-то такое, что обычно запоминаешь на всю жизнь. Обычные моменты, которые становятся драгоценными крупицами прошлого, неприкосновенным запасом тепла, к которому обращаешься, когда становится совсем тошно.

— Вообще, мы всегда можем сдаться, — вдруг говорит Элина, уже серьезно. — Позвонить папе. Он пришлет водителя. Или доставку генератора.

— Или спецназ.

Я шучу, но Ледышка обдумывает мои слова на полном серьезе.

— Не думаю. Если бы он хотел, то уже бы достал нас из-под земли. Камер вокруг Ледового дворца понатыкано через каждый метр. Свидетелей куча. Машина каршеринговая. Даже если, скажем, папа не захотел обращаться в полицию, чтобы не усугублять ситуацию, он мог бы дать кому-нибудь в каршеринговой фирме взятку и отследить местоположение машины. Точнее, думаю, он так и сделал. Увидел, что машина стоит на парковке отеля. Позвонил сюда, расспросил сотрудников, убедился, что я в порядке, и спокойно ждет, когда кризис минует.

— Слабо верится, что он вот так спокойно принял то, что тебя в какой-то отель увез такой человек, как я.

— А я думаю, папа уже пожалел, что тебя выгнал. И просто решил посмотреть, к чему все приведет.

— А если бы я вернулся к прошлой жизни? И навредил тебе?

Элина на секунду задумывается.

— Ты не похож на того, кто обидит младшую сестренку. Скорее на того, кто выбесит.

— Эля… — говорю я тихо, и сердце начинает лупить по ребрам с такой силой, что, кажется, она его слышит.

— М?

Тело действует само, прежде, чем мозг успевает выдать стоп-сигнал. Я поднимаю руку, нахожу в темноте ее лицо. Провожу пальцами по щеке. Кожа холодная и нежная. Она замирает, не дыша. Я завожу руку за затылок и несильно сжимаю мягкие волосы, притягивая Ледышку к себе.

— Еще раз назовешь меня братом — сильно пожалеешь, тебе понятно?

Она едва успевает понять, что я все знаю. Потом я ее целую.

41 - Скажи "стоп"

Черт, я хотел это сделать очень давно. Наверное, с тех самых пор, как впервые ее увидел в больничной палате. Тогда я просто был зол на судьбу и считал, что красивые девушки, вешающиеся на меня, полагаются мне в качестве компенсации.

А потом она вдруг стала недосягаемой мечтой. Сначала запретной. Потом — мечтой из другого мира. Который мне закрыли. И вот сейчас я ее целую. Нежно, но настойчиво, не давая возможности начать сопротивляться.

Похоже, Ледышка и не собирается. Сначала она не отвечает, но не отстраняется и замирает. А потом ее губы начинают отвечать.

Это вряд ли честно и порядочно — пользоваться ее растерянностью и зависимостью от меня. Но когда это я был честным и порядочным? Мы целуемся в холоде, в темноте, под грубыми пледами, посреди рухнувшего мира. Поцелуй длится вечность и мгновение одновременно.

Ее губы мягкие и отзывчивые, они отвечают моим с трепетной неуверенностью и в то же время жадностью. В поцелуе нет ничего от нашей прошлой игры, от злости, от соперничества, от попыток выжить другого. Я отстраняюсь на секунду, чтобы перевести дыхание. Мы дышим в унисон часто и прерывисто. В темноте я вижу ее широко раскрытые глаза, полные потрясения.

— Марк, — шепчет она, и непонятно, что звучит в ее голосе: страх или мольба?

— Скажи нет, — говорю я хрипло.

А рука меж тем проникает под рубашку, поднимается по животу и накрывает грудь.

— И я отстану. Скажи «стоп».

Она не говорит, вместо этого продвигается ближе. Холодными пальцами проводит по моей груди и животу, но не решается спуститься ниже. Несмотря на внешнюю откровенность — я нашел в сети огромное количество ее фотосессий в нарядах разной степени открытости — Ледышка удивительно стеснительная наедине с парнем. А может, это только со мной?

Я притягиваю ее к себе, вжимаю в свое тело. Хрупкая, гибкая, дрожащая от холода и волнения. И снова целую ее. Глубоко и властно. Руками скольжу под ее майку, глажу по спине, вдоль позвоночника, обхватываю тонкую талию. Она вздрагивает от прикосновений, но не отстраняется, а, наоборот, выгибается навстречу, прижимаясь грудью к моей.

Элина послушно помогает мне стянуть с нее рубашку. В темноте я вижу только смутный силуэт, но чувствую все в разы ярче: шелковистость ее кожи, очертания ключиц, жесткие, напухшие от возбуждения соски. Я опускаю голову, целую ее шею, ключицу, грудь. Она стонет тихо, сдавленно, ее пальцы впиваются мне в волосы.

Я лихорадочно пытаюсь раздеть и себя, и ее, причем сделать это за считаные секунды, пока холод не пробрался в постель. И вот уже нет ни единого предмета одежды, который бы нас разделял. Я накрываю ее тело своим, чувствуя, как на миг она напрягается, а потом расслабляется и послушно разводит ноги, обвивая мою шею руками.

Осторожно, чтобы не сделать ей больно, я вхожу в нее. Она резко выдыхает, и тело на миг сжимается вокруг меня. Я замираю, позволяя ей привыкнуть. Потом она делает едва заметные движения бедрами — это все, что мне нужно.

Я начинаю двигаться, сначала медленно, потом быстрее, ловя ритм, который заставляет ее тихо постанывать в такт. В темноте все чувства обостряются до предела. Я ощущаю каждое сокращение ее мышц, каждый вздох, каждый трепет под моими ладонями. Ледышке недостает опыта, хоть она и пытается казаться спокойной и искушенной. Я вижу ее неуверенность, и это заводит меня еще сильнее.

Она приближается к оргазму, ее стоны становятся громче, отчаянней. Ноги обвиваются вокруг моих бедер, заставляя входить глубже. И когда Элина кончает с тихим, надрывным стоном, прижимаясь лицом к моему плечу, я чувствую, как что-то внутри меня…

Что-то внутри меня ломается. До сих пор я говорил себе, что мне не нужен ее мир, я проживу без него. Но одно дело отказаться от мира, другое дело — забыть о ней. О девушке, которая каждую минуту последних месяцев находилась у меня в голове…

Едва успеваю вспомнить, что мы совсем забыли о предохранении. И это совсем не тот финал близости, которого мне бы хотелось. Я откидываюсь на подушку и влеку ее за собой. Мы лежим, тяжело дыша, и не двигаемся. Ее голова лежит у меня на груди, и я чувствую, как бьется ее сердце — уже не так бешено, но все еще… Но все еще быстро.

Я накрываю нас одеялами, закрываю ее спину, стараюсь сохранить последнее тепло. В полной тишине слышен только шум ветра за окном и наше дыхание. Одно на двоих. Рассеянно перебираю ее мягкие темные волосы и невольно улыбаюсь. Если все сделать правильно, у нас впереди будет еще много ночей. И мы попробуем много того, что Ледышке определенно понравится. И растопит ее холодное сердечко.

Элина

Отопление дали. Я понимаю это потому, что за пределами постели уже не холодно. За окном уже не темнота, а яркие, почти слепящие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь хвою и играющие на деревянных стенах. Утро. Позднее, судя по свету. В постели я один.

Я сладко подтягиваюсь, и по телу разливается приятная ломота. Но совсем не от боли.

— Черт, — выдыхаю я и откидываюсь на подушки.

Марк знает, что мы не брат и сестра. Кто ему рассказал? Я надеялась, эта ложь позволит сохранить между нами дистанцию. Но все границы стерлись в один момент. И, естественно, я не сдержалась. Какая глупость, как же все это усложнило. Если папа узнает, он придушит нас обоих.

Но если отбросить все мысли об окружении, о том, как все было неправильно, и представление о том, как я пожалею о случившемся… Стыда нет. Есть только странная, спокойная радость. Я перебираю в памяти каждое прикосновение, каждый звук, каждое чувство. Как будто сердце вскрыли, вытащили оттуда горсть льда и налили туда что-то живое, горячее, пульсирующее. Это было самое приятное, что случилось со мной за последнее время. А может, и за последние несколько лет. Не из-за секса, хотя… теперь я знаю, что хорошего секса в моей жизни не было.

Я медленно сажусь на кровати. Повсюду валяется одежда. Я нахожу свою рубашку и штаны Марка, которые мне велики, приходится затягивать их до упора. Встаю. Тело слушается, хоть и немного… Немного ломит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сначала я подхожу к окну. Солнце такое яркое, что приходится щуриться. Лес сияет изумрудной зеленью после ночного дождя. И на поляне у мангала стоит Марк. Он что-то делает над разделочной доской. Медленно, спокойно, сосредоточенно. Мангал источает дым, и я почти наяву ощущаю запах чего-то вкусного, дымный.

Я стою и смотрю на него, пользуясь моментом, пока Марк не видит. На этого парня, который ворвался в мою жизнь, как ураган. Сначала он был просто идиотом, который вместо благодарности за спасение облапал меня в больничной палате. Потом — помехой привычной жизни. Конкурентом в борьбе за отцовскую любовь. Потом он стал спасением. А теперь… Кто он мне теперь?

И, как будто почувствовав мой взгляд, Марк оборачивается и машет мне. Обыденно, по-простому, словно ничего и не случилось. Мол, выходи. Он кивает на чашку с кофе, которая стоит рядом с разделочной доской.

Кофе — это прекрасно. Я вдруг понимаю, что ужасно голодна. Ночь вымотала меня.

— Проснулась, — говорит он, когда я выхожу. — Кофе будет через минуту. И яичница на углях. Со вчерашним мясом.

Я спускаюсь по ступенькам и подхожу к нему. Земля влажная под босыми ногами, но мне не холодно, возвращаться за тапочками в дом не хочется.

— Привет, — говорю я. — Отопление дали.

— Знаю, — отвечает Марк. — Я не стал тебя будить, чтобы ты немножко поспала в тепле. Ты всю ночь ко мне жалось, явно было холодно. Я почти собрался будить тебя и идти в машину, но потом включилось отопление.

Он наливает в медную турку воду из бутылки и ставит на решетку над тлеющими углями. В какой-то глубокой чугунной штуке уже аппетитно шкворчат яйца.

— Где ты всему этому научился? — спрашиваю я.

— Чему? — усмехается Марк. — Готовить яичницу?

— В том числе. Жарить мясо на мангале, делать кофе в турке на углях.

— Ты не хочешь знать, Ледышка, — отзывается он.

И я умолкаю. Совсем не подумала о том, что эти знания Марк мог получить во время бродяжничества. Мне становится его жаль. Но я заставляю жалость утихнуть и забиться в самые глубины сознания. Мужчины не любят жалость.

Я сажусь на бревно и смотрю, как поднимается пар из турки, как вскипает кофе. Смотрю на руки Марка, которые вчера так смело и нежно меня касались. На его сосредоточенный профиль. И чувствую не взрыв страсти, а нечто более глубокое и спокойное. Я вдруг понимаю, что чувствую себя… дома.

Эта мысль оказывает эффект, сродни ушату ледяной воды. Господи! Я чувствую себя дома. В дешевом домике, в котором ночую. В котором провела всего одну ночь. И занималась сексом с парнем, который был последним в списке кандидатов подходящих парней.

Кофе с углей оказывается на удивление вкусным. Крепким, горьковатым, с легкой дымной ноткой. Марк переливает его в две кружки, и мы пьем, сидя на бревнах, грея ладони о горячие стенки. Солнце уже пригревает по-настоящему, прогоняя ночной холод.

Потом Марк дает мне тарелку. В ней яичница, но не та, к которой мы привыкли, с идеально круглым желтком. Она немного невзрачная, перемешанная с кусочками вчерашнего мяса, желток растекся, а края немного подгорели. Но это самая вкусная яичница в моей жизни. К ней прилагается кусочек хлеба, поджаренный на той же решетке до золотистых полосок, смазанный сливочным маслом из крошечной банки.

— Господи, это круче, чем оргазм, — говорю я, закрывая глаза. — Невероятно.

— Вообще-то, немного обидно, — фыркает Марк.

— Прости, но яичница вне конкуренции.

— Это мы еще посмотрим, — с улыбкой обещает Марк, и я чувствую, как мои щеки заливает краска.

Если до этого момента я еще надеялась, что мы просто сделаем вид, что между нами ничего не случилось, то сейчас я понимаю, что случится и еще не раз. Если Марк не врет, то мы здесь на месяц.

Я доедаю последний кусочек хлеба, вымакивая им остатки желтка, и чувствую сытое, глупое счастье. Прямо как в детстве, когда папа водил нас на пикники в лес.

— Знаешь, — говорю я, облизывая пальцы, — если бы ты не был таким упрямым ослом, из тебя бы вышел отличный повар.

— А если бы ты не была такой заносчивой принцессой, то не восхищалась бы простой яичницей.

— Вообще-то, это комплимент твоим кулинарным талантам.

Я бросаю в него салфеткой, и он ловит ее в воздухе с такой кошачьей ловкостью, что я не могу не рассмеяться. Марк тоже улыбается.

— А это искренний комплимент или вскоре тебе станет мучительно больно за съеденные углеводы? — подкалывает он, но в голосе нет прежней язвительности. Только… тепло.

— Сегодня углеводы не в счет, — отмахиваюсь я с нарочитой небрежностью. — Сегодня день восстановления сил после холодной ночи.

Я поднимаюсь, чтобы отнести тарелки в дом, а Марк встает, чтобы сварить еще одну порцию кофе, и мы вдруг оказываемся слишком близко. Мои руки заняты тарелками, его — туркой и пакетом с молотым кофе, но мы, не сговариваясь, тянемся друг к другу, чтобы коснуться губами в легком поцелуе.

— А это будем считать один-один или моей победой? — улыбается гад.

— Твоей победой? — удивляюсь я. — Не льсти себе, это я тебя соблазнила.

— Тогда сегодня моя очередь, — горячо шепчет мне на ухо Марк, невесомо проходясь губами по шее, отчего кожа покрывается мурашками.

И именно в тот момент, когда я поворачиваюсь с пустыми кружками в руках, а Марк отходит к мангалу, из тени деревьев по аллее, ведущей от главной дороги, выходит папа.

Едва я вижу отца, мне сразу же становится стыдно. Его лицо бледное от бессонницы и напряжения, пальто помято, словно он надевал его наспех. Во взгляде нет никаких эмоций, и трудно понять, в ярости он или просто радуется, что наконец-то нашел. Я тут же задаюсь вопросом: а может, я была неправа? Может, все это время, пока я зализывала здесь раны вместе с Марком, папа и мама сходили с ума?

Папа быстро окидывает взглядом открывшуюся ему сцену: меня с грязной посудой, Марка с туркой над мангалом, горячие угли, остатки завтрака. Он останавливается шагах в десяти от нас. Тишина, которая вдруг наваливается вслед за его появлением, оглушает. Даже птицы в лесу будто замолкают.

Это галлюцинации, это должны быть галлюцинации. От усталости, от всего пережитого. Но увы, папа реален. Воздух вокруг него леденеет, хотя солнце продолжает припекать спину.

Марк выходит вперед, инстинктивно закрывая меня собой. Я чувствую, как он напряжен. Совсем некстати в голову приходит мысль, что вот так выйти вперед нужно иметь недюжинную смелость. Я не могу вымолвить ни слова. Кружки выскальзывают из ослабевших пальцев и с глухим стуком падают на землю. Кофейная гуща растекается темным пятном на зеленой траве.

Но папа не обращает ровным счетом никакого внимания. Его взгляд устремлен к нам. Он медленно, тяжело, будто каждое движение дается ему с огромным усилием, проходит мимо. Он идет к столу, опускается на одну из лавок. Складывает руки и поднимает на нас взгляд.

— Рассказывайте, — говорит он. Голос негромкий, но он разрывает тишину. В нем нет ни злости, ни осуждения. Только требовательность.

Я глотаю ком, который встал в горле, голос не слушается. Марк молчит, его челюсти сжаты так, что…

— Как ты нас нашел? — наконец выдавливаю я.

Папа негромко смеется, но веселье в его голосе совсем не чувствуется.

— Отследил машину каршеринга, — подтверждаю я свою догадку.

— Нет, Элина, — отвечает он. — Аккаунт Марка в каршеринге все еще привязан к карточке твоей матери. Мы в реальном времени наблюдали весь ваш маршрут. Единственная причина, по которой я приехал так поздно… это бюрократическая волокита с твоим шоу.

Я стыдливо опускаю глаза, а папа повторяет с тем же ледяным спокойствием:

— Рассказывайте.

— Что именно ты хочешь услышать? — спрашиваю я. Голос звучит хрипло, и в нем проскальзывает вызов. Защитная реакция.

В глазах отца я не вижу гнева. Пожалуй, никогда не видела. Никогда он не позволял себе злиться на меня. Но я вижу боль. Настоящую, глубокую, отцовскую боль. Он переживает за меня, не понимает, что происходит и как мне помочь. И от этого мне становится в тысячу раз хуже, чем от любой ярости.

— Все. Рассказывайте, — говорит он тихо. — Начиная с того, как ты исчезла со льда на глазах у тысячи человек. И заканчивая тем, куда вы пропали и чем здесь занимаетесь.

Его интонация не дает обмануть. Он видел наш поцелуй, видел нас за завтраком.

Я открываю было рот, но Марк меня опережает.

— Это я ее увез, — говорит он. — Они принесли плакаты на лед. С дерьмовым содержанием. Свистели, орали какие-то идиотские оскорбления. Я не удержался. Не успел придумать ничего лучше. Просто взял и увез подальше от прессы. Я думал, что они не оставят ее в покое, если она не исчезнет. Забронировал здесь домик и… в общем-то, все.

Он говорит сухо, не пытаясь оправдываться. И в его голосе мне чудится упрек отцу: «Ты меня выгнал? И ты ее не защитил? А у меня получилось».

— Это правда? — спрашивает папа, обращаясь ко мне. — Ты поехала добровольно? Это все, что меня интересует.

Я киваю, не в силах выговорить ни слова. Картины с того вечера вновь встают перед глазами и…

— Почему ты не позвонила? Не вызвала охрану? Не позвонила мне?

— Не успела. Все случилось так быстро. И Марк — единственный, кто оказался рядом в тот момент.

Папа снова смотрит на Марка.

— И что? Ты решил, что лучший способ ей помочь, — это похитить и спрятать в лесу? Без связи, без врачей… Заставив нас думать, что случилось что-то страшное?

— Я ее не похищал!

— Конечно, нет! Всего лишь воспользовался беспомощностью девчонки, которая находится в состоянии шока.

— Папа! — восклицаю я.

Оба мужчины резко оборачиваются ко мне. Слезы уже стоят в горле, но я их глотаю.

— Он мне помог.

— Но ты могла отправить хотя бы сообщение, чтобы мы с мамой не волновались.

— Я… забыла. — Наверное. У меня не было телефона.

— Вы оба, — строго произносит отец, — безответственные идиоты, которые не думают ни о ком, кроме себя.

Я виновато опускаю голову.

— Вы вообще осознаете, что творите? — спрашивает отец. — Таблоиды разнесут вас в клочья. «Падшая принцесса» и «криминальный любовник». Это я сейчас не из фантазии беру, это реальные заголовки, которые уже появляются в СМИ. И, естественно, они раскопали историю Марка. Раскопали, кто он и как связан с нашей семьей, раскопали и то, что ты не моя родная дочь, и еще миллион подробностей из нашей личной жизни. Вы могли хотя бы посоветоваться с пиарщиками перед тем, как устраивать этот перфоманс?!

Папа поворачивается к Марку.

— И на какие деньги вы тут живете?

— На те, что дал ты, — тихо говорит он. — И что я заработал.

— Честным трудом?

— Честным, — отвечает Марк.

Я смотрю на нашу поляну. На догорающие угли в мангале. На остатки завтрака. На домик, скрытый в лесной глуши. И понимаю, что не готова от этого отказаться. По крайней мере, не сейчас.

— Пап, — тихо прошу я, — не злись, пожалуйста. Признаю, мы поступили безответственно. Нужно было написать вам, что я в порядке. Но, если честно, сегодня… первый день, когда я чувствую себя хорошо. Я в безопасности, правда. Здесь хорошо, никого нет. Можно не читать новости, ни о чем не думать. И смотри! — Я бросаюсь к столу, на котором лежат остатки завтрака, и хватаю кусок хлеба, засовываю его в рот, а следом отправляю маленький кусочек масла. — Я ем. Нормально ем, не чувствуя вины за каждый лишний кусок хлеба.

Его взгляд немного смягчается.

— Вы — взрослые люди, — наконец говорит папа. — Я не могу запрещать вам или разрешать общаться друг с другом и заводить какие-либо отношения. Взрослые и не имеющие ни капли общей крови люди. Но мне хочется убедиться, что вы понимаете последствия, которые неизбежно последуют за тем, что вы творите. И я здесь не для того, чтобы судить вас. Я здесь как отец, который хочет убедиться, что его дочь в безопасности. И что человек рядом с ней понимает ответственность, которая на нем лежит.

Он поворачивается к Марку:

— Ты уверен, что готов? Потому что обидеть ее я тебе не позволю. И вместе с этим… тебе придется стоять против всего мира.

Марк криво усмехается, и в этот момент становится очень похожим на отца.

— Немного поздно спрашивать, Сергей Васильевич. Я уже встал против всего мира.

— Дай нам еще пару дней, — прошу я. — Мне нужно время. Я знаю, что разочаровала тебя и подвела, но…

— Ты не можешь разочаровать меня, Эльчонок, — ласково говорит папа. — Но я беспокоюсь и хочу знать, что с тобой все в порядке.

— Но можешь, пожалуйста, съездить в магазин и купить мне какие-нибудь кроссовки моего размера? А еще пижаму и пару футболок. И… — Я начинаю мечтать о том, как вечером мы снова включим фильм на проекторе и будем сидеть у костра. — И еще несколько бутылок сухого шампанского, клубнику, шоколада и какой-нибудь классный фруктовый торт.

Марк

Пока Элина говорила, защищая меня и выпрашивая для себя еще несколько дней в домике, я смотрел на лицо отца. И мне было стыдно за то, что я заставил его нервничать. Конечно, он сходил с ума все это время. Нет, Элина была права: он прекрасно знал, где мы находимся. Вот только он мне не доверял. И не верил, что его дочь будет в безопасности со мной.

— Сергей Васильевич, — начинаю я, и голос звучит хрипло, — я должен вам рассказать. Знаю, что это не имеет значения и что я в любом случае виноват. Но все, что случилось, — совсем не то, чем кажется.

Отец выпрямляется и буравит меня взглядом, но не перебивает.

— Никаких долгов у меня не было. Никогда, — с трудом произношу я. Рассказывать об этом непросто. Это мои ошибки, и никто не любит признаваться в них. — Это были долги Андрея. Он позвонил мне из тюрьмы. Сказал, что влип, что ему грозит расправа. Попросил помочь. Я действительно должен был ему, но не деньги. Это был скорее… моральный долг.

Я делаю паузу. Элина смотрит на меня, ее глаза широко открыты, и она ловит каждое слово.

— Когда умерла мама, я сбежал из дома, чтобы не попасть в приют. Мне не хотелось отправляться в детский дом. Я подумал, что проще будет перекантоваться где-то годик до совершеннолетия, и сбежал. К Андрею, давнему приятелю. Он меня принял, дал крышу над головой и дал возможность заработать. Я… не скажу, что не знал, чем именно занимаюсь. Но это казалось мне… невинной работой. Я забирал деньги у разных фирм, которые крышевала банда, в которой Андрей состоял. Когда их накрыли, у меня получилось не попасться. Андрюха мог меня сдать, но не сделал этого. И я действительно обязан ему своей свободой.

Поэтому, когда он позвонил, я не смог отказать. Я продал машину, чтобы собрать для него деньги. Чтобы ему сохранили жизнь. И когда они захотели больше, сказал, чтобы не лезли в мою жизнь. Я не знал, что они используют Элину, чтобы надавить на меня. Я не хотел у вас воровать. Думал, расплачусь с ними и навсегда забуду о прошлом. А что касается того, что я не рассказал… это не потому, что я собирался тянуть из вас деньги. Просто не хотелось признаваться, что ради выживания мне приходилось идти на подобное.

Делаю паузу и качаю головой. Потом продолжаю:

— Я не оправдываюсь. Я виноват. Виноват в том, что связался с ними. Виноват в том, что не рассказал о шантаже. Виноват, что из-за моих старых косяков Эльке пришлось пережить этот ужас. И вы были совершенно правы, когда выгнали меня. Вы защищали свою семью. Но мне просто хочется, чтобы вы знали: я ничего не крал.

Вот и все. Рассказал. Теперь остается только приговор.

Отец молчит, долго. Потом поднимается и медленно подходит ко мне и останавливается в нескольких шагах.

— То, что тебе приходилось делать для выживания, — несомненно неправильно. То, что ты вырос в подобных условиях, — это печально. Но то, что ты не рассказал мне о том, что прошлое тебя настигло… очень и очень плохо, Марк.

— Я не мог, — вздыхаю я. — Не верил, что вы поможете. И думал, что вы увидите в моем прошлом подтверждение всех стереотипов и выкинете на улицу, едва услышите, что я был связан с криминалом.

— А сейчас почему рассказал?

Я перевожу взгляд на Элину. Она стоит бледная, но смотрит на меня не с осуждением, а с сочувствием.

— Потому что в вашей власти увезти Элину отсюда, а я не хочу оставаться один, — честно признаюсь. — Я… — Отвожу взгляд. — Я разберусь с Андреем сам. Это моя проблема. Я не позволю им больше приблизиться к Элле. Дайте мне шанс это доказать. Я не претендую на место в вашей семье. Просто не хочу, чтобы вы считали меня конченым подонком.

— Доказывать будешь, — говорит отец. — Конечно, будешь. Это теперь твоя основная обязанность. Не надейся, что вот так все станет нормально, и я брошусь в твои распростертые объятия. Но… доказывать будешь так, как я скажу. А не так, как в твоей дурацкой голове придумалось. Отныне я хочу, чтобы ты сообщал моей службе безопасности, если эти типы снова выйдут на связь. Если тебя начнут… прессовать снова, я хочу об этом узнать в ту же минуту. Тебе понятно, Марк?

— Да.

— Хорошо. Эля, ты услышала полную историю. Ты уверена, что готова остаться здесь с ним?

— Да, пап, — эхом откликается она. — Я уверена. Всего несколько дней, пожалуйста. Мне нужно прийти в себя.

— Хорошо. — Отец поднимается. — Значит, остаетесь. Но не на месяц, не рассчитывайте на такую милость. На неделю максимум, а потом оба — домой. Это называется компромисс.

«Домой». Это слово вряд ли может относиться ко мне, но внутри все трепещет, когда я его слышу.

Он окидывает взглядом поляну, мангал, остатки завтрака и хмыкает.

— Ну, раз уж я здесь, а вы прямо погибаете без кроссовок и шампанского… Давайте доедем до нормального магазина и разживемся там приличной едой. Заодно шашлыком меня покормите, потому что я уже сутки не спал.

Мы оставляем Элину в домике, а сами идем к парковке, где уже стоит знакомая Tesla Cybertruck. Ближайший супермаркет в соседнем городке, и до него полчаса хода.

Такое чувство, что Сергей Васильевич не верит, что мы сдержим слово, и закупает продукты не на неделю, а на месяц. Мясо, маринад, овощи, хлеб, зелень. Вино. Какие-то крема для Элины.

Мы заезжаем в магазин за кроссовками, пижамами и футболками для нее. А в конце, уже стоя у кассы, Сергей Васильевич берет с полки пачку презервативов и бросает поверх всех покупок.

— Считаете меня подонком? — спрашиваю я.

— Считаю себя идиотом, — откликается отец. — Привести взрослого красивого парня в дом, где живет чемпионка мира по фигурному катанию — что могло пойти не так? Естественно, гормоны взяли свое. И вы друг другу понравились. Не скажу, что я в восторге, но я достаточно долго воспитываю детей, чтобы понять: спорить бесполезно. И если я вам запрещу, то сделаю только хуже. Остается надеяться только, что этот роман затихнет сам собой. И что вы не наделаете внуков. Только, Марк, пожалуйста, постарайтесь не попасться в прессе. Нам хватит одного скандала.

Когда мы возвращаемся, Сергей Васильевич помогает перегрузить продукты в домик, обнимает и подходит ко мне.

— Значит так. Каршеринговую машину я забираю. Там, во-первых, накопилась приличная сумма за аренду, и надо бы ее уже вернуть. А во-вторых, возвращаю тебе «Теслу».

Он протягивает ключ-карту от машины.

Это выглядит не просто как жест доброй воли, а как приглашение вернуться в тот мир, который казался мне потерянным навсегда. Я не уверен, что к этому готов. Но беру карту и киваю.

По крайней мере, ради Ледышки стоит попытаться.

42 - Сейчас согреемся

Элина

Утром я думала, что это была лучшая ночь за последние годы. Но ошибалась. Лучшая ночь получилась сегодня. Хотя после приезда отца мы с Марком не решились даже коснуться друг друга. Пусть папа и уехал, но все же.

Мы снова устроили кинотеатр в нашем крошечном саду. Я напилась вина, наелась до отвала торта, посмотрела дурацкий фильм и уснула, свернувшись клубочком под теплым одеялом.

А сейчас я просыпаюсь от легкого прикосновения к плечу. Открываю глаза и вижу ту же глубокую уютную темноту, которую нарушает только слабый свет луны, пробивающийся сквозь шторы.

— Эля, проснись, — шепчет Марк.

— Чего? — бормочу я, сонно протирая глаза. — Который час?

— Четыре. Вставай, оденься потеплее, пойдем гулять.

— Ты в своем уме? Гулять сейчас? В лесу? — Я тяну одеяло выше к подбородку. От одной мысли о том, чтобы вылезти из теплого кокона, меня передергивает.

— Именно сейчас, когда нормальные люди спят. случаются самые интересные вещи.

Что-то в его тоне не оставляет места для возражений. Да и признаться, внутри шевелится любопытство.

Я сдаюсь. Сбрасываю одеяло и, стараясь не обращать внимания на взгляд Марка, скользнувший по моим ногам, натягиваю джинсы и толстовку. Кроссовки, купленные отцом, оказываются практически впору, разве что немного велики.

Мы выходим за пределы территории домика на мягкую пружинистую дорожку из хвои и мха. Тропинка узкая, едва заметная в темноте. Она ведет куда-то в глубь леса, петляя между огромными силуэтами сосен. Марк включает фонарик на телефоне, но светит не под ноги, а куда-то вперед, выхватывая из мрака причудливые коряги, камни и внезапно возникающие паутинки, сверкающие как серебряные нити.

Я иду за ним, крепко держа его за руку и чувствуя странное волнение. Страха нет, но есть ощущение нереальности. Будто мы выпали из времени и пространства. Здесь, в этом ночном лесу, не существует ничего из прошлой жизни. Только тяжелое дыхание, свежий воздух, шуршание под ногами, далекий крик неведомой ночной птицы и тепло его ладони.

Мы идем минут десять, и вдруг лес неожиданно расступается. Перед нами оказывается круглое, почти идеальной формы озерцо. Такое крошечное, что больше похоже на лужу. Его поверхность — гладкая, как стекло, — отражает полную луну и рассыпанные вокруг нее звезды, создавая иллюзию, что под ногами — еще одно перевернутое небо.

— Вот, — говорит Марк, отпуская мою руку. — Хотел тебе показать.

Я подхожу к самому краю озера и замираю, глядя на черную зеркальную гладь. Воздух здесь еще холоднее, от воды веет сыростью. А вокруг царит абсолютная тишина.

— Как ты нашел это место? — спрашиваю я шепотом, боясь нарушить чары.

— На ресепшене рассказали, посоветовали прогуляться.

— Красиво, — улыбаюсь я.

Мы сидим на берегу до тех пор, пока постепенно края неба на востоке не начинают светлеть. Сначала едва уловимо — тонкой сиреневой полоской. Затем она разливается, пронизывая черноту. Звезды гаснут одна за другой, луна бледнеет, а озеро начинает медленно оживать, впитывая краски. Теперь оно — не отражение ночи, а… часть зари.

Когда первый луч солнца касается нас, Марк поворачивается. Он смотрит на меня изучающе долго. Потом его взгляд опускается на мои губы, и я чувствую, как что-то внутри сжимается и тут же расправляется, словно высвобождая птицу.

Я надеюсь, что он хочет меня поцеловать. Но Марк почему-то просто спрашивает:

— Холодно?

Я качаю головой:

— Нет. Во мне сейчас горит огонь.

Он медленно, будто давая мне время отпрянуть, проводит большим пальцем по моей щеке. Кожа под его прикосновением горит.

Я не отстраняюсь. Марк наклоняется, его губы касаются моих. Сначала осторожно, потом уверенней. Глубокий, медленный, бесконечно нежный поцелуй растворяет последние остатки холода внутри. Я отвечаю ему, запуская пальцы в его короткие колючие волосы, притягивая ближе. Мы целуемся под восходящим солнцем на краю озера, которое теперь сверкает, как расплавленное розовое золото. Воздух вокруг нас теплеет с каждой секундой.

Он отрывается от моих губ, его дыхание обжигает шею. Я откидываю голову, подставляя шею его губам, и сама начинаю расстегивать его куртку, а потом — стягивать свою толстовку. Холодный утренний воздух обжигает кожу, но ладони Марка, скользящие по ткани рубашки, по моему телу, сжигают его дотла.

Одежда падает на влажный мох. Мы помогаем друг другу избавиться от нее. Движения немного торопливые, но полные трепетного нетерпения. Марк снимает с меня последнюю преграду, и я стою перед ним на рассвете, полностью обнаженная, чувствуя на коже его взгляд.

Он подхватывает меня на руки. Я обвиваю его ногами, чувствуя, как он возбужден, и прижимаюсь к нему всем телом. Марк делает несколько шагов и входит со мной в озеро. Вода ледяная, обжигающая. Я взвизгиваю, впиваясь ногтями ему в плечи, а Марк смеется низко и идет глубже, пока вода не доходит ему до пояса.

— Сейчас согреемся, — обещает он, и его губы снова находят мои.

Холод уже почти не чувствуется. Есть только его руки, держащие меня, его тело — напряженное и твердое между моих ног, его дыхание, смешанное с моим.

Марк медленно входит в меня, и контраст горячего проникновения и холодной воды вокруг кажется невероятным. Все усилия уходят на то, чтобы просто держаться, и я позволяю ему полностью контролировать движения и толчки, отдаюсь этому процессу целиком и полностью.

Я запрокидываю голову, глядя, как солнце поднимается выше, пробиваясь сквозь кроны сосен длинными косыми лучами. Каждая клеточка тела поет. Я сжимаю его внутри себя и чувствую, как он теряет контроль. Как движения становятся резче, глубже, отчаяннее.

Марк прижимается лбом к моему плечу, и его тело напрягается в последнем мощном толчке. И я следую за ним, падая в бездну наслаждения.

Марк не отпускает меня, пока мелкая дрожь в наших телах не утихает. Вода вокруг успокаивается. Наконец он выносит меня на берег. Я прижимаюсь к его груди, слушая, как бешено, постепенно замедляясь, стучит его сердце. Никто из нас не говорит ни слова. Они сейчас лишние, только разрушат эту хрустальную тишину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я закрываю глаза, чувствуя на коже его ладонь, медленно, лениво поглаживающую спину. Мы лежим так, согретые солнцем и друг другом, а где-то далеко, за лесом, просыпается остальной мир.

43 - Неустойка

Спустя неделю я стою перед матовой стеклянной дверью с логотипом продюсерской компании. Сердце колотится где-то в горле, а ладони, спрятанные в карманах пальто, влажные. Я дышу медленно и глубоко, как перед выходом на старт, но это не помогает. Там, за дверью, не лед, где все подчинено законам физики. Там — дикий мир, в котором ты либо выгрызаешь себе место под солнцем, либо становишься чьей-то жертвой.

Пальцы сжимают ручку сумки, в которой лежит конверт. Это не просто конверт. Это признак слабости. Признак того, что я не справилась. Деньги мне дал отец. Но у меня не было сил с ним спорить.

Я смотрю на свое отражение в стекле. На девушку в строгом черном пальто и таких же брюках. С волосами, убранными в тугой пучок. С… большими темными очками, закрывающими половину лица. Ничего от актрисы, модели, блогера Элины Серебровой.

Еще один вдох, затем выдох. Ты делала сальхов с трещиной в лодыжке. Ты катала произвольную с температурой под сорок. Эля, ты можешь войти в эту дверь.

Наконец решившись, я стучу.

— Войдите, — звучит из-за двери знакомый голос.

Кабинет огромный, светлый, в стиле «хай-тек». Семен Евгеньевич сидит за монолитным столом из светлого дуба, уткнувшись в ноутбук. Он поднимает на меня взгляд, и в его глазах мелькает целая гамма эмоций: удивление, досада, любопытство, усталость и даже злость. Он открывает рот, наверняка чтобы произнести что-то вроде «ну и что это было, Элина?» или «ты представляешь, какие убытки принесла твоя выходка?». Но я не даю ему сказать ни слова.

Я делаю несколько шагов вперед, останавливаюсь на почтительном расстоянии от стола, кладу сумку на свободный стул и расправляю плечи. Голос звучит ровно, четко, громче, чем я ожидала:

— Семен Евгеньевич, я приношу вам свои глубочайшие извинения за произошедшее на шоу. У меня был тяжелый нервный срыв, и я повела себя абсолютно непрофессионально. Подвела вас и всю команду. Я готова полностью компенсировать все финансовые издержки, которые возникли по моей вине: упущенную прибыль, штрафы партнерам, расходы на пиар и все остальное.

Я делаю небольшую паузу, глотая воздух. Продюсер сидит, откинувшись в кресле, сложив пальцы домиком, и молча на меня смотрит. Его лицо — непроницаемая маска, и невозможно понять, что он сейчас чувствует.

— Я понимаю, что никакие деньги не вернут доверия и не отменят нанесенного ущерба, — продолжаю я. — Поэтому я пришла еще раз сказать, что завершаю свою работу в шоу. И больше репутация моего имени вам не повредит. И все же я благодарна вам за все.

Я вижу, как его брови едва заметно ползут вверх.

— Годы сотрудничества были чудесным временем. Ваши спектакли я всегда буду вспоминать с нежностью. И очень благодарна вам за то, что вы не стали меня увольнять, а предложили перейти в массовку. Но я поняла, что это не то, чем я хочу заниматься. И приняла решение уйти в другую сферу.

Слова повисают в воздухе — такие простые и такие невероятные. Я только что публично отреклась от мира, который строила больше десяти лет. От мира, который был частью меня.

В кабинете воцаряется тишина. Слышно только гул кондиционера и отдаленный шум города за окном.

Семен Евгеньевич медленно закрывает крышку ноутбука. Его взгляд — изучающий, пристальный.

— Интересно, — произносит он, растягивая слова. — И что же это за сфера ваша, Элина Сергеевна?

— Пока не знаю, — честно признаюсь я. — Есть просто факт, что вот эта сфера — не моя. Наверное, нужно время, чтобы найти то, что мне по душе. Но я буду очень стараться.

Семен Евгеньевич медленно кивает, потом вздыхает, и маска делового человека на мгновение спадает, обнажая усталость.

— Элина, давайте я скажу вам кое-что. Вы прекрасная актриса и хороший человек. И мне очень жаль, что с вами случилось то, что случилось. Я надеюсь, что вы сумеете выбраться и действительно сумеете реализоваться в какой-то другой сфере, раз уж так решили. И уберите, пожалуйста, свои деньги. — Он кивает на конверт в моих руках.

— Семен Евгеньевич, пожалуйста, вы же не благотворительная организация. Есть же штрафы, неустойки, которые прописаны в контракте.

— Все финансовые вопросы закрыты, — говорит он спокойно. — Ваш долг перед нашей компанией был полностью погашен. Все неустойки партнерам выплачены, убытки покрыты, бумаги подписаны. С юридической и финансовой точки зрения вы, Элина, — свободный человек. Абсолютно чистый перед нами.

Я растерянно смотрю то на конверт, то на продюсера.

— Папа дал мне денег, чтобы я расплатилась. Если бы он оплатил сам, он бы мне сказал.

— Не нужно, все уже сделано. Вы были одной из лучших артисток, с которыми я работал. Не самой удобной, — тут он едва заметно усмехается, — но одной из самых преданных льду. Я горжусь тем, что мы были связаны. И приношу вам свои извинения.

Я замираю.

— За что?

Он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде впервые появляется что-то вроде стыда или сожаления.

— За то, что не предусмотрел подобного происшествия на шоу. За то, что моя служба безопасности пропустила людей с плакатами. За то, что вы оказались на льду одна под свистом. Я отвечаю за безопасность артистов на своей площадке. Я эту безопасность не обеспечил. И за это прошу у вас прощения.

У меня перехватывает дыхание, а глаза начинает щипать от слез. Я готовилась к гневу, к холодному расчету, к тяжелым переговорам. Готовилась…

— Кто… оплатил неустойку? — вырывается у меня, и голос звучит сдавленно.

Продюсер смотрит на меня долгим, непроницаемым взглядом, а потом медленно, очень медленно отводит глаза к огромному окну, за которым суетится город.

— Он предупреждал, что вы спросите. И велел мне кое-что вам сказать.

***

Я не еду домой. Я сажусь в машину и через полчаса паркуюсь перед спортивным комплексом «Эдеа». Сегодня у меня нет льда, нет никаких тренировок, да и желания заниматься спортом тоже нет. Сегодня я просто девушка с трясущимися руками и вопросами, на которые хочу получить ответы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кабинет Александра Олеговича Крестовского, моего тренера, находится на втором этаже, в самом конце длинного коридора. Я не стучу, открываю дверь и вхожу в кабинет без предупреждения. Тренер сидит за своим огромным, заваленным бумагами столом, изучая какую-то схему на планшете. Он не обращает на меня никакого внимания, словно знает, что я непременно приду.

— А, Сереброва, — лениво говорит он, не поднимая глаз. — Вернулась из отпуска? Что надо?

Он делает вид, словно ничего не произошло.

Я подхожу к столу и упираюсь в него ладонями. Спина прямая, взгляд прямо в его ледяные, насмешливые глаза.

— Александр Олегович, — говорю я, — зачем?

Он хмурится, изображая непонимание.

— Зачем что? Сереброва, говори конкретнее, я не телепат.

— Зачем вы оплатили мою неустойку? Зачем погасили мои долги?

В кабинете наступает тишина. Тренер медленно снимает очки и кладет их на стол. Обтирает переносицу, потом встает и смотрит на меня сверху вниз. Как всегда на льду. Взгляд жесткий, прямой, безжалостно честный.

— А, ты об этом. Ну, раз спрашиваешь в лоб, отвечу так же. Теперь ты должна мне много денег. Очень много. И ты прекрасно знаешь, что благотворительность — это не мое второе имя.

— Я… сейчас же вам все верну, не переживайте, — теряюсь я и лезу в сумку за конвертом.

— Деньгами я с тебя не возьму. Ты думаешь, мне они нужны? У моей семьи их предостаточно! — Он фыркает.

— Тогда что вам нужно? — спрашиваю я с подозрением.

Тренер смотрит укоризненно.

— Сереброва, о чем ты только что подумала?

— Ни о чем… — Я слегка смущаюсь. — Я вообще не понимаю, что происходит. Говорите прямо! Что значит — «не возьмете деньгами»?

— А то и значит. Будешь отрабатывать. Здесь, в академии. Будешь работать тренером для самых маленьких: в группе «Снежинки» и «Зайчики». И на массовых катаниях, куда мамаши приводят детей, чтобы те не болтались на улицах. Будешь учить их стоять на коньках, правильно падать, не бояться льда, учить елочки, фонарики и все остальное. Шесть дней в неделю по графику, который утвердит… который утвержу я.

— Вы же не серьезно? — Я качаю головой. — Я не умею учить и тренировать. Я умею только прыгать и кататься. Катать программы.

— А вот это мне как раз и не нужно. Нынешним детям твои прыжки до лампочки. Им нужно, чтобы ты с ними была терпелива, чтобы не орала, как я на тебя орал. Чтобы объясняла по сто раз и не считала их тупыми, если у них не получается с первого раза. Уж это-то ты сможешь? И если у тебя получится, если я увижу, что ты не просто отбываешь свое наказание, а действительно можешь что-то дать этим соплякам, тогда, может быть, переведу тебя на группы постарше. На тех, кто уже как раз мечтает о прыжках и программах, кто уже готовится к своим соревнованиям. Кто может и хочет быть таким, как ты была когда-то.

Я смотрю на его суровое лицо. На карту мира за его спиной, в которую воткнуты цветные кнопки, знаменующие соревнования, на которых его ученики выигрывали медали. На стеллаж с кубками, среди которых есть и мои.

И в груди происходит странное. Тугой, холодный ком, что сжимал все внутри, вдруг начинает таять. Я моргаю, пытаясь сдержаться, но слезы наворачиваются сами, предательски застилая взгляд.

Сначала я отворачиваюсь, сжимаю кулаки, но спазм в горле становится только сильнее. И я понимаю, что не выдержу. Не смогу просто кивнуть и выйти с гордо поднятой головой.

Я поворачиваюсь обратно к Крестовскому. Слезы уже катятся по щекам, оставляя на коже горячие дорожки. Я ничего не говорю, только делаю два шага вперед и, забыв обо всем, о субординации, просто наклоняюсь и обнимаю тренера.

Из груди вырывается всхлип. Я уже не могу сдерживать рыдания. Крестовский снял с меня бремя выбора, ответственность за прошлое и надежды на будущее. Вместо страшной неопределенности он вложил мне в руки это.

— Спасибо, — вырывается у меня сквозь слезы. — Спасибо вам.

Александра Олеговича Крестовского, прославленного тренера по фигурному катанию, обнимали часто. Спортсмены перед прокатами, после прокатов, на фотосессиях, на пресс-конференциях… Объятия тренера и спортсмена — классическая медийная картинка. Но никогда еще его не обнимала плачущая бывшая спортсменка за то, что он вогнал ее в долги и заставил работать за копейки на массовых катаниях.

— Эх… Что же с вами делать-то со всеми? Как же вас тяжело потом после этого… интегрировать в нормальную жизнь, — тяжело вздыхает тренер больше самому себе.

И добавляет уже громче: — Давай, Сереброва, иди до понедельника. В понедельник в восемь утра — как штык на работе.

С широкой улыбкой я направляюсь к выходу.

— Кстати, Сереброва… — окликает меня тренер, когда я уже открываю дверь.. — Что у тебя там за парень появился? Нам ждать приглашения на свадьбу?

— Не раньше, чем этот придурок прыгнет аксель. Хотя бы одинарный, — смеюсь я.

44 - Я не один

Машина, кажется, угадывает мои мысли. Я наслаждаюсь каждой минутой, когда сижу за рулем «Кибертрака». И хоть мне все еще неловко, что я без колебаний принял машину обратно, я рад, что снова могу гонять эту малышку.

Я еду за Элиной. Она сказала, что разберется со всеми неустойками сама, но черта с два я позволю ей идти одной после всех этих мерзких разговоров.

Отношения с Серебровым еще не в норме, слишком свежи шрамы от недоверия, от моей лжи. Но мы определенно на верном пути. Вот только куда этот путь приведет, я и сам не знаю. Может, к какому-то подобию нормальных отношений отца и взрослого сына, которые почти не знакомы? А может, к отношениям отца девушки и ее парня?

И я даже не знаю, какая из ролей мне нравится больше.Конечно, вся их семья в легком (мягко говоря) недоумении. Евгения смотрит на меня и Элину понимающими глазами и молчит. Олег, младший брат Эльки, только вернулся со сборов — здоровый, загорелый, веселый парень, который сразу принял меня в штыки, как потенциального узурпатора. А теперь, кажется, немного оттаял.

На пассажирском сиденье лежит букет. Снова гортензии. Цвета утреннего неба после дождя. Я увидел их в цветочном магазине и не смог пройти мимо. Купил их для Ледышки просто так.

Я сворачиваю на проспект, ведущий к «Эдеа». В зеркале заднего вида уже несколько минут маячит черный внедорожник.

Сначала я не придаю этому значения, но он не отстает, держится в сотне метров позади. Инстинкты, отточенные годами жизни на улице, начинают тихо, тревожно скрестись.

— Не параной, Марк, — бормочу я себе. — Просто совпадение, куда-то чуваки едут.

Но когда я делаю поворот на малозагруженную улицу, внедорожник поворачивает следом. Уже ближе.

Я прибавляю газ. «Тесла» отзывается, бесшумно рванув вперед. Внедорожник отстает на секунду, но затем его двигатель ревет, и он начинает догонять.

Хреново!

Пытаюсь оторваться, лавируя между редкими машинами, но улица пустая, а тот, кто за рулем внедорожника, явно знает свое дело. Он резко прижимается ко мне сбоку, заставляя свернуть на обочину, визжат шины. Я выруливаю, но он повторяет маневр, уже жестче, и мне ничего не остается, как резко затормозить и прижаться к бордюру, чтобы не влететь в столб.

Из внедорожника выходят двое — высокие, широкоплечие, в темных куртках, лица скрыты капюшонами. Но походка у одного знакомая — неуклюжая, немного шаркающая.

Когда он подходит ближе и откидывает капюшон, по спине проходит мороз. Тощий, с крысиным пронзительным взглядом. Адвокат Андрея, тот, что вымогал у меня деньги.

Он подходит к моему окну и постукивает костяшками пальцев по стеклу. Улыбка на его лице мерзкая и торжествующая. Его напарник, здоровенный амбал, стоит чуть поодаль, преграждая путь к отступлению.

— Открывай, Марк Сергеевич! — доносится сквозь стекло. — Поболтать надо, по старинке.

Я лихорадочно соображаю. Если ударить по педали и сделать резкий рывок вперед, есть шанс вырваться. Но можно влететь в столб. Хорошо, что Эли сейчас нет рядом. Хорошо.

Его напарник подходит к пассажирской двери и проверяет ручку. Но замки заперты. Адвокат стучит снова, на этот раз настойчивей.

— Не заставляй нас портить твою новую игрушку, мальчик. Открывай. Дела на две минуты.

Я опускаю стекло всего на пару сантиметров. Достаточно, чтобы слышать, но недостаточно, чтобы просунуть руку.

— Че надо?

— Вам бы выйти, Марк Сергеевич. Так разговоры не разговаривают. Дело есть.

— У меня с вами нет никаких дел.

— Это вы так считаете. Вы серьезных людей кинули, Марк Сергеевич. А ведь вас предупреждали. Вам говорили. Намекали, как могли. Что же вы, Марк Сергеевич, так относитесь? К безопасности своей девушки.

Внутри поднимается волна ярости. Не стоило им упоминать Элю. Я почти собираюсь резко дать по газам, вывернув руль в сторону асфальта, как со стороны въезда на эту глухую улицу раздается пронзительный звук клаксона.

На дорогу выруливает еще один внедорожник. Большой, черный, тонированный, он не похож на полицейский. И хорошо мне знаком. Это одна из машин охраны Сереброва, та, что обычно сопровождает Элину.

Адвокат и его громила замирают, оценивая новую угрозу.

Машина резко тормозит прямо за ними, блокируя проход. Двери распахиваются почти одновременно. Из тачки выходят двое мужиков с холодными лицами и в темных костюмах, под которыми угадываются бронежилеты. Я их видел, они действительно работают на отца.

Адвокат пытается что-то сказать, сделать шаг в их сторону, но охранники даже не смотрят на него.

Один из них открывает заднюю дверь машины, и выходит отец. Его лицо не выражает ни ярости, ни страха. Пожалуй, оно сосредоточенное и даже, черт побери, слегка радостное. Он не идет, он почти несется в нашу сторону. И вообще не смотрит на меня. Его взгляд прикован к адвокату.

— А вот и вы! — радостно говорит он. — Я уж думал, мне еще долго ждать нашего личного знакомства. Так мечтал побеседовать!

Адвокат пытается натянуть на лицо подобие улыбки.

— Сергей Васильевич, какими судьбами? Мы тут просто деловые вопросы решали с вашим сыном.

— Да-да, я знаю, какие у вас деловые вопросы, — перебивает отец. Его улыбка становится шире, но взгляд совсем не теплеет. — Видите ли, я очень щепетилен в вопросах, которые касаются моей семьи. Очень. И когда кто-то пытается шантажировать, угрожать или, не дай бог, причинить вред кому-то из моих, у меня начинается бессонница. А я не люблю не высыпаться.

Он делает шаг вперед.

Адвокат инстинктивно отступает, натыкаясь на своего же громилу.

— Так что я очень рад, что мы встретились, — продолжает отец. — Потому что у меня к вам есть несколько деловых вопросов. И поверьте, они потребуют гораздо больше, чем две минуты.

Серебров поворачивается ко мне.

— Марк. Езжай, куда ехал.

Мои кулаки сжимаются на руле. Нет. Я так не могу. Это мои проблемы. Мой старый хвост. Эхо прежней жизни. Я втянул отца в это и теперь должен разгребать последствия сам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Папа словно угадывает мои мысли, наклоняется и тихо говорит:

— Марк, я могу быть очень неприятным человеком. Для всех.

Упорно сжимаю зубы. Нет. Никуда я отсюда не уеду.

— Что из приказа «ехать, куда ехал» тебе непонятно? — уточняет отец, видя, что я колеблюсь. — Ты, кажется, собирался за Элиной? Вот и езжай за Эллиной. И убедись, что с ней все в порядке. Проследи, чтобы по дороге домой она не наткнулась на какую-нибудь другую неприятность. Вот это — твоя задача. Ясно? Выполняй, иначе я не позволю тебе даже на километр подойти к моей дочери.

На меня вдруг накатывает волна такого облегчения, что на мгновение темнеет в глазах. Я молча киваю, слова застревают где-то внутри.

Серебров хлопает ладонью по крыше машины. Одобрительно, по-деловому.

— Позвони, когда доедете, — небрежно бросает он.

Я снова включаю двигатель. Смотрю в зеркало. Отец, уже отвернувшись и потеряв ко мне интерес, говорит что-то охраннику, жестом указывая на черный внедорожник «гостей». Все под контролем. Мое прошлое теперь под контролем. Я не один.

Я плавно трогаюсь с места. Объезжаю машины и выбираюсь на основную дорогу. Внутри что-то огромное и теплое расправляет крылья.

Но перед тем, как ехать к «Эдеа-элит», я сворачиваю на знакомую дорогу. Не могу не свернуть. Двигаюсь почти на автомате. Сердце стучит уже не от адреналина, а от чего-то другого, более важного.

Кладбище в это время суток пустынно. Серая плитка дорожек блестит от недавнего дождя, воздух влажный и холодный. Я паркуюсь на привычном месте, выхожу и открываю багажник. Рядом с букетом гортензий лежит другой — алые розы без изысков. Купил в том же цветочном. Мама никогда не любила вычурность.

Я иду по узкой тропинке. Букет в руке кажется неподъемным, хотя на самом деле он очень легкий. Вот ее участок. Скромный памятник, уже слегка потемневший от времени.

«Румянцева Анна Николаевна. Любимой маме».

Я кладу розы к подножию, убираю увядшие листья от прошлого своего визита и стою молча, как всегда в первые минуты. А потом сажусь на холодную землю прямо перед камнем, не обращая внимания на сырость и грязь.

— Привет, мам, — говорю я вслух, и голос в тишине кладбища звучит громче, чем обычно. Где-то вдали щебечут птицы. Я смотрю на букет, на выбитые буквы знакомого имени. — У меня все хорошо. Я влюбился в замечательную девушку. Она сложная. Упрямая, сильная, иногда невыносимая, но очень красивая. Еще она была моей сводной сестрой. Ну, то есть не была, но я думал, что была. Длинная история. Но теперь все в порядке. Точнее, пока еще не все, но мы с этим разбираемся. И с отцом мы, кажется, нашли взаимопонимание. Он больше не считает меня вором. И знаешь, сегодня он за меня заступился. И я вдруг впервые понял, что это такое — иметь отца, который защитит тебя.

Голос предательски срывается. Я откашливаюсь и смотрю вверх, на серое небо, чтобы сдержать нахлынувшую вдруг жгучую влагу в глазах.

— Представляешь, у меня теперь есть семья. Не такая, как я мечтал. Не такая, как у остальных. Другая. Сложная. Но она есть. И я не один. И, наверное, тебя это бы порадовало.

Тишина. Только ветер шелестит голыми ветками ближайших деревьев.

— Прости меня, мам, — говорю я уже тише, почти шепотом. — За то, что не был самым лучшим сыном. За то, что тебя подвел. За то, что после тебя ушел в ту жизнь. Я стараюсь все исправить. Я обещаю исправить.

Я кладу ладонь на холодный камень, на букву ее имени, и держу так несколько секунд, как будто могу передать хоть каплю тепла туда, в вечный холод. Потом поднимаюсь. Ноги затекли, спина ноет. Пора ехать к Эльке.

— Не волнуйся за меня. Все будет хорошо. И знаешь… Кажется, я понимаю, за что ты полюбила папу.

Я разворачиваюсь и иду обратно к машине, не оглядываясь. Шаги теперь быстрее и легче. Ощущение, будто я только что сдал тяжелый экзамен.

Я сажусь за руль и кладу руку на букет гортензий для Элины. Кидаю последний взгляд на кладбищенские ворота в зеркале заднего вида и уезжаю.

Но не с чувством потери, как обычно уезжают люди с кладбища. А с чувством, что какой-то круг наконец замкнулся. Старое осталось позади. А впереди ждала она. Новая, незнакомая, пугающая, но желанная дорога.

Эпилог

Шум, гул, приглушенный рокот трибун, смешанный с резкими звуками приземлений на лед. Сейчас я стою не там, в центре ослепительного круга света, а за бортиком. Руки в карманах теплой куртки, пальцы сжаты в кулаки. Но лицо спокойное — нельзя показывать волнение.

Это не мое шоу, это соревнование юниоров. И здесь пахнет не деньгами, не шоу-бизнесом. Здесь пахнет будущим.

Спортсмены выходят на разминку. Я ищу ее глазами среди тех, кто толпится у калитки. Вот она — Соня. Моя… нет, не моя, конечно. Но та, с которой мы прошли этот адский год. Та, которая в шесть утра плакала у бортика, потому что не получался прыжок, а в семь уже заходила на него снова и снова. Та, которая слушала мои бесконечные «еще раз» и «соберись». И которой я однажды, сорвавшись, крикнула: «Да кому нужны твои слезы? Их не добавишь к протоколу!» А потом всю ночь не спала от стыда. Мы обе учились. Я — быть тренером. Она — чемпионкой.

— Румянцева! — окликает меня волонтер. — Ваше следующее. Готовьтесь к вызову.

Я киваю. «Румянцева»… До сих пор странно слышать. Я всю жизнь была Серебровой. А теперь — Румянцева. Юридическая волокита была жуткой. На мне, оказывается, столько имущества, счетов…

Но оно того стоило. Теперь, глядя на мое имя в списке тренеров, никто не вспоминает скандалы. По сути, это новая жизнь. Теперь я — Элина Румянцева. Тренер малышей и юниоров в тренерском штабе Александра Крестовского.

Я смотрю на Соню. Лицо бледное, губы плотно сжаты. Я делаю то, чего Александр Олегович никогда не делал со мной: улыбаюсь. Не широко, просто уголками губ. Подбадриваю и киваю: «Ты готова. Иди и возьми свое».

Объявляют оценки предыдущей спортсменки. Аплодисменты. Потолок над ареной кажется бесконечно высоким.

Идет объявление комментатора:

— На лед приглашается спортсменка, представляющая город Москву, спортивный клуб «Эдеа-элит»! Соня Белова! Тренер — Элина Румянцева!

Аплодисменты! Соня выезжает, занимает позицию. Сердце у меня колотится сильнее, чем когда-то перед моими собственными стартами. Я дышу глубоко, как учила дышать ее.

Камера направлена на меня. Краем глаза я вижу свое лицо на экране под потолком. Но не машу рукой и не улыбаюсь трибунам. Я просто смотрю на свою девочку там, на льду. Вижу, как она ищет мои глаза в толпе. Как кивает, найдя.

Затем начинается музыка. Нежная, тревожная, нарастающая. И Соня начинает кататься. Я не дышу. Я ловлю каждое ее движение, каждый заход, каждый крошечный намек на ошибку. Кажется, я готова прыгать прямо здесь, за бортиком, на полу.

И вот что странно: внутри нет той всепоглощающей, эгоистичной жажды победы, что была раньше. Есть нечто другое. Острое желание, чтобы у нее получилось. Чтобы труд и слезы этой маленькой девочки, бессонные ночи ее родителей не прошли даром. Чтобы лед отдал ей сегодня хоть каплю того волшебства, которое он когда-то дарил мне.

Она заходит на прыжок — лутц-ридбергер. Отталкивается, взлетает… Вращение, чисто! Затем приземление — легкое, уверенное, с хорошим выездом. И где-то глубоко внутри меня что-то щелкает. Это не триумф. Это гордость. Не за себя — за Соню.

Программа заканчивается. Финальная поза, тишина на долю секунды — и взрыв аплодисментов.

У Сони получилось! Не идеальное, не абсолютно чисто — мы обязательно найдем, что исправить, — но с душой. Оценки будут позже, но по ее сияющему, заплаканному от счастья лицу я вижу: она уже победила себя.

Я разрешаю себе выдохнуть и разжать кулаки. И тут же ко мне подлетают журналисты с микрофонами, с камерами на телефонах, с голодными глазами.

— Элина Сергеевна, поздравляем с успехом ученицы! Чувствуете себя на месте тренера?

— Это ваш первый серьезный старт в качестве наставницы. Какие планы?

Я привыкла к камерам, но не к таким вопросам. Пока я собираюсь с мыслями, ищу взглядом выход и думаю, как бы так незаметно сбежать, вижу его.

Марка.

Он стоит у самого выхода зоны для прессы в своей черной куртке, держа руки в карманах. Он не улыбается. Его взгляд скользит не по мне, а по лицам журналистов. Оценивающе, настороженно. Он не доверяет им. Боится, что словом, взглядом, намеком снова обидят.

Наши глаза встречаются. Марк едва заметно кивает. «Ты справишься, но я рядом». И это «рядом» значит больше, чем любые обещания, любые признания.

Я поворачиваюсь к журналистам, а он медленно, стараясь не привлекать внимания, встает чуть сзади и сбоку. Не в кадр, но так, чтобы я чувствовала его присутствие. И чтобы они видели его.

Я отвечаю на вопросы о Соне, о работе с Крестовским, о том, как странно быть по эту сторону бортика. Говорю осторожно, но без прежней заученной медийности. Просто как есть. И вот последний вопрос — от молодой журналистки с хитрой улыбкой. Она смотрит то на меня, то на Марка, стоящего за моей спиной.

— Элина Сергеевна, вопрос на будущее. Когда у вас с Марком Сергеевичем появятся дети, отдадите ли вы их в профессиональный спорт? Пойдут ли они по вашим стопам?

Вопрос неожиданный, бестактный, но логичный.

— Нет, — отвечаю я мгновенно, резко и решительно.

И ровно в тот же миг поверх моего «нет» звучит голос Марка, твердый и уверенный:

— Да!

Журналистка замирает с открытым ртом, ее коллеги переглядываются. Я медленно поворачиваюсь к Марку. Он смотрит на меня, его брови взлетают вверх. Мы говорим одновременно. И противоположное.

— Что значит «да»? — шепчу я, забыв о камерах. — Ты с ума сошел? Ты же видел, во что это вылилось для меня? Потерянное детство, травмы, расстройства пищевого поведения, публичная травля. Я не отдам своего ребенка в эту мясорубку.

Марк не отступает, его глаза горят.

— А я видел, какой сильной и красивой ты была на льду. Я видел, какой силы духа это требует. И мы не позволим повториться тем ошибкам. Мы будем рядом. Будем следить, чтобы никто не смел доводить нашего ребенка до срывов. Создадим другие условия.

— Условия? — Я фыркаю, во мне закипает злость. — Там нет других условий, Марк, это система. Она перемалывает всех.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Значит, мы ее изменим. И начнем со своего ребенка.

Он говорит это с такой наивной мужской уверенностью, что мне хочется ему врезать. Журналисты уже не скрывают улыбок, камеры прицеливаются четче — они ловят золото: публичную семейную склоку чемпионки и ее бойфренда.

— Ты не понимаешь! — почти кричу я.

— А ты слишком боишься, — в ответ говорит Марк.

Мы стоим нос к носу, забыв обо всем на свете. И тут в его глазах вспыхивает знакомый огонек.

— Знаешь что? — говорит он тише, но так, чтобы я точно расслышала. — Давай новый спор! Те же правила. Шесть испытаний. Если победишь ты — решаешь сама, куда мы отдадим ребенка. Да хоть в музыкальную школу. — Марк делает паузу для драматизма. — А если проиграешь — решаю я.

— Глупость! Безумие! Решать судьбу еще нерожденного ребенка через дурацкие соревнования?

Но в его предложении есть дерзость, по которой я скучала. И вызов, перед которым никогда не могла устоять.

Я смотрю в его глаза и вижу в них азарт, любовь и тупое, непробиваемое мужское упрямство. И мое собственное спортивное упрямство отвечает ему взаимностью.

— Идет, — говорю я, стиснув зубы. — Но условия обсуждаем дома. Без свидетелей.

Я разворачиваюсь к ошеломленным журналистам и натягиваю на лицо что-то вроде улыбки.

— Все, интервью окончено. Мне пора в «кисс энд край».Не дав им опомниться, я хватаю Марка за руку и почти тащу за собой к выходу. Прочь от камер, от любопытных взглядов. В наш собственный, безумный и единственный мир, в котором я готова существовать.

--------------------------------------------------

От автора

Дорогие читатели! Наконец-то я могу сказать, что вернулась к книгам. Это были долгие 4 года, за которые я то пыталась вернуться, то все же решалась бросить это занятие. Были и псевдонимы, и другие жанры, и антидепрессанты, и новая работа, и неудачные отношения. В общем, вроде бы всего 4 года, а кажется, что целая жизнь.

Мне, конечно, удивительно, что многие все еще меня помнят. И очень приятно))))

"Его сводная победа", наконец, завершена. Книга уже на редактуре в "Эксмо" и выйдет в бумаге летом, так что на полочку тоже можно будет поставить (в эксмо меня тоже ждали, прикиньте, какие бусинки))))

Я не уверена, что смогу написать те тексты, которые сгорели вместе с жестким диском (золушки и принц), но попробую с ними поработать. Обещать пока не буду.

А пока говорю вам большое спасибо и предлагаю выбрать, про что мне написать дальше:

1 вариант:

он - бывший военный, который не привык к жизни на гражданке, она - дочь его сослуживца, которой нужна защита. Его задача стать ее щитом, уберечь даже ценой жизни. А ее - выжить навязанного отцом мужлана и солдафона любой ценой))))

2 вариант:

он - отец-одиночка, она - учительница его сына, неуправляемого малолетнего отморозка. Однажды он доводит ее до белого каления и... получает затрещину. Чтобы не потерять работу, она вынуждена заслужить прощение героя. Очень интересным способом)))

Написать можно в комментах. Каких хотелок будет больше - то и читаем.

Всем чмок!

----------------------------

Конец