Подарок для Императора

Глава 1: Сюрприз не по тому адресу

Итак, записывайте в мои жизненные достижения: я, Юля, мастер спорта по боксу, человек, обычно решающий проблемы левым прямым в челюсть, добровольно засунула себя в картонную коробку из-под монитора. Любовь, как известно, творит чудеса. А иногда — полное безумие.

Комната моя выглядела так, будто тут прошёл ураган «Прихорашивание». На кровати горой лежали отброшенные в процессе поиска идеального образа джинсы и футболка. На спинке стула, как повешенный преступник, красовался тот самый, купленный с прицелом на эффект «Влад, ты должен сойти с ума!», комплект: чёрные кружева, ушки и такой же хвостик. Для парня, который видел меня в основном в спортивных штанах и с разбитыми костяшками, это должен был быть шок.

На мне же пока оставались старые удобные вещи — расставаться с ними до последнего было моим маленьким суеверием. В воздухе витал стойкий запах моего любимого парфюма «Удар ниже пояса» (нет, конечно, он назывался как-то поэтичнее, вроде «Шёпот ночи», но суть передавала именно так).

«Ну что, Владик, — мысленно торжествовала я, наконец-то облачаясь в эту кружевную анархию и ловко приклеивая усики, — Готовься к лучшему дню рождения в твоей жизни».

Мы с Владом встречались полгода. Он был IT-шником, спокойным, милым, обожал мою «боевую натуру», как он это называл. И сегодня, в его двадцать шестой день рождения, я решила подарить ему не просто подарок, а целое приключение.

Коробка из-под нового монитора показалась мне идеальным вариантом для сюрприза. Я залезла внутрь, подобравшись калачиком. Было тесновато и пахло пылью. В руке я сжимала ленточку, привязанную к крышке. План был гениален и прост: услышу, как ключ поворачивается в замке — дерну за веревочку, выскочу с криком «С днем рождения!» и далее по накатанной.

Сижу. Жду. В пятый раз проверяю, не отклеился ли хвост. Мысленный диалог с самой собой достиг стадии абсурда: «А что, если он приведет кого-то? Коллегу? Маму?! Юля, ты идиотка. Надо было просто торт испечь, как нормальный человек». От скуки начала разглядывать комнату из щелочки в картоне. Вот торшер, что я купила на распродаже. Вот постер с героем из той самой вампирской саги, порванный в жарком споре «Команда Эдварда против Команды Джейкоба». Вот дверь в ванную, где вечно капает кран...

А вот на книжной полке, в скромной рамке. Моя семья. Мама, папа, я и Лерка, все в дурацких соломенных шляпах на курорте. Папа корчит рожу, мама смеётся, прижимая к себе сестрёнку. «Счастливы», — гласила подпись. И мы такими и были. Просто, глупо, на всю катушку. Мой маленький, привычный, родной мирок.

И тут — стук. Нет, не привычный щелчок дверной ручки. Скорее, такой... глухой удар, будто что-то тяжелое упало. Сердце екнуло. Владик, что ли, сумку с подарками так приземлил? Или это сосед сверху опять диван перемещает?

И самое главное — свет померк. Лампочка перегорела? Но я же только новую вкрутила! В коробке стало темно, как в танке. Я насторожилась. Мой боксерский инстинкт, обычно спавший глубоко внутри, вдруг подал голос:

«Что-то не так».

Но было уже поздно.

Ощущение было сродни тому, когда проваливаешься во сне. Только в тысячу раз реальнее. Резкий провал в животе, свист в ушах, будто падаешь с огромной высоты. Коробку качнуло, и я со всего размаху приложилась головой о картонную стенку.

— Вот черт! — вырвалось у меня, больше от неожиданности, чем от боли.

Все затихло. Не так, как затихает комната — сначала гул холодильника, потом шаги соседей сверху... Нет. Это была мертвая, абсолютная тишина, в которой мое собственное дыхание казалось оглушительно громким. И только где-то вдалеке — потрескивание, похожее на огонь в камине.

И запах... Пахло теперь не моими духами и пылью, а чем-то чужим, древним. Деревом, воском, камнем. Чувствовался холодок, идущий от пола.

Мысли метались, пытаясь найти хоть какое-то логичное объяснение. Землетрясение? Обморок? Галлюцинации? Но ни одна из версий не тянула на правду. Это было что-то другое. И от этой догадки стало по-настоящему страшно. Не так, как перед боем — там страх был знакомый, управляемый. Это был страх перед неизвестным, холодный и липкий.

И тут я услышала шаги. Тяжелые, мерные, с отчетливым звоном каблуков по каменному полу. Не Владик. Его легкую, чуть вразвалочку походку я узнала бы из тысячи.

Ледяная игла страха кольнула под ложечкой. В моей квартире кто-то чужой. А может, это уже и не моя квартира? Мой план «сюрприз» мгновенно трансформировался в план «выживание». Адреналин, старый знакомый, ударил в голову, прогоняя остатки смущения и паники, заставляя мыслить четко и холодно. Ладно, кошечка, пора показывать когти. Какие бы ни были правила в этой новой игре, мой главный козырь — умение биться.

Всегда был и всегда будет.

Шаги приблизились и замерли прямо перед коробкой. Я сжала кулаки, мышцы ног напряглись, готовые к прыжку. Ладони вспотели. Неважно, кто там снаружи — монстр, пришелец или новый хозяин этой каменной коробки. Пора действовать на опережение.

Крышка коробки отлетела. Я, как чертик из табакерки, выпрыгнула наружу, приняв самую грозную стойку, какую только можно было принять в костюме кошечки, и прошипела что есть мочи, глядя в сторону невидимого противника:

— А ну, стоять, громила! Сейчас получишь...

И... обомлела.

Вместо знакомых обоев с едва заметным геометрическим принтом меня встретили стены из тёмного, отполированного до зеркального блеска камня. Вместо потолка с люстрой-пауком где-то далеко в вышине терялись своды, расписанные фресками со сценами эпических битв. Воздух пах не шампанским и суши, а ладаном, старым деревом и… властью. Да-да, властью. У неё был вполне конкретный запах — холодный металл и терпкая сладость старинного вина .

Я стояла не на своём потрёпанном паркете, а на гигантской шкуре какого-то невиданного зверя. Один только его след с отпечатками когтей был размером с мою ванну. Под босыми ногами грубая шерсть колола кожу, напоминая, что это не декоративный коврик, а трофей с настоящего монстра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И прямо передо мной, взирая на это немыслимое зрелище, восседал на троне ОН.

Мужчина. Лет под тридцать, не больше. Но во всей его осанке, в каждом мускуле лица читалась власть, не знающая возражений. Черты его лица были поразительно четкими и строгими, словно сама вечность отшлифовала их до идеальных линий. Его коротко стриженные волосы цвета воронова крыла лишь подчеркивали безупречную линию сильного подбородка и делали взгляд еще более пронзительным.

На нём был камзол цвета глубокой ночи — тёмно‑синий, почти чёрный, — и в мерцании факелов серебряная вышивка вспыхивала, словно иней на острие клинка. В длинных пальцах, покоящихся на подлокотниках трона с хищной небрежностью, замер бокал, наполненный жидкостью цвета густого рубина. Но всё затмевали его глаза — карие, бездонные, как древние колодцы. В них не читалось ни паники, ни обычного удивления. Лишь ледяной, пристальный взгляд учёного, изучающего невиданный экспонат. От этого взгляда кровь стыла в жилах, а по спине пробегал холодок.

По обе стороны от трона, будто высеченные из камня статуи, застыли двое стражников в сверкающих латах. Чуть в отдалении притаился худощавый мужчина в длинных одеяниях, сжимая в тонких, почти прозрачных пальцах свёрнутый свиток. У всех троих — одинаково изумлённые лица: рты приоткрыты, словно беззвучно вопрошая о неведомом. И этот всеобщий трепет лишь ярче оттенял ледяное, непоколебимое спокойствие того, кто восседал в центре немого действа.

Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь мерным потрескиванием факелов.

Я застыла посреди незнакомого зала в своём нелепом костюме, ощущая себя последней дурочкой. Мысли метались в поисках хоть какого‑то разумного объяснения: декорации к спектаклю? Ролевая игра? Может, Владик задумал розыгрыш? Но нет, это не в его характере… Почему так холодно? Почему воздух словно сгустился, превратившись в вязкую субстанцию, которую приходится буквально вдыхать с усилием? Неужто иной мир?.. Сердце рухнуло куда‑то в область пяток, отдаваясь глухим барабанным боем в висках. Попаданчество. Чёрт возьми. Подружки из книжного клуба «Читаем фэнтези» наверняка бы завистливо ахнули. А мне было не до восторгов — дома меня ждал торт со свечками. И Влад… Бедный Влад, он ведь сейчас войдёт в пустую квартиру…

А затем этот… царь‑король… на троне неспешно поднял руку и указал на меня длинным пальцем.

— Что это? — в его низком, бархатном голосе явственно звенела стальная нота. — Очередная попытка покушения? Решили отвлечь правителя… необычным внешним видом?

Покушение? Правитель? Смысл слов постепенно доходил до меня, пробиваясь сквозь хаос мыслей. Всё выглядело до ужаса реалистично. Я неспешно обернулась. Коробка, из которой я только что выпрыгнула, по‑прежнему стояла на меховой шкуре. Но за ней не было моей кровати — лишь стена, украшенная гобеленом с изображением охоты на дракона.

Адреналин, знакомый по боевым схваткам, хлынул в кровь, но на этот раз прояснил сознание. Панику отложу на потом. Сейчас — только расчёт.

— Арестовать её, — прозвучал его голос, холодный и бесстрастный, будто он просил подать бокал вина, а не обрекал на заточение девушку в костюме кошки.

Из теней моментально возникли двое. Не просто крупные, а монолитные, закованные в сталь с ног до головы. Их латы сияли при свете факелов, а в руках они сжимали алебарды, от одного взгляда на которые по спине пробегала дрожь. Но самое забавное были их лица. Глаза, вылезающие из орбит, нижние челюсти, отвисшие в немом вопросе. Видимо, глава «Задержание полуобнаженных девиц в звериных ушках» в их уставе отсутствовала напрочь.

— Ваше Величество? — проскрипел один из них, голосом, в котором смешались ужас и смущение.

Стражи сделали шаг вперед, но заметно замешкались, переглядываясь и гадая, с какого бока подступиться к этому «особо опасному преступнику». Один из стражников, тот, что был покрупнее, неуверенно шагнул ко мне и протянул руку, явно не зная, за что именно хватать — за руку или за этот дурацкий хвостик.

Я выпрямилась во весь свой метр шестьдесят пять, подняла подбородок и посмотрела на «правителя» прямо в его карие глаза. Глубокий вдох. Игра началась.

— Слушай сюда, «царь», — произнесла я, тщательно контролируя голос, чтобы в нём прозвучало лишь холодное возмущение, — Я не знаю, что это за шоу такое, и чей тут корпоратив, но я здесь явно по ошибке. Меня ждёт парень, суши и адекватная обстановка. Так что, если не хочешь, чтобы твой шикарный трон пошёл на сувениры, а твои ребята — на больничные, быстренько объясняй, где я нахожусь и как мне отсюда свалить.

Мужчина медленно приподнял одну идеальную бровь. В уголке его губ дрогнула тень улыбки. Не доброй, опасной, словно тень от надвигающейся бури.

— Ты находишься в тронном зале Империи Аргос, — произнес он, и каждый звук его голоса, бархатного и глубокого, ложился в тишину зала, словно камень на дно колодца. — Я — Император Аррион. А ты..., — его взгляд скользнул по моим ушкам, задержался на хвостике, и в его глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за мимолетное развлечение, если бы не ледяная твердость в их глубине, — ...Непрошенная гостья, осмелившаяся нарушить покой своего повелителя в... весьма специфическом облачении. И, если я не ослышался, угрожающая ему.

Аррион плавно поднялся с трона. Он был высоким. Очень. Движения выдавали в нём человека, привыкшего повелевать: размеренные, уверенные, лишённые суеты. Я почувствовала себя крохотной — словно насекомое у подножия монумента.

— Отвести ее в покои Надежды. Под замок, — Аррион жестом указал на меня, сверкнув массивным перстнем. — И не прикасаться к ней.

Стражи переглянулись в полном недоумении, застыв в нелепых позах с протянутыми и тут же замершими руками. Похоже, единственный известный им способ задержания внезапно оказался под запретом. Пока они мысленно перебирали варианты — может, попытаться загнать меня в угол взглядами или прочитать заклинание усмирения, которого явно не знали, — мой мозг уже анализировал новую информацию.

«Покои Надежды»? Звучало обнадеживающе. Поэтично даже. Словно тебя не под арест, а на спа-процедуры ведут. Но леденящее душу упоминание замка грубо возвращало к суровой реальности. Ирония судьбы — надежда, но запертая на ключ.

Мои размышления прервал голос Арриона:

— Она появилась здесь с помощью магии, которую я не могу отследить, — он смотрел на меня как на диковинный экспонат в музее — с острым, безжалостным любопытством. — Ни стражи, ни магические барьеры не зафиксировали её проникновения. Пока я не пойму природу этой магии, никто не будет рисковать прикосновением к ней. Защитные чары, отравленная кожа, контактное проклятие.....

Его объяснение было таким убедительным, что я почти поверила: а вдруг у меня и правда есть какое‑нибудь тайное проклятие? Ну, типа суперспособности — раздеть кого‑то взглядом или расплавить доспехи в симпатичные металлические шарики. Но нет, увы: только старые спортивные травмы, ничего волшебного.

— Ваше величество, — проблеял испуганный стражник, — А как её... вести-то?

Аррион изобразил преувеличенно-задумчивое выражение лица, будто решал сложнейшую дилемму.

— Неужто столь хрупкое создание нуждается в грубом принуждении? — его голос звучал сладко, как мёд, но с явной примесью яда. — Уверен, эта... милая кошечка... обладает достаточным интеллектом, чтобы проследовать за вами добровольно, — он медленно перевел взгляд на меня, и в его глазах заплясали насмешливые огоньки, — Не так ли, кошечка?

Я выдержала паузу, удерживая его насмешливый взгляд.

— О, я не просто последую, — мой голос прозвучал тихо, но отчеканивая каждое слово. — Я пройду с таким достоинством, что вы все еще долго будете гадать, кто здесь кого арестовал. Что касается интеллекта... — я слегка склонила голову, будто погрузившись в раздумья, затем медленно обвела взглядом застывших стражников, их нерешительно протянутые руки, — Его хватает ровно настолько, чтобы не совать пальцы туда, где они могут… отсохнуть, — мой взгляд задержался на их ладонях, прежде чем вновь устремиться к Арриону, — Внезапно. И крайне болезненно.

Слова повисли в воздухе, и на мгновение воцарилась тишина — лишь тихое позвякивание доспехов стражников нарушало напряжённую паузу. В этот миг я чётко осознала: красноречие — лишь прелюдия к действию. Нужно было решить, как поступить дальше.

Я одним взглядом оценила обстановку. Два громилы в железе. Один император, от которого так и веяло магией и абсолютной властью. Я — в кружевах и босиком. Мысленно прикинула шансы. Нокаутировать стражников? Возможно. Но что потом? Бежать куда? Я не знаю этого мира, не знаю, как вернуться. А этот самодовольный красавец на троне — пока мой единственный источник информации. Шансы были, мягко говоря, не в мою пользу. Иногда стратегическое отступление — лучшая тактика. Позволить себя «арестовать», выиграть время, изучить врага и найти его слабые места. Да, это пахло капитуляцией, но я предпочитала называть это «тактической паузой». Пусть этот самодовольный тип думает, что укротил дикую кошечку. Он еще не знал, что у этой кошечки в запасе есть когти, способные распороть его спесивое горло.

Я метнула на него ядовитый взгляд, полный обещания будущих неприятностей.

— Мяу, блядь, — прошипела я так, чтобы слышал только он.

Его брови удивлённо поползли вверх, но в глазах вспыхнул тот самый опасный, знающий огонёк.

— Незнакомое слово...., но звучит с подкупающей страстью, — он наклонился чуть ближе, и его бархатный голос прозвучал с ласковой ноткой, — Решила посвятить меня в свои тайны так скоро? Приму это как клятву на верность. Или нечто столь же... поэтичное.

«О да, конечно, клятва верности, — ехидно пронеслось у меня в голове. — Именно это я и имела в виду, рыдая от восторга перед твоим величеством. Ага, щас.»

— Что ж..., — продолжил он уже громче, и в его бархатном голосе вновь зазвучала та самая усмешка, — Похоже, мы достигли взаимопонимания. Пройдем, загадка. Добровольно. Пока не выясним, на что ты способна, тебе обеспечат комфортные условия. Кроме свободы, разумеется.

«Разумеется. Я кивнула, принимая его условия — временно. С достоинством проигранный раунд все равно остается раундом, а не поражением.»

Проходя мимо Арриона, я на миг остановилась, поймав его надменный взгляд.

— Но имей в виду, царь, — бросила я через плечо, — Я не твой смертный приговор. Я твой... сюрприз с сюрпризом внутри. И когда ты его распакуешь, черт тебя побери, ты об этом пожалеешь.

С этими словами я гордо направилась за стражником, мысленно составляя план мести. Пункт первый: выяснить, как вернуться домой. Пункт второй: если не выйдет — устроить в этом дворце такой хаос, чтобы у императора закружилась голова. Пункт третий: персонально для его величества — найти способ настучать по его самодовольной ухмылке. И не важно, что прямо сейчас я была в кружевах и босиком, а он — на троне. Время всё расставит по местам.

«Ну, Владик, — грустно подумала я, — Прости. Твой подарок не только доставили не по тому адресу, но и, кажется, приняли на изучение в лабораторию. Но если они думают, что я буду вести себя прилично, они ошибаются. Очень скоро я покажу этому Властелину, кто здесь настоящая кошка с характером. И, возможно, оставлю пару царапин на его троне — для начала».

Глава 2: Золотая клетка, стальные когти и ночные гости

Меня привели в «покои Надежды». Ирония в названии была такой же очевидной, как и то, что сбежать мне не светит. «Покои» оказались не банальным люксовым номером, а целым дворцом роскоши, будто созданным для того, чтобы убаюкать настороженность и лишить воли. После моей квартиры-студии, где ванная совмещалась с туалетом, а кухня с гостиной, это было как переехать из собачьей будки в королевский дворец.

Комната была огромной. Пол утопал в мягких коврах, на которых были вытканы сложные орнаменты. В центре стояла кровать размером с теннисный корт, застеленная шелками и бархатом. На стенах висели гобелены, изображавшие не драконов, а что-то пасторальное: пастушков, нимф, единорогов… Словно кто-то решил: «Девушка, значит, любит цветочки и рюшечки». Ошибочка. Но гвоздём программы стала ванная, точнее, то, что я поначалу спутала с бассейном. Целая мраморная чаша, встроенная в пол, с золотыми кранами в виде дельфинов, из пастей которых струилась горячая вода. Джакузи моей мечты и рядом не стояло.

«Ну, тюрьма так тюрьма, — громко констатировала я, оглядывая свои владения. — Сойдет. Только телевизора не хватает. И холодильника. И микроволновки, чтобы пиццу разогревать».

Мои провожатые, два здоровенных лба в латах, молча удалились, осторожно притворив за собой массивную дверь. Я не стала проверять, заперта ли она. Ответ был очевиден.

Спустя примерно четверть часа раздался скрип двери. На пороге появилась юная девушка лет восемнадцати. В простом сером платье, с большими, полными испуга глазами, она несмело вошла, держа в руках поднос с едой.

— Ваша… ваша светлость…, — пролепетала девушка, не смея поднять взгляд.

— Я не светлость, а Юля. Просто Юля, — мягко поправила я. — И говорить можешь в полный голос, не бойся.

— Вам… вам пищу подали, — она осторожно поставила поднос на стол.

На нём красовался жареный цыплёнок, овощи и ломоть хлеба. Пахло съедобно.

— Спасибо, — кивнула я. — А тебя как зовут?

— Лира, — едва слышно ответила она.

— Лира — прекрасное имя. Скажи, тут кто‑нибудь носит штаны? Ну, такие, удобные, для дел?

Девушка уставилась на меня, словно я вдруг заговорила на драконьем языке.

— Штаны? Но… это же мужская одежда…

— Понятно. Провал. Ладно,— я окинула комнату взглядом в поисках хоть чего‑то пригодного для носки. —Слушай, Лира, может, найдешь мне что‑нибудь… попроще? Не пышное платье, а что‑то, в чём можно двигаться? А пока… во что мне можно переодеться?

Лира без слов протянула мне струящийся шелковый халат, висевший рядом с кроватью.

— Это пеньюар, для отдыха, — пояснила она.

Пеньюар. Уже лучше. Я накинула его поверх своего наряда и ощутила, как прохладный шёлк нежно обнимает кожу. Длинные рукава, подол до пят… Почти спортивный костюм. Почти. Зато теперь я могла принять боевую стойку, не рискуя продемонстрировать всему дворцу то, что предназначалось исключительно для Влада.

— Выглядит… удобно, — протянула я, кружась перед воображаемым зеркалом. — Конечно, до настоящих спортивных штанов ему как до луны. Но спасибо, Лира. Маленькие победы — уже победы.

Ощущение лёгкости от новой одежды слегка приподняло настроение, и я с аппетитом принялась за цыплёнка. Он оказался на удивление вкусным — сочные кусочки таяли во рту, ненадолго отвлекая от тревожных мыслей. Лира тем временем так и стояла у стены, будто приклеенная, не решаясь ни шагнуть, ни сесть. Её напряжённая поза и настороженный взгляд выдавали крайнюю степень смущения.

— Ты можешь не стоять, — сказала я с полным ртом. — Присаживайся. Расскажи, что тут у вас вообще происходит.

— Мне нельзя, — она чуть не взвизгнула от ужаса. — Со мной… будут. Если я нарушу этикет…

В её глазах плескался такой животный ужас, что мой внутренний боксёр мгновенно оценил ситуацию: опасность здесь не в криках или угрозах, а в чём-то куда более абсолютном.

— Кто будет? Тот, царь ваш, угрюмый? — спросила я, хотя уже догадывалась о ответе.

— Его Величество Император Аррион, — прошептала она с благоговением, смешанным со страхом. — Или... или стража. Накажут.

Словно по волшебному звонку (а может, по менее волшебному — по доносчику), дверь вновь распахнулась. На пороге возник он. Уже без короны, но всё столь же величественный, будто сама аура власти заменяла ему царские регалии. Вместо парадного камзола — сдержанная, но безукоризненно дорогая одежда: тёмно‑зелёный дублет подчёркивал стать, а штаны, заправленные в высокие сапоги, придавали облику чуть вольную, почти военную небрежность.

Его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользнул по мне, задержался на нелепом пеньюаре, потом переместился к подносу. Там остывали остатки трапезы, которую я поглощала с аппетитом солдата после многодневного марша — без церемоний, зато с искренним удовольствием.

— Оставь нас, — бросил он Лире, даже не удостоив её взглядом.

Та пулей выскочила из комнаты.

Аррион неспешно прошелся по покоям, словно тигр, изучающий новую клетку в зоопарке. Его пальцы легли на резную спинку кресла с таким видом, будто он проверял, достойно ли оно принять его императорскую пятую точку.

— Ну что, кошечка, — протянул он, — Освоилась в своих апартаментах? Не смущает отсутствие когтеточки?

— Как рыба в воде, — парировала я, смачно облизывая пальцы. — Если рыба, конечно, плавает в бассейне из чистого золота с дурацкими единорогами на стенах. Только воду хлорировать надо. И Wi-Fi провести. Без мемов с котиками как-то грустно.

— Ва-ай-фа-й? — он растянул слово, словно пробуя на вкус экзотическое блюдо. — Это что, новое заклинание?

— Заклинание от скуки, царь. Но тебе не понять, — я вздохнула. — Слушай, Аррион, давай без фокусов. Я тут чисто по ошибке логистики. Порталы, магия... На моей улице даже фокусник с кроликом не появлялся. Мне бы домой — у меня там парень в недоумении сидит, суши остывают, а я тут в золотой клетке с единорогами торчу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Твои кулинарные и сердечные драмы меня не волнуют, — отрезал он, внезапно оказываясь напротив меня. — Ты возникла в моих покоях при обстоятельствах, которые даже мой главный маг назвал «чертовски подозрительными». Ты можешь быть оружием моих врагов.

— Ага, — фыркнула я. — Секретное оружие: девушка в костюме кошечки, вооруженная до зубов... кружевами. Мой план был гениален: спрятаться в коробке и надеяться, что враг окажется настолько любезен, чтобы вскрыть меня прямо в тронном зале. Почему-то раньше никто не додумался!

— Твоя наглость либо признак идиотизма, либо невероятной самоуверенности, — заметил он, прищурившись.

— Второе, — выпалила я, задрав подбородок так, что аж шея хрустнула. — Всегда второе. И если бы ты видел, во что я превращаю боксерские груши...

И тут мир перевернулся. В прямом смысле.

Одним стремительным движением он опрокинул меня на кровать, прижав к шелковистому покрывалу. Его ладони сомкнулись на моих запястьях, словно кованые браслеты, а тяжесть тела надёжно пригвоздила меня к матрасу. Я рванулась, пытаясь освободиться — тщетно. Чертовски сильный тип для монарха.

— Второе..., — его губы оказались в сантиметре от моих, дыхание обжигало. — Значит, ты осознаешь, с кем играешь. Но продолжаешь совать палки в клетку с тигром.....

Одной рукой он по‑прежнему крепко удерживал мои запястья, а вторая неспешно скользнула вдоль моей руки, прокладывая путь к шее. Под спиной захрустела роскошная парча, где‑то в стороне раздался тонкий звон — видимо, опрокинулся и разбился бокал. Адреналин хлынул в кровь, опьяняя сильнее самого изысканного вина.

Именно в этот момент я совершила резкий рывок. Правая рука, ловкая и неуловимая, выскользнула из‑под его хвата, и пальцы мои впились в его запястье — то самое, что покоилось у моей шеи. Я не пыталась оторвать его руку, просто сжала с такой силой, что кости затрещали.

— ....Надеешься, что он тебя только полижет? — закончил он фразу, но в его глазах промелькнуло удивление.

— Нет, — выдохнула я, не ослабляя хватки. — Я проверяю, насколько толстая у этого тигра шкура. И сколько понадобится царапин, чтобы ты зашипел.

Его пальцы слегка сжали мою шею — предупреждающе.

— Осторожнее, кошечка. Некоторые тигры сначала играют с добычей..., — он наклонился так близко, что наше дыхание почти слилось воедино, — А потом разрывают на части.

— Отлично! — я оскалилась. — А я обожаю разрывать ожидания. Особенно мужские.

Воздух сгустился до состояния взрывчатки. Где-то упала последняя капля воска с свечи. А Аррион все не двигался, изучая мое лицо с видом гурмана перед изысканным блюдом.

— Кто ты такая? Настоящее имя. Откуда.

Его хватка на моей шее ослабла, превратившись в странный, почти ласковый охват. Мои пальцы в ответ всё так же впивались в его запястье, но уже не чтобы отбросить, а чтобы почувствовать — ощутить под кожей твёрдый ритм его крови, скрытую мощь, которую он сдерживал, и ту же настороженную близость, что висела в воздухе между нами.

— Юля. Юлия, если по паспорту, — выдохнула я, не отводя взгляда. — А в остальном... я просто умею драться. Очень хорошо.

— Драться? — он фыркнул, и его дыхание коснулось моих губ. — Кулаками? Примитивно. Грубая сила.

— Зато честно, — ухмыльнулась я. — В отличие от магии. Или от того, чтобы прижимать женщину к кровати без её согласия.

Тишина в покоях стала густой и тягучей. Аррион не шевелился, но его взгляд жил собственной жизнью: он скользил по моей коже, тяжёлый и пронзительный, будто пытался прощупать каждый изгиб, отыскать малейшую трещину в броне. В этом молчании читалось невысказанное: он изучал, оценивал, искал уязвимые точки — не спеша, методично, точно зная, что время теперь принадлежит ему.

— Я мог бы заставить тебя говорить, — прошептал Аррион, — Один жест — и твой разум будет у моих ног.

Сердце ёкнуло, отдавая в виски короткой, панической дробью. Магия. Вот оно, его настоящее оружие. Но я не из тех, кто пасует перед угрозами, даже магическими. Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти бездонные карие колодцы, и поставила на кон все свое наглое отчаяние.

— Попробуй. Только не удивляйся, если после этого твои мысли будут подпрыгивать в такт моему апперкоту.

Его губы дрогнули в едва уловимой улыбке. Не доброй — опасной и одобрительной одновременно. Казалось, воздух вокруг нас зарядился статикой перед грозой.

Внезапно его хватка ослабла. Но вместо того чтобы отстраниться, его свободная рука нашла мою — ту, что все еще сжимала его запястье, и силой, но без резкости, отвела ее в сторону. Его пальцы сплелись с моими, прижав мою ладонь к шелку, а его большой палец, грубый и горячий, медленно, почти с нежностью, провел по сбитой костяшке, прижимая мою руку к постели. Это прикосновение, странное и неуместное в данной ситуации, обожгло сильнее, чем любой удар.

— Ты останешься здесь — до тех пор, пока я не решу, что с тобой делать, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, в котором, однако, таилась недвусмысленная угроза. — Но запомни одно: ты не гостья в этих стенах. Ты — мой гриф. И я ещё не решил, стоит ли тебя приручать... или лучше сломать.

Он приподнялся, слегка ослабив давление, но по‑прежнему нависал надо мной, заполняя собой всё пространство — словно сама тень его власти простиралась вокруг, не оставляя места для бегства.

— Ошибаешься, — выпалила я, чувствуя, как горит кожа там, где он касался меня. — Я не гриф. Я — твой личный кошмар. И, кажется, тебе начинает нравиться, как я царапаюсь.

Аррион медленно, словно против собственной воли, поднялся с кровати и выпрямился во весь рост. Теперь он смотрел на меня сверху вниз — властный, неумолимый, с этой едва уловимой, опасной тенью улыбки на губах.

— Может быть, — произнёс он неспешно, взвешивая каждое слово. — Но ночные кошмары всегда заканчиваются с рассветом. А рассвет… наступает лишь по моей воле.

С этими словами он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но абсолютным щелчком, словно захлопнулась крышка гроба моей прежней жизни.

Тишина обрушилась мгновенно — густая, осязаемая, наполненная эхом его шагов, уже растворившихся в коридоре. В этой тишине я осталась одна со своими мыслями, которые метались, как птицы в клетке.

А потом на меня обрушился запах — его запах. Тёплое дерево, горьковатый дым, тягучий тёмный мёд и что‑то ещё — острое, колючее, неуловимое… магия, навсегда въевшаяся в кожу. Лёгкий шлейф вина. И моё собственное дыхание — предательски учащённое, рваное, выдающее волнение.

Он ушёл, но его присутствие не спешило покинуть это пространство. Оно всё ещё витало в воздухе, окутывая меня невидимой сетью воспоминаний, цепляясь за каждую тень, за каждый угол, словно отказываясь отпускать.

Я лежала на смятом шелке, вжавшись в матрас, и слушала, как сердце колотится о рёбра, будто хочет вырваться наружу. Тук-тук-тук. «Сломать. Приручить». Эгоистичный, самовлюблённый индюк. Обращался со мной, как с опасной диковинкой. И от этого осознания внутри поднималась волна протеста — я не диковинка. Не игрушка. Не объект для экспериментов.

«Ладно, Юль, — прошипела я в пустоту. — Сидеть и трястись — не наш метод. Наш метод — драться. Значит, надо готовиться к драке».

С силой пнув ногой шелковое покрывало, я спрыгнула с кровати. Адреналин всё ещё гудел в крови, требуя выхода. «Личный кошмар», — повторила я про себя, начиная метаться по комнате. Пусть он не спит. Пусть ему снится моя улыбка перед левым прямым.

Но злость — плохой советчик. Её нужно обуздать, направить в нужное русло. Я резко остановилась и сделала несколько резких, коротких ударов в воздух — джебы, хуки, апперкот. Мышцы, привыкшие к дисциплине, ответили чёткими, выверенными движениями.

«Всё под контролем, — говорило мне тело. — Мы умеем это. Мы делали это тысячу раз». Но мозг парировал: «Ты никогда не делала это в другом мире, против магии, в пеньюаре и босиком».

План. Нужен был чертов план. Первым делом — осмотр поля боя, то есть моей позолоченной тюрьмы.

Я отшвырнула в сторону присланное струящееся платье. Красиво, конечно, но в этом можно только эффектно упасть. Осталась в пеньюаре — хоть какая-то свобода движений.

И началась инвентаризация. Ваза? Хрусталь. Легче пера, разобьётся о любую броню. Канделябры? Привинчены к стенам намертво. «О, — ехидно подумала я, — Тут явно был опыт с буйными пленниками.». Столы, кресла — всё монументальное, несдвигаемое. Ничего, что могло бы стать увесистой дубиной. Даже посуда была какая-то хлипкая, декоративная.

В итоге, исчерпав запасы ярости и тактического гения, я забралась на кровать, поджав под себя ноги. Глаза жгло от усталости, но стоило их закрыть — и сразу Влад. Его растерянное лицо. Остывающие суши. Полиция, которую он наверняка уже вызвал. Потом — другое лицо. Надменное, с карими глазами, полными холодного интереса. «Рассвет наступает по моей воле».

«Посмотрим, ублюдок, — мысленно проскрежетала я. — Посмотрим, чей рассвет окажется жарче».

Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным и прерывистым. Я бежала по бесконечным тёмным коридорам, а за спиной, неотступно, настигала его тень. И отовсюду доносился тот самый, бархатный и ядовитый голос: «Кошечка...»

Именно сквозь этот липкий, тревожный сон пробился первый звук.

Не скрип. Не шаг. Даже не шорох.

Это было тихое, мокрое шипение — будто сама тьма выпустила воздух. Звук пустой скорлупы. Звук того, что подкрадывается.

Мой боксерский инстинкт, тот самый, что всегда будил меня за секунду до гонга, сработал мгновенно. Глаза распахнулись сами, задолго до того, как пробудилось сознание.

В полумраке комнаты, у самой двери, шевелилась тень. Не лежала — пульсировала, копошилась, словно живое существо. Плотная, маслянистая пелена медленно растекалась по стенам, поглощая тусклый свет, пробивающийся сквозь окно.

Из этой тьмы выступили двое. Их чёрные обтягивающие комбинезоны сливались с окружающей тьмой, делая фигуры почти неразличимыми. Лица скрывали маски — лишь глаза, плоские и бесстрастные, как у рептилий, сверкали холодным, нечеловеческим светом. В руках они держали короткие матовые клинки, лишённые отблесков, — оружие, созданное для бесшумной смерти.

Они двигались беззвучно, словно призраки, точно сами тени обрели форму. Ни шороха, ни вздоха — только мерное скольжение тёмных силуэтов в застывшем ночном воздухе.

Сердце заколотилось в грудной клетке, но на этот раз не от страха, а от ярости. Так вот как тут «заботятся» о пленницах? Ночные визитеры с ножами? Значит, Аррион либо лжец, либо у него самого тут не все чисто.

Одна из теней отделилась от сумрачного сгустка и бесшумно скользнула к кровати, вторая же замерла у двери, настороженно наблюдая. Их уверенность граничила с самоуверенностью — они явно считали себя хозяевами положения.

Я лежала, притворяясь спящей, размеренно дыша, но каждая мышца была натянута, как струна перед ударом. Сквозь полуприкрытые ресницы следила за приближающейся фигурой. Пять шагов… три… Он завис у кровати, словно призрак, клинок в его руке был нацелен в мою сторону.

В этот миг я начала действовать.

Рывком перекатившись через край кровати, я оказалась на полу. Рука сама потянулась к единственному, что было в досягаемости — к той самой хрустальной вазе с цветами на прикроватном столике.

Одно молниеносное движение: хват за горлышко, короткий замах — и точный бросок.

Ваза, плавно вращаясь в воздухе, преодолела метр дистанции и с глухим, щелчком врезалась в висок первого наёмника. Он даже не вскрикнул, просто безвольно осел на пол, как подкошенный.

Тишина взорвалась осколками напряжения. Вторая тень, застигнутая врасплох, на долю секунды застыла в оцепенении. Этого мига мне хватило.

Я рванулась вперёд — стремительно, как выпущенная стрела. Прежде чем он успел вскинуть клинок, мой кулак уже нёсся к его горлу. Левый прямой — в него я вложила всё: неистовую ярость, отчаянную решимость и годы изнурительных тренировок. Удар пришёлся точно в кадык. Раздался тихий, жуткий хруст. Наёмник захрипел, судорожно вцепился в горло и, задыхаясь, рухнул на пол.

Всё произошло молниеносно — не дольше семи секунд.

Я замерла над двумя неподвижными фигурами, с трудом выравнивая дыхание. В горле застыл тугой ком, а кисть пульсировала острой болью — удары голыми костяшками по твёрдым костям никогда не проходят бесследно.

Но они были живы. Оба.

Именно в этот момент до меня донеслись первые звуки из-за двери – приглушенные крики, лязг стали о сталь, тяжелые шаги. Борьба. Не только ко мне пожаловали. Значит, это была скоординированная атака на весь этот чертов «золотой» этаж. Дверь в покои с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

На пороге, освещенный отблесками факелов и в дымах пороха (или чего-то похожего), стоял Аррион. Его темный халат был распахнут, обнажая грудь, на виске краснела свежая ссадина. Руки были сжаты в кулаки, и от них, казалось, еще струился сгущенный полумрак, остаточное свечение только что выпущенной магии, пахнущее озоном и гневом. Его глаза, дикие и яростные, метнулись по комнате, выхватывая из полумрака двух тел на полу, осколки хрусталя, и наконец — меня. Вся его поза кричала о только что отгремевшей буре, которую он принес с собой в дверной проем.

Он замер на миг, его взгляд, только что бушевавший, резко сфокусировался. Не на телах — на мне. Стоящей посреди этого хаоса, босой, в изорванном пеньюаре.

— Живая? — вырвалось у него с неподдельным, чистым удивлением, которое пересилило даже гнев. Он шагнул внутрь, его взгляд прилип к моим рукам, к сбитым, окровавленным костяшкам, затем скользнул к распростертым теням. — Но… как? Их невозможно просто… ударить. Их нужно рассеять заклятьем…

Его рука — тяжёлая, пульсирующая остаточной энергией — легла на моё плечо и резко, без намёка на мягкость, развернула к дрожащему свету факелов. Пальцы скользнули вниз, к моей окровавленной кисти.

Он поднял её не как драгоценность, а как исследователь, который держит редкую находку — с холодным любопытством, будто перед ним не человеческая рука, а древний предмет, хранящий в себе неразгаданные тайны. Аррион внимательно рассмотрел сбитые суставы, царапины, каждую ссадину.

Затем его взгляд метнулся к бесчувственным наёмникам, лежащим неподалёку, — быстрый, цепкий, как у следователя, сопоставляющего улики. В этом взгляде читалась молчаливая сверка доказательств, поиск закономерностей, выстраивание цепочки событий по едва заметным следам.

— Ты… не шутила? — наконец произнес он, и в его бархатном голосе не осталось ни капли прежней насмешки. Было голое, почти неуместное изумление. Он смотрел на меня, на осколки, на тела, с видом человека, который только что обнаружил, что вода горит, а земля — плоская.

— Ни всплеска энергии. Ни единого слога заклинания, — продолжил он тихо, будто разговаривая сам с собой. — Только… эти хрупкие кости. Которые, как выясняется, способны крушить другие кости.

Я выпрямилась во весь рост, чувствуя, как адреналин придает моим словам стальную, почти дерзкую твердость. Боль в руке стала знаком отличия.

— А я что говорила, котенок? — усмехнулась я, глядя ему прямо в глаза. — Я — не тот сюрприз, который можно просто распаковать и забыть.

Его взгляд наконец встретился с моим, и в этих бездонных, карих глазах что-то переломилось. Ярость не угасла — она преобразовалась. Отступила, уступив место чему-то куда более опасному и цепкому. Холодному, хищному интересу. Так смотрят на невиданное оружие, которое только что само себя проявило.

— Уберите этот мусор, — бросил он через плечо стражникам, не отводя от меня взгляда ни на миллиметр. — И передайте Виктору: охрану утроить.

И лекаря. К рассвету она должна быть цела.

Он шагнул ближе, и его тень снова накрыла меня, но на этот раз в ней чувствовалась не угроза, а присвоение.

— Всё интереснее и интереснее…, — протянул он тихо, его пальцы все еще сжимали мою кисть, но теперь это не было изучением, это была метка. — С рассветом, моя дикая кошка, мы определим твою истинную ценность. Ты только что доказала, что один твой кулак стоит дороже целого легиона моих магических защитников...., — его губы тронула холодная, беззвучная улыбка, от которой по спине пробежал мороз. — А я, знаешь ли, всегда плачу щедро за то, что нельзя купить ни за какое золото.

Он резко отпустил мою руку, развернулся и вышел. Дверь закрылась с глухим, окончательным стуком, словно поставив точку в разговоре. Я осталась стоять среди осколков и тел, но на смену ярости пришло острое, трезвое осознание.

«Вот черт. Кажется, я только что с блеском прошла собеседование на должность „человеческое оружие“ в личную коллекцию высокомерного тирана. И, судя по его глазам, меня взяли.»

Это не было поражением. Это была новая игровая доска. И фигура на ней под названием «Юля» внезапно оказалась не пешкой, а… черт его знает, кем. Кем-то, чей ход только начинается. И самое ужасное — теперь мне было чертовски интересно, во что именно я, по собственной глупости и силе кулаков, вляпалась на этот раз.

Глава 3: Сделка с Императором

Рассвет в этом мире оказался коварным. Он не наступал плавно, размывая ночь акварельными красками. Он врывался в окно резким, холодным лучом, который ударил мне прямо в глаза, словно выговор за всю ночную деятельность. Проснулась я не отдохнувшей, а с ощущением, будто провела десять раундов с тенью — и, что обидно, проиграла по очкам.

Мои руки ныли знакомой, почти уютной болью. Сбитые костяшки были аккуратно перевязаны тонкой, невесомой тканью, которая странно притупляла боль. Лекарь, судя по всему, приходил, пока я спала тяжёлым, мёртвым сном после адреналинового краха. Рядом на столике стоял кувшин с водой и лепёшка, пахнущая мёдом и чем-то травяным.

«Покормить и залатать ценный актив», — ехидно подумала я, садясь на кровати и с аппетитом вгрызаясь в завтрак. Пусть думают, что я смирная.

Не успела я допить воду, как дверь открылась. Не Аррион. Двое стражников в более лёгких, но не менее грозных доспехах.

— Его Величество ожидает вас, — отчеканил один, и это не было приглашением. Это был приказ, упакованный в три слова.

Вот как? Ждать изволит? Ну что ж.

Я медленно, с наслаждением, допила последний глоток. Кувшин занял своё место на столике. А потом — о, блаженство! — я потянулась так, что суставы отозвались характерным похрустыванием. Стражи переглянулись, явно недоумевая.

— Да-да, уже иду, — сказала я, не двигаясь с места. — Только вид у меня, прямо скажем, не представительный. После ночного приёма гостей. Нельзя же предстать перед императором в помятом пеньюаре и с кровью под ногтями, верно?

Я величественно (ну, почти) поднялась и, демонстративно игнорируя стражей, направилась к мраморной «ванне» — проверить, не просто ли она для красоты стоит. И о чудо! Вода оказалась тёплой — не от огня, а будто сама по себе, словно камни на дне тайно подрабатывали обогревателями.

«Магия? Ну хоть что‑то в этом замке работает как надо!» — мысленно похвалила я неведомых сантехников‑чародеев.

Погрузившись в воду, с наслаждением смывала с себя ароматы ночного приключения: страх, пот и чужую кровь — прямо как в дешёвом боевике. Потом занялась маникюром — щипчики на столике оказались на удивление изящными. Голову помыла странным зельем с запахом трав и мёда (видимо, местный аналог шампуня). А потом, пока сушила волосы у окна, с удовольствием слушала, как за дверью караул начинает нервно перетаптываться от нетерпения.

«Пусть ждут, — злорадствовала я про себя. — Пусть этот самодовольный «котёнок» постучит пальцами по трону. Меня не торопят».

Наконец, чистая и от этого уже чувствующая себя человеком, а не загнанным зверем, я подошла к груде одежды, которую принесли вместо моих вещей. Там были платья. Много платьев. Все — дико неудобные на вид.

Я перебрала несколько. Одно — цвета увядшей розы, с таким количеством юбок, что в нём можно было спрятать небольшую армию. Второе — небесно-голубое, с рукавами, похожими на крылья летучей мыши. «Чтобы взлететь от скуки, наверное», — фыркнула я. Третье — тёмно-зелёное, строгое, но со шлейфом. Идеально, чтобы за него же и зацепиться.

И тут мой взгляд упал на платье, висевшее чуть в стороне. Оно было… алым. Ярким, как свежая кровь или спелая земляника. Без лишних оборок, с относительно простым кроем, но с корсетом и длинными, узкими рукавами. И самое главное — оно выглядело так, словно бросало вызов всему этому пастельно-пасторальному убранству комнаты. Оно кричало. Оно было дерзким. Оно было

моим.

«А что, — подумала я с усмешкой, — Если уж быть диковинкой, так быть ею на полную катушку. Пусть запомнят».

Облачиться в это оказалось квестом. Корсет, коварно устроившийся на спине, категорически отказывался поддаваться моим манипуляциям. Десять минут отчаянного извивания, шёпота непечатных заклинаний — и вот я уже торжественно распахиваю двери перед стражами, протягивая им шнурки с видом утопающего, вручающего спасательный круг.

— Помогите. Только не перетягивайте — мне ещё дышать сегодня планируется, — вежливо попросила я.

Лица стражей превратились в живую картину «Смущение и ужас в одном флаконе». Но приказ «доставить» был явно важнее придворного этикета. Один из них, краснея до кончиков ушей, с видом человека, разминирующего бомбу, зашнуровал корсет. Я сделала пробный вдох. Терпимо. Движения скованы, но руки свободны. Почти как в боксёрских бинтах, только красивее.

— Ведите, — величественно кивнула я, чувствуя себя идиоткой в этом алом пятне, но начиная получать от этого странное удовольствие.

Дорога до кабинета императора оказалась отдельным, крайне утомительным квестом. Меня вели не просто коридорами — меня вели парадными коридорами. Видимо, стратегия была проста: либо впечатлить до состояния овоща, либо запутать настолько, чтобы я навсегда забыла, с какой стороны у двери ручка.

Я плелась следом, а вокруг разворачивалась каменная симфония в стиле «Мой предок — бог, а ты — пыль». Потолки такие высокие, что, кажется, на них обитают отдельные виды птиц, ещё не открытые наукой. Фрески, на которых мускулистые мужи в латах (явно предки Арриона) побеждали то драконов, то уныние, то особенно наглых крестьян. Колонны из мрамора с золотыми прожилками — видимо, чтобы было на что опереться, когда осознаешь всю бренность бытия перед лицом такого величия. И тишина. Не комфортная, а гулкая, давящая, как одеяло из свинца.Нарушали её только эхо наших шагов, да раздражающе громкий стук моих каблуков по отполированному до ослепительного блеска полу. Каждый звук отдавался эхом, будто я шла не по коридору, а по залу суда, где вот-вот вынесут приговор.

«Ничего себе хоромы, — ворчала я про себя, ковыляя в туфлях, которые явно были созданы для сидения на троне, а не для пеших прогулок. — Туалет тут, наверное, ищут по карте с компасом. И прилагающимся магом-проводником. Как они тут все не свихнулись от вечной, прости господи, величавости?»

Из арочных галерей, украшенных гобеленами с охотничьими сценами (опять эти единороги!), на нас косились придворные. Мужчины в камзолах с таким количеством кружев, что они напоминали взбитые сливки с лицом. Дамы в платьях, от которых мой алый наряд казался образцом пуританской скромности — у них были целые паруса, фермуары и перья. Они перешёптывались за веерами, и их взгляды — любопытные, осуждающие, высокомерные — скользили по мне, словно холодные капли дождя по стеклу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Ах, смотрите-ка, новая забава нашего повелителя, — мысленно переводила я их немые диалоги. — Дикарка в платье цвета греха. И без должного количества оборок. Как вульгарно. Не продержится и недели».

Мой взгляд поймал одного из них — мужчину лет тридцати с небольшим, с холёным, гладким лицом профессионального царедворца и осанкой, выдававшей человека, уверенного в своём праве эту осанку иметь. На бархатном камзоле — золотая цепь с каким-то хищным зверем. Его глаза, встретившись с моими, не просто скользнули — они

оценивали. Быстро, цинично, как товар на рынке. И губы дрогнули в лёгкой, презрительной полуулыбке.

Я невольно выпрямилась, чувствуя, как спина сама собой напрягается в ответ на этот немой вызов. Пальцы под шелком рукавов не сжались в кулаки — они лишь слегка сгруппировались, привычным движением готовые к работе. Мозг, заточенный на оценку угроз, мгновенно выдал холодный, чёткий вердикт: «Позёр. Опасный, но пока только позёр. Любит быть первым псом в своём загоне.»

Мысленно я наградила его меткой «Потенциальная проблема №1» и позволила уголку собственного рта дрогнуть в едва уловимой, понимающей усмешке.

«Ну что, красавчик? — прошелестело где-то на задворках сознания. — Любуешься новым экспонатом в зверинце своего повелителя? Будь осторожен. Некоторые экспонаты… кусаются».

Наконец мы свернули в сравнительно более узкий, но от того не менее роскошный коридор и замерли перед двустворчатыми дверьми из тёмного, почти чёрного дерева, украшенного серебром. Один из стражников, не глядя на меня, толкнул тяжёлое полотно.

Вместо ожидаемого мрачного кабинета с кипами бумаг и глобусами, я попала в… солярий для божества. Огромную, залитую утренним солнцем комнату с панорамными окнами от пола до потолка, за которыми открывался вид на террасный сад, вздымающийся ярусами к самому небу. Воздух пахнул кофе, свежей выпечкой и… спокойствием. В центре на ковре, затмевающем своими размерами футбольное поле, стоял стол, накрытый для завтрака. И за ним, спиной к окну, сидел император, то есть царь, то есть наряженный индюк.

Он был не в парадном камзоле, а в простой, но безупречно сидящей тёмно-серой рубашке, обтягивавшей достаточно, чтобы я, как человек, знакомый с анатомией, моментально оценила картину.

Широкие плечи, переходящие в рельефные, но не перекачанные бицепсы, чётко обозначенные даже в покое. Рубашка, расстегнутая на две пуговицы у горла, открывала сильную шею и ключицы. Рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья с прорисованными сухожилиями и жилистые, умелые кисти. Спина прямая, плечи расправлены – осанка человека, который либо много тренировался с оружием, либо просто родился с чувством собственного превосходства, вросшим в позвоночник.

«Ну что ж, — мелькнула у меня ехидная, сугубо профессиональная мысль, — Для индюка он сложен неплохо. Не мешок с костями. Интересно, эта форма только для вида, или он и правда может дать сдачи?»

В его руке был свиток, который он, услышав скрип дверей, отложил в сторону. Его глаза, поднялись на меня, и в них, как и вчера, плескалась та же смесь ленивого любопытства и готовности в любой момент перейти в атаку.

— Ах, вот и наша заплутавшая звёздочка, — произнёс он, его бархатный голос был слаще утреннего мёда и острее только что отточенного кинжала, — Мы уже начали было думать, что ты решила обосноваться в тех покоях на постоянной основе. Или снова устроила приватный приём?

Я вошла в комнату, позволив двери закрыться за моей спиной с мягким щелчком. Взгляд скользнул по столу, ломящемуся от угощений, потом по пустым креслам, и наконец вернулся к нему.

— «Мы»? — переспросила я, нарочито медленно обводя комнату взглядом. — Ты и твоё раздутое самолюбие? Потому что больше тут, кажется, никого. Или у тебя под столом ещё советники притаились?

Не дожидаясь приглашения, я плюхнулась в кресло напротив, с грохотом отодвинув его по мраморному полу. Звук скрежета был таким же неприятным и громким, как и моё настроение после бессонной ночи. Шелк платья недовольно захрустел, протестуя против такой бесцеремонности.

Солнечный свет, заливавший столовую, играл на позолоте рамы с изображением какого‑то унылого предка, искрился в хрустальной вазе с незнакомыми синими цветами и ласкал мои ноги — вернее, те части ног, что были не прикрыты жутко неудобными шелковыми туфлями на каблуке, которые я, едва скрывшись за массивной столешницей, тут же скинула под стол. Божественное облегчение! Пальцы тут же с наслаждением распрямились, а пятки с удовольствием потерлись о прохладный, отполированный до зеркального блеска пол.

«Вот это жизнь

, — блаженно подумала я, потирая одну ступню о другую.»

— Что насчёт приёма… — продолжила я, с наслаждением протягивая руку к плетёной корзинке, откуда доносился тот самый божественный запах. — Если считать приёмом ванну, где вода греется сама собой (я всё ещё в восторге, кстати), и эпическую битву со шнуровкой этого корсета, то да. Принимала. Страшно интересно. Особенно момент, когда я пыталась дотянуться до шнурков на спине. Думала, позвонки треснут. А теперь я здесь. Голодная. И, честно говоря, всё ещё немного злая на тот факт, что меня пытались порезать прошлой ночью. Как-то не вписывается в концепцию «надежды», знаешь ли? Так что, если у тебя есть что сказать, говори. А я пока буду есть. Убийственный аппетит, — я уже отломила пухлый, тёплый краешек круассана, — Лучшее последствие стресса.

Я впилась зубами в круассан. Он оказался идеальным — хрустящим снаружи и воздушно-маслянистым внутри. Маслянистая крошка дождём посыпалась на плотную, расшитую серебряными нитями скатерть, и я с интересом наблюдала, как золотистые крошечки, ложась на благородную ткань, создают абстрактный и очень дорогой беспорядок.

« О, прекрасно. Пусть теперь отстирывает», — мысленно усмехнулась я, доедая последний кусок с почти детским удовольствием.

Аррион следил за этим актом мелкого бытового вандализма, не моргнув глазом. Но я заметила, как напряглась тонкая мышца на его идеально выбритой челюсти. Он медленно, с преувеличенной точностью, отхлебнул кофе из тёмной фарфоровой чашки, тонкой и изящной, как и всё вокруг него.

Как только чашка коснулась блюдца, раздался едва уловимый звон — но в безмолвной столовой он прогремел, словно выстрел стартового пистолета.

— Разрешишь мне говорить? — усмехнулся Аррион, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

Он резко встал из-за стола, отчего его кресло отъехало с неприятным скрипом по полу. Не отвечая и не глядя на меня, он прошёлся к огромному окну. Его движения были резкими, отрывистыми. Рука неторопливо скользнула к запястью, он поправил манжету на рубашке, разглаживая едва заметную складку. Потом замер, глядя вдаль, положив ладони на холодный камень подоконника.

« Нервный какой-то сегодня, — с лёгким удивлением подумала я, отламывая следующий кусок круассана и макая его в маленькую фарфоровую пиалу с густым, янтарным мёдом. И явно не выспался. Впрочем, как и я. Но я-то не психую и не бегаю по столовой, как тигр в клетке. Хотя могла бы… Очень даже могла бы.»

— Сегодня ночью произошла любопытная ситуация…, — наконец раздался его голос.

Я как раз смаковала сочетание сладкого мёда и солёного масла, и его слова стали своеобразным звуковым сопровождением к моему завтраку.

— Ага, я заметила, — хмыкнула я с полным ртом, разглядывая оставшуюся часть круассана с видом истинного гурмана. — Особенно ту часть, где непрошеные гости в чёрном решили, что моя спальня — это филиал местной таверны для асоциальных личностей. С играми «догони и убей». Очень «любопытно». Прямо захватывающий сюжет. На один раз.

Мои слова повисли в воздухе, словно брошенный камень в спокойную гладь воды. Я ещё не успела додумать мысль до конца, как уловила мгновенную перемену в облике императора. В его глазах вспыхнуло не просто раздражение — это был мгновенный, белый от ярости шторм. Он резко развернулся от окна, сделав один резкий шаг в сторону стола и остановился.

Секунду он просто смотрел на меня через всю комнату, и в этой тишине я физически ощутила, как температура падает на несколько градусов. Его руки, сжатые в кулаки по бокам, дрогнули. Я увидела, как между его пальцами, там, где они впивались в ладони, вспыхнул и погас слабый, сизый разряд, похожий на крошечную молнию. Воздух у окна запах озоном, как после грозы. На скуле под правым глазом дёрнулась крошечная мышца. Казалось, ещё мгновение — и его сдержанность, этот идеально отутюженный плащ королевского спокойствия, разорвётся по швам.

«О, вот оно, — с почти профессиональным интересом подумала я, чувствуя, как собственный адреналин отвечает на его молчаливый выброс яда коротким, бодрящим уколом. Наш царёк не любит, когда с ним разговаривают как с назойливым менеджером по персоналу.»

Прекрасно. Даже замечательно. Значит, его броня не столь монолитна, как кажется. Под безупречно отглаженным фасадом скрывается обычное человеческое недовольство — а это уже точка давления. А ещё там, под поверхностью, дремлет магия, готовая сорваться с цепи, стоит ему потерять самоконтроль. Любопытная деталь.

Он не закричал. Не повысил голоса. Но когда заговорил вновь, бархатные нотки исчезли без следа, обнажив холодную, отточенную сталь, пропитанную запахом озона.

— Любопытно, — произнёс он, и каждое слово падало, словно капля яда, — Что твоя… непосредственность пока служит тебе щитом. Однако уверяю — щит этот крайне тонок.

Он сделал паузу, выравнивая дыхание. Я наблюдала, как железная воля буквально втягивает вспышку гнева внутрь, замораживает её, раскладывает по полочкам. Это было почти гипнотически завораживающе — демонстрация абсолютного самоконтроля.

«Опасный противник, — отметил внутренний голос, привыкший оценивать соперников. — Такие не бросаются очертя голову. Они копят силы — и бьют наверняка».

Но зачем он терпит? Меня, такую… неудобную. Такую дерзкую. Не из-за моих прекрасных глаз же, ага-ага. Нет. Значит, ему что-то от меня нужно. Что-то, чего нет у его блестящих солдат и придворных магов. Что-то, ради чего можно проглотить даже такую наглую крошку на своём идеально отутюженном мундире и сдержать собственную магию. Интересно…

Что же это может быть?

Мысль врезалась в сознание чётче и жёстче любого тренировочного джеба: он нервничает. Серьёзно нервничает. Не просто из-за нападения, а из-за чего-то большего. Эта сорвавшаяся магия, этот взгляд, в котором на долю секунды вспыхнуло не царственное раздражение, а голая, почти паническая ярость… Отчаяние? Страх? У всесильного императора оказалась ахиллесова пята. И, кажется, я только что на неё нечаянно наступила.

Интересненько.

Значит, игра пошла не по его скрипту. И у меня на руках внезапно оказалась не пустая карта, а… возможность. Шанс. Почва для разговора на равных, а не с позиции пойманной зверушки.

Я медленно, с преувеличенным наслаждением, доела последний кусок круассана. Пальцы были липкими от мёда. Я облизала их, не сводя с него глаз. Не торопясь. Потом опустила руку на стол ладонью вниз.

— Что-то ты, царь, сегодня нервный, — голос мой был низким, без единой нотки сочувствия. — И магия у тебя какая-то… нервная. Срывается. Так обычно бывает, когда загоняют в угол. Кто это у тебя такой шустрый, а? Уже и в спальню пробирается.

Аррион не шелохнулся. Но все его тело, застывшее в идеальной, неприступной позе, на миг окаменело еще сильнее, словно его отлили из бронзы, а не из плоти.

Он не сдвигаясь с места, лишь медленно, очень медленно поднял голову. Солнце, бившее в окно за его спиной, превращало его фигуру в тёмный, почти безликий силуэт, окаймленный золотым ореолом.

— Заметно? — прозвучал его голос.Не взволнованный. Не злой. Заинтересованный. Холодно-заинтересованный. Он сделал шаг вперёд, выходя из ослепительного света. Его лицо проступило из тени — жёсткое, с новой, опасной собранностью во взгляде.

— Хорошо. Значит, инстинкты у тебя работают.

Его реакция оказалась неожиданной: вместо того чтобы занять своё место, он медленно двинулся вокруг стола. Шаги бесшумные, размеренные, словно у хищника, который неторопливо очерчивает круг, отрезая жертве пути к отступлению. Мои плечи непроизвольно напряглись, спина вытянулась в струну. Я не поворачивала головы — лишь боковым зрением следила за его перемещением, чувствуя, как нарастает напряжение в воздухе.

Он остановился прямо за моим стулом.

Я чувствовала тепло его тела, доносящееся сквозь тонкую ткань рубашки, улавливала тот же запах — дым, тёмный мёд и озон. Его тень накрыла меня с головой. Пальцы правой руки легли на резную спинку моего кресла, прямо у моего виска, обхватывая её так, будто это была не древесина, а моя шея.

— В спальню пробираются, — тихо согласился он, и его голос, насыщенный, почти вязкий, скользнул прямо в моё ухо. Дыхание обжигало кожу — настолько близко были его губы. — А ещё в винный погреб. В зал для совещаний. И не только туда. Охота идёт тонкая, Юля. Изматывающая. Не на жизнь — на терпение и рассудок.

Его левая рука поднялась и легла мне на противоположное плечо — тяжёлым, властным, но не болезненным прикосновением. В нём не было попытки сжать. Только абсолютная, неоспоримая принадлежность. Я сидела, зажатая между его рукой и стулом, а его шёпот лился прямо в ухо, обволакивая, проникая внутрь.

— Тот, кто её ведёт, не шлёт армии. Он стравливает союзников. Превращает верных людей в марионеток, не оставляя на них ни единой метки. Он знает наизусть каждый протокол, предсказывает каждый ход стражи. Его оружие — тени и шёпоты в чужих умах.

Он сделал паузу, и его губы чуть коснулись мочки моего уха. Всё моё тело вздрогнуло от разряда, смеси ярости и чего-то стыдного, тёплого.

— Но у тебя, моя дикая кошечка, душа, кажется, устроена иначе. Громче. Прямее. Как удар кулаком в челюсть. На ней не сыграть изящные мелодии. Для его игры нужны сложные души — полные тайных страхов, амбиций, слабостей. А у тебя внутри, кажется, один сплошной, прямой как копьё, принцип: «Тронешь — получишь». Просто прямолинейная ярость, которую можно только переломить. Грубо.

«Дикая кошечка». «Прямолинейная ярость».

Слова пробивались сквозь барьер настороженности, и я ловила себя на том, что они... резали правду. Неприятную, обидную, но правду. Он, кажется, понял меня быстрее, чем я сама. Вся эта возня с намёками, полутонами, придворными ужимками я и впрямь ненавидела всем нутром. Это было как бой с тенью — машешь кулаками, а бить нечего. Их правила были мне до лампочки непонятны. А то, что непонятно, обычно либо игнорируешь, либо... ломаешь в лоб, чтобы больше не мозолило глаза. Вот только кто здесь кого будет ломать — пока большой вопрос.

Мужское дыхание щекотало ухо, тяжёлая рука по‑прежнему лежала на плече, создавая невыносимо плотное, душное пространство, в котором его слова висели, словно осязаемая угроза. Я сидела неподвижно, чувствуя, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от этого навязчивого вторжения, от раздражающей близости, от всей этой игры, в которую меня втягивали без моего согласия.

Аррион выпрямился, но руки не убрал. Голос обрёл ровную, расчётливую интонацию:

— Мои маги осмотрели место нападения. И наёмников. На них были следы глубокого ментального воздействия — они даже не помнили, кто их послал. Их волю просто… заменили на приказ. Стандартная тактика Зарека.

Зарек.

Имя прозвучало впервые — чёткое, резкое, чуждое. Оно отпечаталось в памяти, словно клеймо. Враг обрёл имя.

«Не мой враг»,

— пронеслось в голове с холодной отстранённостью.

«Его враг. Чей‑то могущественный маг со сложными разборками с императором».

Информация к размышлению. Ничего более.

Но вот что в его словах задело по-настоящему: заменили волю. Меня передёрнуло. Физически. Как от вида крысы в тарелке с супом. Лишить человека его воли... Это было отвратительнее любого ножа. Грязно. Подло. Вот с этим я и имела дело вчера. Со слепым орудием.

— Но на тебе — ни следа, — продолжил Аррион, и его голос, низкий и чёткий, вернул меня из омута собственных мыслей. — Ни попытки войти в разум, ни ментальных ловушек. Ничего. Ты для его магии — слепое пятно. Пустота.

Он сделал небольшую, многозначительную паузу, и я почувствовала, как его губы почти касаются моего уха.

— Или твоя психика устроена настолько иначе, что его инструменты к ней просто не подходят. Они скользят по тебе, не находя точки входа. Твоя голова для них — гладкий камень в бурном потоке. Не за что зацепиться.

От этих слов в голове что-то щёлкнуло. Не страх. Острое, хищное любопытство. Так вот в чём разгадка вчерашнего вечера. Дело было не в том, что я сильнее. А в том, что я… чужая. Его люди были пустыми куклами, а я — нет. Не потому что я круче. А потому что моя психика, двадцать лет заточенная под ринг, под счёт ударов, под чтение микродвижений противника, оказалась для этой гнилой магии чем-то вроде несъедобного, неудобоваримого куска мяса.

«Голова — как скала». В моём мире это было бы оскорблением. Здесь, в этом безумном месте, это прозвучало как самый ценный в жизни комплимент. Горькая ирония: всё, что делало меня здесь изгоем и дикаркой, в один момент стало моей главной, неприступной бронёй. Грубая, простая психика боксёра против изощрённых придворных мелодий. Неплохой контраргумент, чёрт побери.

Аррион сделал паузу, давая мне осознать. И я осознавала.

— Вчера ты показала не просто силу, — его голос приобрёл ту самую, вкрадчиво-опасную убедительность. — Ты показала непробиваемость. Ты действовала не как придворная, не как маг, не как солдат по уставу. Ты действовала как стихия. Его стихия — тонкие нити, паутина чужих страхов. Твоя — чистый, примитивный удар. Он не может контролировать то, чего не понимает. А тебя… дикарку с кулаками… он понять не в состоянии. И это нам на руку.

Слово повисло в воздухе, маленькое и едкое, как мушка, которую хочется прихлопнуть.

«Нам»

… Какое, к чёрту, «нам»?

Я — пойманная диковинка в клетке. Он — тот, кто держит ключ. Между нами не было никакого договора, только принуждение и оценка. Это «нам» звучало так, будто меня уже вписали в его планы без моего ведома, будто моё «да» или «нет» ничего не решало. Будто я не человек, а просто новый инструмент в его коллекции, о котором он уже говорил во множественном числе: «наш молоток», «наша проблема». Это бесило.

Терпение — штука, которой у меня от природы было в обрез, — лопнуло с тихим треском. Я резко подняла голову, встретившись с ним взглядом. В груди клокотала ярость, но голос, к собственному удивлению, прозвучал ровно — только чуть хрипло, будто кто‑то провёл наждаком по горлу.

— И что? — спросила я, — Что со всем этим делать мне? Я всё поняла. Я — твой новый диковинный экспонат. Непробиваемый. Ценный. Ты потратил десять минут, расписывая, какой я уникальный экземпляр. Но так и не сказал главного — зачем я тебе, царь? Чтобы красоваться в золотой клетке и пугать гостей? Или для чего-то другого? Говори. Что ты хочешь?

Аррион слегка приподнял бровь. Маска расчётливого полководца на миг дрогнула, уступив место чему‑то более живому — искреннему удивлению, смешанному с лёгкой досадой. Видимо, он привык, что его речи выслушивают до конца в почтительном, оглушённом молчании. Моя прямая атака явно не входила в его сценарий.

Не торопясь восстановить равновесие, он сделал плавный шаг в сторону, скользнул вдоль спинки моего стула и, обойдя стол, занял кресло напротив. Устроился с той же непринуждённой властностью, с какой восседал на троне. Откинувшись на спинку, изобразил задумчивость, будто всерьёз размышлял над моим вопросом. Но в его взгляде, неотрывно прикованном к моему лицу, мелькнул стремительный, как вспышка молнии, расчёт.

— Что я хочу? — он протянул слова, позволяя им раствориться в солнечном воздухе. — Я хочу предложить тебе… положение.

Его взгляд скользнул по моему лицу, словно проверяя, уловила ли я вес каждого слога.

— Ты верно заметила — ты уникальна. Диковинка. Но диковинка полезная. Сильная. Неподвластная моему главному врагу.

Голос его стал вкрадчивым, почти певучим — как у искусного торговца, раскладывающего перед покупателем драгоценности одну за другой.

— Зачем тебе красоваться в клетке, пусть и золотой, когда ты можешь стоять у самого трона?

Он замолчал, внимательно следя за моей реакцией. Солнечный луч, пробившийся сквозь окно, озарил кружащиеся в воздухе пылинки — они мерцали, словно крошечные осколки его обещаний, рассыпанные в невесомости.

— Я дам тебе власть, уважение, богатство. Те, кто ныне смотрит на тебя свысока, будут трепетать при одном твоём появлении. Ты станешь символом. Моей правой рукой. Той, кого будут бояться сильнее, чем самого Зарека. Ведь его магия — лишь призрак, а твой кулак — реальная сила. Ты получишь доступ туда, где вершатся судьбы. И когда мы сокрушим его… твоё имя будет на устах каждого. Ты не просто выживешь в этом мире — ты вознесёшься на вершину.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в моём сознании, а затем мягко добавил:

— Что скажешь, моя кошечка из иного мира? Желаешь стать легендой?

Он не шевелился, но пространство между нами словно сжалось под натиском его воли. Воздух сгустился, стал тягучим, как сироп, и каждый вдох требовал усилий. Его предложение повисло в этой тяжёлой атмосфере — блестящее, давящее, удушающее.

Он играл на самых опасных струнах души: на жажде перестать быть жертвой и стать вершителем судеб, на стремлении превратиться из пешки в королеву. На той боевой натуре, что всегда рвётся к победе, всегда жаждет быть первой. И всё это было искусно замешано под соусом избранности, уникальности: «Ты особенная — значит, достойна служить только мне».

Внутри всё скрутилось в ледяной клубок ярости. Адреналин, знакомый по предстартовой лихорадке, ударил в виски. Он всерьез думал, что я куплюсь на это? На эти дешёвые дифирамбы и намёки на близость к трону?

Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, костяшки побелели. Я усилием воли расслабила руки, опустив их на стол — будто на переговорах особой важности. Под шёлком рукавов напряжённые мышцы ныли, протестуя против вынужденного покоя.

— Правой рукой… Легендой…, — протянула я с нарочитой задумчивостью, позволив губам растянуться в едва уловимой, скептической ухмылке. — Звучит, конечно, пафосно. Прямо как слоган для нового боевика. Но давай на чистоту, царь, — я поддалась вперед, и взгляд мой стал твёрдым, прямым, лишённым даже тени подобострастия. — Пока ты сулишь мне величие, меня ждет дома мой парень, который сейчас, наверное, звонит в полицию. Мои друзья, мои тренировки, моя свобода приходить и уходить, когда вздумается. Ты предлагаешь мне поменять это на роль цепного пса в золотом ошейнике? Пусть даже самого главного и уважаемого пса? Спасибо, не надо.

Лицо императора окаменело. Игривый блеск в глазах погас, оставив лишь холодную, отполированную пустоту. Напускная убедительность испарилась, словно утренняя роса под палящим солнцем. В глазах вспыхнуло жёсткое, раздражённое понимание: хитрость не сработала. Эта «дикарка» оказалась не так проста. Она не падка на мишуру и тщеславие.

Он медленно откинулся на спинку кресла. Тишину разорвал тихий скрип — единственный звук в этом напряжённом безмолвии.

— Ты отказываешься от великой чести, — произнёс он не как вопрос, а как холодный, почти оскорблённый факт.

— От твоей трактовки этой «чести» — да, — кивнула я, чувствуя, как гневное напряжение начинает переплавляться в холодную, четкую решимость. — От предложения стать твоей вещью, пусть и разукрашенной, — категорически. Но, кажется, я тебе нужна. И ты мне нужен мне, — я выдержала паузу. — Ты — мой единственный шанс найти дорогу домой. Значит, давай говорить как взрослые люди, а не как торговец живым товаром и наивная дурочка. Ты хочешь, чтобы я помогла тебе с этим твоим… Зареком. Я хочу, чтобы ты нашёл способ отправить меня обратно. Видишь? У нас есть зона пересечения интересов. Давай работать на этом поле. Без блёсток, талисманов и намёков на «особое положение». Чистая сделка.

Аррион молчал, пристально изучая меня. В его взгляде бушевала внутренняя борьба: мышцы на скулах то напрягались, то расслаблялись. Гнев от того, что его раскусили и отвергли, схлёстывался с холодным, расчётливым уважением к моей прямолинейности. Он привык к изощрённым придворным играм а я предложила боксерский поединок по правилам кикбоксинга. Это его задело. И, кажется, по‑настоящему заинтересовало.

— Чистая сделка, — наконец произнёс он, и в голосе не осталось ни бархатных обертонов, ни угрозы. Только трезвый расчёт инженера, оценивающего прочность нового сплава. — Хорошо. Мои условия: ты помогаешь поймать Зарека. Полный доступ, право действовать по своему усмотрению для нейтрализации угроз. Взамен я бросаю все ресурсы Империи на поиск способа вернуть тебя домой — магов, артефакты, древние свитки. Всё, что есть.

— Параллельно, — резко вклинилась я, не давая ему смаковать детали. — Не «сначала помоги, потом посмотрим». Ты ищешь, пока я работаю.

Он на миг прикусил губу, затем резко кивнул:

— Параллельно. Но…, — он поднял палец, и жест этот излучал непререкаемую власть. — Если способа не существует или его поиски затянутся на годы… ты остаёшься здесь. Пленницей. Навсегда. Твои кулаки против магии порталов бессильны. Это не угроза. Это констатация факта.

Его взгляд давил, словно пресс, пытаясь выдавить из меня слабость. Я молниеносно взвесила риски: беспросветная жизнь в золотой клетке — или опасная работа с призрачным шансом на возвращение. Выбор был очевиден. Я выпрямилась, глядя ему прямо в глаза.

— Риск принят, — произнесла я твёрдо, хотя голос чуть дрогнул от напряжения. — Но и ты рискуешь. Если я узнаю, что поиски — фикция, что ты меня обманываешь… наша сделка аннулируется. И твоя «легенда» превратится в личный кошмар, — я позволила словам повиснуть в воздухе, а затем, будто только что вспомнив, добавила с деловой непринуждённостью, — И раз уж это сделка, а не милость, обсудим мои рабочие условия. Помимо поиска портала.

Аррион медленно моргнул. Он явно ожидал покорного согласия, а не того, что сделка перетечёт в многоступенчатые переговоры. На его лбу прорезалась тонкая вертикальная морщинка.

— Условия? — произнёс он с едва уловимым вызовом в голосе, скрещивая руки на груди.

Вся его поза кричала: «Ну‑ну, удиви меня».

— Во‑первых, — отчеканила я, загибая палец и смотря ему прямо в глаза, — «Покои Надежды» — звучит красиво, но непрактично. Мне нужна комната рядом с твоими апартаментами. Не ради роскоши, а ради скорости реакции. Если кто‑то полезет в твои окна ночью, бежать через полдворца в пеньюаре будет… несколько непрофессионально.

Уголок его губ дрогнул — не улыбка, а нервный тик, выдававший раздражение, которое он тщетно пытался сдержать.

— Озабочена скоростью реакции? Тронул, — произнёс он с лёгкой издёвкой.

Я проигнорировала его тон — так же, как игнорирую свист ветра за окном перед боем.

— Во‑вторых, — продолжила я, — Лира. Та самая девушка, что приносила еду. Она мне приглянулась: не до конца напугана, глаза умные. Хочу, чтобы она стала моей постоянной служанкой. И чтобы ей за это платили. Хорошо. Не как прислуге, а как... моему ассистенту. Мне нужен хоть один человек в этом зверинце, который не смотрит на меня как на говорящую обезьяну.

— Требуешь штат? — он скрестил руки на груди плотнее, и в его позе появилось что-то от скучающего хищника, которого развлекла новая игрушка, дергающая за хвост.

— Требую рабочий инструмент, — парировала я без колебаний. — В-третьих, и это главное: одежда. С этого момента мне шьют то, что я скажу. Штаны. Удобные куртки, не стесняющие движений. Крепкие ботинки, в которых можно бежать и бить, а не шлёпать по мрамору, как утка. Всё это — в тёмных, немарких тонах. Алые платья оставим для балов, которые я, надеюсь, смогу пропускать.

— Балы пропускать не получится, — возразил он, и в глазах наконец вспыхнул знакомый опасный огонёк — смесь досады и азарта. Его пальцы слегка постучали по полированной столешнице, отбивая нервный, нетерпеливый ритм. — Ты должна всегда быть рядом со мной. Днём и ночью. Это входит в понятие «личный» телохранитель.

Но насчёт одежды… Он окинул меня медленным, оценивающим взглядом, от макушки до босых ног, спрятанных под столом. Взгляд был таким откровенным, физическим, что по коже пробежали мурашки, а внутри всё сжалось в протестующий комок. Солнечный луч, падавший между нами, казалось, нагрелся на несколько градусов.

— Согласен. В обтягивающих штанах ты, пожалуй, будешь выглядеть даже опаснее. И отвлекать моих придворных сильнее. Двойная польза.

От его слов в комнате вдруг стало душно, словно воздух разом выкачали. Не гнев вызвал этот жар — нечто иное, колючее и нежелательное, заворочалось под диафрагмой. Я нарочито хмыкнула, пытаясь рассеять накалившееся напряжение, и потянулась к кувшину с водой. Рука едва заметно дрогнула.

— Боишься, твои царедворцы не выдержат вида женских лодыжек? У вас тут вообще каменный век? — я налила воду, но струя плеснула через край, оставив на скатерти мокрое пятно.

Он откинулся в кресле, и губы растянулись в широкой, почти хищной улыбке. Зубы сверкнули ослепительной белизной.

— Нет. Я боюсь, что

я

не выдержу. Особенно если эти лодыжки будут вести к столь же… функциональным икрам. И бёдрам. Это станет испытанием для моей концентрации, кошечка. Самым сложным за всё время моего правления.

Воздух между нами сгустился, наполнившись невысказанным вызовом и чем‑то тягучим, сладковатым — словно аромат перезрелого плода. Он не просто соглашался — парировал, переводя деловые требования в опасную игру флирта, где каждое слово таило в себе и угрозу, и обещание. Правила теперь диктовал он, усложняя игру.

— Справишься, — бросила я, стараясь сохранить голос сухим и ровным, но он предательски дрогнул, поднявшись на полтона. Я поспешно глотнула воды. — Думаю, у императора должно хватить самообладания, чтобы не пялиться на ноги своего телохранителя. Иначе зачем мне тебя охранять? От собственных похотливых мыслей?

— О, это будет самой сложной частью твоих обязанностей, — прошептал он. В бархатном голосе вновь зазвучала та вкрадчивая, опасная нота, от которой по спине пробегали мурашки. — Защищать меня от… отвлекающих факторов. Включая те, что я сам нанял. Придётся быть очень бдительной. И, возможно, применять физическое воздействие. Часто.

На секунду я потеряла дар речи. В горле пересохло. Он виртуозно обводил меня вокруг пальца, играя на нервах, — и это одновременно бесило и будоражило вопреки воле. Собравшись с мыслями и чувствуя, как щёки предательски теплеют, я резко поставила бокал на стол. Звон стекла о фарфор прозвучал неожиданно громко.

— Значит, условия приняты? — перевела я разговор в деловое русло, устремив взгляд куда‑то за его левое ухо. — Комната, слуга, одежда?

— Приняты, — кивнул он, и в одно мгновение вся игривость испарилась. Перед мной вновь сидел холодный, расчётливый правитель. — Но помни о моём условии. Если способа вернуть тебя нет… ты остаёшься здесь навсегда. И тогда, Юля, — он подался вперёд, и взгляд его стал пронзительным, ледяным шипом, — Все эти штаны, комнаты и служанки превратятся не в рабочую необходимость, а в… элементы твоего вечного интерьера. И ещё, — добавил он, понизив голос до конфиденциального шёпота, — Для всех остальных ты будешь моим личным телохранителем. Об истинных масштабах нашей… сделки… никому знать не обязательно. Понятно?

Холодок пробежал по спине, сменив недавний жар. Он вновь напомнил, кто держит все карты и диктует правила. Но я не отступила, впившись взглядом в его глаза.

— Запомнила. А ты запомни: поиски начинаются сегодня. Не завтра. Сегодня. Прямо сейчас, как только я выйду из этой комнаты. Я хочу к вечеру имена магов и план действий.

Он выдержал паузу, вглядываясь в моё лицо, будто выискивая следы блефа. Не нашёл.

— Сегодня, — твёрдо согласился он, и в голосе зазвучала металлическая нота. Затем, не повышая голоса и не меняя позы, чётко, словно на поле боя, бросил в сторону двери, — Виктор. Войди.

Дверь тут же распахнулась, словно по мановению волшебной палочки.

В проёме возник тот самый мужчина — с лицом, гладким и холёным, как отполированный агат, и золотой цепью хищного зверя, обвившей бархатный камзол. Он вошёл с бесшумной уверенностью кошки, ступающей по собственным владениям. Его походка была отточенной, лишённой суеты: каждый шаг точно отмерял расстояние, будто даже воздух в его присутствии обязан был расступаться по рангу.

Холодные серые глаза — цвета зимнего неба перед бураном — мгновенно нашли меня, пригвоздив к креслу. В них вспыхнуло не просто презрение, а глубинное, ледяное отторжение ко всему, что я олицетворяла: хаос, непредсказуемость, вызов его безупречному порядку. Он склонил голову ровно на столько, сколько требовал этикет — ни больше, ни меньше.

— Ваше Величество.

Голос был ровным, металлическим, лишённым тембра. Идеальный инструмент для передачи приказов и не более того.

Аррион не повернул головы, не изменил позы. Он говорил в пространство, зная: его услышат.

— Виктор, командор императорской гвардии. Это Юлия. С сегодняшнего дня — мой личный телохранитель с особым статусом.

Пауза повисла в воздухе густая и тяжёлая, как свинцовое покрывало. Я заметила, как спина Виктора, прямая как штык, стала ещё прямее — если это вообще было возможно.

— Она получает апартаменты в Северной башне, смежные с моими, — продолжил Аррион,— В её распоряжение поступает служанка Лира из покоев Надежды. Обеспечь пошив одежды по её… собственным эскизам. Проинформируй личный состав. Она действует от моего имени.

Лицо Виктора оставалось каменной маской, высеченной из одного куска гранита. Но под гладкой кожей начала пульсировать тонкая, как лезвие бритвы, мышца на его челюсти. Его пальцы, до этого спокойно сложенные за спиной в ожидательной позе, непроизвольно сжались. Я заметила, как указательный палец правой руки дрогнул и совершил короткое, едва уловимое движение — от виска вниз, к краю подбородка, словно смахивая невидимую соринку или поправляя воображаемую прядь. Жест был мгновенным, нервным, и тут же рука замерла, снова вцепившись в запястье левой.

— Северная башня? — повторил он, и в его ровном голосе впервые пробилась трещинка — тонюсенькая ниточка, в которой могло таиться изумление или кипящая ярость. — Рядом с вашими покоями? Ваше Величество, безопасность протокола… Это беспрецедентно. Никто, кроме вашей личной прислуги и высшего командования…

— Протокол, — перебил Аррион, и его голос стал таким же ледяным и острым, как клинок, выходящий из ножен, — Теперь включает её. Исполнить. Это не обсуждение.

Виктор замолчал. Молчание налилось тяжестью, наполнилось тысячей несказанных аргументов, застывших у него в горле. Его взгляд, неподвижный, острый, как шило, снова устремился на меня. Теперь в нём не было ни презрения, ни отторжения. Лишь холодный, безличный расчёт палача, уже отмеривающего верёвку для будущей виселицы.

«Ты не просто не продержишься и дня, — говорили эти глаза. — Я позабочусь, чтобы ты не продержалась и часа».

— Личный телохранитель, — повторил он наконец с мёртвой, механической интонацией, будто зачитывал некролог. — Понятно. Будет исполнено.

Он слегка развернул корпус в мою сторону, и серые глаза, лишённые всякой теплоты, упали на меня, словно на образец неопознанного, но потенциально опасного мусора.

— Какая подготовка? Владение каким оружием? Знание протоколов безопасности и дворцовых уставов?

Это был не вопрос — выстрел холостым патроном в упор, проверка на прочность.

Я медленно поднялась из‑за стола. Шелк алого платья зашуршал, нарушая гробовую тишину. Подойдя к нему, остановилась на расстоянии вытянутой руки — достаточно близко, чтобы разглядеть мельчайшие детали его безупречного, ненавистного лица, и достаточно далеко, чтобы успеть среагировать, если он вдруг бросится. Протянула руку. Жест чуждый, грубый, провокационный в мире полупоклонов и церемонных кивков.

— Моя подготовка, — произнесла я чётко, глядя в эти ледяные глаза, — Заключается в том, что я жива после вчерашнего ночного визита ваших «невидимых» гостей. Которых ваши протоколы, стражи и магические барьеры благополучно пропустили прямо в мою спальню. Оружие — кулаки, ноги, голова и всё, что плохо лежит и имеет хоть какой‑то вес. Протоколы и уставы…, — уголок рта дрогнул в чём‑то, что должно было сойти за улыбку, но не стало ею, — ..…Выучим. По ходу дела. Начинаем сотрудничество, командор?

Он замер. Взгляд скользнул по моей протянутой руке, задержавшись на сбитых, перевязанных костяшках, затем вернулся к лицу. Всё в нём кричало о брезгливости. Но приказ есть приказ.

Медленно, с преувеличенной, почти театральной чопорностью, Виктор поднял руку — ухоженную, с длинными пальцами аристократа, но с мозолями от оружия у основания ладони — и пожал мою.

Его хватка была безупречно вежливой, холодной и сухой. Я ответила тем же. Но в последний момент, прежде чем он успел одёрнуть руку, сжала чуть крепче — не со всей силой, но достаточно, чтобы он почувствовал стальные сухожилия, железную хватку, непривычную для женщины, и чтобы кости его пальцев хрустнули под давлением, издав тихий, отчётливый звук.

Он не дрогнул. Не моргнул. Даже дыхание не участилось. Но глаза сузились до двух ледяных щелочек, и в их глубине, за маской профессиональной холодности, на миг вспыхнула такая чистая, неразбавленная, первозданная ненависть, что мне стало физически холодно, будто в комнату ворвался зимний ветер. Мужчина резко одёрнул руку, спрятав её за спину.

— Впечатляюще, — произнёс он.

Аррион наблюдал за этой немой пантомимой, откинувшись в кресле. Его лицо оставалось невозмутимой, отполированной маской власти — ни тени волнения, ни намёка на прорвавшееся чувство. Но в глубине карих глаз, куда не проникал солнечный свет из окна, что‑то мерцало.

Я уловила мимолетную искру — не удовлетворение, а острый, живой интерес, с каким смотрят на тлеющий фитиль бомбы. Он не просто следил — он впитывал каждую деталь: напряжённую позу Виктора, мой едва заметный нервный жест.

Он сам бросил вызов нам обоим, столкнул лбами два чуждых мира — и теперь наблюдал с едва скрываемым, почти бесчестным азартом, ожидая, кто одержит верх. Его завораживала сама неопределённость: взорвётся ли всё в следующий миг или, напротив, высечет искру, из которой разгорится нечто новое. И, похоже, любой исход его устраивал — ведь в обоих случаях он оставался главным зрителем грандиозного спектакля, который сам же и устроил.

— На сегодня всё, — сказал Аррион, и голос вернул комнате ощущение реальности. — Виктор, займись исполнением. Юлия, с тобой свяжутся насчёт переезда и портного.

Я кивнула коротко и деловито. Затем, не удостоив Виктора больше ни взглядом, повернулась и направилась к двери. Спиной я чувствовала его ледяной, режущий взгляд, будто острия двух кинжалов упирались мне между лопаток. И другой взгляд — тяжёлый, сложный, неотпускающий — от Арриона. Он жёг затылок.

Дверь бесшумно сомкнулась за мной, словно отрезав последнюю нить, связывавшую с ними. Я осталась одна в пустом, бесконечно длинном и ослепительно сверкающем коридоре. Тишина окутала меня — теперь уже не давящая, а звенящая. Звенящая возможностями и смертельными опасностями.

Сделка была заключена. Его хитрость с «легендой» провалилась. Мой торг окончился в мою пользу — на бумаге. Но, сделав первый шаг по холодному мрамору обратно к своей позолоченной тюрьме, я понимала: всё только начинается.

Главный приз в этой игре — не комната в башне, не верная служанка и даже не обещанные кожаные штаны. Главный приз — ключ. Ключ от двери домой.

А ставка — моя жизнь.

Глава 4: Первые шишки на службе

На следующее утро мир не перевернулся. Солнце снова било в окно, но теперь уже в другое — в окно моих новых апартаментов, которые я мысленно окрестила «камерой повышенной комфортности», или, если еще точнее, «апартаменты телохранителя в Северной башне».

Комната была меньше «Покоев Надежды», но в тысячу раз функциональнее. Никаких единорогов на гобеленах — вместо них висела карта империи и схема дворца с кучей непонятных пометок. Кровать была нормальных, человеческих размеров, а не площадью для игры в бадминтон. И была дверь. Всего одна. Но какая! Она вела не в коридор, а прямо в небольшой кабинет, который, как объяснила Лира, шепотом и с круглыми от ужаса глазами, «смежен с приёмной Его Величества». Двадцать шагов. Я проверила.

На рассвете в мою обитель ворвалась Лира — с двумя огромными сумками и выражением лица человека, которого только что назначили личным ассистентом дьявола, но повысили зарплату.

— Меня… меня перевели к вам, миледи, — пролепетала она, застыв на пороге.

— Юля. Просто Юля, — мягко поправила я, собирая свои скромные пожитки — тот самый алый наряд и измятую шёлковую сорочку, — И прекрати шептать. Здесь, кажется, и так никто не живёт, кроме нас и, возможно, летучих мышей на чердаке.

— Такая честь… комната в башне…, — Лира всё никак не могла успокоиться.

Не медля ни секунды, она принялась наводить порядок, полируя и без того сияющие поверхности с рвением человека, убеждённого, что от скорости его действий зависит стабильность мироздания.

Час спустя явилась портниха. Вернее, не портниха, а целый десант: пожилая, худая как щепка женщина с руками, испещренными шрамами от иголок, и две юные помощницы, нагруженные рулонами ткани. Женщина, представившаяся мадам Орлетта, осмотрела меня с ног до головы взглядом, в котором смешались профессиональная оценка и крайняя степень культурного шока.

— Штаны, — сказала она голосом, не терпящим возражений, повторив моё требование. — Для… деятельности телохранителя. Понятно.

В её голосе не звучало вопроса «какие?». Она и так всё знала. Из складок платья мадам Орлетта извлекла мелок, велела мне встать посреди комнаты и принялась наносить на кожу — поверх наброшенной на меня старой простыни — стремительные, точные линии. Пальцы её, холодные и цепкие, скользили по телу, ощупывая мышцы, кости, изгибы, запоминая каждую деталь.

— Здесь нужно свободу для маха, — бормотала она, очерчивая линию на моем бедре. — Здесь — усиление, чтобы ткань не порвалась при резком движении. Грубая овчина для отделки, кожа оленя для основы… Цвет? Вы говорили «тёмный».

— Тёмно-серый. Как… как дождевая туча, — произнесла я, поймав на себе восхищённый взгляд Лиры.

Мадам Орлетта лишь фыркнула, видимо, «дождевая туча» показалась ей чересчур поэтичной для столь утилитарного предмета, как брюки.

— Будет серый. Сапоги до колена, на плоской подошве, но с небольшим скрытым каблуком для устойчивости на камне. Куртка короткая, не стесняющая плеч. Через три дня первая примерка.

Они исчезли так же стремительно, как появились, оставив после себя лишь облако обрывков ниток и странное ощущение, будто я только что прошла тщательный техосмотр.

К полудню прибыл «инвентарь». Его доставил не слуга, а один из гвардейцев — угрюмый детина с лицом, на котором, казалось, никогда не появлялось ни одной мысли, кроме «стоять» и «нести». Молча поставив у двери небольшой, но увесистый деревянный ящик, он коротко бросил:

— От командор‑капитана Виктора. Для новой телохранительши.

Лира с опаской приподняла крышку. Внутри, на грубой ткани, лежали: пара тусклых, кривых кинжалов с зазубренными лезвиями (идеально, чтобы застрять в ножнах при попытке выхватить); кожаный наруч, потёртый до дыр и пахнущий потом предыдущего владельца; и увесистая, неудобная дубина с шипами, которой, наверное, отбивались от волков где-нибудь в каменном веке.

— О, — протянула я, поднимая один из «кинжалов». Он едва не выскользнул у меня из рук — баланс был нарушен намеренно. — Какая… трогательная забота. Командор явно постарался. Видимо, решил, что его новому коллеге подойдёт стиль «выживший в помойке».

Это была мелкая, пакостная, но предельно прозрачная кознь. Виктор давал понять: ты здесь никто, получишь самое дно арсенала, и радуйся, что вообще что-то получила.

Я аккуратно уложила жалкий «арсенал» обратно в ящик.

— Лира, дорогая, принеси-ка мне, пожалуйста, два кухонных полотенца и тот прочный ремень от старого халата.

Спустя десять минут, надёжно обмотав руки полотенцами и туго стянув кисти ремнём, я отнесла ящик обратно — прямиком в караулку у подножия башни. Там по‑прежнему стоял тот самый угрюмый гвардеец.

— Передай командору, — сказала я мягко, водрузив ящик ему в руки, — Что я тронута. Но мой стиль работы требует другого инструментария. Возможно, ему стоит ознакомиться с отчётом о вчерашнем ночном инциденте. Там детально описано, чем я пользуюсь, когда под рукой нет… этого, — я едва заметно кивнула на ящик.., — А пока мне хватит собственных кулаков. Спасибо за заботу.

Гвардеец лишь промычал что‑то нечленораздельное. Я развернулась и зашагала прочь, отчётливо ощущая на спине его ошарашенный взгляд. Пусть Виктор знает: его пассивную агрессию я вижу, принимаю и возвращаю с процентами, но в куда более изящной, почти артистичной форме.

Мой первый рабочий день официально начался после полудня. Лира, уже заметно освоившись в новой роли, деловито сообщила:

— Его Величество ожидает вас в Малом тронном зале для ежедневной аудиенции.

«Отлично, — подумала я, стаскивая с себя неудобное платье и облачаясь в единственное, что имелось в моём распоряжении, — свой старый, верный, хоть и потрёпанный пеньюар. Пусть видит, с чем придётся работать.»

Дверь в кабинет оказалась не заперта. Я вошла.

Кабинет Арриона не был похож на уютную берлогу затворника. Это была операционная. Операционная по управлению империей. Стол, выточенный из цельного куска тёмного дерева, больше напоминал плацдарм. Над всем этим царила гигантская карта на стене. И она двигалась. Тонкие серебристые линии дорог пульсировали, а в районе северных рубежей лениво ползло и таяло дымчатое пятно. С потолка свисал немыслимых размеров канделябр, но вместо свечей в нём тихо парили и мерцали сгустки холодного света. От них пахло… грозой. Чистотой после дождя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Аррион стоял у этого стола-плацдарма, спиной к двери, и диктовал что-то писцу. На нём был ещё один безупречный камзол глубокого синего цвета, от которого его глаза казались ещё темнее. Писец — тщедушный человечек в простой тунике, лихорадочно строчил.

— …и передать лорду-наместнику, что если его люди не очистят ущелье к следующей луне, я лично приеду и…

Он прервался, увидев меня в отражении полированного шара-глобуса на углу стола.

Медленно обернулся.

Его взгляд, тяжелый и методичный, проплыл по мне сверху вниз. Его взгляд, тяжелый и методичный, проплыл по мне сверху вниз: распущенные волосы, шелковый пеньюар, босые ноги. Потому что в тех штуках, что выдали мне вчера, ходить мог только мазохист.

Писец, следуя за взглядом императора, поднял голову. Его перо замерло в воздухе. Потом медленно, как в дурном сне, опустилось на пергамент, поставив жирную, безнадёжную кляксу.

Юноша оцепенел. Его разум, отточенный до блеска годами составления протоколов и владения канцелярскими формулировками, вдруг дал сбой — словно механизм, столкнувшийся с непостижимой аномалией.

Он увидел не просто женщину. Он увидел разрыв в привычной картине мира.

В этом святилище власти, в кабинет, где воздух густел от магии и вековых традиций, только что ворвалось нечто до неприличия домашнее, интимное, напрочь лишённое всякого благоговения. Взгляд писца беспомощно метался: от моего босого пальца на ноге — к невозмутимому лицу Арриона, а затем обратно. Казалось, он вот-вот спросит:

«Ваше Величество, а это..., это часть нового плана по устрашению вассалов?»

— Я, конечно, предполагал, что дресс‑код телохранителя окажется… весьма вольным, — произнёс Аррион.

В его бархатном голосе заплясали знакомые насмешливые огоньки. Но в уголках глаз таилось нечто большее — чистое, почти детское наслаждение этим абсурдом. Казалось, он упивался не только моей «униформой», но и тем, как отчаянно пытается осмыслить происходящее его писец, чей мир только что дал трещину.

— Однако признаюсь — не до такой степени. Где обещанные штаны?

— В процессе пошива, — спокойно ответила я. — А это… — плавным движением я распахнула полы пеньюара, словно театрального плаща, демонстрируя под ним ту же практичную сорочку, — Моя временная рабочая форма.

Не стесняет движений. Прекрасно пропускает воздух. Идеальна для внезапных погонь или отражения нападений в коридоре — в общем, для всего того, что может подкинуть мне этот… увлекательный рабочий день.

Писец при моём движении ахнул и зажмурился, как будто от вспышки яркого света.

Аррион что‑то невнятно пробормотал — что‑то очень похожее на «боги, дайте мне силы». Затем тяжело вздохнул, словно на его плечи только что рухнула ещё одна империя — особенно бестолковая и хлопотная.

— В этом ты не появишься даже перед дворцовым котом, не то что перед послами, — отрезал он, решительным движением руки отпуская несчастного писца. Тот, пятясь, неловко налетел на табурет, едва не опрокинув его. — Иди сюда. Боже, в моей гардеробной наверняка отыщется что‑нибудь… приемлемое. Или хотя бы что‑то, прикрывающее колени.

— Эй, погоди! — я попятилась, но Аррион уже направлялся к потайной двери, скрытой за тяжёлым гобеленом. — Я не собираюсь наряжаться! Это противоречит условиям моего труда!

— Условия твоего труда, — бросил он через плечо, не сбавляя шага, — Включают в себя и предотвращение дипломатических скандалов. А твой нынешний облик — не иначе как ходячий скандал, облачённый в шёлк. Выбирай: либо моя гардеробная, либо я велю Виктору подобрать тебе «подходящее» из запасов гвардии. Уверяю, кираса на голое тело и шерстяные портки — зрелище, лишённое всякой романтики.

Мысль о том, что к моему облачению приложит руку Виктор, заставила меня содрогнуться. Сопротивляясь каждым мускулом, я поплелась за ним в его личную гардеробную.

Комната оказалась размером с мой старый спортзал и пахла кедром, лавандой и неподъёмными счетами портного. Всё здесь лежало, висело и переливалось с таким безупречным порядком, что у меня немедленно возникло желание всё помять.

— Вот, — Аррион с ходу сдернул с вешалки пару тёмно-зелёных бархатных бриджей, от которых слепило глаза даже в полумраке. — Держи. Шелк, конечно, но…

Я взяла их двумя пальцами, как берут дохлую мышь. Бархат. Для драки. Я посмотрела на него с немым укором.

— В бархате, — произнесла я с ледяной вежливостью, — я буду выглядеть как придворная дама, которую ограбили, но оставили совесть. В них нельзя упасть на колено. Или сделать подсечку. Они для восседаний, а не для нейтрализации.

— Ты не собираешься нейтрализовывать послов подсечками, — пробурчал он, но бархат полетел обратно на полку. Его взгляд метнулся по стеллажам с азартом охотника, которому подкинули сложную дичь. — Эти!

Следующие штаны были кожаными, грубыми и, на первый взгляд, многообещающими. Куртка — из плотной вощёной ткани.

— Куртку — нет, — я тут же намотала её на руку, демонстрируя, как три ярда лишней материи тут же опутают мне шею. — Мне нужно что-то короткое. И без шнуровок, в которых можно запутаться и задохнуться в решающий момент.

Он закатил глаза так, будто я только что отвергла бесценную фамильную реликвию, но снова нырнул в глубины гардероба. Картина выходила сюрреалистичная: властелин империи, нервно перебирающий свой безупречный гардероб, и девушка в пеньюаре, оценивающая каждую вещь по критерию «удобно ли в этом дать по зубам».

— Это? — он вытащил откуда-то короткий, прочный дублет из поношенной, но добротной кожи.

— Да! — я чуть не вырвала его из его рук. — Вот это да! Вещь!

Дублет был простым, без излишеств, и пахло им конюшней и дымом — гораздо лучше, чем всеми этими лавандами. Сверху он накинул на меня просторную белую рубашку с размахом рукавов, в которой, кажется, мог утонуть небольшой ребёнок.

— Чтобы прикрыть... стратегически важные объекты, — буркнул он, отводя взгляд.

Настал черёд штанов. Вот тут-то и начался настоящий фарс.

Штаны, стоило мне их натянуть, немедленно продемонстрировали полную несовместимость наших мировоззрений и, что важнее, анатомии. Талия висела где-то на бёдрах, создавая немыслимые складки, а длина была такой, что штанины мужественно волочились по полу, собирая пыль веков с его гардеробной.

— Э-э-э, — сказала я, глядя на свои ноги, упрятанные в эти кожаные мешки. — Кажется, у нас тут небольшой диссонанс. В них можно спрятать ещё одну меня. Ноги, кстати, уже потерялись.

Аррион, скрестив руки, смотрел на это зрелище. На его лице боролись раздражение и неподдельный интерес к абсурду.

— Подвяжи ремнём, — скомандовал он. — Туго. А снизу… подверни.

— Подвернуть? — я фыркнула. — Аррион, тут можно не подворачивать, а складывать гармошкой!

Но делать было нечего. Я стянула талию своим старым халатным ремнём, создав нелепый пузырь ткани на животе, и принялась закатывать штанины. После пяти минут борьбы мои голени были облачены в нечто, напоминающее голенища сапог, сделанные из лишней кожи.

— Теперь обувь, — произнёс он, и в его голосе зазвучали зловещие нотки.

Сапоги, которые он швырнул мне, были добротными, но размером, очевидно, с его собственную, далеко не миниатюрную стопу. Моя нога, засунутая внутрь, безнадёжно в нём заблудилась.

— Эй, — сказала я, сделав шаг и громко шлёпнув подошвой по полу. — Я в них не иду, а плыву. Как баржа. Можно мне хотя бы две пары шерстяных носков?

Он молча протянул мне два толстых носка. Облачившись в эту адскую конструкцию, я наконец предстала перед ним во всей красе. Его рубашка (сидящая, как палатка), его штаны (собранные гармошкой на талии и закатанные в нелепые бублики у щиколоток), его сапоги (в которых можно было хранить зимние запасы). Я подтянула ремень, отчего складок на животе прибавилось, и грозно подбоченилась.

Немая сцена длилась пять полных секунд. Аррион смотрел. Сначала на моё лицо, потом медленно спускался вниз, к этим бубликам из кожи, потом снова вверх. Его щёки задрожали.

— Ну? — яростно спросила я, чувствуя, как жар от осознания всей идиотичности ситуации начинает подниматься от шеи к ушам. — Я хоть прохожу в свет? По мне будет скучать вся имперская помойка, если что.

Он прикусил губу. Потом крякнул. Потом из его горла вырвался странный, сдавленный звук, который через мгновение обернулся низким, раскатистым хохотом. Он смеялся, откинув голову, положив руку на живот.

— Боги, — выдохнул он, — Ты выглядишь… Ты выглядишь как мой младший брат-неудачник, который украл мою одежду перед долгом, но забыл украсть и фигуру. Это самое жалкое и в то же время самое устрашающее зрелище, которое я видел за последнее десятилетие.

— Спасибо, — огрызнулась я, но почему-то уголки моих губ тоже предательски поползли вверх. Было дико неудобно, смешно и… чертовски живо. — Я старалась.

— В этом и есть твой главный талант, — он, всё ещё ухмыляясь, шагнул ко мне. Его пальцы ловко дернули за торчащую прядь у моего виска, которую я не смогла заправить. — Создавать невыносимые и неотразимые ситуации. Ладно, моя грозная баржа. Пора выплывать в свет. Постарайся не потопить своим видом послов из Альтарии. Хотя, глядя на тебя, — он окинул меня насмешливым взглядом с ног до головы, — это уже дело решённое. Они просто умрут. От смеха или ужаса — не берусь судить.

И, развернувшись, он вышел из гардеробной, оставив меня стоять посреди его идеального порядка в этом нелепом, пахнущем им обмундировании. А я, к своему удивлению, не чувствовала себя униженной. Я чувствовала себя… победительницей. Кривой, косой, утонувшей в его одежде, но — победительницей. Потому что заставила императора смеяться. Не злобно, не надменно, а по-настоящему. И в этом, как оказалось, было что-то на редкость приятное.

Малый тронный зал оказался не таким уж и малым. Просто «очень большой» вместо «чудовищно огромного». Солнечный свет лился через высокие витражи, окрашивая мраморный пол в синие и красные пятна, по которым я шлепала своими сапогами-баржами. Каждый шаг отдавался глухим, влажным шлепком — две пары носков не спасали, пятка гуляла внутри, как мячик в стакане. Я чувствовала себя не телохранителем, а утёнком, которого зачем-то привели на аудиенцию.

У стены на невысоком помосте стоял трон — изящный, без пафоса, но всё равно внушающий мысль «сядь — и прояви уважение». А еще от него сильно тянуло холодком. Видимо, чтобы никто не расслаблялся.

У трона уже ждали. Двое мужчин в парчовых плащах цветов осенней листвы — послы. Плащи были такими пышными, что мужчины напоминали два дорогих, надутых дивана. И с ними свита из четырёх человек: два явно воина в лёгких кожаных доспехах (один всё время потирал большой палец — привычка проверять оружие), учёный вид с пергаментом (смотрел на меня так, будто я экспонат «Чудо в кандалах») и… молодой парень, лет девятнадцати, в скромном камзоле пажа. Он стоял чуть позади всех, опустив глаза, и его руки были странно скованы по швам, будто он боялся лишний раз пошевелиться. Меня пронзила мысль: вот так же и я себя чувствовала вчера — загнанным зверьком.

Аррион вошёл первым. Он даже не взглянул на трон, просто занял место перед ним, спиной к резной спинке. Движение было таким отточенным, что, кажется, трон сам подъехал к нему под пятую точку.

Я же, как и договаривались, встала слева и чуть позади трона — в зоне видимости, но формально «вне протокола». Моя новая «униформа» — его рубашка, штаны и сапоги — моментально собрала на себе все взгляды.

Послы из Альтарии, люди, должно быть, видавшие виды, слегка округлили глаза. Один из них, потрогав свою аккуратную бородку, перевёл недоумённый взгляд на Арриона, словно спрашивая: «И это что, новая мода при дворе Аргоса? Наш портной тоже так может, если прикажете».

Император проигнорировал этот немой вопрос, но я заметила, как у него дёрнулась щека. Он кивнул, и начался ритуал приветствий, титулований и взаимных комплиментов на языке, который напоминал смесь латыни и итальянского. Я поняла только каждое пятое слово, но смысл был ясен: «Мы такие мирные, вы такие могучие, давайте дружить и торговать, а в перерывах — восхищаться вашим… э-э-э… колоритным телохранителем».

Я старалась выглядеть бдительной, что было непросто, когда из-под ремня вечно выбивался край рубашки, а штанины норовили развернуться гармошкой. Осматривала зал, свиту. Моё внимание снова и снова цеплялось за того самого молодого пажа. Он не просто стоял смирно — он был зажат. Плечи подняты к ушам, челюсть сжата так, что мускулы на щеках ходуном ходили. А его глаза… Он ни на кого не смотрел. Взгляд был устремлён куда-то в пол, но невидящий, стеклянный. Как у человека, который услышал страшную новость и всё ещё не может в неё поверить. Или как у того наёмника прошлой ночью.

И ещё. Когда старший посол произнёс особенно витиеватый комплемент, паж дёрнул головой. Мелко, нервно. И его правая рука, лежавшая на бедре, совершила короткое, судорожное движение: пальцы скользнули от виска вниз, к скуле, словно он пытался стряхнуть невидимую паутину или поправить несуществующую прядь. Жест был быстрым, автоматическим, похожим на нервный тик.

Что-то ёкнуло у меня внутри. Это не было страхом перед аудиенцией. Это выглядело как... сброс. Как будто кто-то внутри него дёрнул за ниточку. Мой боксёрский радар, всегда настроенный на микронапряжение в теле противника, зафиксировал эту аномалию. Пустота плюс нервный, повторяющийся жест. Кукла на тугой нитке. Кукла, которую вот-вот дёрнут.

Я незаметно тронула Арриона за локоть. Он не обернулся, но его корпус слегка наклонился ко мне. От него пахло тем же — дым, мёд, озон, но сегодня с примесью чего-то терпкого, настороженного.

— Паж. Справа. С ним что-то не так, — прошептала я, едва шевеля губами, делая вид, что поправляю ремень на своём балахоне. — Дёргается. Ведет себя странно. И глаза... пустые. Совсем.

Он ничего не ответил, но его плечи стали чуть шире, поза — чуть собраннее. Он продолжал слушать посла, но всё его внимание теперь было расфокусировано, готовое к взрыву, как струна, натянутая до предела.

И взрыв произошёл. Именно в тот момент, когда Аррион, кивнув, собирался что-то ответить. Паж внезапно поднял голову. Его стеклянные глаза нашли меня. Не Арриона — меня. В них не было ненависти. Не было ничего. Пустота смотрела на меня. И из этой пустоты родилось действие.

Он рванулся вперёд не как человек, а как как пружина, внезапно распрямившаяся. Его рука выбросилась вперёд, и между пальцами вспыхнуло и заклубилось нечто тёмно-сизое, холодное даже на вид — сгусток сконцентрированной тени. Он даже не целился — энергия, шипя, как раскалённое железо в воде, понеслась прямо на меня.

В зале кто-то вскрикнул. Стражники у входа инстинктивно рванулись, но было поздно. Послы в ужасе отпрянули, и младший из них, тот самый «диван» с бородкой, неуклюже шарахнулся назад, наступив на полу своего же плаща.

Мой мозг отключился. Включились рефлексы, отточенные тысячами часов на ринге. Угроза. Дистанция. Упреждение.

Я не стала прыгать в сторону от этого магического плевка. Я не знала, как он себя поведёт. Я сделала то, что всегда работало против агрессивно бьющего соперника: резко сократила дистанцию. Сделала стремительный подшаг вперёд-влево, внутри дуги атаки. Теневой сгусток просвистел в сантиметре от моего плеча, врезался в стену и рассыпался чёрными брызгами, оставив на камне след, похожий на изморозь.

Паж-марионетка, не ожидавший такого манёвра, на долю секунды застыл. Его концентрация (или концентрация того, кто им управлял) дрогнула. Этого мига мне хватило.

Я вложила в удар всё: вес тела, толчок ноги, поворот корпуса. Чистый, классический правый кросс. Голый кулак, без какой-либо защиты, со всей силой пришёлся ему точно в точку подбородка.

Раздался глухой, сочный щелчок. Его голова дёрнулась назад, стеклянные глаза на миг закатились, показав белки, и он рухнул на пол, как подкошенный. Тихо. Беззвучно. Магическая угроза рассеялась вместе с его сознанием.

Но вместе с ударом случилось кое-что ещё. Мой правый кросс был так мощен, а опора в болтающемся сапоге так ненадёжна, что в момент удара с моей ноги сорвался тот самый, несуразно огромный сапог. Он описал в воздухе изящную, немножко пьяную дугу, перевернулся подошвой вверх и, с мягким глухим звуком, точно в цель, шлёпнулся прямо на голову младшему послу — тому самому, который уже едва держался на ногах от ужаса.

Плюх.

В зале, где только что воцарилась тишина, более оглушительная, чем любой взрыв, этот звук прозвучал невероятно громко и нелепо. Все замерли. Стражники с мечами наголо. Старший посол с открытым ртом. Учёный, выронивший свой свиток. И сам посол, на чью роскошную причёску теперь горделиво водрузился императорский сапог, из которого торчал мой шерстяной носок, болтаясь, как язык у уставшей собаки.

Я стояла в боевой стойке на одной ноге, как цапля, тяжело дыша. Свежая, знакомая боль расходилась по костяшкам. Чёрт, а ведь только что мазали. Мой взгляд метнулся от обмякшего тела пажа к послу в сапоге. Тот медленно, очень медленно поднял руку и тронул кожаную колодку у себя на голове, как будто проверяя, не галлюцинация ли это.

Аррион первым нарушил тишину. Он не повернулся. Не изменил позы. Только его плечи начали мелко, предательски дёргаться. Потом раздался сдавленный звук, похожий на кашель, который тут же перерос в низкое, раскатистое, совершенно неуместное в данной ситуации урчание смеха.

— Прошу… прощения, ваше превосходительство, — произнёс он, и голос его подрагивал от еле сдерживаемого хохота. — Мой телохранитель… отличается нестандартными методами нейтрализации угроз. И, как видите, иногда они… залетают слишком высоко.

Посол, всё ещё под шоковым сапогом, беззвучно пошевелил губами. Его взгляд, остекленевший от ужаса и полного крушения картины мира, медленно пополз с императора на меня, потом снова на сапог, как будто он пытался прочитать на его подошве инструкцию к происходящему.

Я, наконец, опустила вторую ногу на холодный пол и, стараясь сохранить остатки достоинства, прихрамывая на одном сапоге, подошла к послу.

— Э-э-э… извините, — пробормотала я, снимая с его головы свой ботинок. — Побочный эффект. Неудобная обувь.

Я надела сапог обратно на ногу, чувствуя себя полнейшим идиотом. Но когда я подняла взгляд, то поймала взгляд Арриона. В его карих глазах, полных смеха и какого-то дикого, живого одобрения, я прочитала яснее любых слов: «Это было гениально. Ужасно. Идеально. Только ты могла провернуть такое».

Аудиенция, что логично, после этого была стремительно свёрнута. Послы, один — с лёгкой контузией от летающей обуви, другой — в состоянии глубокого культурного шока, были с почтительными поклонами, но без обычных церемоний, выпровожены из зала. Тело пажа уже унесли через боковую дверь — быстро и без лишнего шума, как убирают сломанную мебель после скандального приёма. Пока всё это происходило, Аррион не проронил ни слова. Он стоял неподвижно, и только по едва заметной дрожи в уголке губ было видно, что внутри него всё ещё бурлит то ли смех, то ли ярость.

Когда дверь закрылась за последним стражником, в зале воцарилась гулкая, плотная тишина. Мы остались одни.

Аррион повернулся медленно, словно нёс на плечах непомерную тяжесть. Дрожь в уголке губ угасла, сменившись ледяной, почти пугающей собранностью. Он шагнул ко мне, и его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к моей правой руке, которую я бессознательно прижимала к животу.

Без единого слова он взял её в свои ладони. Его пальцы — твёрдые, но поразительно аккуратные — осторожно разжали мои, сведённые судорогой.Костяшки были сбиты в кровь и уже нестерпимо горели. На среднем пальце алела глубокая ссадина.

— Идиотка, — прошептал он едва слышно, скорее движением губ, чем звуком. В голосе не было привычной насмешки — лишь сдавленная, хриплая нота, почти неузнаваемая. — Ты могла… Он мог попасть. Эта тень прожигает плоть до кости.

— Он целился в меня, — ответила я так же тихо. Под его пристальным взглядом абсурдность происходящего испарялась, оставляя лишь ломоту в руке и холодок осознания вдоль позвоночника. — Это была проверка. Меня.

— Я знаю, — резко, почти сердито выдохнул он, не отпуская руку. Его большой палец неожиданно мягко провёл по непострадавшему ребру ладони, и этот жест — такой нежный и такой неуместный — заставил моё сердце сделать глупую, лишнюю толчку. — И ты прошла её. Блестяще. Идиотски. С летающим аксессуаром. Но прошла.

Он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах изумление и остатки дикого веселья от всей этой клоунады начали медленно переплавляться во что‑то другое. Не в холодный расчёт, а в нечто острое, почти болезненное.

— Невыносимая, — выдохнул он уже громче, и в этом слове смешались восхищение и ярость. — Абсолютно невыносимая. Ты… ты сносишь челюсть магической марионетке одним ударом, а потом твоя же обувь совершает дипломатическое покушение. Какой идиотский, гениальный хаос…

Он говорил это, но его взгляд уже не видел ни марионетки, ни летящего ботинка. Он видел только меня. Его пальцы, всё ещё сжимавшие моё запястье, вдруг ослабили хватку. Рука поднялась — медленно, почти нерешительно, — и его пальцы коснулись моей щеки.

Он не притянул меня, не обнял. Он всего лишь убрал непослушную прядь волос, прилипшую к виску от пота и нервного напряжения. Кончики его пальцев провели по моей коже — шершавые от мозолей, оставленных оружием и пергаментом, но на удивление бережные. Жест был простым, почти бытовым, но в нём не было ничего будничного. В нём таилось нечто иное — то, от чего дыхание застряло в горле.

Воздух между нами сгустился, стал тёплым и тягучим. Он пах озоном, его дорогим мылом, пылью и… чем‑то острым, новым. Его рука так и осталась у моего лица, большой палец едва касался скулы.

Именно в этот момент, когда тишина в зале стала звонкой и хрупкой, когда его прикосновение казалось единственной реальной точкой во всём этом безумном мире, дверь с грохотом распахнулась.

В зал, как буря, ворвался Виктор. За ним — отряд стражников. Он замер на пороге, и его ледяной взгляд на секунду выхватил картину целиком: нас, стоящих немыслимо близко друг к другу; руку Арриона, всё ещё задержавшуюся у моего лица; его палец, едва касающийся моей щеки. На скуле Виктора дёрнулся тот самый нервный мускул — едва уловимый признак с трудом сдерживаемого волнения.

— Ваше Величество! — его голос, обычно отточенный до блеска, на миг сорвался, прозвучав резче и громче, чем следовало. Он опомнился, выдавив: — Мне доложили о всплеске энергии... Я...

Он не закончил фразу. Аррион медленно, будто преодолевая невидимую тяжесть, опустил руку. Не отшвырнул мою — просто разжал пальцы, позволив прикосновению растаять, оставив на коже лишь призрачный след. Движение было нарочито неторопливым, почти демонстративным. И Виктор это заметил.

Когда Аррион заговорил, от недавней хриплой, сдавленной тревоги не осталось и следа. В голосе звучала лишь ровная, бесстрастная сталь.

— Ты опоздал, командор, — произнёс он. — Как и твои люди на постах. Нападение произошло в самом сердце дворца, во время аудиенции. Паж из свиты послов. Под ментальным контролем.

Виктор побледнел, но не дрогнул.

— Это невозможно...., — вырвалось у него, — Паж? Но… досмотр, проверка, сканирование… Этого не может быть!

— Может, — резко перебил Аррион, — Значит, твоя система несовершенна. Или кто-то нашёл в ней брешь.

Лишь теперь, подавив первый шок, Виктор перешёл на сухой, отчётливый тон. Лицо его стало каменным, лишённым малейших эмоций.

— При нём не обнаружено ни артефактов, ни отравленных игл, ни тайников в одежде. Психический скан, проведённый на въезде, показал минимальный уровень магической сопротивляемости, но в пределах нормы для некровного дворянина. Никаких явных признаков внешнего контроля зафиксировано не было. Он числился на службе у лорда Фариана полгода, рекомендации проверены. Со стороны — идеально чист.

Слова Виктора повисли в воздухе. «Идеально чист». Именно это и внушало настоящий ужас: безупречность, за которой могла скрываться любая тьма.

— Значит, контроль был наложен уже внутри дворца, — тихо, но чётко сказала я, не глядя на Виктора, пытаясь вбить клин логики в нарастающую тишину. Мысль была очевидной, кричащей. Ловушка захлопнулась здесь, в этих стенах.

Мой голос, едва прозвучав, наткнулся на непробиваемый барьер. Аррион полностью сосредоточился на Викторе, словно никого другого в комнате просто не существовало.

— Идеально чист, — повторил он, и его голос набрал силу, оставаясь при этом чудовищно ровным, выверенным, как удар гильотины перед падением.

И мир не выдержал.

Воздух не похолодел. Он

схватился

. Резкий, сухой, не зимний, а какой-то пустой, космический холод впился в лёгкие, заставив меня судорожно, по-собачьи, вздохнуть. На парчовых занавесях, этих символах немыслимого богатства, с треском, похожим на ломающиеся кости, вздулся и пополз густой, пушистый иней. Он не украшал — он пожирал. Пурпур и золото ткани угасали под белой, мертвенной пеленой.

Я попыталась снова, уже не вполголоса, а громко, перекрывая нарастающий гул в ушах:

— Аррион! Это значит, угроза здесь! Она среди...

Но мой голос был поглощён, стёрт, уничтожен низким, всепроникающим гулом, будто гигантская ледяная глыба сдвинулась с места где-то в фундаменте мира. На огромном витражном окне за его спиной паутина изморози сплелась в сплошной, непроницаемый щит. Цветные стёкла, зажатые льдом, жалобно запищали, готовые лопнуть. Свет в зале стал призрачным, синеватым, как в глубине расколотого айсберга. И в этом свете лицо Арриона было нечеловечески прекрасно и ужасно — лицо бога, разгневанного до состояния стихии.

— Идеально чистый мальчик пронёс в самое сердце моей власти оружие, которое не увидели твои маги, не почуяли твои стражи и не остановили твои протоколы.

Он сделал шаг вперёд. Не к Виктору. Просто шаг. Под его сапогом с хрустом расцвёл и тут же замерз сложный, чёткий узор — морозный цветок смерти.

— Он стоял здесь, в трёх шагах от меня. И если бы не она..., — Аррион резко, почти грубо, кивнул в мою сторону, даже не глядя, — ....Твои люди выскребали бы со стен то, что осталось от твоего «идеально чистого» пажа, а лекаря собирали бы мои

кишки.

Я стояла, ощущая, как ледяной холод пробирается сквозь тонкую ткань его рубашки, облекающей моё тело. Пальцы на окровавленной руке постепенно немели, словно отступая от реальности. Холод не просто сковывал боль — он превращал её в тупое, давящее онемение, заполняющее всё существо.

— Ты допустил это, командор! Ты!

Виктор стоял, не двигаясь. На его лакированном наплечнике выступили и застыли бусинки льда. По его шее, выше тугого воротника, поползла алая краска унижения.

— Твоя система дала сбой. Твоя бдительность уснула. И твой император должен был благодарить за свою жизнь не верную гвардию, а попавшую из ниоткуда дикарку в чужом платье!

Один из стражников, тот, что стоял позади Виктора, с глухим стуком опустился на одно колено, не в силах выпрямиться под этой невидимой, сокрушающей тяжестью.

— Ты понимаешь, как это выглядит? Ты чувствуешь этот позор?

Последнее слово прозвучало как приговор. Виктор выдержал паузу, его собственная воля боролась с магическим давлением. Его взгляд, ледяной и острый, на секунду впился в меня. В нём полыхнула чистая, немедленная ненависть. Я была свидетелем его краха. И за это он меня возненавидел по-настоящему.

— Я устраняюсь от должности до завершения расследования, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, изо рта его вырвалось облачко пара.

— Твоё устранение мне сейчас не нужно, — отрезал Аррион, и его глаза стали как две промерзшие бездны. — Мне нужны головы. Расследуй. Исправь. И чтобы к завтрашнему утру у меня на столе лежало не оправдание, а имя.

Он сделал ещё один шаг, и теперь они стояли почти вплотную. Аррион посмотрел на Виктора сверху вниз, и его следующий приказ прозвучал тихо, почти интимно, но от этого стал только страшнее:

— Или с рассветом отправишься в ту самую пограничную заставу, откуда начинал. Без свиты. Без титула. А твоё место, твой пост и твои обязанности до конца расследования будет выполнять она. Как временный командор гвардии. Понял?

Это был последний, сокрушительный удар. Виктор стоял, не двигаясь. Но по его шее, выше тугого воротника мундира, поползла алая краска. Не смущения — унижения. Горячего, прожигающего горло. Его челюсть была сжата так, что казалось, зубы вот-вот треснут. Он, Виктор Талвер, командор императорской гвардии, человек, выстроивший безопасность дворца с нуля, стоял и слушал, как его разносят в пух и прах. И не перед закрытым советом, а перед ней. Перед этой… тварью, которая сейчас наблюдала за его падением, прижимая к животу свою окровавленную ладонь.

Его взгляд, ледяной и острый, на секунду впился в меня. В нём полыхнула чистая, немедленная ненависть. Я была свидетелем его краха. И за это он меня возненавидел по-настоящему. Он кивнул, коротко, резко, словно голова была выточена из того же льда, что и всё вокруг.

— Понял, Ваше Величество.

Аррион отвернулся от него, как от пустого места. Его взгляд упал на меня. Весь его гнев, всё это ледяное, сокрушающее бешенство, куда-то ушло. Испарилось, оставив после себя лишь вымороженную, звенящую пустоту. Он посмотрел на меня не как на союзника, а как на инструмент. На живую точку в отчёте. В его глазах не осталось ни тени того тепла, что было там минуту назад. Только усталость и холодная констатация факта.

— Всё, — сказал он. Одно слово. Плоское, как лёд на луже. — Стража проводит. Лекаря вызовут. На сегодня свободна.

Он развернулся и пошёл прочь. Не к трону. К большому, теперь совершенно белому от льда окну. Встал спиной. И всё. Больше ни звука. Ни взгляда. Как будто меня тут и не было. Как будто того, что случилось — его смеха, его прикосновения, этой безумной, хрупкой близости — тоже не было.

Это било больнее, чем если бы он кричал. Потому что крик — это хоть что-то. А это — ничего. Чёрная дыра, в которую провалилось всё, включая мою значимость. Я была для него в эту секунду пустым местом, и это было идеальным завершением его ледяной тирады.

Виктор, всё ещё стоявший по струнке, кивнул стражам у дверей. Движение было резким, отрывистым — сброс нечеловеческого напряжения. Двое в латах шагнули вперёд, чётко обозначая коридор между собой. Дорогу в одну сторону. Из зала. Из его присутствия.

Я повернулась и пошла. Ноги были ватными, рука пульсировала тупой, назойливой болью — теперь уже не только физической. Проходя мимо Виктора, я почувствовала не холод. А тишину. Такую гробовую и полную, будто он уже мысленно заколотил крышку моего гроба и теперь только ждал, когда земля осядет. Он даже не повёл глазом. Просто смотрел в пространство где-то у меня за спиной, и на его идеально выбритой щеке играла крошечная, судорожная мышца — как последняя живая вещь на отравленной статуе.

Дверь закрылась. И вот я уже одна в длинном, пустом, остывающем коридоре. Сопровождаемая молчаливыми призраками в доспехах. С одним лишь звуком в ушах — тем самым сочным щелчком. Не от двери. От челюсти пажа.

И с одним вопросом, который теперь врос в рёбра, колол под лопаткой, бился в висках в такт пульсации в разбитой руке.

Если он такой могущественный… Если он может превратить воздух в алмазную пыль, а волю — в сокрушающее притяжение… Почему он до сих пор не выморозил этого Зарека вместе с корнями?

Тени от факелов плясали на каменных стенах, вытягиваясь в чёрные, насмешливые щели.

Почему ему нужна я?

Холодный сквозняк провёл по шее влажным пальцем. Стражники шли сзади, их дыхание было ровным и чужим.

Вопрос не уходил. Он висел в промороженном воздухе коридора, как тот самый иней на занавесях. Красивый, острый и абсолютно бесполезный против тихой гнили.

Я увидела пажа. Я почувствовала фальшь. Не магией — нутром, закаленным в драках и давке метро. Там, где его бархатная мощь спала, моё звериное чутьё орало сиреной.

Но этого не хватало. Была в этой логике дыра. Размером с целого императора, который только что показал, что может в два счёта устроить ледниковый период. И всё равно проигрывает какую-то подковёрную войну.

Я шагнула в полумрак следующего перехода, и вопрос наконец оформился в слова, которые я завтра швырну ему в лицо, если он снова посмотрит на меня, как на пустое место:

«Ладно, царь. Ты можешь заморозить мир. Но почему ты до сих пор не смог расправиться с тем, кто отравляет твой собственный дом? Что твоя магия НЕ МОЖЕТ сделать?»

А пока — тишина. Пустой коридор. И первый рабочий день, который, чёрт побери, только что закончился.

---

Дверь бесшумно закрылась за Лирой, уносившей поднос с остатками ужина. Щёлкнул замок. Гулкие шаги постепенно затихали в коридоре, растворяясь в массивной толще каменных стен, пока вовсе не исчезли, оставив после себя лишь эхо. Лекарь ушёл задолго до этого, недовольно бормоча что‑то о «неслыханном пренебрежении к исцелению».

И вот — тишина. Я осталась одна. Впервые по‑настоящему одна в этих четырёх стенах, ставших частью чужого, непознанного мира. Тишина обрушилась на комнату не сразу.

Сперва было слышно, как где-то далеко хлопнула ещё одна дверь. Потом скрипнула половица. Потом — ничего. Наступила абсолютная, густая тишина. Не та, что царила в тронном зале — звенящая, наэлектризованная, пронизанная магическим гневом. Эта тишина была иной. Пустой. Липкой. Она не давила, как тяжёлая глыба, — она просачивалась внутрь, разъедала, обнажая каждую трещину на душе, заставляя ощутить всю глубину одиночества, от которого некуда было скрыться.

Вот тогда меня накрыло. Не адреналином — тоской. Тупой, тяжёлой, как свинцовая плита на груди, которую невозможно скинуть.

Я упёрлась лбом в холодное стекло окна. За ним — чужие, беспощадно яркие звёзды. И мысли, от которых сжималось горло: что сейчас у Влада? Он, наверное, десятый раз обзванивает больницы. Или сидит в нашей квартире, слушая, как капает тот самый кран на кухне, который я вечно собиралась починить. Мои ребята в зале закончили вечернюю тренировку. Кто-то обязательно брякнет: «Юльку, наверное, сканер на допинг-контроле засосал». Все засмеются. Пойдут по домам. Жизнь там течёт, как текла. Просто, шумно, по-своему. Без меня.

А я — тут. В своей новой, роскошной клетке с видом на чужеземные созвездия. И обратной дороги, может, и нет вовсе.

Чтобы не реветь — а комок в горле уже стал размером с кулак, — я полезла в ванную. Умылась ледяной водой. Потом, на автомате, натянула то, что прислала мадам Орлетта. Вот уж точно — старуха поняла всё с точностью до наоборот. Или как раз точно.

Это была не ночнушка. Это была провокация из шёлка цвета запёкшейся крови. Короткая. С таким вырезом, что дышать приходилось ровно, иначе всё обещанное становилось явью. И завязки на плечах. Чтобы одним движением...

Я посмотрела на себя в зеркало. Девушка с глазами, полными тоски по дому, и разбитыми костяшками, завёрнутая в дорогой, откровенный шелк. Полный, законченный абсурд. С отвращением потушила свечи, забралась на широкий подоконник, прижала колени к груди и уставилась в ночь, чувствуя, как шёлк холодно скользит по бёдрам. Одиночество сжало горло ледяными пальцами, и спасения от него не было.

И вот тогда, в самую гущу этой тихой, безысходной паники, в дверь постучали. Два раза. Твёрдо. Без права на отказ.

Сердце, только что сжимавшееся от тоски, сделало один резкий, горячий удар — куда-то в низ живота. Я знала, кто это. Знало и тело, предательски вздрогнув под тонким шёлком.

— Войди.

И он вошёл. Аррион. Без свиты, без мундира, без всей этой императорской мишуры. Просто мужчина в тёмных штанах и простой рубашке, из-под которой угадывались очертания плеч. В руке — маленькая глиняная баночка.

Он закрыл дверь, и комната стала размером с ладонь. Его взгляд нашёл меня на подоконнике. Скользнул снизу вверх: по голым ногам, поджатым под меня, по узкой полоске шёлка на бёдрах, едва прикрывающей кожу, задержался на перехвате ткани на груди, на завязках на плечах. Не похотливо. Оценочно. Как мастер рассматривает незнакомый, но безукоризненно выполненный механизм. В его глазах мелькнула быстрая, живая искра.

— Лекарь сказал, ты снова отказалась от его услуг, — произнёс он, направляясь к подоконнику и остановился в шаге, заполняя собой всё пространство между мной и комнатой.

— Его мази воняют мёртвой лягушкой и мочёной рыбой, — буркнула я, отводя глаза. — Я лучше водкой протру. Проверено поколениями боксёров. А ещё говорят, мочой. Но это уже для экстремалов.

Уголок его губ дрогнул. Он протянул руку.

— Дай.

Я протянула руку. Он взял её — аккуратно, но твёрдо, обхватив так, что его большой палец лег прямо на пульсирующую вену. Открутил крышку баночки одной рукой. Сладковато-горький аромат трав заполнил пространство между нами.

Его пальцы, тёплые и неожиданно нежные, начали втирать мазь. Каждое прикосновение было точным, выверенным — и боль, ещё мгновение назад терзавшая тело, отступила, сменившись глубоким, проникающим теплом, которое растекалось по венам, даря долгожданное облегчение.

Он не поднимал на меня взгляда. Всё его внимание было поглощено работой — осторожными, размеренными движениями, вниманием к каждому суставу, каждому изгибу руки. И в этой сосредоточенной тишине, почти шёпотом, он произнёс:

— Ты грустишь.

Это было не вопрос. Констатация. Как будто эта эмоция была для него более сложной загадкой, чем магия порталов.

Я отвела взгляд в окно.

— Звёзды… другие, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — И кран на кухне не капает. И груши боксёрской в комнате нет… Ничего знакомого, короче. Даже запахов.

Он не произнёс ни слова. Не рассмеялся. Не отмахнулся небрежно.

Осторожно втер последнюю каплю мази, поставил глиняную баночку на подоконник. Затем, без лишних движений, развернулся и сел рядом со мной на широкий подоконник, который тихо скрипнул под его весом, словно приветствуя нового гостя.

Он занял много места — его плечо оказалось всего в паре дюймов от моего. От него шло тепло, ставшее вторым, неожиданным источником уюта в прохладной комнате.

Мы сидели плечом к плечу, глядя в одну и ту же темную ночь, деля между собой этот каменный уступ. Время словно замедлило бег, растворившись в тишине, которую не хотелось нарушать.

— Расскажешь? — наконец произнёс Аррион, и голос его звучал тише, приглушённый этой новой, горизонтальной близостью. — Какие они, звёзды в твоём мире?

В этом простом вопросе не было ни приказа, ни давления. Лишь искреннее любопытство. И ещё — робкая, почти неумелая попытка дотянуться не через пространство, а сквозь тишину между двумя людьми, сидящими так близко в этой тёмной комнате.

И я рассказала. Не про звёзды, правда.

О Владе, который, наверное, сейчас рвёт на себе волосы, заполняя заявление о пропаже человека. Представила, как он замирает над графой «особые приметы», а потом решительно выводит: «Была в костюме кошечки».

О своём зале — месте, где воздух пропитан запахом пота, кожи боксёрских перчаток, дешёвого антисептика и… несбывшихся надежд. О дурацком торте в виде боксёрской перчатки, который, наверняка, сейчас тоскует в холодильнике.

О том, как я, мастер спорта, полчаса крутилась перед зеркалом, приклеивая эти проклятые усы, дрожа от мысли, что хвост отвалится в самый ответственный момент. О «допинг‑контроле», который затянул всех в свою воронку. Про пиво, которое после тренировки на вкус как амброзия.

А ещё о маме, которая каждое воскресенье звонит ровно в три, чтобы спросить, поела ли я суп. О папе, который, когда я выиграла свой первый турнир, молча обнял так, что хрустнули рёбра, а потом весь вечер ходил и всем соседям рассказывал: «Моя дочь — чемпионка, видите газету?». И о Лерке, сестрёнке, которая вечно в долгах, в приключениях и с вопросами, от которых волосы седеют. «Юль, как объяснить парню, что он идиот, но чтоб не обиделся?», «Юль, а если я случайно удалила отчёт с флешки за неделю до дедлайна — это катастрофа?». О тёте Гале, которая каждый четверг звонит с одним и тем же вопросом: «Нашла нормального парня? А не этих твоих швырков?»

Я говорила сбивчиво, сквозь хриплый смешок, тут же ломавшийся на полуслове. Слова лились потоком, обнажая кусочки моей прежней жизни.

Он слушал. Не перебивал. Его взгляд не отпускал меня, а в глазах происходило что‑то неуловимое: изумление медленно сменялось странным, почти болезненным пониманием. Казалось, он читал книгу на незнакомом языке, но чувствовал музыку слов, их ритм и оттенки.

— Твой мир… звучит шумно, — произнёс наконец Аррион, когда я замолчала, осипшая. — И очень… прямо. Без полутонов. Как твой удар.

Я провела тыльной стороной здоровой ладони по ресницам, стирая предательскую влагу, и уже спокойнее спросила:

— А твой?

Он задумался, устремив взгляд куда‑то мимо меня — в глубины собственных воспоминаний.

— Мой мир… тихий. С самого детства. Тишина залов, где слышен каждый шорох платья. Тишина ожидания удара в спину. Тишина власти, что тяжелее любых доспехов, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тени веселья. — Меня учили управлять льдом и сталью, постигать магию династии. Но никто не учил… пить пиво после драки. Или готовить дурацкие сюрпризы.

Эти слова прозвучали так неожиданно, так по‑человечески уязвимо, что в груди у меня что‑то дрогнуло, сжалось.

— Зато ты можешь… выморозить целый зал, — вырвалось у меня. Я тут же внутренне вздрогнула от собственной прямолинейности. Но — к чёрту осторожность. Этот вопрос висел между нами с того самого момента, как я переступила порог тронного зала.

Он не ответил сразу. Взгляд его потускнел, словно он смотрел не на меня, а на отражение сегодняшнего дня в глубинах своего сознания.

— Могу, — произнёс он наконец. Голос стал низким, лишённым привычного бархатного тембра. Это было чистое, безоговорочное признание. — И за это… за сегодняшнее — прости. Я тебя напугал.

Он повернул ко мне лицо, и в его глазах я увидела не императора, а уставшего человека.

Я выдержала паузу. Потом хмыкнула:

— Цари не извиняются. Особенно такие напыщенные индюки, как ты. Обычно кивают и всё, типа, «подумаешь, девочка перемёрзла, зато атмосферно».

Уголок его губ дёрнулся. Но это не была гримаса досады. Это было нечто другое — мгновенная, острая вспышка в глазах, словно кто-то бросил ему перчатку, а он уже мысленно поднимал её. Принятие вызова.

— Благодарю за лестное сравнение, — парировал он, и в его бархатном голосе вновь заплясали знакомые, насмешливые нотки. — В следующий раз, как подобает напыщенному индюку, я гордо покиваю. И, в знак высочайшей милости, предложу тебе мантию. Меховую. Чтобы индюк был доволен соблюдением церемонии, а девочка… — он сделал паузу, и его взгляд стал прищуренным, изучающим, — …Оставалась при своём мнении, что всё это — театр, а по-настоящему извиняются только те, кто не прячется за титулами.

— Бинго, — не удержалась я. — Попал в яблочко, царь-птица.

Наш диалог больше не был перепалкой. Это был изящный танец слов, где каждый шаг ощущался как взаимное признание. Мы оба это понимали.

— Так почему? — спросила я, мягко возвращаясь к сути, уже без прежней колючести. — Если можешь заморозить зал, почему не можешь найти его? В чём подвох?

Аррион медленно поднял на меня взгляд, и в нём вновь появилась та самая бездонная, тёмная глубина, но теперь смешанная с горечью знатока.

— Потому что лёд, Юля… он хорош для защиты трона. Для того, чтобы заморозить врага, который уже встал перед тобой в полный рост. Он не может найти того, кто прячется в тенях разума. Кто не атакует, а… заражает.

Он замолчал, и его слова повисли в воздухе, холодным эхом повторяя ту самую беспомощность, что я увидела в его глазах. Не ту, что перед врагом, а ту, что перед собственной ограниченностью.

И в этой тишине стало слышно наше дыхание. Его — ровное, сдержанное. Моё — чуть сбивчивое, потому что он сидел так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло сквозь тонкий шёлк своего позора.

— И что? — тихо спросила я. — Ты смирился? Ждёшь, пока он всю твою стражу не превратит в зомби, а потом попробуешь выморозить и их тоже?

Он резко вскинул на меня голову, и в его глазах вспыхнул тот самый, опасный огонь, который я видела в тронном зале. Но теперь он горел не против меня, а

рядом

, и от этого становилось не по себе, а… жарко.

— Смирился? — он фыркнул, и в этом звуке было больше горечи, чем злости. — Нет. Я ищу способ. Любой. Но магия предков… она слепа к тому, что не имеет формы. А его оружие — невидимо. До сегодняшнего дня.

Он посмотрел на меня. Пристально. Так, будто видел в первый раз и старался запомнить каждую деталь: разрез глаз, форму бровей, как губы сжались в ожидании ответа.

— До тебя. Ты увидела то, что не заметил я. Не заметили маги. Не заметили стражи. Ты почувствовала пустоту в его глазах. Как?

— Я уже говорила. Рефлекс, — пожала я плечами.

— Нет, — он отрезал резко, и его голос приобрёл новую, хрипловатую густоту. — Это не рефлекс. Это знание. Знание тела, которое читает другое тело как открытую книгу. Ты видишь напряжение в плечах за миг до удара. Видишь блеск в глазах, который говорит не о злости, а о полном отсутствии мысли. Ты видишь… трещины в человеческой маске. А я слишком долго смотрел только на сами маски.

Он отодвинулся на полшага, давая мне пространство, но его присутствие стало только весомее, плотнее.

— Я не могу научиться твоей магии. Её не существует в моём мире. Но я могу научиться

видеть

. Как видишь ты. Чувствовать угрозу не магическим чутьём, а вот этим…

Его рука снова поднялась. Медленно, давая мне время отстраниться. Я не отстранилась. Кончики его пальцев коснулись моего плеча, чуть выше бицепса. Сначала просто касание, потом — лёгкое, изучающее давление, ощупывающее под шёлком не просто мышцу, а её готовность к движению, к бою, к отпору.

По спине прокатилась волна мурашек — горячих, острых, будто иголочки пламени. Я замерла, затаив дыхание, боясь выдать, как бешено колотится сердце, подступая к самому горлу.

— …Этим знанием плоти и крови. Научи меня.

Это была не просьба. Не приказ. Это было предложение о союзе, высказанное на языке прикосновений. Признание: «Я силён здесь, но слаб там. И ты — мой единственный шанс это исправить».

Я перевела взгляд на его руку, по‑прежнему покоящуюся на моём плече. На длинные, сильные пальцы, которые ещё минуту назад так бережно втирали мазь, а теперь словно считывали каждое напряжение, каждую дрожащую нить моего тела.

Затем подняла глаза — и встретилась с его взглядом. В нём не было и тени насмешки, лишь стальная, холодная решимость… и азарт. Настоящий азарт охотника, который наконец выследил редкого, опасного зверя — и теперь бросает ему молчаливый вызов, предлагая сыграть в опасную игру.

А в самой глубине его зрачков тлел тёплый интерес — такой густой и насыщенный, что от него становилось душно, будто воздух вдруг сгустился, лишив меня возможности свободно дышать.

— Учить императора драться как в подворотне? — попыталась я съехидничать, но голос предательски сорвался на полтона выше. Его палец почувствовал эту дрожь в мышцах и слегка сдвинулся, будто отмечая её. — Твои лорды с ума сойдут. Будут говорить, что я тебя порчу.

— Мои лорды, — произнёс он с лёгким, почти невесомым пренебрежением, не убирая руки, — Уже говорят, что я сошёл с ума, назначив тебя телохранителем. Пусть говорят. Их слова меняют погоду в северных провинциях, но не могут остановить клинок в спине. А твои — могут.

Аррион наконец убрал руку, и кожа под шёлком тут же похолодела.

— Завтра. На рассвете. Нижний сад, у фонтана. Ты и я.

Он не спрашивал — он предлагал сделку. И в этой негласной договорённости звучало столь явное уважение к моему мастерству, что возражать не хотелось. Напротив — разгоралось жгучее желание доказать. Показать ему всю глубину своих возможностей. И с замиранием сердца ждать, что последует дальше.

— Ладно, — кивнула я, и взгляд невольно скользнул к его губам, прежде чем я резко отвела глаза. Ошибка. Он заметил.

— Но имей в виду: на моих тренировках начинают ныть только после того, как отдышатся. И спарринги у нас — в полный контакт. Так что твоя корона не спасёт тебя от синяка под глазом.

Впервые за этот вечер его губы растянулись в настоящую, широкую, почти мальчишескую ухмылку, обнажив ровные зубы. В ней было столько жизни, азарта и

вызова

, что у меня перехватило дыхание, а где-то внизу живота ёкнуло, коротко и ясно.

— Я с нетерпением жду, — сказал он, разворачиваясь к двери. На пороге обернулся. Его взгляд скользнул по мне, сидящей в луне света, в этом дурацком, откровенном шёлке, и задержался на завязках на плечах. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы по коже снова пробежали те самые мурашки. — И, Юля… спасибо. За сегодня. И за завтра.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Свежий ночной воздух ворвался в комнату, смешиваясь с запахом травяной мази,

его

запахом — дыма, кожи и чего-то тёмного, пряного — и тишиной, которая теперь гудела, как натянутая струна.

Я осталась сидеть на подоконнике, долго-долго, глядя на дверь, а потом на свои руки. На правой, под слоем мази, всё ещё ныли костяшки. На левой — где-то глубоко в мышцах — пульсировало эхо его прикосновения, цепкое и жгучее.

Я медленно, будто в гипнозе, подняла свою руку и прижала ладонь к тому месту на плече, которое он только что изучал. Шёлк был холодным, а кожа под ним — огненной.

Первый рабочий день закончился. Он был долгим, кровавым и ледяным.

И где-то глубоко внутри, под слоем усталости, шевелилась мысль, что самая сложная битва — та, что начинается завтра на рассвете у фонтана — может оказаться опаснее, чем любая стычка с магическими марионетками. Потому что в этой битве оружием будут не кулаки, а что-то куда более опасное.

И конец у этой истории мог быть только один: либо синяк под его глазом, либо что-то такое, от чего все дурацкие костюмы кошечек и коробки из-под мониторов показались бы детским лепетом.

Глава 5: Урок бокса

Утро после «вечернего разговора» началось не с пения птиц, а с настойчивого стука в дверь. На пороге стояла не Лира, а мадам Орлетта с одной из своих помощниц. В руках она держала аккуратный свёрток, а её лицо выражало то же самое, что и у хирурга, которого разбудили среди ночи для срочной ампутации, — профессиональную решимость, смешанную с глухой обидой.

— Его Величество повелел ускориться, — заявила она, не удостоив меня приветствия. Её острый взгляд скальпелем прошёлся по моей фигуре, — Для первой тренировки необходима соответствующая экипировка. Прототип готов. Примеряйте. Быстро.

Она развернула свёрток, будто демонстрируя трофей. Там лежали они. Штаны. Не те бархатные нелепости, что Аррион предлагал вчера. А те самые, выстраданные — плотные, цвета мокрого камня, пахнущие кожей и добротным дублением.

Рядом покоился короткий дублет из той же ткани, но на тонкой, мягкой подкладке. Никаких лишних шнурков, бантов или вышивок. Только прочные костяные пуговицы, двойные швы на сгибах и та самая, желанная свобода в плечах. Это был шедевр утилитарной мысли.

— Сапоги будут завтра, — отрезала Орлетта, пока я с благоговением, будто святыню, трогала ткань. — А сегодня… носите свои. Те, что от хозяина. Но заправьте штанины, ради всего святого. Иначе вид будет…, — она поискала слово, — …Деревенского увальня, а не телохранителя Императора.

Через полчаса я уже крутилась перед небольшим зеркалом, которое Лира, ахнув, притащила из угла. Штаны сидели идеально — облегая, но не стесняя. Дублет лёг на плечи как влитой. Я чувствовала себя… собой. Не пленницей, не диковинкой в алом платье, а человеком, который вот-вот приступит к работе. Да, работа включала в себя обучение императора драке, но это были приятные мелочи.

Лира, ворвавшаяся с завтраком (свежие булочки и какой-то ягодный морс), застыла на пороге с подносом.

— Боги… — прошептала она. — Вы выглядите… опасно, миледи!

— Надеюсь, — ухмыльнулась я, затягивая пояс потуже. — Где этот сад? Нижний, у фонтана? Напомни.

Она оживилась, поставила поднос и начала сыпать указаниями, размахивая руками:

— О, это просто! Выйдете, налево по коридору до конца, там главная галерея. По ней прямо, никуда не сворачивая, до Мраморной лестницы. Вниз по ней, всего один пролёт! Потом — прямо перед вами будет арка с каменными грифонами. Через неё — и вы в нижнем саду. Фонтан сразу виден! Никаких развилок!

Это звучало достаточно просто, чтобы запомнить. «Галерея, лестница, арка». Три точки. Я справлюсь.

Я развернулась к подносу, схватила булку, впилась в неё зубами и, не пережёвывая как следует, уже толкала дверь плечом. Запихнула в рот горсть ягод, проглотила, едва не подавившись. Мадам Орлетта вздрогнула, будто увидела акт вандализма над изысканным искусством кулинарии. Но мне было не до эстетики. Рассвет не ждёт. И император — тем более.

Первые пять минут все шло по плану. Коридор. Конец. Галерея.

А потом началось непонимание. Глубокое, взаимное, между моим прямолинейным мозгом, мыслящим категориями «лево-право-прямо», и гением-архитектором, которому явно мерещилось, что он развлекается, создавая головоломку для потомков. Или для особо непонятливых телохранителей.

«Главная галерея» оказалась не коридором. Это был зал. Огромный, как вокзал, с дюжиной одинаковых арок по бокам. Я двинулась «прямо», как сказала Лира. Прошла мимо первой арки. Второй. На третьей замедлила шаг. Из неё доносились голоса. С четвертой пахло цветами. Пятая была тёмной.

Я остановилась. «Прямо» — это куда? Посреди этого моря мрамора «прямо» было везде и нигде. Я выбрала самую широкую арку прямо по оси. Прошла под ней. Оказалась в идентичном, но чуть меньшем зале. С дюжиной арок.

«Чёрт», — пробормотала я и, повинуясь инстинкту, рванула налево. Через две арки я упёрлась в глухую стену, украшенную гобеленом с особенно грустным, то ли плачущим, единорогом.

— Да чтоб тебя! — выдохнула я ему в морду, чувствуя, как драгоценные минуты рассвета тают, словно снежинки на тёплой ладони.

Время тикало. Где-то там, внизу, Аррион уже наверняка проверял часы (или солнечные часы, или полёт дракона — как они тут время определяют?). А я бегала по лабиринту, словно лабораторная мышь, которой забыли дать сыр в конце.

Я развернулась и почти побежала обратно, смачно ругаясь на великом и могучем, который в этих стенах звучал как особенно колоритное заклинание порчи.

У Мраморной лестницы я замешкалась. Вниз вела не одна, а три лестницы. Я выбрала самую широкую — и ошиблась. Оказалась в каком-то зале с колоннами, где пахло воском и скукой. Паника, мелкая и противная, начала скрестись под рёбрами. Я опаздываю. Аррион будет ждать. Он подумает, что я струсила или, что хуже, что я — несерьёзная дура.

И тут я увидела его — того самого угрюмого детину, что приносил мне «подарок» от Виктора. Он стоял в нише, неподвижный, как часть интерьера. Отчаяние заставило меня подойти.

— Эй! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Арка с грифонами. Я правильно иду? Вот по этой лестнице вниз и прямо?

Он медленно повернул голову. Его глаза, маленькие и плоские, как у свиньи, встретились с моими.

— Арка с грифонами? — переспросил он, и его голос был тусклым, как старый гвоздь. — Э-э-э, нет, миледи. Эту галерею сегодня на ремонт закрыли. Потолок протекает. Вам нужно вернуться назад, до Зала Совета, потом в Западное крыло, спуститься по Винтовой лестнице к статуе Льва, а оттуда уже в сад. Хотите, я провожу?

Он говорил это с такой спокойной, служебной уверенностью, что у меня на мгновение защемило сомнение. А вдруг и правда закрыли? Я не знала правил этого безумного места. Может, тут каждый день что-то чинят, моют или освящают.

— Нет, — отрезала я, уже разворачиваясь. — Самой найду.

Ошибка. Чудовищная ошибка. Его маршрут был лабиринтом, специально созданным, чтобы заблудиться. «Зал Совета» оказался анфиладой из трёх одинаковых комнат. «Винтовая лестница» вела наверх, а не вниз. А «статуя Льва», которую я после долгих блужданий всё же отыскала, стояла в глухом, запылённом тупике. Из её каменной пасти торчала паутина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Время вышло. Я опоздала уже наверняка. Ярость — горячая, чистая, знакомая — ударила в виски. Это не было случайностью. Это был саботаж. Аккуратный, изящный, на грани фола. Виктор давал понять: даже с личным приказом императора можно играть. Можно отправить тебя в нокаут по времени, не приложив и пальца.

«Ох, милый, — подумала я, уже бегом направляясь назад, к чёртовой Мраморной лестнице. — Ты плохо знаешь боксёров. Мы не сдаёмся по гонгу. И уж тем более — по таким дешёвым, подлым приёмам.»

Я не пошла искать «правильный путь». Я побежала на звук. Сквозь полуоткрытые окна одного из бесконечных коридоров доносилось журчание — настойчивое, живое. Вода. Фонтан.

Я метнулась к окну. Оно выходило на внутренний дворик, а за ним, ниже, виднелась зелень сада и блеск воды. Прямого пути не было. Только вниз. Почти по отвесной стене, с узкими карнизами и цепким, старым плющом.

Без лишних раздумий я распахнула окно, перегнулась через подоконник, нашла опору для ноги в резном каменном орнаменте и пошла вниз. Камень был холодным и скользким от утренней росы. Плющ трещал и рвался под руками, осыпая меня пылью и листьями. Раз, два, рывок, ещё рывок… До земли оставалось метра три.

И тут плющ — предательская лиана! — подвел окончательно. Под моей левой ногой он оборвался с глухим хрустом. Баланс был потерян. Вместо грациозного прыжка я полетела вперёд, в беспомощном полёте, пытаясь сгруппироваться, но понимая, что удар неизбежен.

Удар, впрочем, оказался... мягким. И тёплым. И издал приглушённое, но очень выразительное «Уфф!».

Я приземлилась прямо на Арриона. Он, услышав шорох, треск и матерное бормотание, обернулся как раз в тот момент, чтобы принять на себя весь мой вес, сбитый с ног этим пушечным ядром в кожаном дублете.

Мы рухнули на густой, упругий газон в нелепой куче из конечностей, плюща и перепуганного достоинства. Мой лоб больно стукнулся о его ключицу, а колено, не найдя ничего лучше, упёрлось ему... куда-то очень личное и, судя по новому, уже более сдавленному стону, чрезвычайно важное.

На секунду воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая только журчанием фонтана и нашим тяжёлым, перепутанным дыханием.

Я лежала на нём пластом, лицом в его шею, вдыхая знакомый запах кожи, мыла и лёгкого, почти шокированного оцепенения. Он лежал подо мной, раскинув руки, будто только что принял в объятия падающую звезду, но не ожидал, что она окажется такой увесистой и пахнущей разгневанной женщиной.

Первым заговорил Аррион. Голос был глухим, сдавленным, но в нём уже пробивалась знакомая, живая нить иронии.

— Это… — он крякнул, пытаясь перевести дух, — Это часть программы тренировки, кошечка? Раздел «неожиданная атака с воздуха и последующее подавление противника всем телом»? Потому что, должен признать, эффектно. И… сокрушительно.

Я медленно отстранилась, оторвав лицо от его шеи, и приподнялась на локтях, по‑прежнему оставаясь сверху. Его карие глаза встретили мой взгляд — в них не было и тени гнева. Лишь изумление, яркое и неподдельное, которое тут же вспыхнуло искрящимся, почти восторженным весельем.

— Прости, — выдавила я, чувствуя, как пылает всё лицо, а не только щёки. — Это всё плющ… и гвардеец… и, кажется, вся архитектура твоего проклятого лабиринта.

— Плющу не доверяй, — произнёс он серьёзно, но голос дрогнул. Его руки, прежде беспомощно раскинутые, медленно скользнули к моим бокам, словно желая зафиксировать меня на месте — не чтобы сбросить, а чтобы удержать. — Это золотое правило имперского садоводства. А гвардеец… какой ещё гвардеец?

— Потом, — отмахнулась я, изо всех сил стараясь сохранить остатки достоинства. — Ты… ничего не повредил? Кроме, быть может, имперского самолюбия?

— О, оно пострадало, но, похоже, выжило, — он перестал давиться смехом, но улыбка не сошла с его губ. Она была широкой, открытой, почти мальчишеской. Такой, какой я ещё не видела. Его взгляд стал пристальным, изучающим. Пальцы слегка сжались на моих боках, и даже сквозь плотную ткань дублета я ощутила жар его ладоней. — А как насчёт моего нового тренера? Всё цело? Кроме, возможно, моего покоя и пары рёбер?

Близость из нелепой внезапно стала осознанной, плотной, заряженной, как воздух перед грозой. Я почувствовала, как бьётся его сердце — учащённо, сильно — где-то подо мной. Как в такт ему отдаётся моё собственное. Смех затих, осталось лишь тяжёлое, сбивчивое дыхание и этот взгляд, в котором растворялось всё: сад, дворец, угроза Зарека.

— В полном порядке, — прошептала я. Голос звучал хрипло, непривычно. — Тренер жив. И, кажется, готов приступить к занятиям… как

только его… ученик… выпустит его из такого… уязвимого и неформального положения.

Он не выпустил. Наоборот, одна его рука медленно скользнула вверх по моей спине, прижимая чуть сильнее, ладонь мягко легла между лопаток.

— А если ученику нравится это положение? — его голос опустился до низкого, бархатного тембра, тёплого, как солнечный камень, от которого по коже побежали мурашки. — И он полагает, что лучшая защита от падающих тренеров — это… надёжно их поймать. И немного задержать. Для… закрепления материала.

Я затаила дыхание. Его ладонь между лопаток казалась раскалённой. Вся эта ситуация — падение, смех, а теперь эта тишина — превратилась в минное поле, и я делала каждый шаг с мыслью, где рванёт. Но, что странно, я боялась не взрыва. Я боялась иного — слишком быстрого стука сердца, который он наверняка чувствовал.

— Материал, — наконец выдохнула я, стараясь вернуть голосу твёрдость, — Заключается в том, чтобы не позволять противнику удерживать тебя в партере. Особенно когда ты сверху. Это подрывает его боевой дух.

Уголок его губ дрогнул, будто сдерживая улыбку.

— Партер? Боевой дух? — он произнёс эти слова медленно, словно пробуя их на вкус. — Выходит, я уже побеждаю? Согласно твоим же правилам?

— Ты лежишь подо мной, царь. Как-то не очень похоже на победу.

— О, не торопись с выводами, — он слегка пошевелился, и это естественное, почти незаметное движение заставило всё моё тело напрячься. — В некоторых видах…. борьбы… положение снизу может оказаться самым стратегически выгодным. Оно позволяет контролировать центр тяжести.

Он говорил о боях. Конечно, о боях. Но его голос, мягкий и бархатный, обволакивал каждое слово, придавая им скрытый, двусмысленный оттенок. Это одновременно раздражало и необъяснимо притягивало.

— Давай перейдём к практике, — сдавленно сказала я и, собрав волю в кулак, резко оттолкнулась от его груди, перекатываясь в сторону и поднимаясь на ноги. Трава была мягкой и влажной. Я отряхнула колени, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу, но теперь уже от движения, от разрыва этого опасного соприкосновения.

Аррион поднялся следом, неторопливо, стряхивая с рукава прилипшие травинки и листья плюща. Его взгляд по‑прежнему был прикован ко мне — в нём больше не было только веселья. Теперь к нему примешивался острый, цепкий интерес, почти профессиональный.

— Итак, тренер, — произнёс он, расправляя плечи. — Я в твоём распоряжении. С чего начнём? С того, как не падать с высоты? Или как падать так, чтобы придавить врага?

— Начнём с основ, — парировала я, отступая на пару шагов, чтобы восстановить безопасную дистанцию.— Стойка. Ты всегда должен быть готов. Ноги на ширине плеч, одна чуть впереди. Колени мягкие, пружинят. Вес распределён равномерно.

Я приняла классическую боксёрскую стойку — тело мгновенно откликнулось, вспомнив тысячи часов тренировок, привычно заняло выверенное положение.

Он скопировал движение. Получилось… неестественно. Слишком прямо, слишком жёстко. Император, привыкший к величественной неподвижности, сейчас напоминал кол, небрежно воткнутый в землю.

— Колени, Аррион, — не смогла сдержать улыбки я. — Ты не на парадном построении. Ты на ринге. Представь, что под тобой палуба корабля в штормовом море. Ты должен чувствовать каждый её рывок, покачиваться в такт, словно травинка на ветру.

Он слегка расслабил ноги, согнул колени. Стало лучше, но всё равно в его позе читалась неловкость человека, впервые ступившего на незнакомую территорию.

— Хорошо, — одобрительно кивнула я. — Теперь взгляд. Не в глаза. Сквозь них. На центр грудной клетки. Именно оттуда рождается импульс любого движения: сначала дрогнет плечо, затем последует удар кулаком. Научись видеть это, и противник станет для тебя открытой книгой.

Я сделала плавный шаг вперёд, имитируя атаку. Его взгляд тут же метнулся к моему кулаку — инстинктивно, по‑человечески.

— Не на руку! — рявкнула я тренерским тоном, — На грудь! Вот сюда! — я резко ткнула пальцем на своё солнечное сплетение.

Он усилием воли перевёл взгляд. Челюсти сжались от сосредоточенности. В этот миг он перестал быть императором — перед мной стоял усердный ученик, поглощённый новым знанием. И эта перемена… делала его неожиданно настоящим.

— Теперь — защита, — продолжила я, приближаясь ближе. — Самый простой блок. Представь, что закрываешься от резкого сквозняка. — я подняла предплечье, прикрывая голову и корпус. — Попробуй атаковать. Лёгкий толчок. В грудь.

Он замер на мгновение, словно взвешивая решение, а затем сделал осторожный выпад, ладонь двинулась в мою сторону неуверенно, почти робко. Я без труда отвела его руку блоком, лёгким и точным.

— Сильнее! — скомандовала я, — Я не хрупкая статуэтка! Ты же видел, как я падала, со мной ничего не случится. Выдерживаю удар.

Он стиснул зубы, и в его глазах вспыхнул азарт. Следующий толчок был уже увереннее, с вложением веса. Предплечье встретило его с глухим стуком.

— Вот так! — похвалила я, и странное чувство удовлетворения потеплело внутри. — Теперь — самое главное. Контратака. Ты блокировал, а теперь… — я резко развернулась на опорной ноге, мой кулак просвистел в сантиметре от его виска, обозначая удар. — Бум! Не жди. Защита — это уже начало твоего удара.

Он застыл, не сводя глаз с моего кулака у своего лица. Дыхание участилось, на лбу проступили мелкие капли пота.

— Это… инстинктивно? — спросил он, и в голосе слышалось искреннее любопытство.

— Это — условный рефлекс, — поправила я, медленно опуская руку. — Как дыхание. Тысячи повторений, пока тело не начнёт действовать само, без подсказок разума. А теперь — давай попробуем в движении.

Мы начали неспешный, почти хореографический спарринг. Шаг вперёд, лёгкий джеб, блок, плавный уход в сторону. Его движения поначалу казались скованными, но разум работал быстро: он начал чувствовать ритм, предугадывать мои перемещения.

А я… я вдруг осознала, что наблюдаю не только за его техникой. Я замечала всё: напряжённую мышцу на шее, когда он сосредотачивался; едва уловимую тень улыбки, когда ему удавалось избежать моего удара; даже запах — уже не дыма и магии, а живого тепла, пота, травы и чистой, физической отдачи.

— Не опускай руку после удара! — резко бросила я, заметив, как он расслабился после удачного манёвра. — Всегда возвращайся в стойку! Всегд…

Фраза оборвалась на полуслове. Пытаясь резко вернуть руку, Аррион поскользнулся на влажной от росы траве и потерял равновесие. Инстинктивно, чтобы не упасть, он схватился за моё предплечье, и я, повинуясь тому же рефлексу, потянула его к себе, чтобы удержать.

И мир перевернулся — не физически, а в каком‑то ином, более глубоком измерении. Мы оказались так близко, что между нами не осталось пространства: дыхание смешивалось с дыханием, бедро прижималось к бедру, пульс бился в унисон.

Мы замерли, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Нас разделяла лишь тонкая грань — один неверный вдох, одно движение на сантиметр…

Тишина натянулась, как струна, тонкая и острая, словно лезвие. В ней не было неловкости — только предвкушение, похожее на миг перед грозой, когда воздух гудит от статического напряжения, а каждый волосок на теле встаёт дыбом.

— Возвращаться в стойку… — медленно, с хрипотцой повторил он, и его взгляд упал на мои губы. — Это очень важное правило. Но что, если… — он сделал крошечный, убийственно медленный шаг ближе, — …Противнику нравится запах той минуты, когда ты теряешь контроль, сбиваешь дыхание и забываешь счёт времени?

Его шёпот не обжёг — воспламенил. Наши дыхания слились в одно, воздух стал общим, отравленным одним ядом. Разум кричал: «Ты должна отступить!». Должна восстановить дистанцию, границы, профессионализм. Но тело восстало против воли — ноги вросли в землю, ладонь на его бицепсе не ослабила хватку, а впилась крепче, чувствуя, как под кожей бушует ураган, и я жаждала оказаться в самом его эпицентре.

— Тогда… — мой голос вырвался хриплым шёпотом, — …Противник совершает ошибку. Непростительную. И получает за это. Сразу. Жёстко. Без предупреждения.

— Какую? — он склонил голову, сокращая расстояние до невозможного. Я ощущала тепло его кожи, солоноватый привкус пота в воздухе, обещание чего‑то запретного. Весь мир сжался до точки между нашими губами — точки невозврата.

Всё. Хватит. Это давно перешагнуло все допустимые границы — и те, что разделяют тренера и ученика, и те, что должны были неизменно отделять пленницу от похитителя. Я собрала последние крохи воли.

— Вот такую!

Я не отступила. Я атаковала — но не туда, куда он ждал, и, возможно, не туда, куда жаждала я сама.

Я действовала резко, по‑боевому: ступня твёрдо опустилась на его подъём, не жестоко, но с холодной точностью, а в тот же миг пальцы впились в запястье, рывком разворачивая его руку за спину. Мгновение, и он уже стоял ко мне спиной, обездвиженный: его ладонь была зафиксирована в захвате, неболезненном, но абсолютно бесспорном, лишающем всякой возможности сопротивления.

— Ошибка — потеря бдительности, — выдохнула я ему в ухо, ощущая, как всё его тело мгновенно напряглось, застыло в изумлении.

На долю секунды между нами повисла напряжённая тишина, в которой читалась растерянность, будто горе -царь пытался осмыслить, как так вышло, что преимущество вдруг перетекло в мои руки.

А затем… он рассмеялся. Неожиданно, легко, без тени обиды. Короткий, искренний смешок, в котором не было ни досады, ни раздражения — лишь чистое восхищение ловким приёмом.

— Браво, тренер, — произнёс он, даже не пытаясь освободиться. В его голосе по‑прежнему звучал мягкий бархат, но теперь к нему примешалась новая, острая нота — уважение, переплетённое с нескрываемым азартом. — Урок усвоен. Болезненно… но чертовски эффективно. Надеюсь, следующие будут столь же… запоминающимися.

Я отпустила его. Аррион развернулся, слегка потирая запястье.

— Думаю, на сегодня достаточно основ, — произнесла я, отступая на шаг и пытаясь восстановить дыхание. Сердце колотилось так, словно я только что выдержала десять изнурительных раундов… или нырнула в чёрную дыру и чудом выплыла. — Неплохо… для первого раза. Особенно если учесть, что твой предыдущий тренер, наверное, учил тебя только церемониальным поклонам.

— Неплохо? — переспросил он, и в его бархатном голосе заплясали знакомые, насмешливые искорки. — Юля, это было самое полезное утро за последние пять лет моего правления. Наконец-то кто-то сказал мне, что я делаю что-то «неплохо», а не «блестяще, Ваше Величество». И..., — он сделал паузу, подбирая слова, — Я уже и не помню, когда в последний раз смеялся до боли в боку. Обычно эта боль возникает от речей министра финансов.

В этот момент из-за кустов появился слуга, почти бегом. Он выглядел растерянным, увидев императора, разминающего запястье, и его телохранительницу с раскрасневшимся лицом, листьями в волосах и выражением «я только что пережила небольшой апокалипсис, но он мне понравился».

— Ваше Величество! — слуга почтительно склонил голову, но в его голосе слышалась лёгкая, хорошо отрепетированная тревога. — Командор Виктор и министр финансов ожидают вас к полуденному приёму в Малом зале. Все уже собрались. Лорд Фариан также выразил желание присутствовать, чтобы… обсудить вчерашние печальные события.

Аррион вздохнул — долгим, усталым выдохом человека, которому напомнили, что за стенами сада существует целая империя, состоящая из скучных правил, нудных людей и очень вовремя появляющихся лордов с «печальными событиями».

В одно мгновение маска правителя скользнула на лицо, надёжно скрыв того мужчину, который ещё минуту назад смеялся, валился на траву и смотрел на меня с восторгом первооткрывателя — будто я в одиночку изобрела колесо, огонь и философию.

— Отлично, — произнёс он ровным, бесстрастным голосом, — Идём.

Он кивнул мне, и во взгляде его промелькнуло мимолётное, но жгучее сожаление, быстро задавленное долгом.

Мы пошли к выходу из сада, но на сей раз — нормальным путём, через ту самую, открытую настежь арку с грифонами. Проходя мимо, я бросила на каменных стражей яростный взгляд. Они молчали, как и положено камню.

— Я найду того гвардейца, — сказала я вслед Арриону, едва поспевая за его длинными шагами.

Мысли были яростными и чёткими: найти, припереть к стенке, спросить «на кой хрен?», а потом, возможно, аккуратно, но убедительно объяснить ему разницу между «случайностью» и «глупой выходкой», используя для наглядности его же собственную алебарду.

— Не трать силы, — отозвался Аррион через плечо, не замедляя шага. — Ты лишь докажешь, что его мелкая пакость достигла цели — вывела тебя из равновесия. Лучшее оружие против таких игр — игнорировать их. Пока не сможешь нанести ответный удар, от которого он не оправится. Удар не в челюсть, а по репутации, карьере и самолюбию. Медленный, изощрённый, смертельный.

В его голосе звучала усталая мудрость человека, который не раз завтракал подобными пакостями и теперь знал их вкус и калорийность наизусть. Это злило, но было логично. Как всё в этой проклятой империи: сложно, грязно и нечестно.

У дверей в его покои мы разошлись. Он на встречу с министром, командором и опечаленным лордом, я по коридору в свою башню. Спина ныла от падения, руки саднило, а в волосах застряли листья, что делало меня похожей на безумную дриаду, которая в припадке ярости напала на садовника и проиграла.

Лира, завидев меня, ахнула.

— Миледи! Что случилось? Вы… вас атаковали? В дворцовом саду?!

— Атаковали? — я сняла с плеча особенно цепкий прутик и смотрела на него с философским видом. — Нет, дорогая. Со мной провели инвентаризацию болевых точек и рефлексов. В научных целях. Горячая вода есть? Мне нужно смыть с себя следы… полевых исследований.

Вода, как всегда по волшебству невидимых сантехников, оказалась готова. Я погрузилась в мраморную чашу, пытаясь смыть с себя адреналин, запах травы и остатки его касаний. Особенно — касаний. Они словно въелись в кожу: жаркие отпечатки на запястье, на боку, там, где его ладонь лежала между лопаток… То ли клеймо, то ли обещание.

«Хватит, Юль», — жёстко осадила я себя, яростно намыливая волосы, словно пыталась стереть саму память о его прикосновениях. — «Ты не на свидании. Ты на работе. На работе, которая должна вернуть тебя домой...».

Но тело отказывалось слушать разум. Оно предательски хранило ощущения: тяжесть его тела, смех, что сотрясал его грудь и отдавался вибрацией в моих рёбрах, и тот взгляд — тёмный, жадный, почти голодный. Мы стояли так близко, что я могла бы пересчитать его ресницы… если бы не боялась утонуть в бездонных чёрных омутах его глаз.

Я погрузилась с головой в воду, надеясь, что горячая волна смоет эти мысли. Но она лишь обволокла усталые мышцы, не принося облегчения. Потому что следом пробилась другая мысль — холодная, чёткая, как лезвие:

Всё это— шум. Флирт, взгляды, этот дурацкий смех — всего лишь помехи. Красивые, опасные, но всё же помехи. Помни: он умеет вымораживать залы. А ты — только челюсти. Условия неравные. Соберись.

И тут, словно по команде, перед внутренним взором всплыла ухмылка того гвардейца. Глупая, самодовольная. И потолок, который «вдруг» потребовал ремонта. Слишком гладко. Слишком вовремя. Неужели он всерьёз думает, что я поверю в эту нелепую отмазку?

Мысль прорезалась сквозь пар, острая и ясная, как обломок стекла. Он действовал по указке. Чьей? Чьей, если не Виктора? Это была не шалость. Это первая разведка. Проверка: залает ли новая собачка? Стукнет ли зубами? Или съежится, испугается лабиринта?

Значит, надо ответить. Не на мелкую пакость — на сам вызов. Но не кулаком в лицо. Куда умнее.

Я продумаю каждый шаг. Выстрою ловушку так, чтобы Виктор раз и навсегда понял: я не игрушка. Я вижу его насквозь. Знаю, как он дышит, как мыслит, как просчитывает ходы. У меня долгая, цепкая память, я не забуду ни одного его промаха, ни одной ошибки.

План ещё не сложился целиком, но его контуры уже проступали в сознании — твёрдые, холодные, безжалостные. Нужно наблюдать. Искать его ошибки. В чём‑то личном. В гордыне. В уверенности, что он — неприкасаемый каркас этой империи.

Аррион сказал — игнорировать. Но я не умею игнорировать удар ниже пояса. Я умею контратаковать. И сделаю это. Когда он меньше всего будет ждать.

Я выбралась из ванны, завернулась в просторный полотняный халат, и тут же заметила на столе не только чистое бельё, но и плотный лист пергамента с аккуратной печатью. Лира стояла рядом, почтительно затаив дыхание.

— От Его Величества, — прошептала она так, словно только что держала в руках не записку, а священную реликвию.

Я развернула послание. Почерк был твёрдым, угловатым, лишённым изысков — почерк человека, чьи слова мгновенно становятся законами.

«Юлия.

Полуденная трапеза в Малой столовой в первом часу. Присутствие обязательно. В качестве моего телохранителя и в связи с вчерашним инцидентом.

Явка в штатском приветствуется, но не обязательна.

А.

P.S. Штаны выдержали испытание падением. Мои поздравления портнихе. И тебе.»

Я перечитала записку дважды. «Присутствие обязательно… в связи с вчерашним инцидентом». Деловито, холодно, по существу. И этот постскриптум… Он был как личная печать на казённом документе. Два слова, которые стирали всю официальность, оставляя лишь лёгкий, едва уловимый оттенок… чего? Одобрения? Иронии? Игры?

Уголки моих губ сами собой поползли вверх. Чёрт возьми. Он умел быть… невыносимым. И чертовски притягательным. Когда хотел. И, кажется, сейчас он очень хотел.

Я посмотрела на Лиру, которая всё ещё замерла в ожидании божественного откровения или приступа чумы.

— Лира, — сказала я, откладывая пергамент. — Что носят на «полуденные трапезы», если не хочешь выглядеть как праздничный пирог, а хочешь выглядеть как… телохранитель? Только чтобы можно было и вилку держать, и горло перерезать, если что.

Лира замерла, её мозг, судя по всему, дал сбой при попытке совместить эти два понятия.

— Миледи! — наконец выдохнула она. — Для трапезы с Императором… нужен соответствующий наряд! Не слишком пышный, но достойный! У меня есть…

Она растворилась в гардеробной и через минуту вернулась, нагруженная, как вьючная лошадь на распродаже шёлка. На кровать полетели: платье цвета увядшей розы с рукавами, похожими на крылья летучей мыши; нечто зелёное и струящееся, от одного взгляда на которое хотелось спеть оперную арию; и… я не поверила своим глазам… нечто в горошек.

— Это что? — ткнула я пальцем в гороховую катастрофу.

— Очень модно в этом сезоне при дворе лорда Фариана! — прощебетала Лира. — Говорят, сам министр финансов…

— Министр финансов, — перебила я, беря ткань двумя пальцами, будто она заразная, — Очевидно, страдает дальтонизмом и приступами тоски. Нет. Что ещё?

Процесс превратился в абсурдную игру «угадай, как убить в этом человека». Одно платье оказалось таким узким в талии, что я поняла — в нём можно только стоять и красиво задыхаться. В другом подол был таким длинным, что им можно было подмести весь пол в покоях, а заодно и случайно задушить им же кого -нибудь. Третье, ярко-алое, кричало: «Смотрите на меня! Я здесь главная интриганка!».

— Нет, нет и нет! — в итоге взмолилась я, чувствуя, как крепчает головная боль. — Мне нужно что-то, в чём можно увернуться от летящего ножа, а не в чём упасть в обморок от собственной красоты!

— Но, миледи, это все самые лучшие наряды! — чуть не плакала Лира.

В этот момент мой взгляд упал на простую тёмно-синюю тунику из плотной, добротной ткани. Она висела в самом углу, выглядела скромно и, главное, функционально.

— Вот это! — я указала на неё.

— Э-э-э… — Лира замялась, покраснев. — Это… это платье для прислуги, миледи. Для старших горничных.

— Идеально! — воскликнула я. — Значит, в нём можно быстро ходить, наклоняться и, скорее всего, даже бегать. То, что нужно. Давай сюда.

Я надела тунику. Она оказалась свободного кроя, не стесняла движений. Я перехватила её узким кожаным поясом — не для красоты, а чтобы полы не мешали. Волосы, ещё влажные, я стянула в тугой, небрежный узел на затылке — так, чтобы ни одна прядь не лезла в глаза.

Я покрутилась перед зеркалом. Выглядела я, конечно, не как придворная дама. Скорее, как… очень решительная и слегка промокшая служанка, которая идёт не сервировать стол, а устраивать на нём зачистку.

— Миледи, вы выглядите… очень… практично, — выдавила Лира, в глазах которой читалась глубокая печаль от крушения всех её эстетических идеалов.

— Спасибо, Лира, — ухмыльнулась я. — Это лучший комплимент за сегодня. Практично — значит, выживу.

Я проверила, удобно ли двигаться: сделала несколько приседаний, резко развернулась, имитируя удар локтем. Ткань не порвалась, пояс не развязался.

«Отлично, — подумала я, ловя в зеркале своё отражение. — Никаких бантов. Никаких шуршащих юбок. Зато есть свобода манёвра. И главное — полная неожиданность. Пусть ждут тортик в кринолине. Получат служанку с кулаками.

Эх, мадам Орлетта, где твои чудо-штаны сейчас, когда они так нужны? Лучше бы вместо этого горохового кошмара принесла что-нибудь человеческое.»

Малая столовая оказалась не такой уж и малой. Это был камерный, но роскошный зал с одним длинным столом из тёмного дерева. Солнечный свет мягко лился через высокие окна, играя на хрустальных бокалах и серебряных приборах. Воздух пахло запечённым мясом, пряными травами и дорогим вином.

Когда я вошла, все уже были в сборе. Аррион во главе стола, в очередном безупречном камзоле. Справа от него — министр финансов, пухлый, лысоватый мужчина, с лицом вечно скорбящего о расходах казначея. Слева — Виктор. Он сидел с каменным лицом, но его взгляд, когда он увидел меня, был красноречивее любого крика: «Как ты посмела войти сюда в таком виде?».

Там же был и третий человек — лорд Фариан, тот самый, чей паж вчера превратился в марионетку. Он был худощав, с нервными движениями птицы и глазами, которые слишком часто метались по сторонам.

Я заняла своё место — не позади, а напротив Арриона, через стол. Так я могла видеть его лицо, его руки и всё, что происходит за его спиной. Стул для меня уже ждал, будто его поставили туда заранее.

Министр финансов приподнял бровь с таким выражением, словно в изысканную фарфоровую лавку вдруг ввалился грузчик в заляпанной робе. Лорд Фариан поспешно отвёл взгляд, явно смущённый ситуацией. Лишь Виктор сдержанно сжал губы — но в уголке его глаза предательски дрогнула та самая нервная жилка.

Аррион обернулся. Его взгляд неторопливо скользнул по мне — от небрежно собранного пучка волос до простого пояса. В карих глазах не мелькнуло ни тени осуждения или насмешки. Лишь мимолетное мерцание — странная смесь одобрения и того самого опасного азарта, который я уже успела узнать. В его взгляде читался немой вопрос: «А что будет в следующий раз? Наряд поварихи?»

— Пунктуально, — произнёс он ровным тоном, и в низком голосе явственно прозвучало удовлетворение. — Начинаем.

Слуги бесшумно наполнили мой бокал водой и поставили перед мной тарелку с первым блюдом. Я не стала тратить время на церемонии. Пока министр финансов монотонно разглагольствовал о налогах, я принялась за суп. Это была не трапеза — работа. Тело нуждается в топливе, а моя смена только начиналась. Каждая ложка, это риск отвлечься, поэтому я ела размеренно, в паузах между его речами, не переставая сканировать пространство.

Я чувствовала на себе взгляды: брезгливый — министра («О, боги, она жуёт!»), испуганный — Фариана («Она сейчас опять кого-нибудь ударит?»), ледяной — Виктора («Ты здесь лишняя»).

И ещё один — оценивающий, с противоположного конца стола. Я встретилась с этим взглядом и намеренно отломила кусок хлеба с таким хрустом, будто ломала кость. Пусть знают: я здесь не для красоты.

Разговор крутился вокруг налогов, урожая и поставок железа из северных рудников. Я почти не вслушивалась, сосредоточившись на полутонах голосов и мимолётных движениях рук. Слуги скользили бесшумно, подливая вино и меняя блюда.

Моё внимание привлёк один из них — юноша с бледным лицом и неестественно чистыми руками. Его нервозность бросалась в глаза: всякий раз, приближаясь к Арриону, он едва заметно замирал, словно набирался смелости.

Он наливал вино. Сначала министру финансов. Потом лорду Фариану. Потом он приблизился ко мне. Я, по привычке пробовать всё новое, поднесла фужер к лицу, чтобы оценить аромат, и втянула воздух носом. И замерла.

Из бокала ударил резкий, неестественный запах — горьковатый, лекарственный, напоминающий йод и валериану. «Что за дрянь? — мелькнула мысль. — Или у них тут такие изысканные сорта — с послевкусием дешёвой аптеки? Нет, это не вино. Это что-то другое».

Я поставила бокал, даже не пригубив. «Ну уж нет, спасибо. Лучше вода». Тело отреагировало раньше разума — по спине пробежали мурашки.

Что-то не то. Совсем не то.

Слуга перенёс графин к Арриону. Я пристально следила за его руками. Тот же графин. Та же тёмно-рубиновая жидкость. Струя забила в высокий императорский фужер.

Аррион в этот момент слушал какую‑то пространную тираду министра о выгодах нового акциза. Он кивал, полностью поглощённый спором. Машинально взял бокал, не глядя, поднёс к губам — готовясь сделать глоток, чтобы промочить горло перед ответом. У него не было причин сомневаться в вине во дворце, за собственным столом. Он не стал его нюхать. Он просто собирался пить.

И тут я поняла: он не почувствует. Он отпил бы раньше, чем этот странный аптечный шлейф достиг его сознания. Мой бокал был прямо под носом. Его — уже у губ.

Всё случилось за долю секунды.

Мысль опередила действие:

Нет времени. Никаких «Ваше Величество» или «Стойте».

Я оттолкнулась от стула с такой силой, что он с грохотом опрокинулся. Но я уже не стояла на полу, я взлетела на стол, презрев все правила приличия и законы дворцового этикета. Правая нога, всё ещё обутая в тот самый болтавшийся сапог Арриона, с глухим стуком приземлилась прямо в соусник с кремовым соусом. Брызги, словно капли утренней росы, разлетелись по белоснежной скатерти и камзолу министра финансов.

— Ох! Боги! — взвизгнул он, отскакивая.

Но я уже неслась по столу, как по узкой горной тропе. Левая нога чудом проскользнула между хрустальным графином и башней из фруктов. Правая опустилась прямо на серебряное блюдо с жареными фазанами — раздался хруст костей и сочный чавк.

«Простите, птички, — мелькнула глупая мысль. — Зато вы умерли не зря. В смысле, были поданы не зря».

Два стремительных шага — и я уже перед Аррионом. Он замер, бокал у самых губ, а в глазах — два круга чистого изумления. Не гнева, нет, а искреннего,безудержного:

«Что, чёрт возьми, происходит?!»

Я не стала выбивать бокал. Я сделала проще. Наклонилась и резко, с силой ДУНУЛА прямо в лицо Арриону, на поверхность вина.

— Фу! — вырвалось у меня с искренним отвращением. Я отпрянула, сморщив нос. — Что это у тебя, царь? Вино пахнет, как аптечная настойка для полоскания больного горла моего деда! Или ты решил, что послевкусие дешевого антисептика — это новый тренд в виноделии?

И, не дав ему опомниться, я ловко выхватила фужер из его расслабленных от шока пальцев.

Зал не просто замолчал — он словно умер в одно мгновение. Воздух будто вырвали из пространства, оставив лишь звенящую пустоту. Даже пылинки в золотых лучах солнца застыли, ослеплённые тем, что происходило.

Где‑то внизу раздался глухой стук — это нож выскользнул из онемевших пальцев лорда Фариана и упал на пол. Министр финансов сидел неподвижно, с разинутым ртом; на его камзоле, расшитом серебряной нитью, красовалось яркое пятно — след моего поступка. Крем‑соус медленно стекал к поясу, словно медаль, выданная за растерянность.

А я..., я стояла посреди апокалипсиса, устроенного мной за три секунды. Под правым сапогом хрустели останки фазана, превращённые в бесформенную массу. Левый сапог погрузился в опрокинутую вазу с фруктами — липкий виноградный сок просачивался сквозь кожу, оставляя тёмные разводы. Скатерть, некогда белоснежная, была испещрена алым вином, коричневым соусом и осколками хрусталя, сверкавшими, как слезы.

Виктор рванулся вверх так резко, что его тяжёлый стул, словно подкошенный, опрокинулся назад. С оглушительным грохотом он врезался в стену — звук разорвал напряжённую тишину, будто выстрел, мгновенно вернув всех к реальности.

— КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! — его рёв прокатился по залу, подобно раскату грома, от которого задрожали хрустальные бокалы на столе, отзываясь тончайшим, почти призрачным звоном.

Его лицо преобразилось: не просто покраснело — оно налилось густой, пульсирующей кровью, каждая жилка на шее вздулась, натянулась до предела, будто готовая лопнуть от напряжения.

— Осквернить трапезу Императора! Встать на СВЯЩЕННЫЙ стол! Это не просто святотатство — это… это АКТ ВАРВАРСТВА! — каждое слово вырывалось из его груди, как удар молота. — Стража! Взять эту исчадие хаоса НЕМЕДЛЕННО!

Но стража у дверей застыла в полной прострации — словно изваяния, лишённые воли. На вышколенных лицах читалось неподдельное смятение. Один из воинов инстинктивно шагнул вперёд, но напарник резко схватил его за латную перчатку, удерживая на месте. Их взгляды метались между багровеющим от ярости командором, картиной вселенского беспорядка и неподвижной, ледяной фигурой Императора — будто они пытались прочесть в этих контрастах единственно верный приказ.

Аррион медленно опустил руку. Его пальцы, только что державшие фужер, слегка сжались в воздухе, будто ловя ускользнувшее ощущение. Он не смотрел на Виктора. Не смотрел на погром. Он смотрел на меня. Его карие глаза, обычно такие бездонные и непроницаемые, были прикованы к моему лицу. Потом его взгляд скользнул на бокал в моей зажатой руке, где подозрительная жидкость поблёскивала тёмным рубином, и только потом — на Виктора.

Когда он заговорил, его голос был тише шелеста падающей капли разлитого вина. Но каждый слог врезался в тишину, подобно острию кинжала, пробивающего ледяную гладь: чёткий, резкий, неотвратимый.

— Молчание, командор. Она только что, возможно, переломила ход сегодняшнего дня. И спасла мне жизнь. Не так ли, Юлия?

Я спрыгнула со стола — не изящно, как подобает даме, а тяжело, словно сброшенный груз. Сапоги глухо стукнули о каменный пол, а под ногой противно захрустел раздавленный фарфор.

Я не стала отряхиваться. Какой в этом смысл? Я и так была воплощённой катастрофой — живым доказательством того, что идеальный обед может превратиться в хаос за считанные мгновения.

— Этот слуга… — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо, разрезая напряжённую тишину. Я указала на юношу, который не просто дрожал — его била мелкая, неукротимая дрожь, а лицо обескровилось, приобретя оттенок пепла. Он вжался в стену так, словно пытался раствориться в камне. — От вина, что он налил пахнет не виноградом. Пахнет аптекой. Лабораторией. Мёртвой травой и чем‑то химическим.

Я сделала паузу, обводя взглядом последствия своего поступка: испуганные лица, испорченную еду, всеобщий шок, застывший в воздухе.

— Он налил и мне. Я понюхала. — ещё одна пауза — и я подняла подбородок, глядя прямо в глаза тем, кто ждал моего следующего слова. — Если я ошибаюсь… вы можете меня хоть сейчас посадить на кол. Или заставить отскребать этот соус с потолка. Но я не ошибаюсь.

Аррион медленно кивнул, и в этом движении ощущалась тяжесть целой империи, груз веков и традиций, спрессованный в одно едва уловимое движение. Жестом, не терпящим суеты, властным и отточенным до совершенства, он подозвал одного из стражей. Тот, щёлкнув каблуками, мгновенно замер в безупречной стойке — воплощение покорности и готовности.

— Задержать слугу. Изолировать. Немедленно привести дегустатора и главного аптекаря, — император сделал едва заметную паузу — ровно такую, чтобы каждый в зале осознал вес следующих слов. — Никто не покидает зал. Двери — на засов. Ни одна муха не должна вылететь. Или влететь.

Приказ повис в воздухе — холодный, безупречный, словно лезвие гильотины, отполированное до зеркального блеска. И от этого ледяного спокойствия по спинам присутствующих пробежал настоящий, неигровой страх — тот самый, что рождается не от крика и угроз, а от тихой, неотвратимой решимости.

Виктор, всё ещё стоя, судорожно пытался вернуть контроль над ситуацией. Его пальцы сжимались и разжимались с такой силой, что казалось — вот‑вот хрустнут кости. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым, со свистящими нотками сдерживаемого гнева.

— Ваше Величество, я не могу молчать! Даже если это правда… её поведение… этот акт вандализма, это поругание всего святого! Она вскочила на стол! Она…

— Её поведение, — перебил Аррион, наконец повернув к нему взгляд, — Было оптимальным решением в системе координат, где промедление в одну секунду равносильно смерти.

Его голос звучал ровно, без тени эмоций, но каждое слово било точно в цель.

— Она действовала там, где твои люди, командор, призванные быть моими глазами и ушами, в очередной раз продемонстрировали слепоту и глухоту. Она почуяла угрозу там, где все — включая меня, увлечённых пустой шелухой слов, были ослеплены и оглушены собственной важностью.

Император выдержал паузу, давая словам осесть в сознании каждого.

— Ваше возмущение её методами, командор, столь же бессмысленно, как негодование капитана, который в час пожара возмущается, что воины ломают ворота тараном, вместо того чтобы терпеливо отыскивать потерянный ключ от парадного входа. Когда пламя лижет стены, когда каждая секунда может стать последней, — не до церемоний. Должное отступает перед лицом необходимого. Император жив. Сядь.

Последние два слова прозвучали не как просьба — как непреложный закон мироздания, против которого бессмысленно восставать. Виктор рухнул на стул, словно невидимая сила разом перерезала все его сухожилия. В его глазах бушевала буря унижения и ярости — казалось, ещё миг, и брызги этой ненависти окропят весь зал, оставив на паркете ядовитые следы.

…В комнате повисла напряжённая, звенящая тишина — настолько плотная, что её можно было резать ножом. Лишь тяжёлое дыхание Фариана и едва уловимый скрип моих стиснутых зубов нарушали это молчание.

В этот момент придворный аптекарь — мужчина с лицом, напоминавшим сушёную грушу, и вечно недовольным выражением — с важным видом приступил к осмотру бокала. Он поднёс его к носу, сморщился, отодвинул, затем капнул из склянки на серебряное блюдце и смешал с вином. Жидкость мгновенно помутнела, а спустя мгновение осела густым, зловещим чёрным налётом.

Аптекарь побледнел так резко, что его лицо слилось по оттенку с седыми волосами.

— Ваше Величество… — голос его, обычно сухой и безжизненный, дрогнул, словно струна, натянутая до предела. — В вине… присутствует «сонная олива» и… и «камень скорпиона». Первая усыпляет, парализует волю. Вторая… при достаточной дозе останавливает сердце, имитируя его естественный износ. Коктейль… изощрённый. Без постороннего запаха, который могла уловить только… очень чуткое обоняние.

Он бросил на меня быстрый, испуганный взгляд — будто я была не человеком, а неведомым зверем, наделённым сверхъестественными способностями.

Его слова ударили по залу, как беззвучный гром. Даже надменный министр финансов не смог сдержать изумлённого вздоха. Аррион лишь слегка сузил глаза — в его взгляде промелькнула ледяная, безжалостная логика, складывающая разрозненные факты в единую, пугающую картину.

Я подошла к своему месту, подняла опрокинутый стул и села. Мои руки слегка дрожали от адреналина. «Ну что, Юль, — подумала я, глядя на свои ладони. — Работа сделана. Император не отравлен. Можно и перекусить, а то с утра только один рогалик».

Чтобы унять дрожь и вернуть себе хоть каплю нормальности, я потянулась к своей тарелке, где остался нетронутый, уже остывший, но всё ещё выглядевший чертовски аппетитно кусок мяса. Взяла вилку. Тяжелую, серебряную. Наколола ломтик. Поднесла ко рту. Сейчас, секунда, и...

Но прежде чем я успела отправить его в рот, слуга — тот самый бледный парень — вдруг дёрнулся. Не к двери. Он метнулся к Виктору, словно ища защиты у скалы, которая вот-вот обрушится ему на голову. Его движения были резкими, неконтролируемыми, как у загнанного зверя. Он не просто подбежал — он рухнул перед Виктором на колени, и тот глухой стук костей о камень заставил меня вздрогнуть и опустить вилку.

— Командор! — его голос сорвался в визгливый, надрывный шёпот, пронизанный таким животным ужасом, что по спине невольно побежали ледяные мурашки.

Он рванулся вперёд, вцепился в край стола рядом с Виктором — пальцы побелели, впиваясь в дерево с нечеловеческой силой, будто только эта опора удерживала его на грани безумия.

— Я… я сделал, как велели! Очищение… должно начаться… — слова вырывались бессвязным потоком, дрожащим, прерывистым, словно он задыхался в невидимых тисках.

Его правая рука вдруг судорожно дёрнулась к лицу — движение было механическим, почти гипнотическим: пальцы скользнули от виска к подбородку тем самым роковым жестом, который выдаёт человека, потерявшего власть над собой.

— Голос… он сказал… после… вы… вы… — последние слова прозвучали едва слышно, как последний выдох перед падением в бездну.

Виктор резко оборвал его речь. Всё его тело напряглось, словно стальная пружина, сжатая до последнего предела, готовая с треском распрямиться. Глаза сузились до узких щёлочек, в которых бушевала ярость, переплетённая с холодным, леденящим ужасом.

Он не стал тратить время на то, чтобы зажать рот слуге ладонью. Его действия были молниеносными и беспощадными.

Тяжёлая рука в перчатке взметнулась, описав короткую, резкую дугу, и со всей силы ударила слугу по лицу тыльной стороной. Глухой, влажный щелчок разнёсся по залу, заставляя каждого вздрогнуть.

Парень не издал ни звука — лишь захрипел, его голова резко дёрнулась в сторону, и он рухнул на пол, словно мешок с костями. Виском он ударился о каменную плиту, затем замер, прижавшись щекой к холодному камню. Из разбитой губы медленно потянулась тонкая струйка крови.

Я вскочила со стула с такой резкостью, что он с грохотом отъехал назад. В два стремительных прыжка я оказалась рядом, загородив собой распростёртое на полу тело, преградив Виктору путь.

— Не трогай его! — мой голос звучал тихо, но каждое слово, отточенное и острое, словно клинок, долетело до самого дальнего угла зала. — Он говорит. Пусть договорит. Каждое слово — ключ.

— Прочь с дороги, выскочка! — прошипел Виктор. Его лицо исказила гримаса чистого, беспримесного презрения. Он попытался оттолкнуть меня грубо, по‑хозяйски — так, как отстраняют назойливого слугу, забывшего своё место. — Твоё место не вмешиваться в правосудие, дикарка. Его место — на плахе. Немедленно. И твоё следующее, если не отойдёшь!

Его сильные, грубые пальцы впились в моё плечо, пытаясь сломить сопротивление. Я не дрогнула, упираясь ногами в каменный пол. Под тонкой тканью платья вспыхнула острая боль.

— Правосудие? — выдавила я сквозь стиснутые зубы, глядя ему прямо в глаза — в эти узкие щёлочки, пылающие бешенством. — Или тихое устранение свидетеля? Он уже приговорён? Без суда? Без единого вопроса? Ты боишься его слов, командор? Боишься правды?

— Он пытался отравить Императора! — голос Виктора раскатился по залу, наполненный показным, праведным гневом, — Закон ясен, как божий день! Измена — смерть! Здесь и сейчас! Стража! Взять этого червя и вывести во двор для немедленного исполнения приговора!

— И зачем такая истеричная спешка, командор? — прозвучал голос Арриона, ровный, наполненный сдержанной силой.

Император не поднялся. Он продолжал сидеть, небрежно откинувшись в кресле, сложив руки так, что кончики пальцев одной касались другой. Его взгляд — холодный, аналитический — неторопливо перемещался: от раскрасневшегося, жаждущего крови лица Виктора к моему, напряжённому и непокорному, а затем — к бледной, искажённой ужасом маске слуги.

— Суд, даже полевой, обычно требует… хотя бы видимости разбирательства. Или в уставе императорской гвардии, пока я спал, появилась новая, срочная статья — «казнь по обострённому чувству нетерпения»? Вы так стремитесь поставить галочку, что готовы перешагнуть через единственную живую улику?

Виктор замер, но пальцы, впившиеся в моё плечо, не ослабили хватки. Казалось, он пытался через меня передать всю силу своей ненависти, словно хотел впечатать её в мою плоть.

— Ваше Величество! Каждая минута промедления — насмешка над вашей безопасностью и удар по авторитету трона! Эта тварь — всего лишь орудие в руках ваших врагов! Его смерть станет сигналом — попытки не пройдут! Сигналом силы!

— Его смерть, — парировала я, не отводя взгляда от Виктора, чувствуя, как под его пальцами наливается синяк, — Уничтожит единственную нить, которая может вести к тем, кто его орудием сделал. Ты что, командор, так горишь желанием помочь Зареку замести следы?

— Ты… жалкая тварь… осмеливаешься…

— ОСМЕЛИВАЮСЬ! — мой голос прозвучал не громче его, но резче, звонче, острее, — Осмеливаюсь спросить, почему командор императорской гвардии, чья прямая обязанность — охрана и расследование, больше озабочен быстрой казнью полубезумного слуги, чем поимкой настоящего убийцы, который, как этот слуга и говорит, где‑то здесь, во дворце!

В зале повисла мёртвая, абсолютная тишина. Даже лорд Фариан перестал дрожать и застыл с открытым ртом. Все взгляды были прикованы к нам: к Виктору, багровеющему от бессильной, трясущей его ярости, и ко мне — задыхающейся от боли и собственной чудовищной наглости, но не отступающей ни на шаг.

Аррион медленно, с величавой неспешностью поднялся. Он не повысил голос. Просто встал во весь рост — и этого простого движения хватило, чтобы притянуть к себе всё внимание, словно чёрная дыра, поглощающая свет.

— Вы оба, — произнёс он с ледяной, почти учтивой интонацией, — Перешли допустимые границы. Командор, убери руку. Сию секунду. Или я велю страже отрубить кисть, которая осмеливается калечить человека, только что спасшего мою жизнь.

Виктор резко отшвырнул руку, словно обжёгся о раскалённое железо. На его лице бушевала целая буря — унижение, бессильная злоба и ярость от рухнувших замыслов. Он стоял, тяжело дыша, не в силах выдавить ни слова, будто воздух вдруг стал слишком густым для речи.

— Юлия, — голос Арриона плавно переместился ко мне, а вместе с ним — его тяжёлый, всевидящий взгляд, — Твоя прямота… подобна горному ключу: ледяная, резкая, обнажающая всё, что скрыто под слоем тины. Но обвинения, даже самые справедливые, без железных доказательств — лишь ветер. А ветер, как известно, тушит свечи, но не раздувает печи, в которых куётся правосудие.

Он сделал паузу, и его слова, отлитые из свинца, медленно оседали в сознании каждого, оставляя глубокий отпечаток.

— Вот моё решение. Оно не обсуждается. Слуга не будет казнён. Он будет помещён в Северной башне — туда, где не слышно даже криков чаек. Никто, — голос императора едва заметно возвысился, но этого хватило, чтобы по залу пробежала волна дрожи, — Слышите, НИКТО не будет иметь к нему доступа без моего личного, письменного приказа, скреплённого печатью. Ни для допроса. Ни для «уговоров». Ни для скорого «правосудия». Его будут кормить с ложечки, поить чистой водой и беречь как зеницу ока. Потому что он — мой. Моя собственность. Моя живая, дышащая ниточка в этом тёмном лабиринте.

Взгляд Арриона устремился на Виктора.

— Твоё рвение отметить в уставе галочку о казни… я отмечаю. Но сейчас оно излишне и контрпродуктивно. Твоя новая, единственная задача — найти того, кто дал ему яд. Начать с кухни. Со всех — от шеф‑повара до посудомойки. И если я хотя бы учую, что с этим слугой что‑то случится… твоя голова будет висеть на воротах дворца раньше, чем вы успеете прочесть молитву об упокоении его души. Ясно?

Затем его взгляд переместился на меня, и в глубине зрачков промелькнуло нечто неуловимое — не гнев, не одобрение, а сложная, невысказанная мысль.

— А твоя задача, Юлия, следить за моей спиной. А не провоцировать высший командный состав моей гвардии на публичные базарные склоки, которые лишь отвлекают от поиска настоящего змея.

Аррион сделал короткую паузу. Его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, словно сканирующий каждую черту — скользнул с моего лица на сжатые кулаки, затем задержался на плече. Там, под тонкой тканью платья, уже проступали тёмные очертания будущего синяка — молчаливого свидетельства недавней схватки.

— И теперь, когда пыль немного осела… — он слегка повернул голову к ближайшему стражнику. Голос понизился лишь на полтона, но в нём по‑прежнему звучала непреклонная чёткость приказа: — Лекаря. В её покои. Чтобы осмотрел плечо.

Вновь его взгляд вернулся ко мне. В карих глазах, лишённых видимой теплоты, не было сочувствия — лишь холодная, безупречная логика правителя, оберегающего свой актив.

— После такого… представления стоит проверить, не повредила ли ты что‑нибудь, помимо посуды и репутации командора.

Это не была просьба. Не была и заботой в привычном человеческом понимании. Лишь стратегический расчёт, облечённый в форму приказа. Но в самой этой расчётливости, в настойчивом желании убедиться, что его нестандартное оружие не дало трещину, сквозило нечто неуловимое — то самое неочевидное беспокойство, которое пряталось за маской бесстрастного владыки.

Мы вышли почти одновременно — я и Виктор. В узком, сумрачном коридоре, где воздух пропитался запахом воска и древнего камня, он резко замер и развернулся ко мне.

Его лицо больше не было маской — оно превратилось в изваяние из льда, пронизанное немой, но кричащей ненавистью.

— Ты думаешь, ты выиграла сегодня, выскочка? — прошептал он, и голос его сочился ядом, словно шипение змеи, готовящейся к смертельному броску. — Ты только что подписала себе приговор. Медленный. Болезненный. Неотвратимый. Ты будешь сожалеть, что вообще родилась в своём жалком, никчёмном мире. Будешь молить о смерти.

— Буду ждать с нетерпением, — бросила я ему в спину, когда он резко развернулся и зашагал прочь. Его плащ развевался, напоминая тень гигантской хищной птицы, готовой ринуться в атаку.

Но внутри меня всё сжалось в холодный, тяжёлый комок. Это уже не была игра в кошки‑мышки. Это была объявленная война на уничтожение.

Потому что Виктор теперь знал наверняка: я — не досадная помеха, которую можно вывести из строя мелкими пакостями, заблудив в коридорах или подсунув не ту одежду. Его тактика мелких иголок лопнула, как мыльный пузырь о броню.

Первый раунд, несмотря на все сегодняшние перипетии — прыжки, крики, спасённую жизнь императора, — завершился формально в мою пользу. Слуга остался жив. Аррион публично принял мою сторону, отринув доводы Виктора. Это была победа. Чистая, зрелищная и горькая.

Я медленно побрела к своим покоям. С каждым шагом боль в плече нарастала, наливаясь тяжестью — там, под кожей, расцветал тёмный синяк, первая настоящая метка в этой новой, тихой войне, пропитанной ядом и кровью.

Глава 6: Первая зацепка

Вечер тянулся бесконечно долго.

Лекарь, неодобрительно бормоча что‑то о «грубой силе, не подобающей даме», всё же обработал моё плечо: нанёс прохладную, дурно пахнущую мазь и туго перетянул бинтом.

Потом была ванна — долгая, почти обжигающе горячая. Я погружалась в воду, пытаясь смыть с кожи липкий след страха, запах соуса и привкус дворцовых интриг. Пар клубился под сводами, а в голове снова и снова прокручивалась одна и та же картина: стол, бокал, прыжок…, лицо императора, Виктор.

Я выбралась из воды, когда за окном уже давно погасли последние отблески заката, а по коридорам поползли сизые, бесплотные сумерки.

Лира, тихая и всё ещё слегка испуганная, принесла ужин: что-то лёгкое. Но я едва притронулась к еде. . Усталость навалилась тяжёлой, свинцовой волной, смешав в себе адреналиновое похмелье и странную, выматывающую опустошённость.

Потушив свечи, я наконец натянула то самое короткое, откровенное ночное одеяние, присланное мадам Орлеттой. Теперь уже без стыда, лишь с отчаянным желанием забыться в глубоком, чёрном сне, где не будет ни отравленных вин, ни ледяных взглядов командира стражи. Синяк на плече под тонкой тканью обещал быть по-настоящему роскошным.

Я уже легла, уткнулась лицом в прохладную шелковую наволочку и потянулась рукой к краю одеяла, чтобы накрыться.

И в этот миг — свет.

Тонкая, едва уловимая полоска жёлтого света под тяжёлой дверью в кабинет. Он не спал. В такой час.

Первая мысль (профессиональная, как телохранитель):

«После покушения. Он один. Если Зарек шлёт агентов-призраков, они могут прийти сейчас. Он уязвим».

Моя рука отпустила одеяло. Я села на кровати.

Вторая мысль (личная, яркая вспышка): Его лицо в саду — не императорское, не надменное. Другое. Когда он смеялся, валяясь на траве, или сосредоточенно повторял стойку, а потом смотрел на меня так, что воздух трещал от напряжения.

Настоящее. Живое. А сейчас... сейчас за той дверью тот же человек, но, наверное, снова в железной маске. Тот, кто днём в кабинете говорил о предателях с усталой, холодной пустотой во взгляде. Мне вдруг дико захотелось узнать — какое у него лицо сейчас. Узнать и, может быть... увидеть то, первое, снова.

Третья мысль (практическая, как союзника):

Виктор.

Этот взгляд, его реакция. Мальчик-слуга, кричащий ему... Подозрение тяжёлое, неоформленное, но реальное расползлось под рёбра. Это нельзя отложить до утра. Это нужно обсудить. Только с ним. Потому что если я ошибаюсь, это останется между нами. А если нет… то нам обоим пора знать.

Это был не один довод. Это был клубок: долг, странная тревога за него и жгучая необходимость проверить догадку. И поверх всего — тяга....

Я встала. Босые ноги коснулись холодного пола.

«Иди спать, дура, — прошипела я сама себе. — Завтра разберёшься».

«А завтра, — парировал внутренний голос, — может быть поздно. Для него. Или для тебя».

Я сделала шаг к двери. Один, потом второй, не позволяя себе задуматься. Если начну размышлять, тут же передумаю.

Рука легла на резную поверхность, и я толкнула дверь. Она подалась бесшумно, как и всё в этом дворце, созданном для осторожных шагов и тайных встреч.

Мой визит был таким же — тихим, необъявленным, балансирующим на грани дозволенного. Но сегодня все границы словно растворились в хаосе минувшего дня: в осколках разбитой посуды, в пятнах соуса на скатерти, в том безумном прыжке и схватке с командиром стражи.

Кабинет тонул в приглушённом сумраке. Единственным источником света служила лампа на массивном столе. Её дрожащий огонёк рождал на стенах причудливые тени, танцующие среди развёрнутых карт.

За столом сидел Аррион. Но не тот величественный император, что появлялся в саду или столовой. Мундир исчез, оставив после себя лишь простую белую рубашку. Несколько верхних пуговиц были расстёгнуты, приоткрывая ключицы и линию груди; рукава небрежно закатаны до локтей.

Он откинулся в кресле, словно тяжесть дня пригвоздила его к сиденью. Одна рука покоилась рядом с почти нетронутым бокалом вина, другая медленно скользила по вискам, будто пытаясь стереть невидимую боль. Его обычно безупречная причёска была взъерошена, видно, что он не раз запускал в волосы пальцы. В тусклом свете профиль казался измученным, почти беззащитным.

Это была не поза владыки. Это была поза человека, загнанного в тупик, не знающего, куда сделать следующий шаг.

Он не заметил моего появления. Я замерла на пороге, оставаясь в тени, чувствуя себя незваной гостьей при созерцании чего‑то глубокого, личного.

И вдруг он поднял голову. Взгляд, рассеянный и туманный от тяжких раздумий, медленно сфокусировался на мне, на фигуре в дверном проёме, окутанной тонким шёлком, с распущенными волосами и, вероятно, с таким же потерянным выражением лица.

В его реакции не было ни удивления, ни раздражения. Только взгляд — тяжёлый, изнурённый. Он скользнул по моим босым ступням, очертил контуры бёдер под шёлковой тканью, задержался на складках у груди, поднялся выше, к лицу, к синяку на плече, уже проступающему лиловым пятном.

В его глазах не читалось ни насмешки, ни вожделения. Лишь бездонная усталость. И ещё, нечто неуловимое, но пронзительное: признание. Признание того, что я вижу его таким, лишённым короны и ледяных барьеров, уязвимым, почти сломленным.

— Не спится? — его голос прозвучал тихо, чуть хрипловато, будто долго молчал.

— Свет мешал, — невольно соврала я, переступая порог.

Воздух в кабинете был густо насыщен ароматами: старое дерево, пожелтевший пергамент и едва уловимый, но явственный запах его кожи.

— А ты? — спросила я, стараясь удержать голос ровным.

— Думал, — он откинулся в кресле, взгляд снова уплыл куда‑то за пределы бокала. — Думал о том, как всё идеально проваливается. Тот мальчишка… Официант.

Сердце сжалось — тонкая ниточка надежды.

— И? Что с ним? — выдохнула я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пустота, — отрезал Аррион, и в его голосе впервые зазвучало не бешенство, а леденящее спокойствие отчаяния. — Лучшие менталисты Империи называют это «выжженным полем». Он помнит страх. Только страх. Кто шептал, что обещал, зачем — пепел. Зарек убирает свои игрушки с поля, не оставляя отпечатков пальцев.

Я шагнула ближе, оперлась ладонями о прохладную поверхность стола. В голове крутилась одна картинка: взгляд Виктора на мальчика. Не ярость. Расчет.

— А то, что он кричал…, — начала я осторожно. — Это же на кого‑то работало. Не в пустоту. Он бежал к кому‑то конкретному.

Аррион медленно перевёл на меня взгляд. Усталость в его глазах отступила, сменившись тяжёлым, аналитическим вниманием.

— Он бежал от паники, — произнёс Аррион ровно. — К старшему по званию. К символу порядка. Это естественно. Виктор был ближайшим авторитетом в той комнате.

— Ближайшим…, — я повторила, давая слову повиснуть в воздухе. — Или единственным, кто мог… понять?

Наступила тишина. Аррион не шелохнулся, но в его позе что-то изменилось — будто лёд под ним стал тоньше.

— Что ты хочешь сказать, Юлия? — спросил он очень тихо.

Не «кошечка». Не «загадка». Юлия. Это было серьёзно.

— Я хочу сказать, что твой командор сегодня смотрел на этого мальчика не как на провалившегося убийцу. А как на… провалившийся щит. Как на что‑то, что вот-вот упадёт и разобьётся, обнажив то, что должно быть скрыто. И он ударил его не чтобы наказать. А чтобы заткнуть рот.

Я выдохнула. Сказала. Груз подозрений, копившийся с утра, наконец сдвинулся с места.

Аррион поднялся. Не резко. Медленно, будто поднимая на плечи невидимую, неподъёмную тяжесть.

— Ты предлагаешь мне заподозрить в измене человека, который множество раз спасал мне жизнь, — произнёс он без интонации. — На основании взгляда. И жеста испуганного мальчика, который уже ничего не помнит.

Это был не вопрос. Это был приговор моей догадке. Но в его глазах не было гнева. Только лёд — ровный, гладкий, непроницаемый, за которым что-то невыносимо сдвинулось.

— Я предлагаю, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — Что щит, который ты считал самым прочным, мог дать трещину. И если это так, то тебе нужно это узнать первым. А он… — я кивнула в сторону, где в воображении стояла Башня Молчания, — Он всё ещё может что‑то знать. Только мы спрашиваем его не о том.

Аррион молчал, казалось, вечность. Потом его взгляд упал на моё плечо, на синяк под тонким шёлком.

— Хорошо, — наконец сказал он, — Пойдём. Спросим по‑твоему. Но, Юлия… — он сделал шаг ко мне, и его голос опустился до опасного шёпота, — Если ты ошибаешься, ты ставишь под удар не только себя. Ты вбиваешь клин между мной и позвоночником моей империи. Ты уверена, что готова держать удар, если этот клин выбьют обратно?

— Я всегда готова к удару, — парировала я, не отводя взгляда. — А вот готова ли твоя империя к предателю в своей спине, это вопрос к тебе....

Напряжённая тишина опустилась между нами, густая и тягучая, словно расплавленная смола. Мне показалось, что вот‑вот он развернётся и уйдёт, оставив меня наедине с моими опасными догадками. Но...

Вместо этого он шагнул ко мне. Ещё один шаг. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по моей фигуре и замер на левом плече, там, где тонкий шелк ночнушки уже не мог скрыть смутный, начинавший синеть отпечаток. Отпечаток грубых пальцев Виктора.

Аррион поднял руку. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, теперь замерли в воздухе в сантиметре от моего плеча, будто опасались причинить боль. Затем всё же коснулись. Легко, почти невесомо, точно над тем местом, где пульсировала острая боль. Касание было настолько осторожным, что я ощутила не давление, а лишь прохладное прикосновение его кожи.

— Болит? — спросил он глухо, не глядя мне в глаза.

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что на миг я лишилась дара речи.

— Да, — наконец выдохнула я. — Чертовски болит. Как будто Виктор вложил в захват весь свой идиотизм.

Уголок его губ дрогнул, но настоящей улыбки не получилось. Его пальцы по‑прежнему лежали на моём плече, недвижимые, словно изучали карту боли через тонкий барьер ткани.

А потом случилось нечто странное.

От точки, где его пальцы касались кожи, разошлась волна. Не просто прохлада, истинный, глубокий холод, чистый и сухой, как горный воздух в январскую ночь. Он не обжигал, а мягко просачивался сквозь ткань, кожу, мышцы, добирался до самой кости, где гнездилась раскалённая боль. И гасил её.

Не полностью, но так, словно кто‑то вылил на тлеющие угли ведро ледяной воды. Острая боль сменилась глухим онемением, а затем притуплённым, терпимым нытьём. Я невольно вздохнула, это был вздох облегчения, вырвавшийся помимо моей воли.

Аррион внимательно наблюдал за моим лицом. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение, но скорее на сосредоточенность. Он не отводил взгляда от моего плеча, будто видел сквозь ткань и кожу, как его магия работает в глубине, сжимая, уплотняя, охлаждая разгорячённые кровоподтёки.

— Лёд, — тихо пояснил он, словно читая мои мысли. Его пальцы слегка сдвинулись, и холодная волна покатилась дальше, охватывая весь контур будущего синяка. — Не лечит. Но притупляет сигналы, которые боль шлёт в мозг. Чтобы… голова была свободна для мыслей поважнее.

Холод сделал своё дело и отступил. Его пальцы всё ещё лежали на моём плече, но теперь они ощущались лишь как тёплая тяжесть на онемевшей коже.

— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя неловкость. Я не могла точно сказать, за что именно благодарю: за магию, за неожиданную заботу или за то, что он увидел мою боль и решил её убрать, даже не спрашивая.

Он кивнул, коротко и деловито, словно только что выполнил рутинную задачу. Но руку не убрал.

Его пальцы, вместо того чтобы отстраниться, медленно, словно погружённые в раздумье, скользнули вниз. По обнажённому предплечью, там, где тонкая кожа, лишённая всякой защиты, кроме ночной прохлады, тут же отвечала россыпью мурашек на каждое прикосновение.

Он ощущал всё: трепетный рисунок мускулов, едва заметные прожилки, плавный изгиб к сгибу локтя, и там, в самой впадинке, пульс, который выбивал нестройную дробь, предательски обнажая внутреннее волнение вопреки всем усилиям сохранить самообладание.

А потом — обратный путь, столь же неторопливый, извилистый, будто его пальцы выводили на моей коже тайные, невидимые глазу письмена, оставляя за собой след, ощутимый лишь сердцем.

В тот миг лёд в его взгляде растаял, обнажив то, что пряталось глубже: не просто понимание, а живой, почти хищный интерес. Он словно изучал мою реакцию, ту самую, которую сам же и пробудил во мне.

— Видишь, — прошептал Аррион, и голос его опустился до интимного полушёпота, предназначенного лишь для моих ушей, — Даже лёд может оставить после себя… любопытные следы. На коже.

Его пальцы завершили свой неспешный путь, вернувшись к исходной точке у моего плеча. Но теперь они лежали иначе — уже не осторожно, а с ощутимым, властным весом. Весом обладания.

Я замерла, пытаясь уловить каждое ощущение: тепло его руки, лёгкое давление пальцев, едва заметное покалывание от осознания того, что происходит. Время словно растянулось, превратившись в тягучую, насыщенную паузу, где существовали только мы двое — и это невысказанное, но отчётливо ощутимое притяжение между нами.

И в этой пульсирующей тишине его голос прозвучал так, будто лишь озвучил то, что уже висело в воздухе между его пальцами и моей кожей.

— Какая же ты невыносимая, кошечка, — произнёс Аррион, и в его бархатном голосе вновь заиграли насмешливые искорки, словно крошечные молнии в приглушённом свете. — Сначала грозишь разобрать мой трон на сувениры. Потом вскакиваешь на стол, словно варварская богиня хаоса, ниспровергающая устои. А теперь… теперь ты заставляешь меня сомневаться в людях, которым я доверял десятилетиями. — Он ненадолго замолчал, и его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул от моего лица к плечу, затем обратно. — И при всём при этом умудряешься выглядеть так, будто только что покинула мою постель, а не вырвалась из водоворота дворцового переворота.

Кровь мгновенно прилила к щекам, обжигая кожу. Я отчаянно надеялась, что полумрак скроет этот предательский румянец.

— Это не постель, — ответила я, вскинув подбородок, стараясь сохранить невозмутимость. — Это стратегическое облачение. Специально для ночных вылазок.

— О, не сомневаюсь, — его усмешка стала ярче, живая, но всё такая же ядовитая, как редкий яд, от которого нет противоядия. — Стратегическое, отвлекающее и, должен признать, крайне эффективное. Но в нём недостаёт лишь одного элемента.

— Какого? — вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его удержать.

— Признания, — парировал он с лёгкостью, от которой у меня перехватило дыхание. Его взгляд вдруг стал пронзительным, будто проникал сквозь все мои барьеры. — Что самая большая угроза в этом дворце не Зарек, не его куклы и даже не возможные предатели. А ты. Потому что ты заставляешь меня тратить драгоценную магию на синяки, а мысли на переоценку всей моей жизни. И, что самое невыносимое, делаешь это с таким видом, будто для тебя это рядовой вторник.

— Что ж, — произнесла я нарочито медленно, — Если я главная угроза, может, стоит поторопиться с поиском портала в мой мир? Пока я не развалила твою империю к чёртовой матери. Я ведь только разминаюсь.

Шагнула вперёд, сокращая и без того ничтожную дистанцию до опасной грани.

— И ты даже не представляешь, что ждёт тебя в пятницу. Советую застраховаться. Или… перестать дразнить ту самую угрозу, что пока что по собственному желанию стоит между твоей спиной и всем этим миром острых ножей. А мой характер, знаешь ли, переменчив.

Его взгляд вспыхнул, не гневом, а тем холодным, хищным азартом, который я уже научилась распознавать. Аррион молча окинул меня взглядом, от кончиков пальцев до макушки, словно взвешивал риски и выгоды этого дерзкого вызова.

— Страховать себя от тебя, — наконец произнёс он, и в голосе вновь заплескалась бархатная усмешка, — Всё равно что пытаться уберечь дом от урагана, привязав к крыше бумажный зонтик. Бесполезно… но интересно. Интересно гадать, с какой стороны придёт следующий порыв.

Резким движением он развернулся, сдёрнул с вешалки длинный плащ и небрежно накинул его мне на плечи. Жест вышел порывистым, почти грубоватым, но тяжёлая ткань опустилась мягко, окутав меня теплом и знакомым запахом: дыма, старого пергамента и его, только его, неповторимого аромата.

Башня Молчания оказалась не мрачным подземельем, а чистой, холодной, абсолютно пустой камерой с одним маленьким окном под самым потолком. Мальчик, его звали Элиан, сидел на соломенной подстилке, обхватив колени. Он выглядел лет на восемнадцать, и его глаза были огромными от непрекращающегося страха. Когда вошли мы, он даже не вздрогнул, просто посмотрел пустым взглядом.

Аррион остался у двери, прислонившись к косяку, став тенью. Я присела на корточки перед Элианом, чтобы быть с ним на одном уровне.

Он не отреагировал. Дышал неглубоко, поверхностно.

— Элиан, — сказала я очень тихо, почти как в детстве, когда утешала младших на улицах. — Меня зовут Юлия. Ты слышишь меня?

Его веки дрогнули. Взгляд медленно пополз от моих коленей к рукам, сжатым на моих собственных коленях. Потом выше, к лицу. Остановился где-то на уровне моего подбородка. Это уже было что-то.

— Ты в безопасности. Тебя больше не будут бить. Никто. Я даю тебе слово. И… — я чуть повысила голос, чтобы слова долетели до тени в дверном проёме, — ...Император дал слово. С тобой теперь будем говорить только мы. Больше никто.

Мальчик кивнул. Микроскопическое движение. Но это был ответ. Его пальцы на коленях чуть разжались.

— Я хочу понять, что случилось там, в зале. Ты очень испугался. Я видела, — я сделала паузу, давая словам осесть. — Ты побежал. Инстинктивно, да? Просто к тому, кто казался безопаснее? Кто казался… защитой?

Элиан снова кивнул, на этот раз чуть увереннее. Губы его шевельнулись.

— Командор… ,— прошептал он.

Сердце ёкнуло. Он сам произнес...., почти имя. Теперь можно идти дальше.

— Да, командор Виктор, — мягко подтвердила я. — Ты подбежал к нему. Почему именно к нему, Элиан? Ты думал, он поймёт? Что он… поможет?

Мальчик медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах мелькнула искра узнавания? Нет, просто смущение и остатки того дикого ужаса.

— Я… я испугался. Все кричали. Он… командор. Он главный. Я думал… он защитит от… от голоса.

— А голос что тебе обещал? Про «после»? Про «помощь»?

Элиан зажмурился, будто от боли.

— Не помню… Только что будет хорошо. После. Всем, кто чист. А те, кто нечист… их не будет. А я… я буду служить. И мне помогут. Больше не будут бить.

Он говорил обрывками, путаясь. Ничего конкретного. Ни имени, ни лица. Только смутные посулы и детский страх перед побоями. Аррион был прав? Сердце сжалось от бессилия. Но я заметила, его правая рука лежала на колене, и пальцы слегка подрагивали, как будто вырисовывали в воздухе какой-то знак.

— Элиан, — я осторожно коснулась его запястья. — Ты сейчас сделал движение. Рукой. К лицу. Помнишь, зачем?

Его пальцы резко сжались. Потом указательный палец самопроизвольно, с каким-то жутковатым изяществом, провёл черту от левого виска вниз, к самому углу рта. Чётко. Без колебаний. Как будто кто-то невидимый водил его рукой.

— Так… так надо, — прошептал он. — Чтобы голос… утих. Чтобы не болело тут,— он ткнул пальцем в висок. — Все так делали. Те, кто слышал. Посвящённые.

За моей спиной воцарилась такая тишина, что стал слышен скрежет пылинок под сапогом, когда Аррион оттолкнулся от стены. Тень, в которой он стоял, сгустилась и стала чётче. Слово «Посвящённые» висело в ледяном воздухе камеры, как струна, готовая лопнуть.

— Кто эти Посвящённые, Элиан? Где ты их видел?

— Нигде… и везде, — мальчик закачался. — Голос… приводил. В комнату.

— Какую комнату? Описать можешь?

Он уставился в стену, его взгляд стал стеклянным, сфокусированным на чём-то внутри собственного черепа.

— Там… шторы. Не просто зелёные, а густые, как в ельнике ночью. И они… шевелились, когда сквозняка не было. И гудит… гудит в трубе, свистит. И портрет… женщины. На портрете. Она смотрела прямо на меня, а серьга в её ухе, маленькая птичка из тёмного металла, казалось, вот-вот взлетит. И она…, — он вдруг затрясся, — Она улыбалась мне. Когда я боялся.

— В этом дворце нет комнат с зелёными шторами, — тихо, но чётко прозвучал голос Арриона из темноты. — И портрета такой женщины — тоже.

— Но я видел! — взвизгнул Элиан, и в его голосе впервые прорвалась истерика. — Я видел! Она улыбалась! И окна… окна не открывались, но ветер был!

Я обернулась к Арриону. Его лицо в полумраке было каменным, но в глазах полыхали холодные огоньки того же самого вывода, что созревал и у меня.

Не было никакой комнаты. Не могло быть. Это была иллюзия, намеренно созданная в его сознании. Магия.

Имя «Зарек» повисло в моём сознании ледяной глыбой, единственное, что объясняло подобное изощрённое безумие.

— Ладно, ладно, — я понизила голос, пытаясь вернуть его. — А человека помнишь? Того, кто с тобой говорил?

Элиан схватился за голову.

— Не видел лица! Только… руку. Она положила мне на плечо склянку… такая холодная. Даже через ткань. И… перстень.

— Какой перстень?

— С тёмным камнем… и царапиной. Как молния. Или… как змея проползла. — он замолчал, его брови поползли вместе, от боли. — Нет… камень другой был… красноватый. Или чёрный… Я не помню! Он менялся! Всё плывёт, всё обман!

Он забился в истерике, рыдал, стуча кулаками по вискам, словно пытался выбить оттуда невыносимый шум.

Я действовала быстро, но без резкости. Нельзя было отвечать паникой на панику. Обхватила его за плечи, не давая ударить себя снова. Он рванул, пытаясь вырваться, но я его удержала, создавая неподвижную точку опоры в его хаотичном мире.

— Тише, тише, всё кончено, — мой голос прозвучал низко и ровно, — Дыши. Со мной. Видишь? Всё хорошо.

Я повторяла это монотонно, ритмично, опустившись рядом на колени и слегка покачиваясь, задавая медленный, укачивающий ритм его судорожным вздохам.

— Никто не тронет. Слышишь? Никто. Я здесь. Всё позади.

Постепенно дикие рыдания стали мельче, перешли в прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы. Только тогда я ослабила хватку, обняв его за вздрагивающие плечи.

— Вот и хорошо. Молодец. Всё, отпускай.

Он обмяк, как подкошенный, и рухнул мне на плечо, весь вес его отчаяния пришёлся на больную, разгорячённую мышцу. Синяк под тонкой тканью плаща вспыхнул ослепительной, ядовитой болью. Я даже дыхание задержала на секунду, но не отстранилась. Не дрогнула. Просто приняла этот вес.

— Ничего, — прошептала я, уже скорее себе, чувствуя, как волна тошноты от боли накатывает и отступает. — Всё уже позади. Держись. Я здесь.

Я держала его, пока рыдания не сменились глухими, пустыми всхлипами, а потом и вовсе утихли, растворившись в тяжёлой, беззвучной дрожи. Он обмяк, уткнувшись лбом мне в плечо, безвольный и опустошённый. Синяк горел огнём, но я не шевелилась, чувствуя, как холод каменного пола медленно впитывается в колени.

— Пойдем, он ничего не даст, — наконец произнёс Аррион. Его голос прозвучал как отголосок моего собственного вывода. — Зарек выжег всё полезное. Оставил только страх, лозунги и красивые картинки, которые нельзя проверить. Зелёные шторы. Улыбающийся портрет. Перстень, который меняется. Это не улики. Это мираж.

Лишь когда дыхание мальчика под моей щекой наконец выровнялось, став глубоким и размеренным, я осторожно высвободилась, бережно поддерживая его голову. Ладонь скользнула по спутанным волосам, нежно смахнув влажную прядь со лба.

Затем расстегнула свой плащ, тот самый, что пахнул дымом и Аррионом, и бережно накинула на его сгорбленные, вздрагивающие плечи. Он даже не шелохнулся, погрузившись в тяжёлое, беспамятство-подобное забытье.

Тепло тут же ушло от меня, и по спине пробежал ледяной озноб.

— Но кое-что мы получили, — тихо сказала я, глядя на неподвижную фигуру, — Мы получили «Посвящённых». И жест. И знаем, как он работает, обещаниями рая для «чистых» и стиранием памяти красивыми бреднями.

— Мы получили призрак, — поправил Аррион,— Который умнее, чем мы думали. Он не оставляет следов. Только шепот в головах у мальчишек. И знак, который могут повторять десятки людей, даже не понимая зачем.

Он оттолкнулся от стены, и его сапоги глухо стукнули по плитам, нарушая зыбкую тишину, установившуюся после истерики.

— Идём, ты вся продрогла, — произнёс Аррион, приблизившись сзади; тёплая ладонь легла на мою лопатку, мягко подталкивая к двери.

Я не стала сопротивляться. Дверь камеры захлопнулась за нами с глухим, необратимым стуком. Мы шагнули в коридор, длинный, промозглый туннель, где редкие факелы бросали дрожащие отблески на сырой камень.

Первые минуты прошли в молчании. Только эхо наших шагов. Его, размеренных и неумолимых, моих, сбивчивых и неровных, гуляло под сводами. Каждый был погружён в свои мысли. В его прямой спине, в отстраненности читалась холодная, методичная ярость. А во мне, липкий осадок чужого страха, беспомощность и колючее подозрение, которое постепенно обрастало плотью, превращаясь в уверенность.

— Теперь понимаешь? — неожиданно произнёс Аррион. —Мы воюем не с людьми. Мы воюем с идеей. А её нельзя убить кулаком...

Я ускорила шаг, поравнявшись с ним.

— Зато можно придушить того, кто её нашептывает, — бросила я резко, и слова, обжигающие, вырвались наружу, согревая изнутри. — Или выбить зубы...

Он наконец повернул ко мне голову. В его глазах, отражающих прыгающие огоньки факелов, мелькнула молниеносная, почти нечитаемая вспышка.

— Начинаешь думать как я. Это пугает. Или обнадёживает. Ещё не решил.

Резким движением он распахнул тяжёлую дверь, не в мои покои, а в свой кабинет.

В помещении стоял густой, тёплый воздух, насыщенный привычными ароматами: тонким воском, ветхой бумагой и дымным шлейфом из камина.

Аррион неспешно подошёл к столу, взял с подноса фарфоровый чайник и наполнил две чашки тёмной, дымящейся жидкостью. Пар стелился над гладкой поверхностью, закручиваясь в колечки. Он поставил чайник, и тишину нарушил его голос:

— Замёрзла? — он подтолкнул одну чашку к краю стола, но сам не присел, оставаясь стоять. Его пальцы обхватили другую чашку, поднесли её к губам. Он пил, глядя на меня поверх фарфора.

Я не сдвинулась с порога. Застыла посреди комнаты, всё ещё ощущая на плечах призрачный груз чужого отчаяния. Сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

— И что теперь? Он будет сидеть там вечно?

— Пока не решится его судьба, — ответил Аррион бесстрастно, отставляя чашку. Звон фарфора о дерево прозвучал чётко, как удар гонга. — Он — орудие покушения на императора. По закону — смерть. Даже если он кукла.

— Нельзя! — я сделала шаг вперёд, и голос сорвался, стал громче, чем хотелось. — Аррион, нельзя. Он жертва. Его нужно не казнить, а лечить. Или просто отпустить под присмотр!

Он не отвёл взгляда. Не пошевелился. Только губы его слегка сжались, будто он пробовал на вкус мои слова и находил их горькими.

— И показать всему двору, что покушение на мою жизнь сходит с рук? Что можно отделаться, сославшись на «голос в голове»? Это не просто мальчик, Юлия. Это символ. А символы либо ломают, либо прячут.

— Значит, спрячь! — я подошла ближе, к самому краю стола, за которым он стоял, как за баррикадой. — Отправь его в глухую деревню, под вымышленным именем! Дай шанс!

Тишина в кабинете сгустилась до почти осязаемой плотности. Лишь потрескивание углей в камине и наше дыхание нарушали её.

Аррион медленно опустил взгляд на свою чашку, затем вновь поднял его на меня. Его глаза скользнули по моему лицу: по плотно сжатым губам, по глазам, в которых всё ещё пылал тот самый неукротимый огонь, что и в столовой, по дрожащим рукам Сведённым перед собой.

И в его взгляде что‑то дрогнуло. Он отвёл глаза, сделал ещё один глоток чая, словно пытаясь смыть с языка привкус этого разговора.

— Я уже говорил, что ты сводишь меня с ума? — произнёс он тише, и в голосе не осталось привычной язвительности, лишь глубокая, почти осязаемая усталость. Такая же, как моя. — Ты врываешься в мой кабинет среди ночи, почти не одетая, тащишь меня в тюрьму, требуешь невозможного… И после всего этого я не хочу тебя придушить. Хочу…

Он резко оборвал фразу, словно отсекая собственные мысли на корню. Медленно обошёл стол, каждый шаг гулко отдавался в напряжённой тишине. Приблизился настолько, что я почувствовала тепло его тела, уловила запах: дым, кожа, едва заметная нотка пота после долгого дня.

Он молчал. Его взгляд, тяжёлый, пристальный, будто прощупывающий каждую черту, медленно скользил по моему лицу, по плечам, по рукам, всё ещё слегка дрожащим от пережитого.

Потом его рука поднялась. Неторопливо, почти нерешительно. Кончики пальцев коснулись пряди моих волос, упавшей на плечо. Он взял её, пропустил между большим и указательным пальцами, словно пытался уловить суть через прикосновение, запомнить текстуру, вес, меня....

Затем пальцы скользнули ниже, всего на несколько дюймов, к тонкой шёлковой завязке на вырезе ночнушки. Лёгкое, едва ощутимое движение подушечки пальца...., он лишь сдвинул узел, не развязывая. Но этот мимолетный контакт обжёг кожу сильнее, чем любое откровенное прикосновение.

— Ладно, — наконец произнёс Аррион, и слово повисло между нами, словно тонкая грань между «нет» и «да», между приказом и уступкой. Голос обрёл ту самую бархатную, опасную твёрдость, но в глубине его глаз ещё мерцала искра от только что сделанного открытия, от невысказанного признания. — Он будет отправлен. Завтра. В самую глухую деревню, какую смогут найти. Под новым именем.

Он сделал паузу, и его взгляд, тяжёлый, предупреждающий, впился в меня:

— Но если оттуда дойдёт хоть один лишний шёпот…

— Он ничего не помнит, — тихо, но твёрдо перебила я. — Ты сам сказал. «Выжженное поле».

Уголок его губ дрогнул. Это не была улыбка, скорее оскал, молчаливое признание поражения в этом споре.

— Тогда, возможно, ему повезло больше, чем нам, — процедил Аррион, и в голосе зазвучала знакомая, хищная усмешка. Он всё ещё держал в пальцах шёлковую завязку, слегка потянув за неё, прежде чем отпустить. — Иди спать. Ты получила своё. А мне… — он отступил на шаг, и его взгляд скользнул по разгромленному столу, — .... Нужно придумать, как объявить двору, что я помиловал своего потенциального убийцу по настоянию телохранительницы в ночной сорочке. Это, несомненно, будет мой самый креативный указ за последнее десятилетие.

Он повернулся к столу спиной, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Плечи его были напряжены, будто под тяжестью невидимой короны. И тут же, не оборачиваясь, император бросил через плечо, тихо и отчётливо:

— Кажется, сегодня ты выиграла, кошечка....

Его слова прозвучали как приговор, вынесенный с высоты трона. Весомо. Неотвратимо. Без права на апелляцию. Я развернулась и направилась к двери. Шаги гулко отдавались в тишине, словно я покидала поле боя, где не осталось ни победителей, ни побеждённых, лишь пепел нерешённого конфликта.

Ты выиграла.

Мысль жгла изнутри, как раскалённый уголёк, брошенный в сухую солому. Но в ней не было триумфа. Только эта удушающая милость, та самая, что оставляет на языке привкус пепла и унижения. Он

позволил

. Словно я была настырным щенком, которого впустили в дом, лишь бы перестал скулить у порога. Гнев закипел в груди — чистый, ясный, знакомый до боли. Рука сжала холодную резную ручку.

Хорошо. Пусть. Но это последний раз, когда я что-то принимаю из его рук как подачку.

Гнев вскипал в груди. Чистый, ясный, давно знакомый. Рука сжала холодную резную ручку двери; я уже толкала створку, мечтая лишь об одном, оказаться по ту сторону, где его власть теряла силу, где мой порог становился границей его влияния.

И вдруг за спиной стремительный, почти бесшумный порыв, нарушающий законы физики. Не шаг — вихрь. Воздух дрогнул, сдвинулся, будто пространство разорвалось на мгновение.

Прежде чем я успела осознать, что происходит, его рука с грохотом ударила по дубовому полотну над моей головой, намертво блокируя выход. В тот же миг другая рука, твёрдая, безжалостная, обхватила меня за талию, и рванула назад, прижимая спиной к его груди. Вся его сила, весь вес обрушились на меня, лишая опоры, стирая границы между нами.

Его дыхание, тёплое и учащённое, обожгло кожу у виска, пробираясь под волосы.

— Но я не из тех, кто раздаёт победы просто так..., — прошептал Аррион, и в голосе не осталось ни усталости, ни привычной язвительной усмешки. Лишь чистая, сконцентрированная, почти звериная жажда компенсации.

— Ты что‑то взяла. Теперь я требую своё. Не завтра. Сейчас.

Последнее слово ещё висело в воздухе, тяжёлое и влажное от его дыхания у моего виска. Я почувствовала, как всё его тело, прижимающее меня к двери, напряглось. Воздух между нами стал густым, наэлектризованным, будто перед ударом молнии.

И в этой густой, звенящей тишине я увидела его глаза в полумраке. В них не было сомнения. Не было и той усталой иронии, что была там минуту назад. Была только абсолютная, почти пугающая ясность. Ярость отступила, оставив после себя чистую, неразбавленную решимость.

Ты что‑то взяла. Теперь я возьму своё.

Это был не просто каприз. Это был закон джунглей, который он для себя установил. И я, сама того не ведая, согласилась в него играть.

И когда его губы были уже в сантиметре от моих, когда я почувствовала на своей коже тепло его дыхания, в голове пронеслась одна‑единственная, отчаянно дерзкая мысль:

Хорошо. Возьми. Но посмотрим, кто у кого что заберёт.

Это не был поцелуй. Это была атака. Его губы обрушились на мои с таким же неистовым напором, с каким он только что обрушил на меня свой гнев. Жестко. Требовательно. Без права на отказ. Во рту я почувствовала горьковатый привкус чая и холодный, острый вкус его неукротимой силы, смешанный с металлическим привкусом власти.

И я дала отпор.

Не отстранилась. Не замерла. Мои губы ответили тем же, встречным давлением, таким же яростным и безжалостным. Это была схватка, немой крик, в котором сплелись всё наше бессилие, вся злость этой ночи, всё то напряжение, что копилось между нами с самой первой встречи.

Но я не позволила ему просто взять. Я контратаковала.

Когда он, казалось, пытался задавить мою волю грубой силой, я укусила его за нижнюю губу. Нежно, но ощутимо, так, чтобы он почувствовал, не боль, а предупреждение.

Я не твоя жертва.

И в тот же миг мои руки, которые до этого беспомощно висели по бокам, взметнулись вверх.

Одна вцепилась в его волосы у затылка, сжимая пряди в кулаке, властно притягивая его голову ещё ближе, стирая последние миллиметры расстояния. Другая ладонь уперлась ему в грудь, но не чтобы оттолкнуть, чтобы ощутить бешеный стук его сердца под тонкой рубашкой, чтобы зафиксировать этот момент: он напал, но контроль уже ускользал из его пальцев.

Поцелуй изменился. Из атаки он превратился в яростный, равный поединок. Его руки скользнули с моей талии ниже, обхватив бёдра, подняв меня почти что от пола, прижав к двери так, что холодное дерево стало моей спиной, а его тело, единственным источником тепла в его мире. Мои ноги обвили его талию инстинктивно, вцепляясь в него, чтобы не упасть, чтобы быть с ним наравне.

Мы дышали друг в друга, наши языки встречались не в ласке, а в вызове, в попытке исследовать, завоевать, доказать своё превосходство в этой безумной, немой битве. В нём не было нежности. Была лишь жгучая, всепоглощающая потребность...., стереть границы, растворить в этом огне всё, кроме нас двоих, свести на нет все доводы, все законы, весь этот проклятый день.

И когда я почувствовала, как его хватка на моих бёдрах ослабевает на долю секунды, не от слабости, а от того же шока, что охватил и меня, я использовала этот момент. Рванула его за волосы сильнее, заставив голову откинуться назад, и сама наклонилась к его губам, теперь уже диктуя ритм, глубину, владея инициативой. Мой поцелуй теперь говорил:

Ты начал. Но закончу я.

Мы разомкнулись одновременно, задыхаясь, лбы прижаты друг к другу. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось с моим. В его расширенных зрачках, в сантиметре от моих, плясали отражения огня из камина и что-то ещё: изумление, ярость и неподдельная, животная страсть.

Он медленно, не отрывая от меня взгляда, коснулся кончиком языка нижней губы — там, где алела крошечная капля крови. Слизал её едва заметно, почти невесомо. И этот простой, почти инстинктивный жест в звенящей тишине прозвучал громче любых слов.

В его глазах плескалось нечто неопределимое, не просто уважение и не только голод, а их взрывоопасная, завораживающая смесь. В этом взгляде читалась и признанная сила, и затаённая угроза, и обещание чего‑то неизведанного, что витало между нами, как электрический разряд перед грозой.

— Моя дикая кошечка, — прошептал Аррион хрипло,— С зубами и когтями. Настоящая.

Я всё ещё держалась за него, ноги обвиты вокруг его талии, ладонь прижата к его груди.

— Твоя? — выдохнула я, и мои губы, пылающие от поцелуя, растянулись в вызывающей, почти дерзкой полуулыбке, — Осторожнее, ваше величество. Теперь, когда ты знаешь, где мои когти, ты никогда не будешь спать спокойно. Или… — я слегка наклонилась к его уху, — …Тебе это и нужно?

Он замер на секунду, и я почувствовала, как под моей ладонью на его груди снова участился пульс. Затем он беззвучно выдохнул, и в этом выдохе была не уступка, а нечто вроде мрачного восхищения.

— Без сомнений, — тихо ответил Аррион, и его руки наконец мягко, но неумолимо ослабили хватку на моих бёдрах, позволяя мне сползти на пол. Он не отступил, продолжая смотреть на меня сверху вниз. — Это единственное, в чём я могу быть уверен с тобой. Что сон будет последним, о чём я подумаю.

Он сделал шаг назад, создав между нами прохладную, звенящую пустоту. Его лицо уже обретало привычные черты властителя, но в уголках губ ещё дрожал отзвук недавней бури.

— Иди, — сказал он, и это уже был приказ, но приказ, отлитый из нового сплава, уважения и желания. — Пока я не передумал и не решил, что одна капля крови, слишком малая плата за спасённую душу. И закрой свою дверь. Если, конечно, не хочешь, чтобы мои сомнения настигли тебя до рассвета.

Он развернулся и зашагал к своему столу, к остывшему чаю и разбросанным картам. Его спина была прямой, осанка безупречной, поза императора, вернувшегося к делам империи.

Но я заметила, как пальцы его правой руки, лежавшей вдоль тела, слегка сжались в кулак и тут же разжались. Как будто он ловил в ладонь остатки того яростного импульса, что только что сводил нас в схватке, и насильно гасил его. Это было крошечное, почти невидимое предательство собственного тела. Маска села на место, но под ней всё ещё двигались живые мышцы.

Я вышла из его кабинета и сделала три шага в тёмную тишину своей комнаты. Дверь его кабинета осталась позади, всего в двух шагах. Удобно для телохранителя. Невыносимо близко для всего, что только что произошло.

Я закрыла свою дверь на ключ. Механический щелчок прозвучал до смешного громко в тишине. Как будто этот кусок железа мог что-то изменить. Я прислонилась спиной к дереву, чувствуя, как холод просачивается через тонкую ткань ночнушки.

Ну вот, Юля, поздравляю,

— прозвучал во мне тот самый, саркастичный внутренний голос.

Сначала скакала по столу, как варвар в придворном балете. Потом разоделась в ночную рубашку для светского раута в тюрьме. А в качестве финального аккорда — заключила стратегический альянс, используя в качестве аргументов зубы и язык. Какой прекрасный итог рабочего дня.

Я подняла руку и провела большим пальцем по нижней губе. Она была слегка припухшей. Я вспомнила, как он слизал каплю крови. Не как человек, а как зверь, оценивающий вкус добычи. Или союзника. Какая, в сущности, разница?

Ты что‑то взяла. Теперь я требую своё.

Его слова вертелись в голове, как заевшая пластинка. Он потребовал. И взял. А я… я не отдала. Я обменяла. Дралась за каждый дюйм, за каждый вздох, пока граница между атакой и ответом не стёрлась в пыль. Это было не насилие. Это было признание. Самое пугающее, что я получала в жизни.

Я стянула ночнушку, и тонкий шелк соскользнул на пол беззвучным облаком. Я осталась стоять на холодном полу, глядя на свое бледное отражение в тёмном окне. Синяк на плече цвёл лиловым. Следы от его пальцев на бёдрах были скрыты в тени. Зато на губах… на губах ничего не было видно. Но я чувствовала. Как печать. Как клеймо.

Плюхнулась на кровать, но сон не шёл. За веками стояла картина: не его лицо в полумраке, а другое. Виктор. Его холодный, преданный взгляд в столовой. Его удар, рассчитанный на то, чтобы навсегда заткнуть рот мальчишке. Тот мир — мир простых предательств, чётких врагов, ясных линий фронта и уставов, — казался теперь невероятно далёким.

А этот мир… ,этот мир состоял из тёмного кабинета, где правитель мог быть уязвим, а изгой — силён. Где враги и союзники менялись местами за один поцелуй. Где единственной правдой был вкус крови на губах и шок в глазах человека, который понял, что встретил наконец того, кто не боится его.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Он там, за стенкой. Возможно, тоже не спит. Возможно, смотрит на свои карты и думает о зелёных шторах, о предателях, о том, как объявить о своём «креативном указе». А может, трогает пальцами губу и думает обо мне.

Иди

, — сказал он.

Иди спать.

Как будто это было возможно. Как будто можно было просто закрыть глаза после того, как земля ушла из-под ног. После того как ты обнаружил, что самая надёжная стена в твоей жизни, та, что отделяла тебя от него, оказалась сделанной из папье-маше. И её уже не починить.

Я потянула одеяло до подбородка. В темноте было тихо. Совершенно тихо. И в этой тишине, в этом узком пространстве между дверью, висело невысказанное, неназванное что‑то. Это была не война. Войну я понимала. Это было страшнее.

Это было знание. О том, что он видел меня настоящую. И что я видела его. И теперь нам обоим с этим жить.

Глава 7: Утро после бури и консервная банка

Просыпаться в императорских покоях после вчерашнего дня, это как очнуться на полу ринга после нокаута. Мир плывёт, в висках стучит чугунной кувалдой, а ты пытаешься собрать по кускам не только обрывки мыслей, но и собственную гордость.

Первый кадр: потолок. Не мой, с этими дурацкими фресками, где ангелочки что-то там победно трубили. Второй: плечо. Глухая, ноющая боль, авторская подпись Виктора, выведенная синяком. И третий, самый чёткий, будто запечатленный в памяти – губы. Они помнили всё. Жёсткий, почти болезненный нажим. Вкус чужого чая, стали и той дикой, неистовой силы, что вырвалась из Арриона на секунду, прежде чем он снова вковал себя в броню императора.

«Иди. Пока я не передумал».

Фраза отдавалась в ушах низким, бархатным эхом. Я села на кровати, ощущая, как шелковая простыня холодит кожу. Пальцы сами нашли синяк, лиловый, сочный, цвета баклажана. Не больно уже. Просто…

метка. Клеймо. Ярлык «тронул». Или «берегись». Чёрт его знает.

«Ладно, Юль, – прошептала я себе, сползая с ложа. – Раунд окончен. Счёт? Ноль-ноль. Но ощущение, будто пропустила апперкот в печень».

Я потянулась за штанами, мысленно уже готовясь к тренировки у фонтана. Ещё одна битва взглядов, отточенных движений и этого невыносимого напряжения, которое висело между нами гуще утреннего тумана.

И тут мой взгляд, скользнувший в поисках хоть какой-то точки опоры в этом чужом мире, наткнулся. На то, чего не могло быть. От чего сердце не то чтобы замерло, оно сделало сальто где-то в районе диафрагмы и гулко, глухо рухнуло обратно, отдаваясь тяжёлым стуком в висках.

В углу комнаты, у самого большого окна, откуда лился бледный рассветный свет, висела груша.

Не фрукт. Не декоративное деревце для умиления. Настоящая, кожаная, безупречной каплевидной формы боксёрская груша. Канат был ввинчен в потолочную балку с таким видом, будто его закрепили на века и для потомков. Рядом на полу, аккуратно, лежали свежие бинты для рук, пахнущие крахмалом и… домом.

Я замерла. Потом, медленно, будто боялась спугнуть мираж, подошла, босиком.

Пальцы вытянулись, коснулись кожи снаряда. Прохладной, плотной, чуть пахнущей новизной и… жизнью. Не здешней, пахнущей воском, камнем и властью. А той, моей.

Щёлк. Будто в голове переключили канал.

Исчезли стены, расписанные фресками. Растворился паркет. В ноздри ударил резкий, знакомый коктейль: пыль с матов, терпкий запах льняных бинтов и несмываемый дух пота, въевшийся в стены. В ушах — грохочущая симфония зала: глухие удары по мешкам, ритмичное поскрипывание канатов, сдавленные выдохи, короткие, отрывистые команды тренера: «Ноги! Корпус! Не опускай руку!». Где-то рядом скрипят кроссовки по линолеуму, кто-то отрывисто дышит, отрабатывая комбинацию.

Я зажмурилась. На секунду. Всего на одну секунду позволила себе упасть обратно. В свой мир. Где всё просто. Где есть только ты, твой соперник, и эта кожаная груша, принимающая на себя всю твою ярость, весь твой страх, всё твоё «зачем?».

Сердце сжалось. Не от боли. От тоски. Острой, физической, как удар в солнечное сплетение.

Я дёрнула руку назад, будто обожглась. Видение рассеялось. Я снова стояла босиком на холодном паркете императорских покоев, а передо мной болтался всего лишь кожаный снаряд. Подарок. Напоминание. Ловушка для ностальгии.

«Нет, – прошептала я себе жёстко, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Не сейчас. Не здесь.»

Я приняла стойку. Не ту, картинную, которую показывала Арриону в саду. А свою, коронную, до миллиметра выверенную за годы тренировок. Корпус скрутился, плечо пошло вперёд, кулак врезался в упругую кожу уже по-настоящему, не вспоминая, а забывая.

Удар был не пробным. Он был приговором. Приговором тоске. Приговором слабости.

БУМ!

Глухой, насыщенный, родной звук разорвал бархатную тишину покоев. Он был таким громким в этой немой роскоши, таким дерзким и настоящим, что уголки моих губ сами поползли вверх в непроизвольной, почти болезненной улыбке.

И тут я увидела записку. Лист плотного пергамента, прислонённый к вазе с ягодами. Две строчки. Знакомый угловатый почерк:

«Чтобы не теряла форму, и было куда деть гнев.

При необходимости – список придворных прилагается. А.»

Волна накатила внезапно, не умиление, нет. Что-то колючее, тёплое и опасное. Благодарность, да. Но не рабская. Ехидная. Точная такая же, как его собственный почерк.

«Ах ты ж, хитрый, чёртов… гений, — прошипела я мысленно, сжимая бинты так, что костяшки побелели. — Самый точный, самый подлый удар ниже пояса, это попасть не в тело, а прямо в душу. В самое нутро. И... спасибо. Чёрт тебя побери».

Мысль о вчерашнем поцелуе, который всё ещё жёг губы, теперь переплелась с этой. Граница между «начальником» и... кем он был там, у двери... окончательно расплылась. Мы больше не просто пленник и тюремщик, телохранитель и работодатель. Мы стали чем-то непонятным, сложным, опасным. И эта проклятая груша в углу была тому самым ярким, кожаным доказательством.

Я развернулась к груше. Приняла стойку. Корпус скрутился, плечо пошло вперёд, кулак врезался в упругую кожу уже по-настоящему, со всей силы, вложив в удар всю эту гремучую смесь из смятения, ярости и этой чёртовой, предательской признательности.

БУМ-БУМ-БАМ! Комбинация. Прямой, хук, апперкот.

Снаряд уверенно закачался, отзываясь глухими, ритмичными ударами. И мир – хоть на полшага, хоть на один вдох – встал на место.

Я уже собралась нанести очередной апперкот, всем телом развернувшись для удара, когда дверь в покои открылась без стука. На пороге, как призрак дурного вкуса и железной дисциплины, стояла мадам Орлетта. Две её помощницы замерли сзади, сгрудив в руках пышные охапки ткани.

Мой кулак замер в сантиметре от груши. Дыхание спёрло. Мадам Орлетта окинула меня взглядом, в котором смешались профессиональная оценка и глубокая, личная печаль. Будто она смотрела не на живого человека, а на испорченный дорогой материал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Девушка, – произнесла она, и её голос звучал, как скрежет ножниц по шёлку. — Вы планируете заниматься этим… варварством… в новых сапогах? Или в тех уродливых башмаках, что вам...эээ, подарили? — её взгляд скользнул к императорским сапогам, стоявшим у двери. В её устах слово «башмаки» прозвучало как смертельное оскорбление.

Я опустила руки, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь раздражением.

– Я планирую заниматься «варварством» в чём удобно. А что, уже готово?

— Готово, – она кивнула помощнице. Та шагнула вперёд, держа в руках не коробку, а аккуратный свёрток. — На основании снятых ранее мерок. Надеюсь, вы с тех пор не раздались вширь от дворцовых пиршеств.

Я не сдержала ироничной усмешки.

— О, да, просто не могу оторваться от этих пиршеств. Особенно когда на ужин подают «Филигранные лепестки фазана под серебряной росой», а на деле три тончайших ломтика птицы с каплей соуса. Или вот вчера: «Шёлковое облако из воздушных кореньев». Звучит как десерт, а на тарелке пюре. Прямо расплываюсь от такого богатства. Ещё неделя, и мне понадобится новая пара этих штанов. На два размера больше, чтобы влезло всё моё разочарование.

Мадам Орлетта замерла со свёртком в руках. Её взгляд, холодный и исполненный глубочайшего презрения, скользнул по моему лицу, будто я только что назвала фрески в тронном зале мазнёй.

— Тонкость, — произнесла она ледяным тоном, в котором звенели тысячи невысказанных обид, — Требует соответствующего… воспитания вкуса. «Филигранные лепестки» — это работа шеф-повара, достойная восьми лет ученичества. А «облако» взбивается вручную в течение часа. Но конечно....., — она развернула ткань резким, почти яростным движением и я перестала слушать ее бесполезную болтовню.

Это была не просто одежда.

Это была моя одежда.

Несколько пар штанов из плотной, мягкой материи цвета мокрого камня после дождя. Дублет, простой, без вышивок, но с тщательно усиленными швами на плечах и под мышками — там, где ткань должна выдерживать напряжение, рывок, удар. Рубашки, сорочки... Но глаза цеплялись за главное.

Сапоги.

Высокие, до колена, сшитые из кожи, которая на первый взгляд казалась обычной, но при свете отливала глухим, матовым блеском, будто впитала в себя не один десяток миль. Ни пряжек, ни затейливых стразов, только чистые линии, швы, и идеально плоская подошва.

Я взяла один сапог. Он лежал в руке невесомо, обманчиво легко, будто кроссовок. Кожа под пальцами была тёплой, живой.

— Ого, — вырвалось у меня само собой, шёпотом, полным невольного уважения.

Такого не делали даже в моём мире.

— «Ого» — это оценка для придворных щенков, впервые увидевших зеркало, — холодно отрезала Орлетта. — Мои работы достойны молчания. Но для ваших… нужд, сойдёт и это. Примеряйте. Цвета подбирала утилитарные. Чтобы кровь и уличная грязь не так резали глаз.

Она произнесла это так, будто «кровь и грязь» были моими постоянными спутниками. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

Я надела сапоги. Кожа обняла голенище плотно, но без намёка на тесноту. Сделала шаг, другой, присела, резко распрямилась, позволила себе короткий, пробный прыжок на месте. Ничего не жало, не стягивало, не сползало. Только лёгкость и абсолютное послушание. Чувство было такое, будто с ног сняли свинцовые гири, заменив их собственной, второй кожей, прочной, невесомой и готовой к любому движению.

— Ну? — в интонации Орлетты прозвучало не терпение, а вызов. Ожидание промаха.

— Идеально, — выдохнула я, побеждённая совершенством. — Спасибо.

Она фыркнула, коротко, презрительно, будто я произнесла непристойность.

— Благодарности адресуйте Его Величеству. Мне они ни к чему. Я делаю своё дело. А своё дело я сделаю так, чтобы даже на ваших… упражнениях, вы не походили на конюха, наряженного для маскарада. Хотя, — её взгляд, острый как булавка, уколол мою потную майку и штаны, — Задача, признаюсь, не из простых.

Кивнув не мне, а завершённой работе, она развернулась и выплыла прочь, уводя за собой шуршащий шлейф помощниц. Комната снова наполнилась тишиной и запахом новой кожи.

Вызов, кстати, я приняла. Мгновенно. Не тратя время на восхищение. Скинула потную одежду, в два движения облачилась в новую, штаны легли как влитые, дублет обнял плечи без намёка на стеснение. Сапоги… Боги, эти сапоги. В них хотелось идти. Сразу, быстро, куда угодно.

Завтрак, поданный с обычной помпезностью, я уничтожила с неприличной скоростью. «Небесные ягоды, орошённые росой» оказались черникой. «Хрустящие лепестки зари» — тонкими вафлями. Запила всё крепким, горьким чаем, даже не разбирая вкусов. Еда была топливом. А у меня сегодня был запланирован полёт.

Дорога до сада в этот раз прошла на удивление гладко. Может, гвардейцы на постах уже запомнили моё лицо — или им передали новый, более почтительный приказ. Их взгляды скользили по мне, задерживаясь на непривычно практичном дублете и сапогах, но ни один рот не открылся, чтобы сказать «не положено» или «туда нельзя». Никто даже не пробормотал что-то про внезапный карантин в саду из-за нашествия ядовитых солнечных зайцев или про срочную реконструкцию неба, вообщем прогресс налицо.

Я шла быстрым, чётким шагом, чувствуя, как новая подошва мягко и уверенно отталкивается от каменных плит. Коридор делал последний, знакомый поворот, сужаясь перед высокой аркой, ведущей наружу. Камень под ногами сменился утрамбованной землёй тропинки. И вот он — сад.

Утренний свет, ещё косой и резкий, резал глаза после полумрака замка. Воздух — не спёртый, пахнущий воском и камнем, а живой, сырой, с горьковатой ноткой опавших листьев и сладковатым дыханием каких-то незнакомых цветов. Тишина здесь была иной — не пустой, а плотной, нарушаемой только далёким, настойчивым шепотом фонтана.

«Вот и место для дуэли, — промелькнула мысль, пока я шла к фонтану, сбрасывая куртку. — Только противник запаздывает. Или это уже часть правил? Сначала выманить на открытое пространство. Оставить одну. Дать накрутить себя тишиной и ожиданием. Потом появиться… как ему заблагорассудится».

Я сделала глубокий вдох, пытаясь вытеснить из груди комок странного, щемящего напряжения. Вчерашняя ярость выгорела, оставив после себя горький пепел смущения и эту… назойливую, навязчивую череду вопросов без ответов. Главный из которых висел в воздухе, как невидимая табличка: «КАК СЕБЯ ВЕСТИ?».

Вариант первый: сделать вид, что ничего не было. Прийти, кивнуть, начать тренировку. Сухо, по-деловому.

«Доброе утро, ваше величество. Сегодня отрабатываем контрудары. Вчерашний инцидент считаем учебным. Претензий не имею».

Свести всё к абсурду. К шутке. Но в этом была слабость. Это значило бы отступить. Признать, что тот поцелуй был просто «инцидентом». Ошибкой.... Но он не был ошибкой. Он был вызовом. А на вызов принято отвечать, а не делать вид, что его не слышно.

Вариант второй: напасть первой. При встрече заявить что-то вроде:

«Надеюсь, ты выучил урок. Больше без приглашения не лезь».

Но это… слишком лично. Слишком по-девичьи. Слишком похоже на то, что он попал в цель и я теперь хожу, держась за щёку, как новичок после первого пропущенного хука. А я не ранена. Я… заряжена. До предела. Как пружина, которую сжали до упора и отпустили. И он это знает. Играть в обиду — проигрышная позиция.

«Значит, остаётся третий вариант, — решила я, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как новые перчатки мягко облегают пальцы. — Играть его же оружием. Холодом. Расчётом. Смотреть на него не как на мужчину, который вчера чуть не раздавил меня у двери, а как на тренировочный снаряд. Сложный, опасный, но всего лишь снаряд. Не позволять дрогнуть голосу. Не отводить взгляд. И если он снова попытается перейти грань…»

Мысль оборвалась. «Если он снова попытается… что?» Что я сделаю? Оттолкну? Дам в челюсть? Или… В груди что-то ёкнуло, предательски и глупо.

Именно в этот момент, когда я уже собралась сделать первый разминочный удар по воздуху, чтобы прогнать эти дурацкие, бесконечные мысли, сзади раздался звук. Не шаг. Скорее, легкий, почти неощутимый сдвиг, будто камень под чьей-то подошвой чуть дрогнул и замер.

Я обернулась не сразу. Заставила себя закончить движение, плавный, контролируемый удар в пустоту, будто противник уже стоит передо мной, будто это его солнечное сплетение принимает на себя всю сконцентрированную силу моего замешательства. Только потом, с чувством выполненного долга перед самой собой, словно доказав, что он не заставил меня дернуться, не выбил из ритма, медленно опуская руку, развернулась на каблуке нового сапога.

Кожа мягко, без единого скрипа, приняла на себя весь вес тела, позволив повернуться с той же беззвучной грацией, с какой появлялся он.

Аррион стоял в трех шагах. Не в парадном, конечно. В тех же простых штанах, в рубашке, закатанной по локти. Утренний свет цеплялся за выпуклости мышц на его предплечьях, играл на старых, едва заметных шрамах — белых черточках, складывались в тайную карту сражений, о которых я не знала ни дат, ни причин. Ткань рубашки туго натягивалась на груди при каждом спокойном вдохе, и эта небрежная, животная мощь в простой одежде была в тысячу раз внушительнее любой позолоченной кирасы.

Руки были скрещены на груди не для защиты — для ожидания. Поза полного, ледяного контроля. Он был точкой отсчета в этом пространстве, нулевым меридианом, от которого велись все координаты. И этот взгляд. Не хищный. Вычисляющий.

Так смотрят на сложный, хитроумный механизм, размышляя, какое движение, какое тихое слово станет тем самым точным рычагом, что запустит нужную, предсказуемую реакцию.

И мне вдруг дико, до спазма в горле, захотелось стать для него непредсказуемой. Так, как умела только я.

Дикой картой, выпавшей из колоды. Сломать все его безупречные расчеты не неловким движением, а ослепительной, иррациональной вспышкой, против которой бессильна любая логика.

— Я начал думать, ты передумала, — сказал Аррион. Голос был ровным, без интонации, но в глубине звучала легкая, едва уловимая проволочка. Не упрек. Констатация. И… любопытство?

— Передумать? — я позволила себе короткую, сухую улыбку. — Насчет чего? Насчет битья воздуха? Или насчет твоего урока?

Он слегка склонил голову, точно так же, как вчера, в дверном проеме, оценивая дистанцию, и луч солнца, пробившийся сквозь листву, золотым лезвием скользнул по линии его скулы, задержался на губах, узких, слегка поджатых, образ которых до сих пор жил в моей памяти.

— Насчет того, чтобы прийти сюда. После вчерашнего, — он сделал крошечную паузу,— Многие на твоем месте предпочли бы… избежать.

От его слов не стало холодно. Стало жарко. Будто фитиль где-то внутри чиркнули и подожгли.

Господи, как же этот заносчивый индюк обожает выводить меня на эмоции! Точно знает, куда нажать.

— Я не из тех, кто избегает, особенно, когда противник сам назначает место и время, — отрезала я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он видел, ни тени сомнения, никакой игры на нервах. — Бегство — для тех, кто боится проиграть. Да и бежать-то мне некуда, помнишь? Пока ты не исполнишь свою часть сделки и не найдёшь мне портал, мой мир — вот этот сад, эта площадка и ты.

В уголках мужских глаз дрогнуло. Кожа натянулась, высветив лучики морщинок. Почти улыбка. Почти. Или оскал перед броском.

— Противник, — повторил он за мной, растягивая слово, будто пробуя его на вкус, перекатывая на языке, как глоток дорогого, обжигающего вина. — Интересный выбор термина. А я считал себя твоим работодателем. И… учеником...

«Учеником» он произнес с легчайшей, язвительной интонацией, будто бросая мне перчатку.

Аррион разомкнул руки, движение было плавным, почти невесомым, но воздух словно дрогнул, расходясь кругами. Он сделал шаг. Расстояние между нами сократилось до предела: до той опасной грани, где уже не скрыть ни трепет ресниц, ни пульсацию жилки на шее.

Я почувствовала, как воздух вокруг нас стал холоднее, чище, будто он принес с собой кусочек высокогорья или глубины ледника. И этот холод странным образом обжигал, заставляя кожу на моих руках покрыться мурашками, а дыхание, замереть где-то в груди.

— Так кто ты сегодня? — спросила я, не отводя глаз, вкладывая в голос всю сталь, на какую была способна, но внутри чувствуя, как что-то предательски ёкает. — Работодатель? Ученик? Или все-таки противник? Выбери роль. А я выберу, как на нее ответить.

Император ответил не сразу. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах. В его глазах что-то вспыхнуло и погасло, сменяясь ледяным, сфокусированным вниманием.

— Сегодня, — произнес он тихо, и в его голосе зазвучала та самая, опасная бархатистость, — Я буду тем, кем ты захочешь меня видеть. Если, конечно, твое желание совпадет с моими целями. Начинаем?

Я кивнула, отступив на шаг в боевую стойку. Адреналин, уже знакомый и желанный, заструился по венам.

— Покажи-ка мне контрудар после блока, — скомандовала я, — Тот, что я показывала. Без магии. Только рефлексы.

Аррион занял позицию, его взгляд стал сосредоточенным и острым. Я атаковала первой, резкий, чёткий прямой в корпус. Он парировал предплечьем, движение жёсткое, но техничное, и тут же, как и учила, развернулся в контратаку. Его кулак просвистел в сантиметре от моего виска. Я уклонилась, чувствуя, как ветер от удара шевелит волосы.

— Лучше, — выдохнула я, отскакивая на дистанцию. — Но ты открываешься на левом боку. Дай мне руку.

Он подчинился. Я подошла вплотную. Моя рука легла на его предплечье, поправляя угол, другая коснулась его бедра, указывая на смещение центра тяжести. Под тонкой тканью штанов мышцы были твёрдыми, как камень. Он не дёрнулся, не отстранился. Он позволил мне корректировать его положение, но всё его тело под моими руками было похоже на сжатую пружину.

— Вот так, — прошептала я, и моё дыхание, казалось, смешалось с его. — Теперь попробуй снова.

Мы сцепились в серии быстрых, почти настоящих обменов ударами. Блок, уклон, контратака. Грунт хрустел под сапогами, дыхание стало частым и прерывистым. В его движениях всё ещё читалась ученическая скованность, но теперь в них появилась ярость. Сдержанная, контролируемая, но ярость. Он атаковал не тело, он атаковал мою оборону, мои привычки, пытался взломать мой стиль.

И именно в разгаре этой яростной связки, когда он попытался провести подсечку, а я, поймав его на импульсе, резко развернула его к себе, заломив руку за спину в учебном, но жёстком захвате, он заговорил. Его губы оказались в паре сантиметров от моего уха.

— Кстати, как тебе подарок, кошечка? — его голос, низкий и насыщенный, прозвучал прямо у моего уха, пока я пыталась вывернуть его руку в болевом. — Слышал с утра... весьма оживлённые звуки из твоих покоев.

Мои пальцы сильнее впились в его запястье.

— У меня было желание что-нибудь побить, — выдавила я сквозь сжатые зубы, чувствуя, как его тело податливо и опасно сдаётся под давлением. — Ты, как назло, был недоступен.

Он внезапно перестал сопротивляться захвату и рванул руку на себя, используя мой же вес и силу против меня. Я не успела среагировать, мир опрокинулся, и в следующее мгновение я сама оказалась прижатой к его груди спиной, его рука уже не в моём захвате, а железным обручем вокруг моей талии.

— Недоступен? — его губы почти коснулись моего уха, голос прозвучал как тёплый, опасный шепот, пока его свободная рука ловила мою, пытающуюся нанести удар. — О, я был очень доступен. Просто ждал, пока ты выпустишь первый пар на что-то менее… хрупкое, чем моя мебель.

От его слов, от этого бархатного, самодовольного тона, во рту отчетливо запахло железом, будто я прикусила собственную губу.

Отлично. Значит, хочешь играть в кошки-мышки? Играем.

— А я как раз предпочитаю хрупкое, — прошипела я, мой голос стал низким и опасным, пока я резко выкручивала запястье, высвобождая его хватку. — Оно громче ломается. — И тут же, не дав опомниться, нанесла короткий, хлёсткий удар ребром ладони по его внутренней части предплечья — по нервному узлу. — Например, чей-то покой. Или чьё-то... самообладание. Слышишь, как трещит?

Я ринулась в атаку. Не учебную. Настоящую. Нужно было сбить спесь с этого напыщенного индюка!

Серия джебов, не в полную силу, но жёстко и чётко, заставляя его отступать и парировать. Хук, который он поймал предплечьем, но тут же низкий удар по рёбрам, который он едва успел заблокировать, крякнув от усилия. Мы двигались по площадке, наш поединок превратился в танец агрессии и контроля, где каждый шаг был вызовом, каждый вздох — пасом.

— Ой, кстати! — бросила я сквозь зубы, пропуская его удар мимо головы и отвечая коротким, жёстким апперкотом в грудь. Аррион крякнул, приняв удар, но не отступил. — Списки придворных тоже оценила. Остроумно.

— Это не была шутка, — он парировал мой следующий удар и резко пошёл вперёд, тесня меня уже не к краю площадки, а к низкому каменному бортику фонтана. Расстояние между нами исчезло. — Это было предложение. Самый безопасный для всех выход для твоего… неукротимого темперамента.

— О, как трогательно! — я язвительно усмехнулась, упираясь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был неумолим. Мои пятки упёрлись в камень. — Император заботится о психическом здоровье своего питомца. Выдал игрушку, чтобы не грызла мебель.

В его глазах вспыхнул тот самый, опасный азарт. Он схватил мои запястья, прижав мои руки к его груди. Его дыхание было горячим на моём лице.

— Ты не питомец, Юлия. Ты стихийное бедствие, которое я по глупости впустил в свой дом. Игрушки тут не помогут. Нужны отводные каналы. Груша — один из них.

— А ты — второй? — сорвалось у меня, прежде чем мозг успел оценить всю безрассудность этих слов.

Тишина повисла на долю секунды, густая и звонкая, как лёд перед трещиной. Затем в глазах Арриона вспыхнуло нечто стремительное и хищное. Он медленно, слишком медленно, наклонил голову, сокращая и без того ничтожное расстояние между нашими лицами.

— Канал? — он фыркнул, и в этом звуке слышалась плохо скрываемая насмешка. — Не обманывай себя, Юля. Ты ищешь не

канал

. Ты ищешь

противника

. Такого, который не сломается от твоего удара. — он наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись. — Я, кажется, уже прошел предварительный отбор. И даже принял ответные меры. Помнишь?

Его слова повисли в пространстве между нашими ртами, горячие и острые. А память, проклятая, беспардонная память, в ответ на них нанесла свой удар быстрее любого апперкота.

Помнишь?

Да я всё помнила.

Жесткие пальцы, впившиеся в мои бёдра, чтобы не дать упасть. Глухой стук собственной спины о дубовую дверь. И его губы, не умоляющие, не спрашивающие. Берущие.

— Помню, — вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло, заряжено, будто перед выходом на ринг. — Отлично помню. Как ты, не справившись с аргументами, перешёл к грубой силе. Очень по-императорски. Прямо учебник дипломатии. — я впилась в него взглядом, собирая всю свою ярость в кулак, зажатый между нашими телами. — Повторишь попытку, и получишь не ответный поцелуй, а вывих челюсти.Понятно, ваше

величество

?

Глаза Арриона сузились, но в их синеве не было ни страха, ни оскорбления. Был холодный, аналитический азарт алхимика, увидевшего долгожданную реакцию.

— Вывих челюсти…,— медленно, с расстановкой повторил он, и его взгляд скользнул с моего лица на сжатый кулак, будто изучая его потенциал. — Интересная гипотеза. Одно «но». Если бы это было твоей истинной целью…, что остановило тебя вчера? — он приподнял бровь. — У тебя был идеальный момент. Идеальный рычаг. И, судя по силе твоих… дружеских шлепков, — губы его дрогнули в почти улыбке, — Более чем достаточно сил. Но ты этого не сделала. Ты ответила иначе.

Он медленно, демонстративно разжал пальцы, отпуская моё запястье. Но прежде чем я успела одернуть руку, его ладонь плавно скользнула вниз и накрыла мой сжатый кулак, прижатый к его груди. Нежно, почти по-отечески, как бы усмиряя. Этот контраст бесил пуще любого удара.

— Так может, дело не в челюсти, а в том, что тебе понравился мой… метод ведения переговоров? — прошептал Аррион, и его дыхание снова обожгло мою кожу.

Я рванулась, пытаясь вырваться, но он не удерживал. Просто позволил мне отпрыгнуть на полшага, как загнанному зверю, дав пространство, чтобы ещё отчётливее ощущалась клетка его внимания.

— Я… защищалась, — прошептала я, ненавидя дрожь в своём голосе, ненавидя себя за то, что он её услышал.

— Лжёшь, — его другой палец скользнул по линии моей челюсти к подбородку, властно заставляя поднять голову. В его глазах не осталось насмешки, только пронзительная, невыносимая ясность. — Ты не защищалась. Ты вступала в бой. На равных. И потеряла контроль в тот самый момент, когда я его взял. И только потому, что я решил остановиться, это не кончилось твоим полным поражением.

Слова били точнее любого удара. Они задевали ту самую, потайную струну, страх признать, что в какой-то миг я и правда перестала сопротивляться той дикой силе, что исходила от него. Перестала хотеть этого.

— Остановился? — моя рука под его ладонью сжалась ещё сильнее, впиваясь в ткань его рубашки. — Ты

сбежал

. Испугался, к чему это приведёт.

В его глазах что-то рухнуло. Маска холодного аналитика разбилась вдребезги, и сквозь щели хлынуло то самое, дикое и первобытное, что я видела... вчера, лишь мельком. Он рванулся вперёд, и в следующее мгновение моя спина с глухим стуком встретилась со стволом старого платана на краю площадки.

Воздух вырвался из лёгких. Он был повсюду.., его тело, его руки, упёртые в кору по бокам от моей головы, его взгляд, прожигающий насквозь.

— Испугался? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. — Я испугался

за тебя

. Потому что если бы я не остановился вчера, сегодня ты не смогла бы поднять руку. Не для удара. Чтобы попросить воды.

— Не надо было беспокоиться, — я попыталась вывернуться, но это было безнадёжно. — Я крепкая. Выдерживаю больше, чем ты думаешь.

— В этом я не сомневаюсь, — прошипел Аррион, и его губы оказались в сантиметре от моих. Дыхание смешалось, горячее и прерывистое. — Я сомневаюсь в

себе

. Потому что вчера я хотел не научить тебя уроку. Я хотел стереть. Впечатать в ту дверь так, чтобы ты забыла, как дышать без меня. И это… — он выдохнул, и в выдохе слышалось что-то вроде отвращения, — ... Это непозволительная слабость для императора.

Признание повисло между нами, тяжёлое и жгучее, как расплавленный металл. Оно обжигало сильнее любого оскорбления. И в этом обжигающем свете я вдруг увидела то, что раньше упорно отказывалась замечать.

Он показал свою слабину. Добровольно. Без прикрытия.

Это было не просто признание. Это был провал в его броне. Трещина в ледяной маске.

И вдруг, словно нокаутирующий удар, пришло осознание: мы оба проигрываем в этой игре. Он — теряя контроль над собой, я — растворяясь в собственных чувствах. И в глубине этой трещины мы неожиданно оказались равны: уязвимые, обнажённые, невыносимо близкие — ближе, чем когда‑либо прежде.

И тогда во мне что-то переключилось. Паника, стыд, ярость — всё сплавилось в одно, острое, как бритва, чувство. Не торжество. Нет. Азарт. Чистый и беспощадный. Если это битва на взаимное уничтожение, то я буду биться до конца.

— Какая жалость, — моя свободная рука медленно поднялась и вцепилась в тёмные волосы на его затылке. Я не притягивала его. Я

держала

. Намеренно удерживая его в той самой дистанции, которую он всегда сам контролировал. Отбирая у него это право. — А я как раз обожаю непозволительные слабости. Особенно в сильных противниках... — я позволила губам растянуться в медленной, вызывающей улыбке, чувствуя, как его тело напряглось в ответ под моими пальцами, будто пружина, готовая сорваться. — Они делают победу… слаще.

Император замер.

Наступила полная, ледяная тишина, нарушаемая только прерывистым стуком нашего дыхания. В его глазах бушевала буря — гнев от потери контроля, шок от дерзости, и под всем этим, тот самый, тёмный и бездонный голод. Я видела, как его челюсть напряглась, скулы выступили резче.

И он начал движение.

Медленно, с невероятным усилием, как будто каждую миллисекунду преодолевая невидимое сопротивление, он стал склоняться ко мне. Это не был порыв. Это было решение, принятое всем его существом и исполняемое через силу. Его взгляд приковался к моим губам, и в нём не осталось ничего, кроме этого голода и яростной решимости ему поддаться.

Расстояние сокращалось. Сантиметр. Полсантиметра.

И наши губы почти, почти коснулись.

Стояла лишь тончайшая, невесомая плёнка воздуха, вибрирующая от общего напряжения. Мир сузился до этой точки возможного соприкосновения, до бешеного стука двух сердец, колотившихся в унисон где-то в горле. Я видела каждую его ресницу, тень от скулы, крошечную ранку в углу рта. Чувствовала жар его кожи, вдыхала тот же воздух.

Он мог сделать это. Я позволила бы. Мы оба этого хотели. В этом не было ни капли сомнения.

И в этот миг, когда тепло его дыхания уже смешалось с моим, он… остановился.

Не отпрянул. Замер. Его тело дрогнуло мелкой, едва заметной дрожью — борьба инстинкта и воли, происходящая прямо у меня на глазах. Я видела, как мышцы на его шее напряглись до предела, как веки дрогнули.

А потом он отступил. Резко. Будто ошпаренный. Одним рывком разорвав эту невыносимую, сладкую пустоту между нами.

Он сделал шаг назад, потом ещё один, и его лицо застыло в ледяной маске, но дыхание срывалось с губ прерывисто и шумно. Он снова не перешёл грань. Снова отступил первым. Но на этот раз я видела, какой ценой. Видела, как он буквально вырвал себя из этого момента силой воли.

— Завтра бал, — его голос прозвучал глухо, сдавленно, будто через стиснутые зубы. — В честь южных послов. Ты будешь там. Орлетта подготовит тебе… соответствующий наряд.

Бал. После всего этого. Это было так нелепо, что я чуть не фыркнула, но в горле стоял ком.

— Платье? — вырвалось у меня хрипло. — Ты серьёзно? После… всего этого?

— Платье, — он прошипел, и в его глазах вспыхнул последний, отчаянный огонь, пепел от только что задутой бури. — В котором ты сможешь дышать, двигаться и, если твой «неукротимый темперамент» возьмёт верх, дать по зубам, не опозорив меня перед всей империей. Это не предложение. Это приказ.

Телохранитель.

Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал прочь, его плечи были неестественно напряжены, будто он нёс невидимый, тяжкий груз.

А я ..., я осталась стоять у дерева.

Воздух, который секунду назад был густым от его дыхания, теперь резал лёгкие ледяной бритвой. Кожа пылала. Губы — тоже. И это бесило больше всего.

Индюк. Тщеславный, напыщенный индюк.

Я заставила губы скривиться в привычную презрительную гримасу. Сделала шаг от дерева, потом ещё один. Ноги слушались. Тело было лёгким, послушным в новых сапогах. Всё в порядке. Всё под контролем.

Только вот этот внутренний трепет, эта мелкая, позорная дрожь где-то под рёбрами, это была не ярость. Это был стыд.

Потому что пока он уходил, я лгала себе. Мысленно кричала «трус», а на деле — считала сантиметры, которые он преодолел. Видела, как мышцы на его шее вздулись от напряжения, когда он останавливал себя. Это был не уход. Это было насилие. Над собой. Или надо мной?

И самое поганое, самое отвратительное — я понимала, что в этот раз он был прав. Если бы он поцеловал меня сейчас, здесь, у этого дерева, всё было бы кончено. Никакой войны. Никакой игры. Только этот голод, который сожрёт всё дотла, включая мои шансы когда-нибудь выбраться отсюда. Он отступил не потому, что испугался. Он отступил, потому что играл в более долгую игру. А я... я уже готова была сдаться на втором ходу.

Я медленно разжала кулак. Ладонь была влажной.

Хотела ли я этого поцелуя?

Да. Чёрт возьми, да. Не с первой секунды. Сначала был только вызов, азарт, желание доказать, что я не отступлю. А потом... потом этот тёмный, бездонный голод в его глазах стал моим. Он был не просто его. Он был

нашим. Общим. И в нём не было ни власти, ни подчинения. Было что-то куда более простое и страшное. Желание. Чистое, как удар кулаком в челюсть. И от этого я не испугалась. Я обрадовалась. Вот в чём был мой главный промах.

Он отступил. А я стояла и чувствовала не победу, а поражение. Потому что он снова всё посчитал. Снова оказался сильнее. Не физически. А тем, что смог остановиться, когда я уже — нет.

Я сделала шаг от дерева. Ноги слушались, но ступни в идеальных сапогах вдруг стали тяжёлыми, будто прилипли к земле. Пришлось сознательным усилием оторвать пятку, перенести вес. Как после нокаута, когда мир уже не плывёт, но координация измена. Это бесило пуще всего, что моё тело, всегда такое послушное, выдавало меня этим микроскопическим запозданием движений.

«Ну что ж, — подумала я, глядя на пустую аллею, где только что растворился его силуэт. — Бал так бал».

После тренировки с императором я вернулась в свои покои с ощущением, будто меня пропустили через мясорубку, а потом попытались собрать обратно. Эмоции бушевали кашей: остаточная ярость, стыд, досада и какая-то дурацкая, щемящая пустота под рёбрами. Ну и, конечно, я была липкой и потной как булочка в парной.

Первым делом — в душ. Если в этом замке и было что-то гениальное, кроме отопления, так это водопровод. Минут десять я просто стояла под почти обжигающими струями, смывая с себя напряжение, запах чужого сада и призрачное ощущение его дыхания на своей коже.

Обернувшись в огромное, мягкое полотенце (боги, как же я обожала эти полотенца, размером с парус и пушистые, как облако), я с чувством выполненного долга завалилась в кресло у камина. Огонь уже потрескивал, отгоняя вечную сырость камня. Тело было чисто, а в голове цех по переработке ментального мусора на полную мощность.

«Лиии-ра! Принеси что-нибудь съедобное, пожалуйста! Без лепестков и росы!» — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, а не как у приговорённой.

Девушка появилась мгновенно, будто ждала за дверью, с подносом в руках. На нём дымилась глубокая миска, от которой пахло так, что слюнки потекли — настоящей тушёнкой, с крупными кусками мяса, кореньями и пучком зелени. Рядом лежал ломоть ещё тёплого ржаного хлеба с хрустящей, почти карамельной корочкой, и кувшин с чем-то, похожим на брусничный морс.

— Вот, госпожа, — сказала она, ставя поднос на низкий столик. — Повар говорит, это «Простое рагу северных окраин». Но оно хорошее. Сытное.

— Вот это дело! — с искренним облегчением выдохнула я, набрасываясь на еду, —Скажи тому, кто это сварганил, что он спас мне день.

Первая ложка обожгла язык, но это был божественный, простой вкус реальности. Не изыск, а топливо. То, что нужно. Я съела половину миски почти не дыша, и лишь когда внутри растаял тяжёлый холодок после утренней стычки, отодвинула поднос. Сытная тяжесть в желудке заземлила, вернула чёткость мыслям. И первой мыслью, вынырнувшей из тумана сытости, был он. Этот идиотский бал.

— Ладно, — вздохнула я, облокачиваясь на спинку кресла. — Садись, Лира, и выкладывай всё про этот проклятый бал. От и до. От крахмала в их воротничках до фасона туфель. От того, какого цвета носки у послов, до того, под какую мелодию здесь принято падать в обморок от восторга. В общем, весь этот придворный маскарад.

Лира, почти привыкшая к моим выходкам за эти дни, осторожно присела на краешек табурета. Её глаза, большие и пугливые, светились готовностью помочь, смешанной с ужасом перед темой.

— О, госпожа, бал... это очень серьёзно! — начала она, заламывая пальцы. — Прибывают послы от Четырёх Коронованных Скал Южного архипелага. Это... особенные люди.

Я сгребла в рот ещё ложку рагу и жестом приказала продолжать.

—

«Особенные» — это ничего не значит,

— проговорила я, прожевывая, — Раскладывай по пунктам. Какие скалы? Почему короны? И почему четыре?

Лира оживилась, привстала на табурете, и её руки сами собой стали делать точные, объясняющие жесты, будто она водят указкой по невидимой карте. Она вошла в роль не просто рассказчицы, а самого что ни на есть дотошного учёного хрониста.

— Ну, во-первых, это не совсем скалы, это острова, — поправила она с важным видом. — Но очень высокие и скалистые. У каждого острова — свой Правитель, свой уклад. Остров Альвастр добывает самоцветы в глубинах гор. Там даже воздух, говорят, блестит от пыли. Остров Киари разводит птиц келебри, тех самых, с переливчатыми перьями. Их перья дороже золота на вес. Третий, Веланд, славится мореходами и пряностями. А четвёртый, самый таинственный — Илион. Остров Молчаливых. Их жрецы... они не такие, как все. Говорят, они помнят всё, что когда-либо было сказано под их небом, и могут читать прошлое по камням. Их боятся. И уважают.

— Значит, будет целый калейдоскоп: блестящий, переливчатый, пахнущий корицей и загадочный. Поняла, — я отломила кусок хлеба. Он оказался плотным, с хрустящей корочкой, идеально подходил, чтобы макать в соус. — А что им от нас нужно? Зачем приехали?

Лира понизила голос до конспиративного шёпота, хотя мы были одни:

— Говорят, хотят продлить Договор о Чистых Водах. У них там с морем проблемы, какие-то тенистые медузы отравляют промысловые зоны. Они выделяют особый фермент, который вступает в реакцию с солями в морской воде, создавая стойкую муть, непригодную для жизни. Эта муть забивает жабры рыб и накапливается в организмах, а для келебри, чьи краски зависят от кристально чистой воды, это равносильно яду.

Но дело даже не только в птицах! Эта муть губит и плантации особых водорослей для красок Веланда, и портит воду для шлифовки самоцветов Альвастра. Чистая вода для них — как воздух для нас. Без неё вся их жизнь и торговля дадут трещину. Поэтому они будут кланяться ниже травы... Но и наблюдать за каждым нашим шагом. Малейшая оплошность... — она сделала многозначительную паузу.

— ...и ледники наши внезапно окажутся «недостаточно чистыми с дипломатической точки зрения». Поняла, — я отпила морса. Кисло-сладкий, бодрящий. — Ладно, хватит про их воду. Переходим к моей проблеме. Танцы.

Глаза Лиры загорелись.

— О, танцы! Это целая наука! Первый танец — «Павана Рассвета». Медленная, величественная. Шаг — пауза. Ещё шаг — поклон головой. Двигаться нужно плавно, как лебедь по воде. Это танец-приветствие. Его открывает император с самой высокородной дамой. Но..., — она замялась, покусывая губу.

— Но я — не высокородная дама, а приставучий телохранитель. Значит, наблюдаю. Отлично, люблю наблюдать.

— Не совсем! — Лира вдруг оживилась. — Есть нюанс! Если император не женат, а среди гостей нет женщины выше рангом..., он может открыть бал с кем-то из свиты. В знак особого доверия.

Я перестала жевать. Ложка замерла на полпути ко рту.

— Погоди. Ты хочешь сказать, что есть шанс, что мне придётся с ним это... плыть, как лебедь? Первой? На глазах у всех этих переливчатых послов?

Лира кивнула с таким видом, словно сообщала о возможности внезапного обледенения.

— Это был бы очень сильный жест. Показать, что его личный защитник — под рукой. В прямом смысле. Но это риск. Огромный риск. Один неверный шаг...

— ...и мы все умрём от позора, а медузы захватят океан. Чудесно. — я отложила ложку, аппетит немного пропал. — Ладно, допустим, пронесёт. Дальше что?

— Потом идёт «Вирелей Ветров»! — Лира просияла, переключаясь на более приятную тему. — Это уже веселее! Несколько кругов, смена партнёров, лёгкие поклоны. Там главное, не запутаться, кому ты кланяешься и чью руку принимаешь. Мужчина должен предложить руку ладонью вверх, дама — легко коснуться кончиками пальцев. Никаких крепких хватаний!

— О боже, — прошептала я. — У меня рефлекс, если кто-то резко протягивает ко мне руку, я хватаю за запястье и делаю бросок. Придётся связать свои руки за спиной....

— Госпожа! — Лира аж подпрыгнула, в её глазах мелькнул неподдельный ужас. — Этого нельзя! Представьте скандал! Нет, руки должны быть свободны... но... но очень сдержанны. — она вздохнула, увидев мою ухмылку, и, поняв, что я её дразню, немного расслабилась. — Впрочем, если всё пойдёт хорошо, вам может и понравиться. А в самом конце, если переговоры идут отлично, танцуют «Гальярду Радости»! Вот это танец! Быстро, с подскоками, притоптываниями! Его все обожают! Даже самые важные лорды тогда забывают про чопорность!

— Подскоками, — мрачно повторила я. Мозг услужливо нарисовал картинку: Аррион в парадном камзоле, с каменным лицом исполняющий лёгкий антраша. Картинка была настолько сюрреалистичной, что я фыркнула. — Нет, этого я, пожалуй, не переживу. Умру на месте от смеха. А что с разговорами? О чём с ними можно болтать, кроме погоды и чистоты воды?

Лира снова стала серьёзной.

— Темы осторожно! — она зашептала так, будто вокруг уже стояли шпионы. — Можно восхищаться их нарядами (но не спрашивать цену!), можно расспрашивать о долгом пути (но не о штормах и потерях!), можно говорить о красоте их земель (но не о политике соседних островов!). Главное — избегать всего, что связано с магией, с Зареком...

Я слушала, мысленно переводя на свой язык. «Не спрашивай цену» — значило «не спроси: «Эй, а этот блестящий хлам на тебе не тяжеловат?». «Не про штормы» — значило «не интересоваться, сколько матросов сдохло, пока ты тут в перьях щеголяешь». А «красота земель» без политики... Боже, да я и не знала, как красиво описать кучу камней в океане! «У вас тут... э-э-э... очень симметричные скалы»?

— ...с внутренними распрями при дворе, — продолжала Лира. — И ни в коем случае не называть дела Империи «скучными» или «запутанными».

Отлично. Значит, если меня спросят, как мне здешние порядки, я должна солгать и сказать «очаровательно-интригующие», а не «да это же цирк уродов, где на ужин подают воздушные коренья, а на завтрак — приказы»!

— Идеально, — с мрачным сарказмом протянула я. — Значит, весь вечер я буду сидеть с лицом заинтересованной дуры, кивать и думать о груше в моей комнате. Супер. А что насчёт платья? Орлетта, я так понимаю, уже точит ножницы и морально готовится к худшему?

— Мадам Орлетта... она в священном трепете, — сказала Лира с благоговейным ужасом. — Она изучала узоры перьев келебри через увеличительное стекло! Говорят, она придумала ткань, которая меняет оттенок при движении, от серебристо-северного до лёгкого зелёного намёка, как вспышка на шее птицы. Но это секрет! И... и она настаивает на корсете.

Я застонала.

— Нет. Только не корсет. Я в нём дышать не буду, не то что двигаться.

— Но госпожа, без корсета — неприлично! Силуэт должен быть... ясным. — Лира покраснела. — Мадам говорила, что сделает его «щадящим». С гибкими пластинами. И... она вшила в шов потайной кармашек.

Я насторожилась.

— Для чего?

— Ну... — Лира заёрзала. — На случай, если вам понадобится спрятать что-то плоское. Записку. Или... лезвие.

Мы смотрели друг на друга. В её глазах читался ужас перед этой мыслью, в моих растущее уважение к Орлетте. Женщина понимала суть моей работы.

— Ладно, — сдалась я. — Пусть шьёт. Но если я хоть раз почувствую, что ребро трещит, я разорву это произведение искусства голыми руками. Или придушу им кого-нибудь из послов для наглядности. А что насчёт оружия? Я же телохранитель. Не придут же они в броне, а я — с одним только корсетом и лезвием в потайном кармане?

— О! — Лира всплеснула руками, вспомнив. — Это самый тонкий момент! Придворным дамам на балу носить видимое оружие — моветон. Но для вас, как для телохранителя... вероятно, сделают исключение. Возможно, изящный кинжал. Или ... — она задумалась. — Могут предложить церемониальные доспехи. Лёгкие, парадные. Для виду.

— Доспехи? — я насторожилась, отодвигая пустую миску. — Какие ещё доспехи?

Именно в этот момент в дверь постучали. Хотя нет, не постучали — возвестили. Тяжело, мерно, с такой металлической интонацией, будто за дверью стоял не человек, а ходячая крепость, вежливо просящая впустить.

Лира встрепенулась.

— Э-э-э... войдите? — неуверенно сказала она, глядя на меня.

Но дверь уже открылась. Без моего разрешения. В проёме стояли два гвардейца в полном облачении Виктора, не дворцовой стражи, а именно его личная охрана, с теми самыми угрюмыми мордами на нагрудниках. Их взгляды скользнули по мне, сидящей в кресле в одном полотенце, по Лире, и прозрачно выразили полное отсутствие интереса к нашим персонам. Без единого слова они внесли... ящик.

Железный, массивный, с мрачной гравировкой в виде переплетённых цепей и стонущих лиц. Они поставили этот саркофаг посреди комнаты с таким видом, будто только что обезвредили мину сомнительной надёжности, развернулись и так же молча вышли, хлопнув дверью.

— Что это было? — прошептала Лира, вжавшись в стену. — Они... они даже не спросили разрешения войти!

— Это, дорогая, называется «наглость, сдобренная презрением», — процедила я, чувствуя, как по спине пробегают знакомые мурашки ярости. — Виктор шлёт привет.

Я подошла к ящику. Небрежно брошенная крышка поддалась без усилий, одним резким движением я опрокинула её прочь. Железо грохнулось об пол с таким треском, что закачались хрустальные подвески люстры.

Внутри… лежало ОНО. Ответ на мой вопрос о доспехах, если коротко… нет, коротко тут не получится. Нужен развёрнутый отчёт с привлечением свидетелей.

Это был памятник чьей-то больной фантазии, возведённый на фундаменте откровенной издевки. Позолота, тусклая и пошлая, уже слезала на углах, обнажая дешёвую сталь. Завитушки, от которых рябило в глазах, образовывали загадочные узоры, в которых при желании можно было разглядеть неприличные символы. Шипы торчали там, где их быть не должно, на внутренней стороне наручей и под мышками, явно рассчитанные на то, чтобы калечить владельца при первом же движении.

И повсюду свирепые рожи геральдических тварей, которые, казалось, корчились от стыда за своё уродство и за то, куда их прикрепили. Нагрудник напоминал дверцу сейфа, украшенную барельефом, который следовало назвать «Единорог, попавший в механическую мясорубку». К нему прилагались наручи, каждый из которых весил как гиря, с шипами, направленными не к врагу, а к моим собственным запястьям — гениальное инженерное решение.

Но венец творения — это был шлем. Цельный, в виде головы грифона с идиотски оскаленной пастью, из которой торчал сломанный клык. Глазницы — две узкие щели. Обзор — ноль. И, как вишенка на торте из дерьма, наплечник. Не наплечник, а целая архитектурная форма. Размером с таз. И на нём, будто бы невзначай, красовалась крошечная, но детализированная крепостная башня. С флажком, который при малейшем движении должен был жалобно болтаться.

Я онемела. Лира ахнула, прикрыв рот ладонью.

На самом верху этого великолепия лежала записка. Лаконичная, выдержанная в духе сухих военных рапортов, с фирменной печатью Виктора:

«В соответствии со статусом личного телохранителя Императора. Для должного вида и внушения трепета послам. Командор Виктор.»

Тишина повисла густая, как кисель. Я обошла ящик кругом, как дикое животное вокруг непонятной добычи. Но внутри бушевала не растерянность. Это была предельная, концентрированная ярость, достигшая такой плотности, что стала холодной и методичной.

Передо мной лежала не просто пакость. Лежал воплощённый абсурд. Физическое доказательство того, что правила этого мира могут не просто отличаться от моих, они могут быть намеренно извращены, чтобы сломать любую логику. И ярость уступила место другому чувству, острой, почти научной необходимости проверить.

Мне дико, до спазма в горле, захотелось примерить это безобразие.

«Прислали таки рабочую экипировку? — пронеслось в голове со свинцовой ясностью. — По форме — да. По статусу — положено. Прекрасно. Значит, я, как ответственный сотрудник, обязана проверить её на соответствие техзаданию. На подвижность, обзор и пригодность для отражения атак. Составлю подробный акт о списании. И приложу к нему свидетелей».

Это был последний, абсолютный тест на адекватность реальности. Если этот мир настолько сошёл с катушек, что

это

считается доспехом, то мне нужно было это

ощутить

. На своей шкуре. Прочувствовать вес каждой нелепой детали, невозможность движения, тупую враждебность этой конструкции к человеческому телу. Мне нужно было доказать

себе

, что я не схожу с ума. Что безумие — снаружи, в этом ящике. И лучший способ доказать — стать этим безумием на десять минут, чтобы затем сбросить его с себя и сохранить рассудок.

Это был эксперимент. Жестокий, но необходимый.

— Помоги, — бросила я Лире, вытаскивая шлем, который весил как гиря. — Нам нужно собрать данные для отчёта.

Мы вдвоём, кряхтя и спотыкаясь, извлекли из ящика нагрудник. Это была отдельная битва. Он был настолько тяжёлым и неудобным, что мы с Лирой, как два медвежонка с мёдом, едва не рухнули вместе с ним на пол.

Азарт и ярость, кипевшие во мне, заглушили голос здравого смысла. Я залезла в эту позолоченную ловушку, не думая о том, что на мне нет ничего, кроме банного полотенца. Холодный металл мгновенно прилип к коже. Лира, дрожащими руками, пыталась застегнуть ремни сзади, но они то не сходились, то с щелчком защёлкивались на чём-то мягком.

— Госпожа, он не... Ой! Я, кажется, прищемила...

— Неважно. Это теперь спецодежда. Экспериментальная. Дай сюда эту... башню.

Мы водрузили наплечник. Это была отдельная операция. Лира, стоя на цыпочках, едва могла поднять эту архитектурную нелепость. Когда мы наконец закинули её мне на плечо, раздался глухой

лязг, и я от неожиданности присела на полкорточины.

Наплечник не просто перевесил меня на один бок, он тянул вниз, как якорь. Башенный флажок предательски дёрнулся и защекотал мне щёку. Затем я нацепила наручи. Металл сомкнулся, сковав движения, локти стали сгибаться с трудом, словно под тяжестью судьбы.

И, наконец, апофеоз.

Я водрузила шлем-грифона себе на голову. Мир сузился до двух узких щелей. В них я видела ровно две вещи: прямо перед носом — тускло поблёскивающую пасть монстра и небольшой отрезок каменной кладки у своих ног. Повернуть голову было физически невозможно. Дышать можно было только ртом, и внутри пахло старым маслом, пылью и немой, вопиющей глупостью.

— Прекрасно, — прозвучал мой голос, гулко и глухо отражаясь от металлических стенок, будто из глубокого колодца. — Системы жизнеобеспечения работают. Обзор тактический, ограниченный. Баланс нарушен, подвижность нулевая. Идеально для ближнего боя, особенно если враг будет атаковать строго прямо и не выше колена. Полная боевая готовность.

Я попыталась сделать шаг, но, забыв про крен от башни, чуть не рухнула на бок, вовремя ухватившись за спинку кресла. В зеркале отражалось нечто неописуемое. Я походила на игрушечную крепость, которую пнул разгневанный великан, а потом попытались собрать в темноте, используя детали от трёх разных конструкторов. Полотенце из-под нагрудника предательски выглядывало, флажок на башне жалобно дрожал, а из шлема торчали взъерошенные пряди моих волос.

Лиру начало трясти от смеха, смешанного с ужасом. Она прижала кулаки ко рту, но её плечи дёргались.

— Вы выглядите... как... как осаждённая цитадель! В одном лице! И, кажется, цитадель проигрывает... сама себе! Куда вы в этом? Снимите, я умоляю!

Я повернулась к ней всем корпусом, скрипя и лязгая, как разваливающийся механизм. И тут меня осенило. Идеальная, кристально ясная, блестящая идея. Ярость и исследовательский азарт улетучились, сменившись леденящей, хищной решимостью.

— Знаешь что, Лира? — сказала я, и мой голос, пробиваясь сквозь металл, зазвучал глухо и зловеще, как предсмертный хрип механического дракона. — Ты права. В этом нельзя идти. В этом можно только явиться. Командор Виктор прав — это внушает трепет. Такой трепет, что я просто обязана лично продемонстрировать это достижение военной мысли Его Величеству. Чтобы он мог воочию оценить заботу своего верного командора о моём имидже и боевой эффективности. Ты не знаешь, где сейчас император?

Лира, всё ещё давящая смех, удивлённо моргнула.

— В это время он обычно проводит совещание в Малом тронном зале с советниками!

— Отлично, — прошипела я из пасти грифона. — Значит, сюрприз будет полным.

Я не стала ничего снимать. Каждый шаг давался с боем. Наплечник-башня тянул вниз, словно на плече у меня сидел нахальный гном и издевательски болтал ногами. Наручи натирали запястья, превращая руки в бесполезные рычаги. А шлем... Боги, этот шлем! В нём было душно, пахло ржавчиной и пылью затхлых амбиций, и чтобы увидеть хоть что-то кроме пола, приходилось нагибаться всем корпусом, что тут же вызывало протестующий скрежет всех остальных частей этого позолоченного ада. Но это был мой ад. И я несла его, как живое, неоспоримое доказательство.

Мысль о том, как сейчас расширятся глаза Арриона, когда я ввалюсь в его зал в таком виде, грела куда лучше любой шубы. Он видел меня злой. Видел дерзкой. Даже видел... ну, в минуты слабости. Но таким шедевром идиотизма на двух ногах — никогда. Это был мой личный, эксклюзивный троллинг высшей пробы. А Виктору я так и вовсю покажу, в каком пруду его раки собираются провести ближайшую зиму. В самом глубоком и илистом.

Во всём своём ужасающем величии, я вышла в коридор. Мои тапочки шлёпали по мрамору, а я, стараясь идти прямо, что было сложно с креном от башни и нулевым обзором.

Путь мой был триумфальным шествием абсурда.

Гвардейцы у моих дверей остолбенели. Их глаза округлились. Один из них невольно шагнул в сторону, наткнувшись на стену.

— Освободите проход для мобильного укрепрайона, — пробурчала я из-под шлема, проходя мимо.

Я шла, ориентируясь в основном по памяти и по звукам. Но слухи о моем величие распространялись стремительнее, чем я могла идти.

К тому времени, как я, шаркая, миновала второй поворот, в коридорах уже стояла мёртвая, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными всхлипами, внезапными приступами кашля (явно сдерживаемого смеха) и лёгким дребезжанием посуды на подносах у замерших слуг. Я чувствовала на себе десятки взглядов, но видела только свои тапочки и чьи-то стремительно отдергивающиеся ноги. Один молодой паж, не успев посторониться, мягко бухнулся мне в нагрудник со всего размаха и откатился, тихо аханя.

— Берегись крепостных стен, — философски заметила я, продолжая путь.

Кто-то из чиновников, высунувшись из двери, обронил: «Святые небеса...», и дверь тут же тихо прикрылась. Где-то впереди я услышала сдавленный шёпот: «Она идёт в Малый зал... Боже, она идёт в Малый зал!» — и звук быстрых, удаляющихся шагов. Очевидно, кто-то побежал предупреждать. Пусть бегут. Чем больше свидетелей, тем слаще будет финал.

Наконец, нащупав негнущейся рукой в наручи массивный косяк, я поняла, что цель близка. Перед дверями в Малый зал стояли уже не простые стражи, а двое из личной гвардии Арриона. Их выдержка была на порядок выше. При виде моего величия они лишь слегка напряглись, и их взгляды, скользнув по башне на моём плече, застыли где-то на уровне моих ушей, то есть на шее грифона.

В их глазах читалась не просто растерянность, а глубокая профессиональная озадаченность. Очевидно, в уставе не было статьи о том, как поступать с телохранителем, превратившимся в осадное орудие.

Я не стала с ними церемониться. Приноровилась, прицелилась и, не снимая шлема, с размаху толкнула резную дверь ногой в тапочке.

Она с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

Виктор побледнел. Не просто побледнел, его лицо приобрело цвет грязного мела, землистой золы. Губы беззвучно зашевелились, пытаясь что-то сформулировать, выковать оправдание из воздуха. Его рука дёрнулась, и свиток, который он держал, с сухим, стыдливым шуршанием скатился на пол, разворачиваясь по пути, как язык немого укора.

Граф Орвин лишь прищурился, будто пытался разглядеть в этом зрелище скрытый политический смысл, многоходовку, трюк. Его мозг, вышколенный полувеком интриг, лихорадочно работал, но натыкался на пустоту чистого абсурда. Леди Элинор замерла с каменным лицом, но её пальцы, белые от напряжения, судорожно впились в резной край стола, для неё, верховной жрицы этикета, это было не просто кошмаром. Это было святотатством. Лорд Каэль же, напротив, резко дёрнул головой, его глаза широко распахнулись, в них мелькнула дикая, паническая искра смеха. Он, кажется, перестал дышать, сжал губы и внутренне съёжился, чтобы не выдать себя неуместным фырканьем.

В наступившей оглушительной тишине, нарушаемой лишь моим тяжёлым, сдавленным дыханием внутри шлема и тихим скрипом кожи наручей, я сделала два неуверенных, шаркающих шага вперёд. Громко шлёпая тапочками по мрамору. Башня на плече угрожающе накренилась, её флажок жалобно задёргался.

Внутри у меня всё пело победный, истеричный марш. «Ну что, Виктор? Получи, фашист, гранату! Получил свой трепет? Адский, да?» Мысленно я уже танцевала на развалинах его карьеры, но снаружи нужно было сохранить лицо. Серьёзное, озабоченное государственной важностью вопроса лицо. Сложнее всего было не заржать, глядя на его позу, будто он проглотил ёжика. Колючего. И живого.

Затем, с церемонным, почтительным видом, насколько это позволяли негнущиеся, закованные в железо руки, я сняла шлем-грифона с головы.

Это был отдельный квест. Руки в наручах гнулись, как у тростникового человечка. Пальцы, закованные в металлические перчатки, скользили по гладкой стали. Шлем, будто чувствуя мое напряжение, зацепился обломанным клыком за прядь волос. Я дёрнула. Шлем дёрнулся в ответ, увлекая за собой голову.

«Ах ты, тварь позорная!» — мысленно выругалась я, упираясь подбородком в холодный металл и совершая челюстью движение, словно пытаюсь отгрызть собственную шевелюру. Раздался неприличный, сочный звук отрыва. Наконец, с глухим хлюпающим «чпоком», словно из грязи вытащили пробку, шлем поддался. Прядь волос торчала из его пасти, как жалкие остатки трапезы. Мир снова обрёл периферию, залитую слепящим светом канделябров.

Я возложила шлем прямо в центр стола, с размаху, поверх стратегической карты с пометками, между флягой с вином и кубком императора. Шлем улёгся с тяжёлым, значительным, властным БУМом, заставив подпрыгнуть несколько деревянных значков и звонко лязгнуть лежащий рядом кинжал. Из его глазниц на пергамент медленно выползла моя вырванная прядь.

Я выпрямилась, почувствовав, как холодный воздух касается мокрой от пота кожи головы. Поправила наплечник-башню (от чего чуть не завалилась набок, едва удержав равновесие, и флажок отчаянно затрепетал, будто сигналя: «SOS! Меня везут на каторгу!») и, глядя прямо в остекленевшие, выцветшие от ужаса глаза Виктора, сладко и членораздельно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус, произнесла:

— Ваше Императорское Величество. Личный телохранитель Юлия явилась для инспекции выданного казённого обмундирования модели «Позорный Грифон», образца «Ходячая Цитадель».

Я сделала паузу, давая гробовой тишине в зале стать ещё гуще.

— В процессе испытаний выявлены конструктивные недостатки: ограниченный обзор, смещённый центр тяжести, травмоопасные элементы, направленные на носящего. Тактическая ценность признана отрицательной.

Я видела, как у Виктора дёрнулась щека.

— Предварительный вердикт: саботаж со стороны поставщика. Жду дальнейших указаний.

И заключительный аккорд, произнесённый с той же мёртвой, рапортующей серьёзностью:

— Также прошу предоставить ведро воды. Для демонстрации основного принципа действия наплечника-водосточной трубы.

Тишина, наступившая после этих слов, была не просто отсутствием звука. Это была плотная, ватная субстанция, в которой утонули даже отзвуки моего голоса. Воздух перестал двигаться.

Все взгляды, как по мановению невидимой палочки, приклеились к Арриону.

Император сидел неподвижно. Его пальцы, сложенные шпилем перед лицом, были белыми в суставах. Под этой маской непроницаемого льда чувствовалось сейсмическое напряжение взорвавшегося терпения. Теперь его взгляд был прикован к шлему на столе, к той самой прядке волос. Что-то в этом мелком, личном, нелепом свидетельстве моего страдания, видимо, переломило последний внутренний барьер.

Его челюсть сжалась так, что выступили жёсткие углы. В его глазах теперь бушевала уже знакомая, древняя, первобытная ярость. Но направлена она была не на меня, а на Виктора, за то, что он посмел, и на себя, за то, что допустил. А ещё на всю эту ситуацию, на этот цирк, в который превратилось его имперское совещание. Он смотрел на шлем, будто видел в нём не просто доспех, а символ всего того хаоса, что я с собой принесла. И в этот момент он, кажется, ненавидел этот символ почти так же сильно, как был благодарен ему за такую кристально ясную демонстрацию тупости своего командора.

Но прежде, чем он двинулся или заговорил, его взгляд медленно, с невероятным усилием, оторвался от шлема и нашёл меня. И в этих синих, холодных глубинах, под слоем ярости, брезжило нечто знакомое. Усталое, почти отчаянное понимание. Он смотрел на меня так, будто я была не просто катастрофой, а неизлечимым хроническим заболеванием, снова давшим о себе знать в самый неподходящий момент. В этом взгляде читался целый, кристально ясный, беззвучный вопрос:

«Боже. Опять?»

И в нём же, в самой глубине, где-то на дне, под всеми этими наслоениями гнева, раздражения и усталости от власти, теплилась та самая, одна-единственная, крошечная, но яркая искорка. Искорка того самого восхищения. Восхищения не нарядом, чёрт побери, а мной. Тем, что я не сломалась, не расплакалась, не побежала жаловаться. А взяла это идиотское оружие, предназначенное унизить, и превратила его в беспроигрышный аргумент. Это была искорка признания равного. Опасного, непредсказуемого, сводящего с ума, но равного по силе духа.

И я, не моргнув, держа его взгляд своим самым непоколебимым, слегка безумным от адреналина взглядом, мысленно послала ему ответ. Чёткий, как удар, и дерзкий, как плевок в потолок:

«Всегда».

Уголок его рта, тот самый, что всегда был под жёстким контролем, дёрнулся. Не в улыбку. Это был микроскопический спазм, подавленное бешенство, смешанное с чем-то, что в другом человеке назвали бы истерическим смехом. Он отвернулся, разрывая этот молниеносный, немой диалог, и всё его внимание, тяжёлое, как гиря, обрушилось на Виктора.

Виктор стоял, превратившись в статую Смертельного Оскорбления. Его лицо из землисто-серого налилось густой, нездоровой багровой краской. Он открыл рот, но звук так и не родился.

Аррион медленно опустил руки на подлокотники. Древесина тихо заскрипела под напором. Теперь в его позе не было ни капли сомнения. Была тихая, абсолютная, леденящая ярость правителя, чьё терпение не просто закончилось, а было взорвано в клочья прядей волос в пасти позорного грифона. Он был готов вынести приговор. И все в зале, включая меня, затаив дыхание, ждали, каким он будет.

— Ведро воды...., — повторил он наконец. Его голос был низким, ровным, но в нём слышался лёгкий, нечеловеческий вибрато — как струна, готовая лопнуть. — Для… демонстрации принципа действия… наплечника-водосточной трубы.

Он сделал паузу, и его взгляд, холодный и невероятно тяжёлый, медленно пополз от меня к Виктору.

Воздух в зале, и без того спёртый, стал резко холодать. От края стола, где лежали его пальцы, поползли тончайшие, паутинистые узоры инея, с тихим, зловещим потрескиванием захватывая пергамент. Стёкла в канделябрах запотели. Это была не демонстрация силы. Это было её неконтролируемое просачивание, как кровь сквозь перетянутую повязку.

— Командор, — начал Аррион, и каждое слово падало, как отточенная глыба льда. — Я, признаться, в некотором… недоумении. Либо вы всерьёз полагаете, что мой телохранитель должен отражать покушения, впечатляя нападающих архитектурными излишествами и капающей на ботинки водой… Либо…

Он не закончил. Не нужно было. Вся недосказанность повисла в воздухе, куда страшнее любого обвинения. «Либо это намеренная диверсия. Либо открытый вызов. Либо беспрецедентная некомпетентность».

Виктор наконец нашёл голос. Он был хриплым, лишённым обычной самоуверенности:

— Ваше Величество! Это… стандартный церемониальный доспех для почётной стражи! Я лишь следовал…

— Следовали? — Аррион перебил его, и в его интонации впервые прозвучала сталь, а иней на столе резко рванулся вперёд на пол-ладони, будто по невидимой команде. — Вы следовали чему? Уставу, который предписывает снабжать личную охрану снаряжением, ограничивающим обзор, подвижность и представляющим опасность для самого носителя? Или… некоей личной инициативе, которая, как я вижу, довела моего телохранителя до необходимости являться на военный совет в облике разукрашенной консервной банки?

В зале кто-то подавился смешком, тут же превратившимся в приступ кашля.

Я, не сдвигаясь с места, добавила своим лучшим «рапортующим» тоном, слегка повернув шлем (скрип-скрип) в сторону Виктора:

— Также для полноты отчёта доложу: внутренняя поверхность наручей имеет незашлифованные заусенцы. При активных движениях гарантированы ссадины и рваные раны запястий. Рекомендую проверить склады на предмет других «инициатив» командора. Во избежание внезапной потери боеспособности личного состава по техническим причинам.

Аррион закрыл глаза на долгую секунду. Казалось, он мысленно считает до десяти, до ста, до тысячи. И проклинает тот день, когда я прилетела к нему в проклятой коробке.

Но когда он их открыл, в них не осталось и следа того дикого веселья или даже той крошечной искорки признания. Только бездна ледяного, беспощадного гнева. Гнева, который копился неделями, месяцами. Гнева не на дурацкий доспех, а на всё, что он олицетворял: на постоянный саботаж, на слепоту к реальной угрозе, на эту вечную, изматывающую войну на два фронта, с Зареком и с собственной глупостью при дворе. И в самой сердцевине этого гнева, как шип, сидело щемящее, невыносимое осознание: эту выходку адресовали не только мне. Её адресовали ему. Через меня. И это было уже слишком.

— Командор Виктор, — голос Арриона наконец обрёл звучание. Это не было громко. Это было тихо, оттого смертельно. — Эта выходка стала последней каплей. За которой последовал целый океан моего терпения, выпитый вами до дна.

Он медленно поднялся. Не как император для торжественной речи. Как человек, с которого наконец-то свалили неподъёмный, надоевший груз. Воздух вокруг него звенел от мороза, от каждого его слова шёл холодный пар. Леди Элинор невольно притянула к себе горностаевую накидку.

— Я закрывал глаза на ваши интриги при дворе. Считал это платой за ваш ум. Я не обращал внимания на ваше высокомерие с подчинёнными. Считал это следствием компетентности. Я годами игнорировал шепотки о том, что вы больше заняты укреплением собственной власти, чем укреплением стен. Потому что вы были эффективны. Потому что вы ловили шпионов. Потому что я верил, что в конечном счёте вы служите империи.

«А ещё потому, что у меня не было другого», — пронеслось у меня в голове, и от этой мысли стало вдруг не по себе. Я смотрела на его профиль, напряжённый и жёсткий, и видела не просто разгневанного повелителя. Я видела человека, который слишком долго держал на плечах шаткую конструкцию, зная, что один из её ключевых камней с трещиной. И теперь этот камень выбили. И ему одновременно и больно, и… освободительно.

Он сделал шаг от стола, и его тень, отбрасываемая неестественно ярким, холодным светом магии, накрыла побелевшего Виктора.

— А вы вместо того, чтобы заниматься своей прямой обязанностью, ловить Зарека и охранять мою жизнь, вы устраиваете ЦИРК, — последнее слово он выплюнул с таким ледяным презрением, что даже Каэль перестал улыбаться. — Вы тратите время, ресурсы и, как я вижу, фантазию, на то, чтобы публично унизить и выставить идиоткой того, кого я сам поставил на её место. Моё решение. Мою волю. Вы решили вступить со мной в войну на территории моего же двора, думая, что я этого не замечу? Это и есть ваш ответ на угрозу Теневого Змея? Позолоченный шутовской наряд? Это ваш последний подарок мне, Виктор?

В его словах «кого я сам поставил» прозвучало что-то большее, чем защита решения. Прогремел низкий, басовитый отзвук собственности. «Моё». Моя воля. Мой выбор. Моя… проблема. И тронуть её, значит тронуть его самого. И хотя он был в ярости на меня за этот спектакль, вся мощь его гнева обрушилась на того, кто посмел оспорить его право на этот выбор. На того, кто поставил под угрозу не просто телохранителя, а его, Арриона, авторитет, выставив его суждение дурацким через этот дурацкий доспех. И в этом была странная, извращённая защита.

В зале не дышали. Виктор стоял, будто его били плетью. Каждое слово Арриона сдирало с него слой за слоем, покров лояльности, маску компетентности, оставляя голое, тщеславное ничтожество.

— Вы остаётесь командором до конца бала. Чтобы никто не сказал, что я нарушаю данное мной же слово о стабильности перед послами. Но на рассвете после него, — отчеканил Аррион, — Вы отбываете на ревизию дальних арсеналов у Чёрных скал. С караваном обоза. Без свиты. Вы лично пересчитаете каждое копьё, каждую стрелу и каждый мешок с гнилой мукой. И пока вы не подпишете акт о полном соответствии, мы больше не увидимся. Всё.

Это был крах. Полный, окончательный и бесповоротный. Не просто перевод. Это было низведение до уровня приказчика, конторской крысы. Публичное изгнание под видом рутинного задания.

Ему давали одну последнюю ночь. Ночь бала. Чтобы он протанцевал её, зная, что каждое па, каждый поклон, это шаг к двери, за которой его ждёт пыльная дорога и вечный стук счётов в руках. Величайшая жестокость Арриона заключалась в этой отсрочке: он давал Виктору время осознать своё падение и либо смириться, либо… попытаться совершить что-то отчаянное. И то, и другое было на руку императору.

Аррион повернулся к нему спиной, демонстративно разорвав любые дальнейшие дискуссии. Дело было закрыто. Приговор вынесен.

— А вы... — его голос, всё ещё налитый ядом, медленно развернулся в мою сторону. Но теперь это был холодный, сухой, официальный тон человека, чьи инструкции были проигнорированы самым вопиющим образом. — Вы, занимая доверенный пост, устроили представление, недостойное не только императорского телохранителя, но и любого разумного существа в этих стенах.

Он делал акцент на словах «доверенный пост». Для совета это звучало как стандартная отчитка за нарушение субординации. Для меня, как укор за то, что я рискнула доверием, которое легло в основу нашей тайной сделки.

И за то, что своим троллингом я заставила его выйти из тени, вынести этот публичный приговор Виктору раньше, чем он был к этому готов. Я своим дурацким шлемом выдернула занозу, и теперь он истекал ледяной яростью от боли и от того, что процесс пошёл не по его сценарию.

— Вы принесли личную вендетту в место, где решаются судьбы провинций, и выставили на посмешище не только виновного, но и сам институт власти, который вас нанял.

Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, буравил меня. Это был не придворный полунамёк, который можно трактовать. Это был чёткий, как удар клинка, сигнал: ты перешла черту, за которую нельзя было заходить, потому что наша настоящая договорённость держится на тени, а ты вытащила её на свет рампы в виде позолоченного фарса.

— Ваша задача, предотвращать угрозы, а не создавать их в форме публичных скандалов, — продолжил он, — Вы заставили этот совет заниматься балаганом, когда на столе лежат карты настоящих войн. Вы продемонстрировали отсутствие стратегического мышления и полное пренебрежение к последствиям.

Он не сказал ни слова о сделке. Но всё, что он перечислял, стратегическое мышление, последствия, доверенный пост, било прямо в её суть. Он говорил о том, что я, защищаясь от Виктора, подставила наше общее дело. И делал это так, что любой придворный услышал бы лишь выговор зарвавшемуся охраннику.

И в этом была его, аррионовская, месть. Безупречно вежливая, абсолютно законная, но от этого не менее чувствительная. Он показывал мне, что я, победив в битве с Виктором, проиграла в войне с ним, войне за контроль, за право решать, когда и как наносить удар.

«Отличный ход, царь, — пронеслось у меня в голове, пока я стояла под тяжестью его взгляда. — Ты взял мой фарс и превратил его в урок по управлению. Но ты забыл одну простую вещь: я не твоя придворная крыса, которую можно прижать к стенке протоколом. Я — встречный удар. Тот самый, что прилетает, когда ты уже уверен в своей победе. И у встречных ударов свои правила. Первое: напал — получи в ответ. Второе: если решил проучить, будь готов, что тебе выбьют все зубы. Вместе с короной. И, возможно, с чувством собственного достоинства».

— Завтра бал. Послы. Имперский престиж. И я не могу позволить, чтобы личная непредсказуемость кого-либо из моей свиты ставила это под удар. — он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались ярость, усталость и... немой вопрос, адресованный только мне:

«Ты теперь поняла, в какую игру мы играем? Или мне нужно тебе это на карте, утыканной значками, тоже разжевать?»

Я выдержала его взгляд. Кивнула. Один раз. Чётко.

— Виновата, — сказала я громко, для всех. — Допустила нарушение субординации и отвлекла совет от важных дел. Впредь буду действовать строго в рамках установленных процедур.

Для совета это звучало как смиренное признание вины. Для него — как клятва, что я поняла его скрытый упрёк о тайной сделке. Что следующий такой «доклад» может её похоронить.

А для меня это был чистый, выверенный блеф. Искусство «сделать хорошую мину при плохой игре». Сейчас он должен поверить, что его урок усвоен. Что он сломал мою дерзость своим ледяным величием. Это даст мне время. И пространство для манёвра.

Уголок его рта дрогнул. Кажется, он мне поверил. Или, по крайней мере, решил сделать вид.

— Хорошо, — отрезал он. — Инцидент исчерпан. А теперь... — его голос снова стал опасным, но теперь уже по совершенно очевидной, бытовой причине, — Снимите этот бред. Пока я не велел вынести его на свалку вместе с вашей репутацией.

В зале ахнули. Виктор сделал движение, будто хотел что-то сказать, но слова застряли.

А я... я посмотрела на Арриона. Прямо в глаза. И медленно, очень медленно и чётко, подняла одну бровь.

«Серьёзно? — прозвучало у меня в голове таким ледяным, ясным эхом, будто я произнесла это вслух. —Ты решил устроить публичную казнь? Прямо здесь? МНЕ? Ты хочешь, чтобы я, разделась перед твоим советиком, провинившаяся школьница? »

В ушах зазвенело. Не от страха, от адреналина, резко сменившего полярность с ярости на ледяную, хищную ясность. Он только что сам вручил мне оружие. Сам. Своим собственным приказом.

«Сними этот бред»

. Идиот. Невиданный, величественный, самоуверенный идиот.

Не на ту напал!

Сердце ударило один раз, гулко и чётко, как гонг перед раундом. И всё внутри меня мгновенно перестроилось. Мысль пришла не как идея. Как приговор.

«Хорошо, ваше величество. — мысленно прошипела я, не отводя взгляда. — Будет тебе казнь. Только вот плаху... сейчас подвинем. Прямо под твои драгоценные императорские ноги. И топор... возьму я. Посмотрим, чья шея окажется крепче».

— Как прикажете, — отчеканила я, и в моём голосе не дрогнуло ни одной струны.

Я не стала уходить в тень. Я осталась под перекрёстным взглядом императора и его придворных. Мои руки в негнущихся наручах потянулись к застёжкам нагрудника. Лира, стоявшая чуть поодаль в коридоре, в ужасе замотала головой, но я её игнорировала.

Первый ремень со щелчком расстегнулся. Звук был громким, как выстрел стартового пистолета. Второй. Каждое движение было медленным, театральным, абсолютно контролируемым. Я не смотрела на застёжки. Я смотрела на Арриона.

«Смотри, царь. Смотри во все свои холодные глаза. Ты хотел зрелища? Сейчас ты его получишь. Но не того, на которое рассчитывал».

Нагрудник, этот «дверной щит позора», накренился и с грохотом рухнул к моим ногам, подняв облачко пыли.

Под ним не было дублета. Не было даже простой рубахи. Было только то самое банное полотенце, насквозь промокшее от пота и уже почти развернувшееся. Оно держалось на последней складке и чистой силе трения. Холодный воздух коридора обжёг кожу плеч, спины, и я почувствовала, как ткань окончательно сползает, обнажая линию ключиц, треугольник спины...

В зале воцарилась мёртвая тишина, которую нарушил только звук падающего металла. Лица советников выражали абсолютный, парализующий шок. Кто-то выронил свиток. Виктор стоял, будто его ударили обухом по голове, его высокомерие наконец развеялось, сменившись животным страхом, не перед моей наготой, а перед тем, что он натворил и что сейчас последует. Он понял. Понял, что его шутка обернулась динамитом, и фитиль уже догорает у него в штанах.

А я.., я не смотрела на них. Я смотрела на Арриона.

И увидела, как в его глазах в доли секунды сменилась вся вселенная. Триумф. Шок. Осознание. Чистейшая, неконтролируемая паника. Он хотел унизить Виктора и проучить меня, но он не ожидал такого каминг-аута.

Его расчётливый урок по управлению вышел из-под контроля и превратился в личный, огненный позор. И всё из-за одной маленькой детали, которую он, в своем императорском высокомерии, упустил из виду: под этой дурацкой бронёй может оказаться что угодно. Даже его собственное поражение.

Рука инстинктивно дёрнулась вперёд, как будто он мог на расстоянии остановить законы физики. Его лицо, всегда под контролем, исказилось.

— НЕТ! — заорал он так, что, казалось, с потолка посыпалась штукатурка. Голос сорвался, полный не императорской ярости, а личной, отчаянной команды. — ОДЕНЬ ОБРАТНО! СИЮ ЖЕ СЕКУНДУ! ЧТОБЫ НИ ОДИН ГЛАЗ...!

Он не договорил. Он рванулся вперёд, но не ко мне, он встал между мной и дверью в зал, заслонив меня от десятков глаз своим телом, широко раскинув плащ, как ширму. Его спина была напряжена до предела. И это было прекрасно. Это была лучшая награда.

Он, ледяной император, вскочил как ошпаренный, чтобы прикрыть меня. Не свою репутацию. Меня. Значит, я попала точно в цель. Его контроль дал трещину, и сквозь неё показалось то самое, непозволительное, что он так старательно прятал. Забота. Страх за меня. И это было дороже любой победы над Виктором.

— ВСЕМ — НЕМЕДЛЕННО ПОВЕРНУТЬСЯ! — прогремел Аррион в сторону зала, и это был уже голос полководца на поле боя, не терпящий ослушания. — КТО ОБЕРНЁТСЯ — ЛИШИТСЯ ГЛАЗ! ЛИРА, ЧЕРТА С ДВА, ПОМОГАЙ!

Лира, трясясь, бросилась поднимать нагрудник. Я, не двигаясь с места и глядя прямо в его спину, сказала спокойно, нарочито громко, чтобы слышали в зале:

— Но, Ваше Величество, вы же сами приказали снять «пакость» при всех. Для наглядности. Разве не в этом была цель? Продемонстрировать полную несостоятельность выданного обмундирования? Я, как ответственный специалист, лишь следую приказу до конца. Как вы и учили. Беспрекословно.

Его плечи вздрогнули. Он обернулся. Его лицо было в сантиметре от моего. В глазах бушевала адская смесь из бешенства, паники и какого-то дикого, невозможного восхищения этой беспрецедентной наглостью. Он понял всё. Понял, что я его переиграла. Что его попытка поставить меня на место обернулась тем, что он сам оказался в дурацком положении защитника той, кого только что отчитывал. И что теперь весь совет видел, как его холодная маска треснула.

— Заткнись, — прошипел он так, что слышала только я. — И оденься. Или я закутаю тебя в этот плащ и протащу через весь замок, как мешок с картошкой. Это не приказ. Это ультиматум.

За его спиной стояла гробовая тишина. Никто не смел дышать. Виктор, наверное, молился всем богам, чтобы земля разверзлась. Я же позволила губам растянуться в медленной, непослушной улыбке. И ответила ему тем же шёпотом, горячим и тихим, как обещание:

— Угроза, милый? Нееет..., это не угроза. Это капитуляция. Ты уже проиграл этот раунд. И мы оба это знаем.

Медленно, не сводя с него глаз, взяла из дрожащих рук Лиры нагрудник. Не стала его надевать. Просто прикрылась им, как щитом. Этого было достаточно. Победа должна быть элегантной. Не нужно добивать поверженного противника. Особенно если этот противник, твой главный союзник, и завтра тебе предстоит прикрывая его спину от настоящих угроз.

— Цель инспекции достигнута, — громко объявила я, обращаясь уже к залу поверх его плеча. — Обмундирование признано не просто негодным, но и создающим чрезвычайные ситуации, нарушающие устав и… нормы приличия. Отчёт будет на вашем столе, Ваше Величество. С подробными иллюстрациями.

И, не дожидаясь ответа, я развернулась и пошла прочь по коридору, неся нагрудник перед собой, как трофей, с гордо поднятой головой, чувствуя на спине его взгляд, горячий, колючий, будто два ледяных шипа, впившихся между лопаток.

Коридор, к счастью, был почти пуст, но не тих. Из-за полуприкрытых дверей доносилось сдавленное хихиканье, шорох быстро отдергиваемых занавесок, приглушенный шепот, похожий на шипение перегретого чайника.

Новость, видимо, уже разнеслась, и все разбежались, как тараканы от света, но глаза остались, щелочки в дверях, блеск в темноте, давящий, незримый интерес. Воздух был густ от непроговоренных вопросов.

Только Лира семенила сзади, пытаясь накинуть мне на плечи хоть что-то, то ли платок, то ли своё собственное испуганное «ой».

— Госпожа, вы... вы... — она захлёбывалась, спотыкаясь о собственный язык, — Вас же... все видели...

— Видели? — я не обернулась, но голос прозвучал чётко, разрезая трепетную тишину коридора. — Отлично. Значит, цель достигнута. Инспекция должна быть публичной, иначе какой в ней прок? — я наконец остановилась перед тяжелой дубовой дверью своих покоев. — Я провела показательную инспекцию. И теперь пойду напишу исчерпывающий отчёт. Рекомендую тебе тоже составить. На тему «Как не падать в обморок, когда твоя госпожа решает устроить перформанс в духе «Скандал в благородном семействе» с элементами стриптиза». Пригодится. Особенно в этом цирке.

Двери моих покоев захлопнулись с таким облегчённым, глухим стуком, будто и они выдохнули, наконец отгородив меня от этого безумного мира. Я прислонила нагрудник к стене. Он, дурацкий и позорный, со скрипом съехал по камню и замер в неестественной позе, теперь выглядел почти по-домашнему, как нелепый, но дорогой сувенир. Как трофей, добытый в самой безумной битве не на жизнь, а на… на что, чёрт возьми, мы там сражались? На право быть идиотом в более дорогом костюме?

В углу всё так же мерно качалась груша. Её тяжёлая, кожаная тень плясала на стене в такт сквозняку, которого здесь вроде бы и не было. Молчаливое, кожаное напоминание о доме. И о том, кто его здесь повесил. Свет заходящего солнца, пробивавшийся сквозь высокое окно, золотил её бок, и на секунду она казалась не снарядом, а неким странным, священным идолом в храме абсурда.

Я скинула тапочки, почувствовав, как холодный камень приятно холодит разгоряченные ступни, подошла и положила ладонь на прохладную, упругую поверхность. Кожа отдавала запахом новой кожи, воска и… тишиной. Не здешней, гнетущей, а той, рабочей, наполненной стуком груш и скрипом канатов. Под пальцами она была живой, дышащей.

«Ну что, — мысленно сказала я миру вообще и себе в частности, чувствуя, как последние капли адреналина стекают по жилам, оставляя после себя приятную, сладковатую пустоту. — Сегодняшний раунд окончен. Гонг прозвучал. Счёт? По очкам — ничья. По нокаутам — у всех сотрясение мозга. Завтра — бал. Завтра — новая схватка. А пока...»

Вечером, когда первые звёзды, чужие и равнодушные, уже высыпали на бархат неба, в дверь постучали. На этот раз робко, по-лириному. Девушка вошла с подносом, и на её лице читалась смесь благоговейного ужаса и дикого любопытства.

— Госпожа, это… оттуда. — она многозначительно кивнула в сторону кабинета императора, ставя поднос. — Сказали, передать лично в руки и чтобы… чтобы вы съели, пока не остыло.

На подносе стояла не миска, а глубокая глиняная чаша, накрытая грубой лепёшкой вместо крышки. Из-под неё валил сногсшибательный пар, пахнущий копчёностями, дикими грибами и чем-то пряным, вроде можжевельника. Никаких «слёз луны». Это пахло лесом, дымом костра и… мужской кухней, если такая вообще существует. Рядом лежал увесистый кусок сыра и стоял кувшин с темно-рубиновым, почти чёрным соком, вишнёвым или ежевичным.

— И… это.... — почти шёпотом добавила Лира, сдувая с подноса невидимую пылинку, но её взгляд прилип к уголку, где из-под края лепёшки торчал уголок пергамента. — Мне велели ничего не трогать. Ни крошки, ни бумажки.

Она замерла в ожидании, но я лишь кивнула, усталостью давая понять, что пора оставить меня наедине с этой странной мирной весточкой. Лира, ловя мой взгляд, быстро скользнула к двери и выпорхнула, оставив в комнате лишь запах еды и звенящую тишину.

Первым делом — к записке. Я отодвинула чашу. Пергамент был маленьким, без печати, без вензелей. Просто сложенный пополам лист. Почерк — тот самый, угловатый, рвущий бумагу нажимом, будто слова высекались на камне.

Шлем у двери. Пусть стоит на виду.

Как напоминание о том, что бывает, когда перегибают палку. С обеих сторон.

Списки обновлены. Виктор теперь везде значится первым. Думаю, ты оценишь.

И да. Больше. Никогда. Так. Не делай.

А.

«Никогда. Так. Не делай.»

Я перечитала последнюю строчку, чувствуя, как в уголках губ начинает копошиться что-то вроде улыбки.

Мой желудок предательски заурчал, напоминая о себе. Но сначала — долг. Я отложила записку, подошла к двери и распахнула её.

В пустом, освещённом факелами коридоре, ровно посередине ковра, как самый преданный и уродливый в мире пёс, стоял тот самый шлем-грифон. Кто-то не просто отполировал его до блеска, а, кажется, отдраил каждую завитушку. Он тупо поблёскивал в огненном свете, его обломанный клык указывал прямо в мою грудь, а в пустых глазницах плясали отражения пламени.

Я втащила его внутрь и поставил на каминную полку. Он был уродлив, нелеп и теперь почти родной. Не просто трофей, а соучастник. Молчаливый свидетель того, что даже здесь, в этом мире церемоний, можно проломить стену. Пусть и головой, в буквальном смысле.

— Ну что, дружище, — сказала я, глядя на его блестящую морду. — Похоже, ты теперь мой пароль. Мой пропуск в клуб «тех, кто довёл императора до крика». Горжусь знакомством.

Наконец я добралась до еды. Сняла лепёшку-крышку и глубоко вдохнула аромат. Я ела медленно, чувствуя, как тёплая, простая пища по кирпичику собирает обратно моё растрёпанное «я». Запила терпким, холодным соком.

После, с наслаждением, я приняла почти что кипящую ванну, смывая с кожи остатки пота, и липкого ощущения чужих взглядов. Надела чистую, мягкую рубаху и, уже почти падая от усталости, подошла к груше.

Завтра — бал. Завтра — платье, музыка, его рука на моей талии и тысячи скрытых улыбок за веерами. Завтра — новая арена.

Я нанесла один, последний сегодня, точный, несильный удар.

БУМ.

Звук получился глухим, успокаивающим.

«До завтра, индюк, — подумала я, падая на подушки. — Ты прислал угрозу, ужин и вызов. Я приняла всё три. Кажется, это называется «взаимопонимание». Самого странного сорта.»

В темноте тускло поблёскивали только два объекта: позолоченная пасть грифона и тёмный силуэт груши, качающейся на канате. Два символа. Два якоря в этом безумном мире. И оба, по своему, были подарками от одного и того же человека. Самого напыщенного индюка в мире. Который, если хорошенько подумать, кроме своего трона, ледяных взглядов и таланта доводить меня до белого каления, похоже, не имел в этой жизни ничего по-настоящему своего. Хотя, стоп. «Доводить» — это не то слово. Мы не доводим. Мы сводим. С ума. Взаимно и с энтузиазмом. И, кажется, для него это так же ново и дико, как для меня танцевать при дворе. Грустно как-то, блин. Даже жалко птицу стало.

Я перевернулась на бок, закрыв глаза, и последней мыслью перед сном было чёткое, ясное понимание: завтра на балу я буду не просто телохранителем. Я буду его единственным живым, дышащим, раздражающим и абсолютно незаменимым напоминанием о том, что он — не просто император. А он, в свою очередь, будет моим единственным доказательством, что в этом мире можно на кого-то опереться, даже если этот кто-то ведёт себя как раненый медведь в посудной лавке.

А потом мы, скорее всего, снова разругаемся. Идеальный план.

Глава 8: Бал, клинок и сброшенная маска

Мысль о бале висела в воздухе моих покоев тягостным, надушенным облаком с тех самых пор, как император-индюк бросил это слово у фонтана. Одна ночь. Всего двенадцать часов между его «завтра — бал» и этим самым «завтра», которое наступило с пугающей пунктуальностью.

Честно говоря, я надеялась, что он одумается. Или что замок внезапно поразит эпидемия эстетической чумы, отменяющей все светские мероприятия из-за массового выпадения волос из напудренных париков. Но увы. Вселенная, похоже, решила, что моих страданий мало.

И вот он, час Х. Вечер, пропитанный запахом воска от тысяч свечей, тревогой и чем - то истерично-сладким, от чего першило в горле. Источником последнего была Лира, которая носилась по покоям, как белка в колесе, страдающая от приступа усердия.

— Госпожа, лепестки роз для ванны! — она высыпала в уже и без того переполненную купель очередную горсть чего-то розового, от чего вода приобрела подозрительный перламутровый оттенок. — Для мягкости кожи!

— Лира, моя кожа и так в порядке, — пробурчала я, сидя на краю этой благоухающей лужи и видя в ней своё бледное, обречённое отражение. — Она умеет принимать удары и не трескаться. Этого достаточно.

— О нет, госпожа! На балу кожа должна сиять! Как шёлк, натянутый на… на…

— На здоровенные кулачищи? — я зловеще пощёлкала костяшками, и звук странно резко прозвучал в благоухающей атмосфере. — Знаешь, мне кажется, мы говорим на разных языках. Ты — на языке «очей очарованья», я — на языке «правый хук в селезёнку». Давай остановимся на моём.

Но Лира уже было не остановить. Она вытащила из недр гардероба нечто пушистое и страшное, похожее на помесь ёршика для бутылок и призрака песца, точней того, что от него осталось.

— А это — щётка из меха снежной ласки! Для придания волосам объёма и лоска!

Я посмотрела на эту щётку, потом на свои волосы, не короткие, нет, но и не длинные, какие носят придворные дамы. Такие, что в повседневности я собирала их в низкий, небрежный хвост, а сейчас они, вымытые и высушенные, рассыпались по плечам беспорядочными, чуть вьющимися прядями, живущими своей жизнью.

— Объёма? — переспросила я, скептически окидывая взглядом и щётку, и своё отражение. — Лира, посмотри на них. Они как дикий кустарник после шторма. Их длина позволяет сделать три рабочих варианта укладки: «мокрые после душа и чёрт с ними», «взъерошенные ветром и ещё гордые этим» и «а, чёрт, сегодня спарринг, соберу в тугой хвост, чтобы не лезли в глаза». Какой тут, к лешему, объём? Чтобы им придать такую пушистую, томную пышность, нужно, чтобы каждый волосок забыл свою боевую биографию, распрямился, надулся от чванства и начал делать отдельное па в менуэте. Они на такое не способны в принципе. Они как я — практичные, упрямые и признают только гель, лак и железную хватку.

Вид у Лиры стал таким, будто я только что объявила о своём решении пойти на бал в исподнем и килте из шкуры медведя, прихватив для убедительности грушу в зубах. Что, честно говоря, казалось мне куда более разумной и честной идеей.

Спасителем, как это ни парадоксально, оказался стук в дверь. Тот самый, знакомый, высокомерно-нетерпеливый стук костяшками пальцев, от которого даже дерево, кажется, съёживалось. Орлетта.

Она вплыла в ванную комнату не одна. С ней были две помощницы, бледные и безмолвные, как тени, которые несли не просто платье. Они несли Приговор. Завёрнутый в чёрный, шелестящий шёлк.

Сама мадам выглядела, как полководец перед решающей битвой, который знает, что победа возможна, но цена будет чудовищной. На лице, смесь стоического страдания, непоколебимой решимости и того особого презрения, которое испытываешь к материалу, упорно не желающему вести себя как надо.

Её взгляд, острый как булавка, скользнул по мне, по розовой жиже в ванне, по щётке из ласки, и в её глазах мелькнуло что-то вроде профессиональной боли, смешанной с желанием всё это выкинуть в окно и начать заново, с более послушного объекта.

— Всё. На выход, — бросила она Лире и помощницам тоном, не оставляющим места для дискуссий. — Вы только мешаете. Выносите эту… сельскохозяйственную атрибутику. И уберите этот компот. — она брезгливо махнула рукой в сторону ванной.

Когда мы остались наедине, она медленно, с театральным придыханием, развернула шёлк.

И я… обалдела.

Это было не платье. Это был манифест. Манифест на тему «А ВОТ ЧЕРТА С ДВА, СМОГУ!».

Цвет — густой, бархатный, бездонный сине-чёрный, как небо в безлунную ночь в горах. Но при свете он отливал глубоким фиолетом, а в складках таил отсветы цвета запёкшейся крови.

Искры — не блёстки, а крошечные, вкраплённые в ткань кристаллы, которые при малейшем движении должны были давать холодные, короткие вспышки, похожие на отблески звёзд на лезвии. Ткань — не знамо что. Не шёлк, не бархат, а что-то плотное, матовое, но струящееся. И фасон…

— Это гениально, — прошептала я, потому что иначе было нельзя.

Орлетта, впервые за всё наше знакомство, позволила себе тень улыбки. Жестокой, торжествующей улыбки мастера, который только что доказал теорему всем скептикам, и теперь наслаждался их немым потрясением.

— Это анатомия, девушка, — сказала она, и в её голосе звучали стальные нотки, — Анатомия движения, обмана и выживания. Лиф — корсетный, но я выкинула этот дурацкий китовый ус. Здесь, — она провела рукой по изогнутым, тонким пластинам, вшитым в подкладку, — Гибкая сталь от лучших клинков, оправленная в закалённый шёлк. Он будет держать форму, но не сдавит вам рёбра в труху, когда вы вздумаете дышать или, не дай боги, драться. — она ткнула пальцем в место под грудью. — Здесь, между слоями, сплетена сетка из волокон горного паука и тончайшей серебряной проволоки. Не пробить ножом, не прошить стрелой. Юбка…

Она взяла за роскошный, многослойный подол и резко дёрнула вбок по специальному шву. Раздался тихий, шёлковый р-р-р-раз, похожий на звук разрезаемого воздуха, и пышная юбка разделилась почти до бедра, обнажив…, прекрасный, знакомый, родной разрез на тех самых, моих, боевых штанах из ткани цвета мокрого камня. Они не выглядели чужеродно. Казалось, платье было создано именно как роскошный чехол для них.

— Быстрый съём, — безжалостно констатировала Орлетта. — Четыре скрытых застёжки. Освобождает ноги за две секунды. На случай, если придётся бежать, драться или просто сбежать от идиота, который будет слишком назойливо восхищаться подолом. Рукава…

Она показала на изящные, облегающие предплечье рукава-фонарики, расшитые таким же, почти невидимым узором.

— … съёмные. На крошечных, крепких как грех, магнитных застёжках. Под ними, тончайшая, но плотная подкладка из той же сетки, усиленная на локтях и запястьях пластинами из вулканического стекла. Чтобы смягчить удар, но не стеснить. Броня должна быть второй кожей, а не клеткой.

— И, наконец, обувь, — Орлетта вытащила из складок шёлка пару… нет, не туфель. Сапог.

Высоких, до колена, но таких невероятно изящных. Каблук — широкий, устойчивый, сантиметра четыре, не больше, с рифлёной подошвой. Идеально для того, чтобы сломать нос наглецу, но не для того, чтобы сломать себе шею на паркете.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я стояла и смотрела на это чудо инженерной, портновской и, чёрт побери, стратегической мысли. В голове крутилась только одна, ясная как удар колокола, фраза:

«Индюк, ты заплатишь за это своим ледяным сердцем, почкой и половиной казны. И оно того стоит».

— Ну? — в голосе Орлетты вновь зазвучал стальной лязг. — Будем примерять или продолжим любоваться, как вы сидите в луже,

похожей на компот из полежавших фруктов?

Процесс облачения напоминал подготовку космонавта к выходу в открытый космос. Только космонавта, которого одновременно пытаются задушить прекрасным.

Корсет, несмотря на все заверения, был битвой. Орлетта затягивала шнуровку с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба империи.

— Дышите, — командовала она.

— Я… пытаюсь… — сипела я, хватаясь за стол. — Но, кажется, вы… завязали мой… последний вдох… бантиком…

— Прекрасно. Он должен быть тугой, как ваша совесть после вчерашнего представления с доспехами. Идеально.

Потом на меня надели платье. Ткань оказалась прохладной и удивительно тяжёлой. Оно не болталось, а лежало, как доспех. Обтекало плечи, подчёркивало талию (боги, у меня, оказывается, была талия, и довольно-таки осиная!), и струилось вниз мягкими, но абсолютно контролируемыми волнами. Сапоги обняли ноги как вторая кожа.

Орлетта застегнула последнюю магнитную застёжку на рукаве, поправила невидимую складку на плече, от которой, казалось, зависел баланс всей вселенной, и… отступила на шаг. Её критический, испепеляющий взгляд, сканирующий каждый миллиметр, скользнул от макушки до носков сапог. Она крутила меня, щёлкала языком, дёргала за подол, поправляла пояс, и наконец… кивнула. Один раз. Как полководец, довольный безупречным построением войск перед битвой.

— Прилично, — резюмировала она, и в этом одном слове прозвучала величайшая похвала, на какую она была способна. — Теперь слушайте и запоминайте, как молитву. Линию не портить. Сутулиться запрещено. Разваливаться в кресле запрещено. Держите спину так, будто вас уже прибили гвоздями к этой позе на веки вечные. Ткань сшита для идеального силуэта, а не для того, чтобы скрывать ваши бычьи замашки.

Вы — живая витрина. Ведите себя как манекен, у которого внезапно отросли ноги и появилось чувство глубокого презрения ко всему окружающему.

Она сделала театральную паузу, её взгляд, острый как портновская булавка, вонзился в моё лицо.

— И, ради всех богов, расслабьте челюсть. Вы не на ринге, хотя, глядя на вас, можно подумать, что вас вот-вот объявят чемпионом по зверскому оскалу. Вы скрипите зубами так, что это можно услышать в соседнем королевстве. Улыбаться не обязательно. Смеяться — категорически нет. Но самое главное, не повторяйте вчерашнего подвига с раздеванием. Понятно?

Я фыркнула, почувствовав, как непроизвольно распрямляется спина. Её инструкции были на редкость жизненны. Не «будь прекрасной», а «не позорься и не позорь меня».

С этим я могла согласиться. В каком-то извращённом смысле эта ледяная гарпия, помешанная на геометрии и презрительно щёлкающая языком, была мне гораздо ближе всех этих томных придворных.

С ней всё было честно: я — сложная задача, она — специалист по безнадёжным случаям, который не позволит задаче провалиться с треском. Мы говорили на одном языке — языке «сделано хорошо или не сделано вообще». В другом месте и времени, за парой кружек чего-нибудь обжигающего, мы наверняка бы нашли, что обсудить: от оптимальной толщины подошвы для боксёрки до того, как лучше всего отправить в нокаут чье-то самомнение. Жаль, что здесь и сейчас всё, что она может позволить, — это язвительные инструкции, а я — саркастичное подчинение.

— Поняла. Стоять как истукан. Не скрипеть. И ни в коем случае не снимать ничего, даже если очень захочется.

— Браво. Усвоили базовый курс выживания в приличном обществе. — она бросила оценивающий взгляд на мои волосы, и её лицо исказилось в той самой гримасе профессионального страдания, которую я уже начинала узнавать и почти что ценить.

— А теперь — причёска. И слово «нет» я не воспринимаю. В данный момент ваша голова напоминает гнездо, которое свила очень нервная и неопрятная птица, наслушавшаяся дурных новостей. На фоне всего остального — это безобразие. Лира! Инструменты! Мы превращаем это птичье безумие во что-то, напоминающее человеческую голову.

Что последовало дальше, можно было смело назвать тактической операцией по укрощению хаоса. Лира, дрожащими руками, под чётким, безжалостным руководством Орлетты, совершила чудо. Мои волосы были не заплетены, они были закованы. В идеально гладкую, тугую французскую косу, которая начиналась у виска и, как змея, обвивала голову, чтобы исчезнуть в строгом, безупречном пучке у затылка.

Макияж… о, макияж. Орлетта лично провела кистью с чем-то тёмным и холодным вдоль моих век, заставив взгляд стать глубже и острее. Никакого румянца, никаких блёсток. Только лёгкая матовость кожи, будто припорошенной инеем, и этот акцент на глазах. Губы лишь слегка подчеркнули цветом, близким к естественному, так, чтобы ни у кого не возникло и тени мысли о «накрашенности».

И когда последняя невидимая пылинка была смахнута с плеча, а Лира, рыдая от умиления, выбежала в коридор, настала тишина.

Я не посмотрела в зеркало в последний раз. Не поправила и без того безупречную складку. Я просто повернулась и пошла. Сапоги, бесшумные на ковре, отмеривали расстояние до судьбы короткими, уверенными шагами.

И вот.

Я стояла у огромных, резных дверей в тронный зал.

За ними гудел многоголосый шёпот, лилась музыка, томная, витиеватая, полная нот, которые казались физически неудобными. Оттуда же доносился тяжёлый, сладкий запах цветов, воска, дорогих духов и власти.

Я дышала неглубоко, ровно. Корсет был моим напоминанием о дисциплине. Платье моей новой, блестящей кожей. Сапоги твёрдой почвой под ногами в этом качающемся мире. А в косе, тугой до головной боли, пульсировала вся моя собранная, сконцентрированная энергия. Я была похожа на заведённую пружину, искусно замаскированную под драгоценность.

В голове стучал один и тот же ритм, заменяющий боевой марш: «Не сутулься. Не скрипи. Не снимай. Иди и сделай так, чтобы этот чёртов индюк пожалел, что вообще позвал тебя на этот цирк. Или… чтобы понял, что это было лучшее решение в его жизни».

Я положила ладонь на холодную, полированную древесину двери. Отражение в бликующем лакированном дереве было размытым, но в нём угадывался силуэт незнакомки, строгой, опасной и готовой.

Глубокий вдох. Выдох. Корсет мягко поддался.

Ну что, царь - птица. Лови свой сюрприз.

И я толкнула дверь.

Она поддалась не со скрипом, а с низким, бархатным гулом, точно сама твердыня замка делала глубокий вдох перед тем, как выпустить на сцену главное действующее лицо этого спектакля.

Я сделала шаг в зал. Или, точнее, впечаталась в его позолоченное, переливающееся пространство.

Тронный зал был чудовищно огромен. Сводчатый потолок терялся где-то в дымке, сотканной из тысяч свечей в хрустальных люстрах. Прямо передо мной расстилалось море..., море шёлка, бархата, кружев, напудренных париков, бриллиантовых застёжек и широко раскрытых глаз. Их было сотни. Все они, как один, развернулись ко мне, вытянув шеи, как стая экзотических, перекормленных птиц на насесте.

Я почувствовала на себе их взгляды, не глаза, а именно взгляды. Тысячи острых, цепких щупалец, которые ползли по моему лицу, впивались в платье, в разрез на юбке, в сапоги, в тугую косу. Они оценивали, взвешивали, сравнивали с неким невидимым эталоном и, судя по моментально побелевшим лицам дам и резко поднятым бровям кавалеров, находили дизайн чудовищно несоответствующим.

В голове пронеслось:

«Так, Юль. Ты на ринге. Зал — твой противник. Каждый взгляд — хук с дальнего расстояния. Не моргать. Не опускать подбородок. Идти».

Я не стала ждать, пока герольд объявит или кто-то решится нарушить этот леденящий паралич. Я просто пошла. Сапоги, идеально глушащие шаг, отдавались в тишине мягким, но чётким тук-тук по чёрному мраморному полу. Этот звук был громче барабана.

Шёпот начался, как шелест сухих листьев перед ураганом:

«...это она?...»

«...после вчерашнего... осмелилась...»

«...во что это одета?...»

«...это... платье... но на ней...»

«...без парика... и волосы... боги, как просто...»

«...сапоги... видите, сапоги...»

Я шла, глядя прямо перед собой, сквозь толпу, которая расступалась, как красное море

перед прокажённой. По мере моего движения, как на нелепом параде, мне открывались лица и целые делегации.

Вот группа, от которой слепило глаза — альвастрийцы. Их лидер, невысокий и крепкий, словно вырубленный из скалы, стоял в камзоле, который был не вышит, а, казалось,

проращён мельчайшими кристаллами. Они искрились не мягко, а яростно и колко, точно осколки льда в свете факелов.

«Ну здравствуй, ходячая шахта, — пронеслось у меня в голове. — Интересно, если он упадёт, его можно будет собрать и продать на запчасти?»

Его каменное лицо ничего не выражало, но глаза, цвета холодного кремня, методично сканировали зал, будто высчитывали стоимость потолка, несущих балок и моей шокирующей аудиенции в пересчёте на караты.

Рядом замерли, будто две диковинные птицы в зоопарке абсурда, послы Киари. Мужчина и женщина, чьи наряды состояли из тысяч переливчатых перьев, дышащих собственным светом. Они смотрели на меня не с осуждением, а с таким откровенным, детским любопытством, что я чуть не фыркнула.

Чуть поодаль, в ореоле спокойствия, стоял веландец. Высокий, худощавый, с кожей цвета выдержанного дуба. Его одежда была нарочито простой, безупречный кафтан, подпоясанный верёвкой с деревянной пряжкой. Он не шевелился, но его длинные пальцы тихо отстукивали по бокалу сложный, морской ритм.

«Ох, дружище. — мысленно ухмыльнулась я, — Я знаю этот жест. Ты либо считаешь такты, либо составляешь список всех, кто сегодня надел что-то кричаще-нелепое. Держи меня на первом месте, я заслужила.»

И последним, или первым по степени неприятности, мой взгляд наткнулся на илионца. Одинокого, закутанного в простой серый плащ. Его лицо было странно-гладким, вневозрастным, а взгляд… Боги, этот взгляд. Он был не оценкой и не любопытством. Он был знанием. Он скользнул по мне, и у меня возникло стойкое ощущение, что он видит не платье, а каждый стежок Орлетты, не сапоги, а вес моего шага, не лицо, а частоту пульса.

Но всё это, блеск чужих миров, их шепот и их взгляды, было лишь фоном, мишурой.

Потому что в конце зала, на невысоком возвышении, стоял он.

Аррион.

Дыхание перехватило. Он был одет не в золото императора, не в вышитый гербами бархат, а в ночь. В мою ночь. Его камзол был того же густого, сине-фиолетового бархата, что и моё платье , такой же глубины, такого же матового, зловещего блеска.

Только там, где на мне сверкали звёздные искры, на его одежде были вышиты тончайшим серебром льдины, абстрактные, острые, геометричные. И сапоги. Высокие, до колена, практичные, почти такие же, как мои, только мужские. Это не было совпадением. Это была

провокация. Дерзкая, наглая и совершенная.

Индюк. Хитрый, безумный, самоуверенный индюк.

Наши взгляды встретились через весь зал, и воздух между нами наэлектризовало. Его взгляд, синий и искрящийся, был полон откровенного, дерзкого веселья:

«Ну что, кошечка? Оценила мой наряд? Пришлось терроризировать Орлетту три часа, чтобы подобрал оттенок в тон. Говорила, что либо я гений, либо сумасшедший. Я склоняюсь к первому. Ты же не станешь спорить с твоим императором при всём честном народе?»

Я не смогла сдержать улыбки. Широкой, непослушной, полной восхищения его наглостью. Мой взгляд ответил ему, сияя смехом:

«Птица, ты выглядишь так, будто собрался не на бал, а на свидание с самой опасной девушкой на свете. И, кажется, очень этим гордишься. Это либо самое глупое, либо самое лучшее, что ты когда-либо делал. Я склоняюсь ко второму. Доволен собой?»

Уголки его глаз задрожали от едва сдерживаемого смеха. В них светилось чистое, детское торжество. Его ответный взгляд был тёплым и игривым:

«Доволен? Я поймал твой взгляд, и ты улыбнулась. Не оскалилась, не зарычала — улыбнулась. Это дороже всех тронов мира. И да, я чертовски хорошо выгляжу в твоих цветах. Признай, тебе нравится.»

Его грудь вздрогнула от беззвучного смеха, и он, неожиданно, подмигнул. Легко, почти по-мальчишески, наклонив голову набок. Будто на миг забыл, что он император, а я его проблемная телохранительница, и мы просто двое заговорщиков, поймавших друг друга на слове.

Ну что, кошечка? Попалась?

— говорила его внезапно ожившая, насмешливая физиономия. И его левая бровь, чёрт возьми, дёрнулась вверх, закрепляя эффект.

Но этот миг, тёплый, живой, почти простодушный, длился всего одно биение сердца. Легкая улыбка быстро растворилась с его лица, оставив после себя лишь ровную линию губ. Плечи, только что расслабленные, расправились, вобрав в себя тяжесть короны. Подбородок приподнялся до привычного, властного угла. И в синих глазах, где секунду назад искрилось веселье, вспыхнул и тут же застыл знакомый, неумолимый лёд.

Он снова стал Императором. Тем, чьё слово закон, а жест приговор. И как будто сама эта мысль, окончательно утвердившись в нём, потребовала немедленного, зримого воплощения.

Аррион поднял руку. Один, безупречно отточенный жест, который заставил последние звуки в зале замереть в почтительном ужасе. Его голос, низкий, чистый, без единой нотки напряжения, заполнил собой пространство.

— Добро пожаловать, — сказал он, и его слова падали, как отточенные льдинки, чёткие и ясные для каждого. — В этот вечер, когда империя скрепляет старые узы и надеется на новые. Мы собрались здесь не только для танцев. Мы собрались, чтобы увидеть друг друга. Без масок. Без клинков, — его взгляд скользнул по послам, — И чтобы показать, что сила нашей земли, не только в её ледниках и армиях. Она в верности. В доверии. В тех, кто стоит рядом, когда стихает музыка и начинается настоящая жизнь.

— Доверие — это не золотые печати на договорах. Это не клятвы, данные под взглядом предков, — он сделал паузу, и его взгляд, намеренно медленный, вернулся ко мне. — Это готовность поставить на кон всё. Ради того, кто стоит за твоей спиной. И ради того, кто, не зная наших законов, защищает их лучше, чем иные, рождённые в этих стенах.

Он сделал паузу. В зале наступила гробовая тишина.

Такая, что звенело в ушах. Ни шёпота, ни звона бокалов. Даже факелы, казалось, замерли в своих канделябрах, не смея потрескивать.

— По древнему обычаю, первый танец, «Павана Рассвета», открывает хозяин дома с той, кому он доверяет больше всего в этот час, — его рука, изящным, не допускающим возражений жестом, протянулась через пространство, указывая прямо на меня. — Юлия. Мой щит и мой взгляд в слепых зонах этого мира. Удостойте меня чести.

Вот чёрт. Вот это уже серьёзно, царь - птица. Ты что, совсем?

— пронеслось в голове, пока я стояла, ощущая на себе тяжесть сотен замерших взглядов.

Это уже не игра. Это... назначение. Ты только что прицепил мне на грудь невидимый орден с надписью «самое ценное». И теперь каждый, кто целился в тебя, будет целиться и в меня. Спасибо, конечно, но мог бы и цветами отделаться.

Это был не просто приглашение на танец. Это был манифест, высеченный из льда и брошенный к ногам всего двора. Он только что назвал меня своим щитом. Своим взглядом. Публично. На глазах у послов, у аристократов, у всех, кто ещё пару минут назад считал меня дикаркой в странном наряде.

Сердце заколотилось с такой силой, что я услышала его стук в висках, а в горле встал знакомый привкус меди, вкус адреналина и осознания, что тебя только что загнали в идеальную, роскошную ловушку. Из которой, как я давно усвоила, есть только два выхода: сдаться или прорываться вперёд. И первый вариант мне всегда казался идиотским.

Отступать? Сейчас? Когда все эти сотни глаз уже превратили меня в мишень? Не-а. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились. Отказаться, означало бы публично опровергнуть его слова, выставить его дураком, сорвать всё, чего он пытался добиться этим спектаклем.

Я глубоко вдохнула, ощущая, как жёсткие объятия корсета сдерживают движение груди. И шагнула вперёд. Не «пошла». Не «двинулась». Шагнула. Как на ринг. Как в ту самую коробку когда-то. Левый каблук врезался в полированный мрамор. Правый следом. Никакой музыки. Никаких па. Только сухой, отчётливый стук. Такт из двух нот.

Третий шаг. Четвёртый. Каждый был громче шёпота, ярче свечей, неумолимее этой дурацкой паваны. Это была не прогулка к партнёру. Это был марш-бросок на территорию врага. И с каждым ударом каблука я будто вытачивала в воздухе невидимую надпись, которую все прочли без слов: Кто заказал хаос? Доставка прибыла. Шоу начинается.

В зале пронёсся сдавленный гул, смесь шока, возмущения и дикого любопытства. Кто-то из старых аристократов побледнел, как его же кружевной воротник. Одна юная дама в нежно-розовом, с грудью, поднятой корсетом почти до подбородка, аукнула тонко и звонко, как подстреленная птичка, и рухнула в глубокий, изящный обморок прямо на пол. Её кавалер засуетился, не зная, то ли ловить даму, то ли сначала подобрать её веер и выпавшую туфельку. Это вызвало лёгкую, нервную волну хихиканья, тут же придушенную.

Аррион не удостоил эту мелодраму даже взглядом. Он повернулся ко мне, и теперь его жест был совершенен, выточен по всем канонам: небольшой, но глубокий поклон, рука, вытянутая ладонью вверх. В лёгком наклоне головы, промелькнуло то самое, знакомое лишь нам двоим:

«Ну, кошечка? Готова к следующему раунду нашего маленького заговора?»

Я посмотрела на его руку, потом медленно, будто у меня действительно был выбор, положила на неё свои пальцы.

— Конечно, ваше величество, — сказала я достаточно громко, чтобы услышали в первых рядах. — Только, чур, я веду.

В зале кто-то подавился, короткий, хриплый звук, похожий на агонию сверчка в банке. Аррион не дрогнул. Он, похоже уже, имел иммунитет к мелким сердечным приступам после моих фраз. Только губы на мгновение искривились в чём-то, что при большом желании можно было счесть за улыбку.

— В этом танце, — прошептал он, подводя меня к центру и кладя вторую руку мне на талию с церемониальной нежностью удава, — Ведёт тот, кто лучше знает шаги. Угадайте с трёх раз.

— О, я знаю шаги, — парировала я, вынужденно следуя за его первым, безупречно скользящим движением, — Шаг раз, не наступить императору на ногу. Шаг два, не дать императору наступить на мою юбку. Шаг три, если наступили, сделать вид, что так и было задумано. Я мастер импровизации.

— Заметно, — его рука на моей талии сжалась чуть сильнее, голос прозвучал прямо у уха, низко и с лёгкой, опасной усмешкой. — Но запомни и четвёртый шаг, кошечка. Тот, на котором я перестаю церемониться и начинаю вести по-настоящему.

Слова повисли в воздухе между нами, острые и горячие, как его дыхание на моей щеке. А в ответ на них из-под сводов полилась музыка.

«Павана» не зазвучала — она разлилась. Густой, тягучий мёд звуков, обволакивающий зал томным, неумолимым ритмом. Она диктовала каждое движение, медленное, церемонное, выверенное до миллиметра. Шаг-пауза. Разворот-замирание. Скольжение, лишённое всякого намёка на скорость.

Но там, где наши тела почти соприкасались, шла совершенно иная война.

Его ладонь на моей талии была не просто точкой касания. Это была демонстрация права. Пальцы впивались в ткань с такой силой, что даже сталь корсета казалась податливой. Мой же ответ был в каждом напряжённом мускуле спины, в каждом чётком, отмеренном шаге, который я делала не благодаря его ведению, а вопреки, нагружая его руку весом своего непокорства.

« О, боги, — мысленно выдохнула я, делая очередной шаг в сторону, —Спасибо, Лира. Спасибо, милая, — беззвучно повторяла я, — За эти три утренних часа, когда ты, заливаясь румянцем, водила меня по покоям, неустанно бормоча: „раз‑и‑два, раз‑и‑два“. Спасибо за этот нелепый счёт, что теперь отстукивает ритм в моих висках, не позволяя сбиться.

Без тебя я наверняка наступила бы ему на ногу — нарочно, со всего размаха. Чтобы этот проклятый бал запомнился ему не только изысканным платьем, но и острой, сводящей с ума болью в пальцах. А теперь приходится изображать прилежную ученицу.».

Мы двигались, как два совершенных механизма, чьи шестерёнки отчаянно пытались провернуть друг друга. Павана превратилась в поле боя под маской благопристойности. Каждый поворот — проверка баланса. Каждое скольжение — скрытая попытка доминирования. Музыка растягивала время, превращая секунды в вечность, а вечность, в пытку осознанием того, насколько близко его бедро, насколько горячо дыхание у виска, насколько властно его тело диктует свой порядок моему.

— Ты знаешь, сколько придворных дам сейчас мечтает оказаться на твоём месте? — шёпот Арриона, низкий и бархатный, просочился сквозь музыку прямо в ухо.

Я сделала разворот, плавный и вынужденный, ведомая его рукой. Моя ладонь легла на его, не для опоры, а как ответ. Кожа к коже, линия жизни к линии жизни.

— Наверное, столько же, сколько мечтает увидеть, как я наступлю тебе на ногу и испорчу эти прекрасные сапоги, — парировала я, и в голосе прозвучала привычная, острая усмешка. — Сплошные доброжелатели.

Император тихо фыркнул. В его глазах, неотрывно следящих за мной, вспыхнули искры. В следующее мгновение его рука соскользнула с талии. Не в сторону. Вниз. Тяжёлая, властная ладонь легла на изгиб бедра, чуть выше того места, где заканчивался разрез платья.

— Они мечтают об одном моём взгляде, — его голос прозвучал тише, гуще, в нём появились хриплые нотки, которые не предназначались для чужих ушей. — А ты..., ты отбираешь всё моё внимание, не оставляя выбора. Наглая. Беспардонная. Дикая кошечка...

Я сделала шаг назад, высвободив бедро из его хватки, и начала обход.

Медленно. С хищной, нарочитой плавностью, не отпуская его взгляда ни на миг. Мой сапог ступил на полированный мрамор с тихим, властным стуком. Потом другой. Я шла вокруг него, как воительница, совершающая ритуальный круг перед схваткой.

Платье, это чудо из стали и бархата, облегало бедра с каждым шагом, подчеркивая линию ноги вплоть до бедер, скрытых, но угадывающихся под слоем ткани. Разрез на юбке расходился чуть шире, обнажая плотную ткань боевых штанов, и этот контраст, роскошь и готовность к грубой силе, был намеренным вызовом. Я чувствовала, как его взгляд скользит по мне, горячий и тяжелый. Он не следил за мной, он ощупывал меня этим взглядом, останавливаясь на изгибе талии, которую он только что держал, на линии плеч, на губах, слегка приоткрытых от ровного, глубокого дыхания.

Воздух между нами натянулся, как струна, готовая взорваться. Я завершила круг и остановилась, не вплотную, но так, что между нашими телами оставалось расстояние в один безумный, невыносимый сантиметр. Расстояние, которого достаточно для приличия, но недостаточно, чтобы погасить пожар, который нас окружал.

Моя ладонь, поднятая на уровень его плеча, скользнула по воздуху в сантиметре от его рукава. Я чувствовала исходящий от него жар, плотный, властный, как само его присутствие. Он обжигал кожу даже на расстоянии, заставляя мурашки пробегать по предплечью.

— Я ничего у тебя не брала, индюк, — прошептала я, — Ты сам всё подносишь на блюдечке. Слава, власть, опасность… — я позволила паузе повиснуть, видя, как его зрачки расширяются, поглощая синеву радужки. — …А ещё себя самого. На том же блюде. И знаешь, что самое смешное?

Моя рука, всё ещё прижатая к его, медленно скользнула вверх. Каждый сантиметр пути становился испытанием, тихим, неотвратимым вторжением в его личное пространство. Пальцы добрались до основания шеи, где под тонкой, горячей кожей трепетно пульсировала жилка.

Подушечки пальцев легли на эту точку почти ласково, чувствуя под тонкой кожей бешеный, животный ритм, бившийся в такт моему собственному сердцу. Это было не прикосновение, а изучение. Тихое, интимное признание его уязвимости и силы одновременно. А потом кончики моих ногтей мягко, но неумолимо впились в кожу. Не чтобы сделать больно. Чтобы оставить след. Чтобы напомнить: у меня тоже есть когти. И они касаются того самого места, где его жизнь течёт наиболее открыто.

— Мне пока интересно смотреть..., — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, чуждо даже мне самой. — ... Но аппетит… приходит во время еды. Ты точно хочешь быть следующим блюдом?

Аррион стоял, словно заворожённый. Каждое движение его тела было ответом, вызовом на мой вызов. Его грудь тяжело вздымалась под тёмным бархатом камзола, и я чувствовала, как напряжены его мышцы, не просто от контроля, а от сдерживания чего-то гораздо более дикого.

В синих глазах бушевала настоящая буря, изумление, восхищение, та самая тёмная, знакомая жадность, которую я видела у фонтана. Но теперь в ней не было ни тени игры. Только чистое, обжигающее намерение.

И это намерение было направлено не на зал, не на трон, а исключительно на меня. Оно сузилось до точки, где наши тела почти соприкасались, и стало физическим ощущением, будто невидимая, тяжёлая рука провела по моему позвоночнику снизу вверх, заставив каждый позвонок отдельно содрогнуться.

Весь бальный зал с его шелестом, духами и осуждением окончательно перестал существовать. Остались только мы и это невыносимое, сметающее всё напряжение, которое висело между нами гуще дыма от тысяч свечей. Оно было осязаемым, плотным, как пар в бане, и таким же обжигающим.

Я почувствовала, как его свободная рука, всё ещё лежавшая у меня на бедре, сжалась сильнее, почти на грани боли. Контраст был оглушительным: грубая сила его пальцев, впившихся в плоть, и это почти невесомое, но тотальное ощущение его желания, обволакивающего меня целиком. Моё собственное дыхание стало глубже, живот под корсетом сжался, а между бёдрами пробежала горячая волна — предательский, окончательный ответ тела.

— Если главным блюдом будешь ты, — голос Арриона сорвался до хриплого шёпота, — То да. Я согласен на роль и закуски, и десерта.

Музыка «Паваны» сделала последний, протяжный аккорд и растворилась в тишине, которую тут же заполнил сдержанный гул, восхищения, зависти и чистого шока. Казалось, само воздух звенел от невысказанных вопросов.

Аррион медленно, с невероятным, видимым лишь мне усилием, разжал пальцы на моём бедре. Его ладонь скользнула с моей талии, оставив на бархате не просто память о тепле, а будто намертво вплавленный в ткань отпечаток.

Он отступил на церемониальный шаг, и маска императора застыла на его лице с такой быстротой, словно её высекли изо льда одним ударом. Лишь в синей глубине глаз, куда теперь не мог заглянуть никто, кроме меня, тлели угольки только что погасшего, но готового вспыхнуть вновь пожара.

И в этот миг, делая ответный поклон и выпрямляясь, я встретила взгляд.

Из тени у высокой колонны, сквозь толпу напудренных париков. Плоский, холодный, как отполированная сталь клинка, который уже извлекли из ножен, но пока не нанесли удар. В нём не было ни капли того ошеломления или восхищения, что читалось на других лицах. Только чистая, концентрированная ненависть. Нацеленная не на императора. На меня.

Виктор.

Воздух, только что тёплый и густой, будто стал тоньше и острее. По спине пробежал холодок, не страх, а сигнал. Чистый, безэмоциональный сигнал опасности, знакомый каждому, кто привык полагаться на инстинкты.

Тело отреагировало само: дыхание стало ровнее и тише, взгляд, начал бегло сканировать пространство вокруг Виктора, кто стоит рядом, куда ведут выходы, нет ли в его позе готовности к движению. Корсет перестал давить, превратившись просто в часть обмундирования.

«Спокойно,

— промелькнуло где-то на задворках сознания, пока я совершала всё тот же безупречный, отстранённый поклон. —

Ничего не произошло. Ничего не изменилось. Просто... появился новый фактор. Фактор, требующий самого пристального внимания.»

Я плавно отвела глаза, сделав вид, что рассматриваю узор на дальнем витраже. Но периферией зрения уже зафиксировала его положение, его позу, направление его взгляда.

Главное — не подать виду. Не дать понять, что заметила. Но с этой секунды за ним нужно наблюдать. Вдвое внимательнее.

Аррион, повернувшись к залу, поднял руку. Лёгкий, едва заметный жест, но он мгновенно приковал всеобщее внимание.

— Бал открыт, — прозвучал его голос, ровный, уверенный,— Танцы, яства, вино — к услугам наших дорогих гостей. Пусть этот вечер будет полон... взаимопонимания.

Его слова были обращены ко всем, но последний взгляд, брошенный на меня, содержал приватную, кристально ясную инструкцию: «

Следи. Отдыхай. И ради бога, ДАВАЙ СЕГОДНЯ БЕЗ ПЕРФОМАНСОВ!»

«Без перформансов. Понял-принял, ваше величество. На сегодня я — эталонный, скучный и невидимый телохранитель. В теории».

Я плавно отступила в тень колонны, растворяясь в пестром, благоухающем потоке гостей, и сделала то, что умею лучше всего, начала наблюдать. Но теперь с двойным фокусом: общая безопасность и он. Виктор.

Тот, чей взгляд, холодный и отточенный, как лезвие под бархатом, только что пообещал мне тихую, методичную расправу. Этот взгляд всё ещё висел на мне невидимой пеленой, и я физически ощущала его тяжесть на затылке, будто кто-то прицелился в основание черепа. Чтобы стряхнуть с себя это ледяное чувство и дать разуму точку опоры, потребовалась простая, приземлённая цель. Например, еда.

«Ну что ж, работа работой, а покушать на халяву — это святое,»

— мелькнула в голове спасительная, циничная мысль. Хотя, глядя на эти «вздохи единорогов» и «слёзы фей», «халявой» это можно было назвать с огромной натяжкой. Скорее, гастрономическим театром абсурда, где за казённый счёт кормят названиями, а не едой.

Мой путь к столу с едой напоминал не просто слалом, а полноценную тактическую операцию в условиях перенаселённого, враждебного ландшафта. Пришлось пробиваться сквозь толпу, прокладывая путь к желанному островку нормальности, как ледокол сквозь паковый лёд из шёлка, кружев и напомаженного самолюбия.

И вот, почти у заветной цели, я столкнулась… нет, не с человеком — с настоящим архитектурным феноменом. Дама в кринолине таких масштабов, что её юбка могла бы вместить не только оркестр, но и их дальних родственников с духовыми инструментами.

Она медленно, с грацией перегруженного галеона, разворачивалась, и её турнюр, украшенный чем‑то средним между золочёным гнездом и миниатюрной кремлёвской башней, с хрустальными «яйцами» на вершине, выписывал в воздухе угрожающую дугу. На его траектории не мешало бы повесить табличку: «Осторожно! Вращающаяся часть. Зона поражения — пять метров. В случае обрушения кринолина — не звать на помощь, а сразу заказывать катафалку».

Я замерла, оценивая ситуацию с холодным расчётом снайпера. Пролезть под низ? Технически невозможно. Обойти? Потребовалось бы начать вторжение в суверенное пространство соседнего герцогства. Оставалось одно, отскочить и ждать, пока это инерционное бедствие завершит свой маневр, молясь, чтобы «яйца» не сорвались и не устроили поблизости апокалипсис хрустальным дождём.

«И вот я, телохранитель, способный обезвредить наёмника голыми руками, приседаю в роскошном платье, спасаясь от хрустальных яиц на заднице важной дамы. Карьера определённо идёт вверх».

Чудом избежав столкновения, я оказалась в зоне, где царил иной вид безумия — кулинарный. Повар-кондитер, похожий на взволнованного алхимика, стоящего на пороге величайшего открытия (превращения центнера сахара в архитектурный кошмар), с гордостью представлял своё творение группе очарованных дам, похожих на стайку райских птичек у водопоя:

— …а вот венец творения, леди и джентльмены! «Ласточкино гнездо из сахарной ваты, выстланное лепестками фиалок! С яйцами из миндальной пасты и птенчиками из взбитых, томных сливок! Всё полностью съедобно, и каждое яйцо таит в себе ликёрную начинку с сюрпризом!

Я остановилась как вкопанная, разглядывая эту хрупкую, липкую, отдающую приторной сладостью катастрофу. Птенчики, кстати, имели странно осуждающее, даже брезгливое выражение своих сливочных «лиц», будто и они не одобряли собственную участь.

— Очаровательно, — сорвалось у меня вслух, прежде чем мозг успел наложить вето. Голос прозвучал громче, чем планировалось, прорезая придворный шёпот. — А если его ткнуть вилкой, оно запищит? Или, того хуже, начнёт читать проповедь о бренности бытия и тщете мирских услад?

Повар побледнел, как его же белоснежный сливочный крем, украшавший соседний торт. Одна из дам, закутанная в платье, напоминавшее розовое облако, схватившее нервный тик, ахнула и прикрылась веером с такой силой, что с него посыпались блёстки, усеяв пол мелкими, бесполезными искорками.

— Сударыня! — выдохнула она, и в её голосе зазвенела настоящая обида. — Это произведение искусства требует вдумчивого восхищения, а не… не кулинарного вандализма!

— Восхищаюсь, — искренне, почти смиренно сказала я, поймав на себе ещё десяток любопытных и возмущённых взглядов. — Искренне восхищаюсь. Тем, как много свободного времени, мастерства и, простите, сахара ушло на то, чтобы создать нечто, что развалится от одного неловкого взгляда или дуновения сквозняка. Это очень… глубоко. Символично.

Я пожала плечами, ощущая, как стальные рёбра корсета мягко сопротивляются движению, и двинулась дальше, к спасительным, простым очертаниям того, что отдалённо напоминало нормальную, человеческую еду.

По пути мой взгляд, отточенный годами необходимости видеть всё и сразу, работал в привычном режиме: сканирование угроз, оценка обстановки, и... саркастический комментарий на полную катушку, чтобы не сойти с ума от этого позолоченного абсурда.

Виктор – у дальней колонны. Неподвижен, как тёмная гряда в переливчатом море. Смотрит в сторону альвастрийцев. Аррион – окружён кольцом напудренных голов.

Он слушал, кивал, но взгляд его, холодный и острый, методично прорезал пространство, выискивая... меня? Нет. Он сканировал зал, как и я. Хорошо. Значит, не расслабился.

А вот и первая жертва искусства – о, боже...

Дама в чепце, который был не головным убором, а, кажется, целым ульем, мечтающим превратиться в готический собор. Из-под его кружевных, ажурных сводов выбивались иссиня-чёрные локоны, уложенные так высоко и сложно, что, будь здесь потолок чуть пониже, как у моей бабули в деревне, она бы неминуемо оставляла на балках полосы от лака для волос.

Дама что-то оживлённо, с придыханием говорила соседке, и её чудовищный чепец колыхался, как живое, разгневанное существо.

А вон тот пожилой граф с лицом, словно вырезанным из старого, высушенного яблока, ходячая, надушенная ностальгия по эпохе, которую все, включая его, давно и прочно забыли. Его парик был такого ослепительно-белого, неестественного цвета, будто его не просто обильно пудрили, а выварили в едком отбеливателе вместе с последними остатками совести.

На его бархатном, тёмно-бордовом камзоле красовалась вышивка , целое сюжетное полотно, где единороги с неестественно грустными, человеческими глазами в панике убегали от каких-то пушистых, но явно злобных существ, смутно похожих на помесь хорька с декоративной диванной подушкой.

И этот граф смотрел на меня прямо сейчас, его взгляд, мутный и недобрый, скользнул по моему платью, по сапогам, и застыл на лице с таким выражением, будто я и была тем самым недостающим, самым злобным хорьком, только что выскочившим из вышивки и грубо нарушившим хрупкую идиллию его мира.

Наконец я нашла стол с чем-то вменяемым: грубые, сочные куски запечённой дичи, похожей на честное, не приукрашенное мясо, и груду твёрдого, пахнущего жизнью, солью и лугами сыра. Простота была настолько откровенной, что казалась вызовом всему окружающему барокко.

«Так, а где царь птица?»

— привычно пробежалась глазами по залу. Нашла у арочки на террасе. Стоит, маг ему что-то докладывает. Слушает, лицо каменное.

Убедившись, что с «главным экспонатом» всё в порядке, я наконец позволила себе роскошь простых вещей. Набрала на тяжёлую фаянсовую тарелку этих грубых, честных кусков дичи и сыра, с наслаждением игнорировала брезгливые взгляды слуг. Для них подобное «самообслуживание» было, видимо, верхом плебейства, недостойным тех, кто порхал в паване. Но для меня отяжелевшая тарелка стала тем самым якорем, что держал меня в реальности посреди этого моря позолоты.

В этот момент ко мне подкатился, словно хорошо оснащённый, уверенный в себе фрегат, ловко лавирующий между айсбергов светской беседы, тот самый веландский посол. Капитан Нерей. Картинка из утреннего инструктажа от Лиры всплыла в голове вместе с её шёпотом: «Он опасен. Умён. И, говорят, может завязать морской узел одной рукой во сне». Сейчас он не выглядел опасным. Скорее, как единственный здравомыслящий наблюдатель в этом аквариуме диковинных рыб.

— Отличный выбор, — сказал он, кивнув на мою тарелку. Его глаза, цвета северной морской волны под низким, свинцовым небом, искрились не просто смешинкой, а целым архипелагом весёлых, понимающих огоньков. — Заметил, вы решительно избежали соблазна «Воздушной пенки грёз единорога». Умно и практично. В прошлый раз от неё у вашего графа Орвина было три дня эпического несварения и… весьма ярких, я бы сказал, тревожных видений. Он уверял, что вступил в пространный диалог с портретом своей прабабки о тонкостях налогообложения импорта шёлка и получил от неё увесистую пощёчину складным веером.

Я фыркнула, откусывая сыр. Он оказался острым, честным и твёрдым. Три качества, которых сегодня катастрофически не хватало.

— Глубоко не уважаю, когда прабабки, особенно портретные, лезут с непрошеными финансовыми советами, — парировала я. — Особенно в такой деликатный момент, как пищеварение. Это нарушает все известные законы физики, дипломатии и простого приличия.

Он тихо рассмеялся, низкий, бархатистый звук, в котором слышалось нечто прочное и опасное.

— А вам, я вижу, знакомо не только искусство танца, — он кивнул на нож, которым я мастерски и, главное, с убийственной практичностью отделила упругую кость от дичи, — Но и более приземлённые ремёсла. На моём корабле «Морская тень» первый помощник так же, почти медитативно, разделывал тушу пойманного марлина. Это было… гипнотизирующее зрелище. И немного пугающее. С той же безжалостной концентрацией на результате.

— Жизнь научила, что красота часто кроется в умении быстро и эффективно разделаться с проблемой, — пожала я плечами, чувствуя, как лёгкая улыбка трогает губы. — А что вы, как сторонний наблюдатель, думаете обо всём этом? — я обвела глазами зал, где всё переливалось, звенело и фальшиво смеялось.

— О, я обожаю наблюдать, — ответил он, и его взгляд, ранее дружелюбный, внезапно стал острее, будто высматривал мель или подводную скалу на горизонте. — Для закалённого мореплавателя нет лучше развлечения, чем изучать новые, причудливые экосистемы. Ваш императорский двор, скажу я вам, куда причудливей и сложней любых коралловых рифов с поющими анемонами. И, прошу заметить, — он понизил голос, — Куда как опасней. Здесь самые грозные хищники носят не чешую, а шёлк и бархат, их клыки прикрыты улыбками, а яд подают не в грубых кубках, а в позолоченных, тончайшего фарфора чашах под видом любезности.

Его слова, обёрнутые в лёгкую шутку, повисли в воздухе, и пока они обрабатывались в моей голове, тело уже действовало на автопилоте. Взгляд, будто пущенный по накатанной колее, совершил быстрый, почти незаметный круг: Аррион всё ещё у арочки, но маг отошёл. Виктор... Виктора не видно на прежнем месте. Чёрт.

Внезапно этот напряжённый внутренний диалог был грубо прерван. К нам, словно два надушенных, шелестящих облачка, подплыли две юные дамы в невообразимых нарядах.

— О, мадемуазель Юлия! — прощебетала одна из них, вся в розовых бантах, рюшах и с круглыми, ничего не выражающими глазами, как у глазированного поросёнка на праздничном пасхальном столе. — Мы все просто без ума, так восхищены вашей… э-э-э… оригинальной манерой! Это такой свежий, неожиданный взгляд!

Я чуть не поперхнулась очередным куском сыра. Мадемуазель. Звучало как изысканный, но окончательный диагноз.

— Спасибо, — сказала я, с усилием проглотив. — Я, честно говоря, просто концентрировалась на базовых задачах: не упасть, не запутаться в собственном подоле и ненароком никого им не придушить. Пока, — добавила я с деланной скромностью, — Успешно.

Её подруга, с огромными глазами испуганной лани, которая по ошибке забежала не в лес, а в самую гущу светской гостиной, приложила изящную ручку к груди и шепотом, полным сдерживаемого ужаса и любопытства, спросила:

— А правда, что на вашей далёкой родине женщины… то есть, дамы… дерутся? Совсем как мужчины? На… кулаках?

Я оценила её хрупкие, будто фарфоровые плечики, которые, казалось, затрещат от дуновения сквозняка, и сдержала вздох.

— Ну, знаете ли, драться в принципе может любой, у кого есть хотя бы один кулак и перед ним находится хоть какой-то противник, — сказала я обстоятельно, делая паузу для драматизма. — Вот вы, например, — я наклонилась чуть ближе, и девушка инстинктивно отпрянула, — Если бы на вас, не приведи боги, напал внезапно разъярённый… ну, скажем, вот тот самый торт «Ласточкино гнездо», вы бы ведь стали обороняться? Искали его слабые места? Может, попытались бы выбить дух из его миндальной начинки точным ударом в «солнечное сплетение»?

Девушки захихикали, приняв это за гротескную, но безобидную шутку сумасбродной дикарки, и, потеряв ко мне всякий интерес (решив, видимо, что я не столь опасна, сколь просто нелепа и невоспитанна), упорхнули обратно в море шелестящего шёлка, унося с собой облачко пудры и разочарования.

Капитан Нерей покачал головой, усмехаясь.

— Вы осваиваетесь здесь с пугающей скоростью, — констатировал он. — Как будто с самого рождения знали, как держать курс в этих мутных водах. Метод, я бы сказал, дерзкий — балансировать на грани скандала, но не падать в него. Эффектно.

— О, это не искусство, — парировала я, доедая последний кусок дичи. — Это базовый инстинкт. Когда вокруг одни хищники в кружевах, либо ты учишься пахнуть как они, либо становишься ужином. Я пока выбрала третий вариант — пахнуть перегаром, сыром и угрозой. Сбивает с толку.

Мужчина тихо рассмеялся, и в его глазах мелькнуло неподдельное уважение. Пока он что-то начинал рассказывать про морские суеверия и коварство прибрежных течений, мой взгляд, уже по привычке блуждающий по залу, случайно скользнул вниз, под край стола, заставленного десертными монстрами.

И там, в полумраке, среди лесных ножек и складок скатерти, на меня с неподдельным, живым интересом смотрел маленький мальчик лет пяти, забившийся в укрытие в своём бархатном, немного помятом костюмчике. Он что-то усердно жевал, а в пухлой руке сжимал, как трофей, большой кусок нормального, чёрного хлеба, явно стащенный со «взрослого» стола, подальше от сахарных чудовищ.

Мы секунду молча изучали друг друга — я, телохранитель в блестящем убранстве, и он, маленький партизан в мире взрослого безумия. Потом он, не сводя с меня глаз, указал на мои сапоги липким от варенья пальцем и беззвучно, но очень выразительно, одобрительно кивнул, будто говоря: «Да, это дело».

А затем, сдвинув бровки, показал большим пальцем через плечо на возвышавшееся неподалёку «Ласточкино гнездо», скривился, показательно высунул язык и закатил глаза, изобразив полное, безоговорочное отвращение. Лучшей критики я не слышала за весь вечер.

Я не сдержала широкой, неподдельной улыбки и так же беззвучно, по-своему, ответила ему подмигиванием и лёгким кивком. Вот он — единственный адекватный человек на всём этом балу. Ценит практичность, не ведётся на сладкую мишуру и умеет находить правильные укрытия. Из него вырастет толк.

Ребёнок, получив подтверждение своих взглядов, довольно ухмыльнулся, словно мы стали соучастниками маленького заговора, и снова нырнул под стол, к своему честному хлебу. Мудрый парень. Знает, где настоящая, не притворная еда. Этот мимолётный контакт стал глотком свежего воздуха, напомнив, что не весь этот мир состоит из условностей и притворства.

Улыбка, тёплая, неподдельная, еще не сползла с губ, когда внутренний часовой дёрнул за поводок: «Кончай сюсюкать. Работа есть».

Я оторвалась от спасительного мирка под столом, где партизанил малец, и обернулась обратно к капитану Нерею. Мы всё ещё стояли у края стола с едой. Он что-то рассказывал про морские суеверия, а я кивала, доедая последний кусок сыра, но взгляд уже снова начал автоматически сканировать зал. Старая привычка, никогда не выключаться полностью. Не расслаблять поясницу. Не отпускать челюсть. Держать периферию на взводе.

Именно поэтому я почувствовала его раньше, чем увидела.

На краю поля зрения, у служебной двери. Паж. С подносом, уставленным бокалами. Он стоял неподвижно, как часть интерьера. Но что-то было не так. Его поза была слишком правильной. Без естественной усталости слуги в конце долгого бала. Как заводная фигурка, поставленная на полку. И лицо.

Боги, его лицо. Пустое. Не бесстрастное. Не сосредоточенное. А именно пустое. Кожа восковая, неестественно гладкая, будто её натянули на череп наспех. И глаза... Глаза были открыты, но никого в них не было. Ни мысли, ни любопытства, ни усталости. Только плоское, стеклянное отражение свечей, смотревшее сквозь нас, как сквозь воздух.

Волосы на затылке встали дыбом. По спине пробежал холодок, не страх, а чистая, животная сигнализация. Тот самый сигнал, который заставлял меня качать головой за миг до того, как противник бросал джеб.

Он был точной копией того пажа с аудиенции. Кукла. Заведённая пружина, ждущая команды на разжимание. В желудке всё сжалось в ледяной комок.

Опять.

Я не стала смотреть на куклу. Я стала искать часовщика.

Взгляд, вышколенный годами поиска слабых мест в стойке соперника, метнулся сквозь толпу, отбрасывая шелест шёлка и блеск мишуры. И нашёл. Его. Виктора. Он стоял в двадцати шагах, у колонны, вроде бы созерцая танцующих. Но я видела его профиль. Видела, как его рука поднялась, будто поправляя несуществующую прядь. И указательный палец, медленно, почти чувственно, провёл от виска… вниз, к уголку рта.

В голове взорвалась вспышка. Тёмная комната. Башня Молчания. Испуганные глаза мальчика Элиана: «Он так делает… когда приказывает… от виска ко рту…»

Коронный жест. Сигнал. Спусковой крючок.

Мысль ударила, как нокаутирующий хук под ложечку, выбивая воздух.

Так и знала. Не просто интриган — предатель. Крыса, продавшаяся Зареку. И он только что отдал приказ. КОМУ?

«Нет, — завыла сирена в голове, пока тело уже напрягалось, готовясь к рывку. — Не просто кому. ДЛЯ ЧЕГО?»

В тот же миг я рванула взглядом обратно, туда, где секунду назад стояла «кукла». Но его уже не было. Не было на прежнем месте. Теперь он стоял с подносом в шаге от капитана Нерея.

«Как он… Так, стоп. Не «подкрался».

— мысль ударила, острая и точная, пока я уже рванулась вперёд, —

Он не двигался как живой. Живой человек дышит. Меняет вес. Моргает. Скользит взглядом. Этот… этот просто

появился

в новой точке. Как пешка на шахматной доске, которую передвинули пальцем. Без шага. Без звука трения подошвы. Магия или проклятие, но точно не навык. И от этого в тысячу раз страшнее.»

Он замер. Предлагая. И в этой бесчеловечной статичности была своя леденящая музыка. Музыка расчёта, против которого мои рефлексы опоздали на один такт.

Я рванулась вперёд, рука взметнулась, чтобы выбить бокал, рот открылся для крика. Но мир уже замедлился до кошмарной густоты. Я увидела, как пальцы капитана смыкаются на хрустале. Как он, кивнув мне на прощанье, подносит бокал к губам. Как его горло совершает одно, маленькое, фатальное движение.

И в его глазах, секунду назад живых, насмешливых, умных, ударила острая, слепая боль. Не страх. Не понимание. Просто боль, чистая и удивлённая, будто его внезапно ударили тупым предметом.

«ПРОВОРОНИЛА. ЧЕРТ, ПРОВОРОНИЛА!» — закричало внутри, пока тело, опережая сознание, уже ловило его падающий вес.

Мужские пальцы разжались. Бокал полетел вниз, разбиваясь о камень в кровавую рубиновую лужу. Я втянула его к себе, не давая рухнуть навзничь. Он обмяк всем весом, голова упала мне на плечо. Тёплый. Ещё живой. Но в его спине под тонким кафтаном уже пробежала короткая, страшная судорога, как последний щелчок отключенного выключателя.

Стыд ударил в горло, горький и едкий, как дым. Я видела всё. Все пазлы. И всё равно опоздала на долю секунды, которую ему отмеряли.

Этот провал горел в груди кислотой, едкой и знакомой: так бывало только тогда, когда пропускала удар, который мог бы увидеть с закрытыми глазами».

И в этот миг мир, настоящий, не притворный — взорвался.

Оглушительный, пронзительный визг разрезал воздух. Потом ещё один. Глухой рёв: «Боже! Он упал!» Звон разбитой посуды, топот, давящийся возглас: «Лекаря! Скорее лекаря!»

Хаос. Идеальный, громкий, ослепляющий.

Я почувствовала, как толпа вокруг нас задрожала, как единый организм, охваченный паникой. Кто-то рванулся прочь, толкая соседей. Кто-то ломился вперёд, чтобы увидеть. Со всех сторон — давка, крики, шуршание дорогих тканей, тяжёлое дыхание. Воздух стал густым от запаха страха, разлитого вина и внезапно вспотевших тел.

«Не подходите! Дайте ему воздух!» — закричал кто-то, но его голос потонул в общем гуле.

Краем глаза я уловила, как немолодой придворный с лицом, напоминающим обиженного бульдога, отпрянул так резко, что его парик съехал набок, открыв гладкую, блестящую, как бильярдный шар, лысину. Он замер: в одной руке бокал, другой судорожно прикрывает макушку, будто его не просто разоблачили, а выставили на всеобщее посмешище. На лице метались ужас и смущение, и второе, кажется, уже готово было взять верх.

Но всё это — парик, лысина, комичная гримаса, проплыло в сознании, как мусор по течению, и тут же было отброшено за ненадобностью. Внутри головы уже горели красные сигнальные огни, перекрывая всё. Я всё ещё чувствовала под пальцами тело капитана, его последнюю судорогу, и этого было достаточно, чтобы вся схема Виктора сложилась в голове в идеальную, отвратительную картину. Не пазл — формулу.

Отвлекающий манёвр есть. Значит, главный удар — тихий. Точечный. Сейчас. Пока все смотрят сюда.

Ледяная волна этого осознания прокатилась по всему телу, сменив стыд на кристальную, бритвенную ярость. Она выжгла всё. Оставила только стальную решимость и тишину, странную, звенящую тишину внутри, будто в ушах внезапно выключили звук.

«Нет, ублюдки. Не сегодня. И не при мне».

Я отпустила тело капитана, позволив ему мягко сползти на пол. Взгляд, острый как скальпель, даже не стал метаться. Он прочертил в воздухе единственно возможную траекторию: от эпицентра хаоса…, через слепое пятно в движении толпы…, прямо к тому месту, где должен был сейчас находиться Аррион. Не где он был. Где он ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ сейчас, если враг умён.

А враг, чёрт возьми, был умён. Он играл на опережение, на шум, на человеческую природу — смотреть на то, что уже упало и кричит. И именно поэтому, когда мой взгляд, вычислив траекторию, наконец нашёл Арриона, я увидела ровно то, что и ожидала.

Император сделал резкий шаг вперёд, к телу Нерея. Спина прямая, напряжённая, уязвимая, идеальная цель. Его стража, дисциплинированные идиоты, сгрудилась вокруг, но их глаза, их

все

глаза, были прикованы к полу. К трупу. Они смотрели туда, куда их направил враг.

И в этот миг, пользуясь их слепотой,

он

уже двигался.

Паж. Белое пятно, выскользнувшее из-за колонны. Не шёл. Скользил. Беззвучно. Как тень. И в этой тени — короткая, грязная вспышка. Клинок. Стилет. Цель — под левую лопатку. В почку.

«Чёрт… Только не он. Только не эта проклятая птица».

Мысль обожгла изнутри, словно идеальный финал для этого отвратительного бала. И кто тогда оплатит мою сделку? Мёртвый заказчик? Не, такой расклад точно не входит в мои планы.

«Так. Стоп. Соберись. Ты на ринге, дура. Только ринг этот — весь в хрустале и дерьме. Дыши. Думай.»

Голова гудела, в висках стучал тот самый адреналиновый припев. Но где-то под ним, как ритм базовой дроби, застучало холодное, спарринговое «так-так-так». Ринг. Это всего лишь другой ринг. Противник. Цель. Препятствие. Нужно выбрать угол атаки.

Кричать? В этом гвалте меня не услышат. Бежать? Толпа сомкнулась передо мной живой, дышащей, напудренной стеной. Я никогда не пробьюсь.

Придётся лететь. Опять. Боги, как же мне уже все эти акробатические этюды осточертели.

Мысли отключились. Включились рефлексы. Тело уже просчитывало траекторию.

Нужен угол атаки. Высота. Рычаг.

Глаза метнулись вверх. Ближайшая точка возвышения дубовый стол, ломящийся от десертного безумия. И на нём, как насмешка, — это сахарное чудо юдо под названием «Ласточкино гнездо».

Не побегу. Взберусь.

Резкий толчок, хруст кружева под каблуком, дикий визг дамы, от которой я оттолкнулась. Её крик слился с общим гамом. Рука вперёд на край стола, рывок корпусом вверх. Каблук вонзился в дерево, рассыпая тарталетки, смазывая узор из розовой глазури в грязную мазню. Я выпрямилась во весь рост на шаткой поверхности. Под ногами плясали, поскальзываясь, тарелки; в нос бил удушающий, приторный коктейль из сливок, духов, пота и всеобщей истерики.

«Дикарка! Сумасшедшая! Она разрушает угощения!» — чей-то пронзительный, полный подлинного ужаса вопль пробился сквозь гул. Другой голос, мужской, хрипло проскрипел: «Схватите её! Караул!»

Игнорирую. В моём мире сейчас два объекта: цель (его спина) и угроза (паж, сделавший уже два скользящих шага, его рука с клинком начинает замахиваться для короткого, смертельного тычка). Расстояние — пять метров. Прямая линия перекрыта.

Черт!

Взгляд рванулся выше, к тяжёлой, кованой люстре, похожей на застывший водопад из позолоченных щупалец и хрустальных слёз. Массивная цепь, пышные, причудливо изогнутые рожки со свечами, от которых плясали тени. До неё — три метра вверх и вперёд.

Три метра.

Почти как через того чёртова «козла» в школьном спортзале. Старый, облезлый, пахнущий пылью и потом.

«Не думай, Ковалева! Прыгай! Ноги вместе, руки вперёд, сгруппироваться!»

— орал дядька-тренер, бывший десантник с армейской выправкой и взглядом, способным заставить молодого бойца забыть собственное имя от страха. Спасибо тебе, дядька. За все эти синяки, слёзы и за то, что сейчас, в этом блестящем аду, мое тело помнит, как лететь.

Без раздумий.

Я присела, как пружина, и подо мной с сочным ХРУСЯС развалился в труху весь этот кондитерский позор. Взбитые сливки брызнули в разные стороны, а миндальное «яйцо» с вершины покатилось по столу и шлёпнулось прямиком в напудренный парик какого-то важного старика. Тот аж подпрыгнул, хватаясь за голову, видимо, решил, что это новый вид придворного покушения. Липкая вата облепила сапоги.

«Ну что ж, миссия выполнена. Теперь этот торт точно никого не отравит. Разве что морально.»

И я сделала это. Мощный, отчаянный прыжок вверх и вперёд, всем телом, с вытянутой рукой. Как через того козла. Только вместо матов — мраморный пол в тридцати метрах ниже. А вместо тренера — император со спиной, подставленной под нож.

Полёта не было. Был только толчок. Взрывной, рвущий корсет на вдохе.

Пальцы, липкие от крема, нащупали холодный, неустойчивый металл рожка. Мёртвая хватка. Инерция бросила меня вперёд по дуге.

Я раскачалась, как маятник, над ошалевшими, запрокинутыми физиономиями. Рты — круглые дыры в напудренных масках. Снизу донесся новый взрыв звуков: визг, смешанный с возмущёнными криками, кто-то ахнул, увидев, как с моего сапога летят вниз клочья сахарной ваты и капли розового крема.

В высшей точке дуги, когда тело повисло параллельно полу, а в ушах завывал ветер собственного движения, я разжала пальцы. Последнее, что я увидела перед падением, как один из гвардейцев внизу инстинктивно поймал летящий миндальный «птенчик» от торта и замер в полной прострации, не зная, что с ним делать.

И вот оно падение. Стремительное. Неконтролируемое. Цель — точка между спиной императора и вытянутой рукой пажа.

Не погасить удар. Принять его. Перевести в своё движение.

Я врезалась в пространство спиной вперёд, словно живой щит.

Воздух вырвался из лёгких со свистящим хрипом. Прозвучал глухой, костный ТУК! — моё плечо пришлось точно в грудь пажа, и я услышала, как у него что-то хрустнуло. И сразу — другой звук. Сухой, скребущий, будто гвоздь провели по стеклу, от которого по спине пробежали мурашки и свело скулы.

Ш-И-И-И-К!

Боль прошла по руке яркой, жгучей полосой, но оставила после себя не липкую теплоту крови, а знакомое, глухое онемение и гул, ровно такой, как после мощного блока на ринге, когда противник бьёт по защите. Мышцы вздрогнули и на миг ослабли, но я всё ещё чувствовала пальцы, всё ещё могла сжать кулак.

Стилет, сорвавшись, звякнул о мрамор, отскочил и упал в липкую лужу из розового крема и вина. Из периферии зрения я увидела, как свободная рука пажа, та, что была без клинка и уже тянулась, чтобы вцепиться мне в волосы или лицо, но тут же резко дёрнулась и замерла. На её запястье и пальцах, в сантиметре от моей щеки, мгновенно наросла причудливая, прозрачная корка инея, сковавшая кисть в неестественной, когтистой гримасе. Холодок от неё обжёг кожу.

Аррион. Он не просто обернулся. Он уже действовал.

Всё. Три секунды от стола до обездвиженной куклы. Три секунды, пахнущие сахаром, страхом и… клубничным ликёром, который теперь капал с раскачавшейся люстры мне прямо на макушку. Кап. Кап. Великолепно.

Поднесла руку, чтобы вытереть эту липкую жижу, фу, мерзость. И застыла. По рукаву, от локтя к запястью, змеилась аккуратная, рваная дырка в бархате. А под ней, на металлической сетке Орлетты, лежал ровный, глубокий штрих — серебристый след от лезвия.

«Наручник. Не пробило. Уберег...»

— мысль пронеслась облегчённым выдохом. Спасибо, Орлетта. Ты просто гений. Я тебе памятник поставлю. Синяк, конечно, будет с блюдце, но это я и так нарываюсь...

Из-за спины, прямо над ухом, прозвучал голос Арриона. Не крик. Ледяной, отточенный как клинок, указ, воплощённый в звуке:

— Взять его. В Башню Молчания. Магический конвой. Если оттает и окажет сопротивление — ломайте кости, но оставьте язык в рабочем состоянии.

Два гвардейца, будто материализовавшись из самой тишины, уже были рядом. Они грубо схватили обездвиженную фигуру за плечи. Паж не сопротивлялся. Его стеклянные глаза, по-прежнему пустые, скользнули по мне, пока его волокли прочь, оставляя на полу влажный след.

Именно в этот момент я почувствовала, как на мою талию легли руки, резко разворачивая меня. Это было не просто разворот. Это было вторжение. Аррион втянул меня в себя, в пространство между своим телом и миром, одним резким, властным движением. Его рука обвила мою спину, прижимая так, что стальные пластины корсета упёрлись в камзол. Вторая схватила моё предплечье выше раны.

— Ты… — голос сорвался где-то у меня в волосах, низкий, сдавленный, будто слова вытаскивал клещами из собственного горла. Его губы почти коснулись моего уха, и шепот прожёг кожу, как раскалённая игла: «Как ты меня испугала, кошечка… Чёрт возьми, как ты меня…»

Его голос оборвался. И вместо слов появились губы. Холодные. Твердые. Они прижались к моему виску. Не поцелуй даже. Скорее, подавленный стон, выходящий через плоть. Короткий, стремительный, влажный контакт, длившийся меньше вздоха. От него по коже побежали мурашки, смешавшись с дрожью от адреналина.

Потом он отстранился ровно настолько, чтобы вглядеться в лицо. На его лице была абсолютная, нечеловеческая белизна. Глаза, синие-синие, горели так, будто за ними плескалась не вода, а расплавленный металл.

В них читалось всё: дикий, животный шок от того, что я опять вписалась между ним и клинком. И ярость. Та самая, тихая и страшная, от которой стынет кровь. Но сейчас она была направлена не на меня. Пока нет.

Его взгляд скользнул по мне, по разорванному и липкому от розового крема рукаву, по сапогам, утопавшим в пенящейся каше из безвкусного торта.

Пальцы — пальцы императора, обычно такие уверенные и холодные — дрогнули мелкой, почти незаметной дрожью. Он подавил её, сжав руку в кулак, но не смог удержаться — его ладонь всё равно вытянулась, прикоснувшись к моей щеке.

— Попал? — прошипел он уже прямо в лицо, и его дыхание, холодное, как горный воздух, обожгло щёку.

— В броню, — выдохнула я, наконец почувствовав жгучую полосу боли под локтем. Адреналин отступал, открывая дорогу огню. — Орлетта рулит. Сквозняк и синяк, не больше. Но это все не важно, это Виктор.. Он тут, он только что пажом рулил! Дал сигнал от виска ко рту! Та самая фигня, про которую мальчишка в Башне говорил!

Мгновение. Одно-единственное, растянувшееся в воющей тишине зала. Потом его лицо изменилось. Лёд тронулся, пошёл трещинами, и из-под него показалось что-то острое, хищное и смертельно опасное. Он понял. Не просто услышал, а увидел всю цепь. Улику, которую я ему подсунула в Башне Молчания. Крючок, который он тогда не зацепил, а теперь он впился ему в горло. Он понял с полуслова. С одного моего взгляда, полного немого:

«Я же говорила, слепой варан!»

Но вместе с пониманием в его глазах вспыхнуло нечто иное. Узкое, колкое, личное. Он посмотрел на мою руку, которую всё ещё держал, на разорванный рукав, и синее пламя в его взгляде метнулось в сторону, туда, где должен был быть Виктор. Это была уже не ярость правителя на предателя. Это было что-то первобытное. Мужское. То самое, что заставляет в драке забыть про все правила и лезть в самое пекло, когда твоё под угрозой. И это «твоё» сейчас явно включало в себя меня, мою разодранную кожу и моё наглое, вечно лезущее куда не надо тело.

Он резко обернулся к своей гвардии, отбрасывая в сторону всех этих разодетых, бесполезных истуканов. Голос холодный и режущий, как зимний ветер, рухнул на зал, придавив собой весь шум, весь плач, все причитания:

— Капитан! Командора Виктора — взять. Немедленно. Живым, даже если придётся собрать по косточкам!

На секунду воцарилась тишина, не почтительная, а глупая, ошарашенная. Потом ряды гвардии взорвались.

— Виктора? Командора?.. — кто-то пробормотал, не веря ушам.

— Северный балкон! — крикнул другой, и в его голосе прозвучала откровенная паника.

Все вокруг засуетились. Они были дисциплинированными солдатами, но приказ арестовать собственного командора, второго человека в иерархии безопасности, выбил у них почву из-под ног.

Молодой гвардеец, рванувшись вперёд, споткнулся о край бархатного платья какой‑то дамы и с грохотом рухнул на колени, выпустив из рук алебарду. Двое других налетели друг на друга в дверном проёме, споря на хриплых, перебивающих друг друга криках: «Через конюшни!» — «Нет, в арсенал он мог!».

Это уже не было погоней, лишь хаотичным всплеском адреналина, смешанного с шоком. Идеальная система, годами отлаженная до мелочей, дала трещину. И теперь они метались, словно муравьи из разорённого муравейника, потерявшие единый ритм и цель.

Из толпы гвардейцев, уже бросившихся к тому месту, где секунду назад стоял Виктор, вырвался один, с лицом, искажённым отчаянием и стыдом:

— Ваше величество! Его нет! Сорвал плащ и на северный балкон! В служебные ходы!

«Нет-нет-нет».

Мысль ударила, как обухом по голове. В служебные ходы. Лабиринт, известный только высшей страже и самому императору. Где можно раствориться, как тень. Где можно потерять навсегда. Но вместе с паникой пришла и ясность. Ледяная, кристальная, как удар в солнечное сплетение.

Виктор. Прямая связь с Зареком.

Это была не просто погоня за предателем. Это был билет. Единственный шанс, который материализовался передо мной в бархате и лживой улыбке. Если взять его, раскрыть, вывернуть наизнанку, он приведёт к Зареку. А Зарек… Зарек — ключ к моему возвращению домой. Это не просто часть сделки. Это сама сделка, воплощённая в бегущей спине подлеца. Он не уйдёт. Он не может уйти. Он принадлежит мне. Он мой путь назад.

Адреналин, отступивший было, хлынул с новой силой, смывая боль, сжигая всё, кроме одной цели.

«Не уйдёшь, козел, — пронеслось в голове, — Ты и твой кукловод только что вручили мне пропуск. И я его обналичу. Лично.»

Мой взгляд упал на пояс. На четыре скрытые застёжки. Пальцы нашли первую. Холодный металл под бархатом. Я посмотрела на Арриона. Не за разрешением. За подтверждением. За соучастием.

Он поймал мой взгляд. Увидел мою руку на поясе. В его синих глазах бушевала война: приказ остаться, ярость, страх… и то самое понимание, которое было страшнее всего. Он знал, о чём я думаю. Значит, знал, что не удержит.

— Юлия, — его голос был тише, но от этого только острее, будто ледяная игла, вонзившаяся прямо в мозг. — Стой. Это приказ.

Я не стала спорить. Я действовала. Резко дёрнула рукой вверх и на себя — старый, как мир, боксёрский приём для срыва захвата. Его пальцы, ещё секунду назад сжимавшие моё предплечье, разжались от неожиданности и силы рывка. Я отшатнулась на полкорпуса, ровно на расстояние удара.

Щёлк.

Звук был крошечным, но в моей голове он грохнул, как выстрел. Я не отвела взгляда. Нашла вторую застёжку. Аррион сделал шаг вперёд, его рука потянулась, чтобы схватить меня за запястье.

— Я сказал, стой! — его крик сорвался, сиплый, надтреснутый, без намёка на императорское хладнокровие. В нём было что-то почти паническое, что заставило на миг замереть даже его стражу. Этот звук прошиб меня глубже, чем любая ярость. Потому что это был не гнев. Это был страх. Страх потерять.

Щёлк.

— Гвардия, не дать ей выйти из этого зала!

Двое гвардейцев, те, что были ближе всех, рефлекторно бросились вперёд, протянув руки. Но они действовали на автомате, ошеломлённые только что раскрывшимся предательством командора. Их движение было на долю секунды замедленным, тяжёлым, лишённым решимости.

Этого мига мне хватило.

Щёлк. Щёлк.

Я схватила обе полы бархатной юбки у бёдер. Ткань, ещё секунду назад бывшая юбкой, теперь была просто помехой. Грузом. И дёрнула. Резко, вниз и в стороны, используя всю силу, на которую ещё было способно тело.

Р-р-р-р-раз!

Бархатный водопад цвета грозовой ночи с шелестом, похожим на вздох, рухнул к моим ногам, обнажив стройные, сильные ноги в практичных штанах цвета мокрого камня и высокие, испачканные кремом сапоги. Я почувствовала, как холодный воздух бального зала ударил по оголённым предплечьям, по шее. Это было не холодно. Это было свободно. Это была я. Настоящая, без прикрас, готовая на всё, чтобы выцарапать себе дорогу домой из кровавого дерьма этого мира.

Даже не глядя на Арриона, я сорвала изящные рукава, и швырнув их в ту же кучу бархата. Остался лишь укреплённый, облегающий лиф, тот самый, со стальными пластинами и сеткой, что только что принял на себя удар клинка. Теперь он обтягивал торс, как вторая кожа, холодная и несгибаемая.

Я рванула к арке, ловко проскользнув между растерянными гвардейцам. Они неловко развернулись, пытаясь отследить моё движение, но их запоздалая реакция лишь ускорила мой побег. Уже ныряя в тёмный коридор, я всё же бросила короткий взгляд назад.

Аррион стоял, смотря мне вслед. Его лицо было каменной маской, но на скуле, у самого глаза, дергался крошечный нерв. Он не кричал больше. Он просто смотрел. И в этом взгляде было всё. Ледяная ярость. Беспомощность властителя, чей приказ только что был публично растоптан. И да, чёрт побери, та самая, дикая, неистовая тревога, которую он не мог спрятать. Тревога не за империю. За меня. За ту, что сейчас неслась в тёмный лабиринт за предателем, оставив его одного с хаосом, который она же и устроила.

Не сбавляя хода, метнулась в темноту служебного прохода, и, уже заворачивая за угол, услышала, как его голос, ледяной, непреложный, накрывает меня, словно тяжёлая волна:

— Окружить зал! Ни одна мышь не проскочит! Лекаря — к капитану! Остальных — под стражу!

Ещё несколько резких поворотов, и я вылетела на узкий балкон. Холодный ночной воздух хлынул в грудь, обжигая лёгкие, а взгляд тут же провалился в бездну под ногами. Где‑то далеко внизу мерцали огни факелов, рисуя призрачные блики на каменной кладке.

На мраморном парапете, буквально на самом краю пропасти, лежал тёмный, скомканный плащ. Его плащ. Сердце пропустило удар: значит, он не просто скрылся в тайных ходах — спрыгнул. Сумасшедший. Или очень уверенный в знании каждого карниза, каждой выступающей плиты этого проклятого замка.

Секунду я стояла неподвижно, позволяя глазам привыкнуть к игре теней внизу. Высота адская, но не смертельная, если знать куда прыгать. Внизу проступали уступы, крыши нижних галерей, причудливый лабиринт теней, обещающий то ли спасение, то ли гибель. Каждый выступ, каждый карниз словно шептали: «Выбери меня — и ты либо выживешь, либо разобьёшься».

Мысли вихрем пронеслись в голове, и в этом хаосе чётко оформилась одна.

Холодная. Решительная.

«Беги, крыса. Беги. Я уже близко. И ради того, что ты знаешь, я готова разорвать в клочья не только тебя, но и все его приказы. Прости, индюк. Но это мой путь домой. И я его пройду.»

Вдох. Выдох. Больше не думая, не позволяя страху сковать движения, я перемахнула через парапет.

Глава 9: Лёд, погоня и… немного больше

Воздух вырвался из легких одним коротким, бесшумным выдохом. Даже крика не получилось, только тонкий, свистящий звук, будто из проколотой шины. Я летела. Вниз.

Каменная кладка, серая, холодная и абсолютно безразличная, проплывала мимо, набирая скорость, превращаясь в размытую полосу.

Я чувствовала, как ветер срывает шпильки из прически, и распустившиеся пряди хлещут по лицу, слепя и мешая видеть. А видеть было нечего, только приближающуюся смерть в виде острых камней где-то там в темноте.

«Замечательно. Просто супер. Из всех способов покинуть этот гостеприимный мир я выбираю самый живописный. Бездарно, Юля. Очень бездарно.»

Страха не было. Был холодный, чистый расчёт. Глаза, слезящиеся от ветра, уже выискивали точку опоры.

Выступ. Щель. Хоть что-нибудь!

Тело среагировало раньше, чем сознание. Правая рука инстинктивно метнулась в сторону, пальцы вцепились в крошечный, мокрый от ночной сырости выступ камня.

На долю секунды — хватка! Рывок! Суставы хрустнули от нагрузки, плечо чуть не вырвало из сустава, но падение замедлилось. Не остановилось, нет. Оно превратилось в жуткое, мучительное скольжение вниз, но уже не с бешеной скоростью свободного полета.

Лицо оказалось в сантиметре от грубой, холодной кладки. Я видела каждый порыв камня, каждый кристаллик слюды, зеленую пленку лишайника. Чувствовала запах сырости, пыли и своего собственного пота. Сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, в висках, за глазами — гулкий, бешеный барабан, заглушающий все.

Но я —

зацепилась.

« Держись, Ковалева! Держись, черт тебя дери!

— мысль пронеслась, горячая и яростная. Я пыталась подтянуться, хотя бы на сантиметр, найти опору для ноги. Мускулы горели огнем, пальцы немели.

Вот же сволочи! Все эти проклятые камни, этот замок, этот бал, эта моя дурацкая идея прыгнуть!»

Я попыталась снова подтянуться.., и тут стена под моими пальцами ожила. Камень, за который я держалась, покрылся инеем. Миллионы крошечных, ослепительных кристалликов, вспыхнувших в темноте сине-белым холодным огнём. Они нарастали со скоростью мысли, сплетаясь в пушистое, мерцающее кружево, которое тут же спрессовывалось, уплотнялось, превращалось в глянцевую, идеально гладкую полосу.

Мой мозг, уже начавший составлять прощальный список упущенных возможностей, завис.

…что?

Это было не просто обледенение. Это была дорога. Идеальная, глянцевая, с мягкими виражами, проложенная по отвесной стене. Камень под ладонью не просто покрылся инеем — он стал другим. Гладким, холодным и… живым? Нет, не живым. Наполненным волей. Чужой, властной, неумолимой.

Щелчок понимания прозвучал в голове громче, чем хруст пальцев, теряющих хватку.

...Аррион?

Имя пронеслось не как вопрос, а как единственно возможный ответ. Кто ещё мог превратить падение в аттракцион с ледяными горками? Кто ещё обладал властью приказать самой материи изменить форму? Ярость, что кипела секунду назад, на миг смешалась с чем-то другим. С оторопью. С диким, нелепым восхищением перед этой наглой, блистательной выходкой. Он не просто спасал. Он играл. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Пальцы окончательно разжались.

Я рухнула на эту полосу спиной. Удар был… странным. Не жёстким. Скользящим. Будто меня поймали в гигантскую ледяную ладонь и решили покатать. Лютый холод мгновенно просочился сквозь бархат и сталь, заставив всё тело вздрогнуть.

А потом — движение.

Бешеное, стремительное, вниз по отвесной стене! Ветер теперь был уже не врагом, а безумным попутчиком, свистящим в ушах, выдувающим всё лишнее из головы. Сердце, наконец сорвавшееся с мёртвой точки, заколотилось где-то в горле, но уже не от ужаса, а от восторга. И адреналин, предательская сволочь, сменил ледяное спокойствие на дикий, ликующий трепет.

Да ну?! —

пронеслось в голове, и я почувствовала, как губы сами растягиваются в безумном оскале.

Обалдеть! Царь-птица прислал личный аттракцион! Ледяная горка в никуда!

Я даже попыталась рулить — перенесла вес, скрутила корпус вбок, будто в попытке увернуться от удара. И лед… послушался. Ледяная струя подо мной мягко вильнула, описав плавную дугу вокруг темного выступа водостока. Край моего сапога чиркнул по камню, высекая веер искр, которые тут же унесло в темноту. Сам лед издавал тонкий, поющий звук, словно кто-то водил мокрым пальцем по краю хрустального бокала. Это было не просто скольжение. Это было управляемое падение. Магия.

И я засмеялась. Коротко, хрипло, почти беззвучно... , ветер вырывал звук из горла. Потому что это было ахренительно. Потому что я не разбилась, а неслась по вертикальной стене в полной темноте, и это было страшнее и прекраснее любого аттракциона. Ледяная крошка била в лицо, как иголки, мокрые пряди волос хлестали по щекам, а в груди бушевало дикое, неконтролируемое ликование.

Я жива. Я лечу.

И сквозь этот восторг пробилась ясная, острая мысль: где-то там, наверху, он создал для меня этот путь. Не просто спасательный круг, а личную, сумасшедшую горку. Безумную. Красивую. Совершенно непредсказуемую.

Как и он сам.

А потом в меня врезались. Нет. Не так. Накрыли. Поймали. Захватили. Притянули.

Рука, твёрдая, уверенная, в мокром от ледяной крошки бархате, обвилась вокруг талии поверх корсета, прижала к себе так, что все пластины впились в рёбра, но не сдавили, а зафиксировали. Вторая ловко, почти нежно подхватила под колени. И это «почти нежно» обожгло сильнее грубой силы... , в нём была уверенность, почти… ласка. От этого по спине пробежала смешанная дрожь ярости и чего-то острого, запретного...

Одним стремительным, властным движением он вскинул меня к себе, и мир опрокинулся, потеряв привычные очертания. Не просто физически. Внутри меня всё перевернулось. В мгновение ока я оказалась прижата спиной к его груди, охваченная крепкой, нерушимой хваткой. Он держал меня так, словно я была не просто беглянкой, а долгожданной добычей, которую он наконец настиг и теперь ни за что не отпустит. И самое ужасное, где-то в глубине, под слоем паники, ярости, кольнуло дикое, непрошеное облегчение.

Он здесь. Он не дал упасть. Он… поймал.

Сквозь мокрый бархат его камзола и тонкую ткань моего лифа я ощущала каждый мускул его торса. Это была не просто сила, это было напряжённое, сосредоточенное усилие, с которым он удерживал нас обоих на этой бешеной траектории. Его живот был твёрд, как щит, а грудная клетка ритмично расширялась с каждым вдохом. Это движение передавалось мне, заставляя моё тело невольно подстраиваться под его ритм, сливаться с ним в едином пульсе.

Но главным было не это.

Широко расставив ноги для устойчивости на льду, он заключил меня в тиски из мышц и бархата. Его бедра, твёрдые, неумолимые, оказались подо мной. Это было уже не просто положение. Это был захват. Совершенный, интимный и абсолютный.

И в этом плену, среди воя ветра и ледяного безумия, во мне что-то щёлкнуло. Не просто осознание желания. Это было глубже. Это было

признание

.

Яркое и неоспоримое, как вспышка в темноте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вся ярость, весь страх, всё отчаянное веселье от падения, всё это вдруг стало про

него

.

Не о том, что он император, не о том, что он силён и опасен. А о том, что в этом чужом, враждебном мире его тело, сжимающее моё, его дыхание у моего уха, единственное, что чувствуется по-настоящему живым и настоящим. Единственное, что имеет значение. Меня не бесила эта близость. Меня потрясала её необходимость. Как будто всё, что происходило со мной с момента появления в этом мире — вся боль, тоска, ярость и даже эти вспышки язвительного юмора — всё это было долгой, запутанной дорогой сюда. К тому, чтобы оказаться зажатой в его объятиях на краю гибели.

Даже сквозь слои ткани я чувствовала жар его кожи, он резко контрастировал с леденящим холодом льда под нами. Каждый вираж, каждая неровность трассы отзывались не просто толчком, а глубоким, волнообразным давлением, которое перетекало от его тела к моему, связывая нас в едином движении. И с каждым таким толчком это новое знание о себе становилось только сильнее. Я хотела не просто вырваться или подчинить. Я хотела остаться. В этом безумии.

С ним.

И тут же его губы коснулись мочки уха. Холодные. От ветра? Или он всегда такой ледяной снаружи и… Нет. Дыхание, следующее за прикосновением, было горячим. Обжигающе горячим. Оно обволокло кожу, просочилось внутрь, заставило вздрогнуть. Его шёпот прорезал вой воздушного потока, тихий, размеренный, но каждое слово было отчеканено, как ледяной клинок:

— Ты действительно думала от меня убежать, кошечка?

Я откинула голову назад, насколько позволяла его хватка, и посмотрела ему прямо в глаза. В синих глубинах, подсвеченных отражением чужого неба, плескалась та самая тёмная, хитрая искра.

— Знаешь, индюк, — голос мой прозвучал предательски хрипло, — Для такой важной птицы ты… чертовски быстр. И неожиданно изобретателен на ледяные горки. Это… впечатляет.

Уголок его рта дрогнул, не в улыбку, а в нечто большее: в молчаливый, разделённый триумф. Он уже открыл рот, чтобы парировать, наверняка чем-то вроде

«Только для тебя, кошечка»

, с той удушающей интимностью, что сводила с ума, но слова замерли, растворившись в ночном воздухе.

Его взгляд, только что прикованный к моим губам с почти физической тяжестью, метнулся в сторону, резко, как удар хлыста. Всё его тело, а значит, и моё, всё ещё прижатое к нему спиной, каждый мускул, каждое сухожилие, напряглось разом, но уже по-другому. Не для объятия. Для броска.

Это была мгновенная трансформация, переключение скоростей без скрежета: из мужчины, ловящего мой взгляд в соблазнительной игре соблазна, в хищника, уловившего малейшее движение в темноте.

В тот же миг наша бешеная гонка закончилась. Ледяная струя под нами вздохнула, зашипела и растаяла, выплюнув нас на плоскую, покрытую грубой, шершавой черепицей крышу одной из низких галерей.

Инерция, дикая и неукротимая, заставила нас сделать несколько неуклюжих, спотыкающихся шагов по неровной поверхности. Аррион, не разжимая хватки, лишь сильнее вдавил меня в себя, стабилизировал нас своим весом и силой, и я почувствовала под тонкими подошвами сапог твёрдую, неумолимо надёжную поверхность. Не смертельная пропасть, уходящая в чёрную бездну, а твёрдую черепицу. Первую точку опоры. Для начала. Моё дыхание, сбитое и прерывистое, вырвалось облачком пара в холодном воздухе.

— Тише, — выдохнул Аррион уже другим, низким и не допускающим возражений тоном, тем самым, что заставлял замирать целые залы. Его рука на моей талии не отпустила, а властно, почти грубо развернула меня, поставив спиной к его твёрдой, неподвижной груди, лицом в ту же сторону, куда смотрел он, — На краю парапета. Видишь?

Я не видела. Сначала. Только смутный, чёрный силуэт, сгусток тьмы на фоне чуть более светлого, свинцово-серого неба у гребня дальнего ската крыши. Потом этот силуэт дрогнул, едва заметное, но отчётливое движение, и рванул вперёд, к тёмному, как провал в мироздании, пролёту колокольни. Бесшумно. Как тень, сорвавшаяся со стен.

Виктор.

Он не просто стоял. Он оценивал обстановку, холодным расчётом измеряя дистанции, и теперь отступал на заранее выбранную, выверенную позицию. Каждое его движение дышало отточенным навыком и панической решимостью.

«Не уйдёшь, подлый трус», — пронеслось в голове горячей стальной волной, сжимая челюсти, заставляя мышцы плеч и бёдер напрячься для толчка. Я готова была рвануться за ним прямо сейчас, через все пропасти.

Из тени массивной дымовой трубы, пахнущей гарью и старым камнем, возникли две тёмные фигуры. Гвардейцы. В облегающих тёмных кожаных доспехах, без лишних бликов, матовых, как крылья ночной птицы. Лица, скрытые глубоко надвинутыми капюшонами. Они вышли из мрака беззвучно, будто и были его частью, и замерли в ожидании.

Аррион, наконец, ослабил хватку, но не отпустил меня. Он сделал резкий, отточенный, как удар кинжала, жест рукой в сторону гвардейцев, два коротких, рубящих взмаха, чёткое указание направления, сжатый кулак, означавший «брать в клещи». Без единого слова. Те кивнули, почти не заметно, и растворились в темноте, двигаясь бесшумными, чтобы перекрыть все пути отступления.

Затем он повернулся ко мне, и его пальцы, длинные, сильные, холодные даже сквозь перчатку, сомкнулись вокруг моего запястья.

— Шпиль Дозора, — выдохнул он, и в голосе прозвучала не просто констатация, а холодная, — Он полез наверх, в свою собственную ловушку. Там одна ведущая вниз лестница, но три служебных люка на разных уровнях.

Я кивнула, одним резким, отрывистым движением головы, тем самым кивком, каким отмахиваешься от секундной передышки в углу ринга, когда тренер кричит советы, а ты уже ничего не слышишь. Тело само вспомнило древний ритуал: вес автоматически переместился на носки, пятки чуть приподнялись, колени мягко пружинили. Боксёрская стойка. Не та вычурная поза для спарринга с императором, а настоящая, уличная, низкая и злая.

Взгляд уже не просто ловил движение — он работал. Вычислял дистанцию до тёмного силуэта. Оценивал ритм его бега. Искал в его рывках слабое звено, тот самый микроперекос корпуса, после которого последует замах или разворот. Тёмные очертания крыш, трубы, парапеты — всё это мозг считывал не как архитектуру, а как элементы ринга: вот угол, вот канаты, вот открытая для удара зона.

— Твой план, император?

— Взять тёпленьким, — его губы тронула чуть заметная, безрадостная, тонкая как лезвие улыбка. — Он не цель. Он — проводник. И выведет нас прямиком к своему хозяину. Живым. Любой ценой.

Он наклонился так, что его губы снова оказались в сантиметре от моего уха, и его шёпот прозвучал как ледяное лезвие, вонзающееся прямо в мозг:

— …Так что постарайся не сломать ему позвоночник при первой же возможности, кошечка. Мне нужен целый проводник, а не груда костей. Понятно?

В его тоне сквозила не просьба, а чёткий, беспристрастный стратегический расчёт. И он был прав. Виктор был путём к Зареку. А Зарек — путём домой.

— Обещать не буду, — огрызнулась я, но внутри всё замерло, сжалось в тугой, болезненный ком от нового, острого азарта. Он хотел его живым как улику, как нить в клубке интриг. Я хотела его живым как ключ, как единственную щель в стене между мирами, — Но постараюсь. Если он не будет сильно выёживаться.

— С него достаточно того, что он уже сделал, — бросил Аррион через плечо, и рванул вперёд, к массивному, тёмному основанию Шпиля Дозора, не выпуская моего запястья. Его рывок был таким резким, что я едва успела среагировать, но тело, настроенное на его ритм, послушно оттолкнулось от черепицы.

Ветер, который только что бил в лицо, теперь дул нам в спины, подгоняя. Погоня начиналась по-настоящему. И на этот раз не в одиночку. Его пальцы на моём запястье были не цепями, а точкой отсчёта, связующей нитью в этом безумном танце по крышам. И где-то в глубине, под слоем азарта и расчёта, зародилось странное, тревожное чувство: мы были двумя частями одного механизма. И этот механизм только что запустился на полную мощь.

Погоня началась с одного осознания: Виктор знал каждый камень здесь. Первые тридцать секунд были слепыми, мы бежали на звук его шагов, на смутное мелькание в просветах между башенками. Потом я разглядела его: он был далеко впереди, тёмный силуэт на фоне светлой каменной кладки. Внезапно фигура резко обернулась, уловив движение за спиной. Казалось, Виктор вовсе не ожидал увидеть нас на крышах. В следующий момент силуэт рванул вперёд с новой, отчаянной скоростью.

Он не просто бежал, он делал резкие, нелогичные с первого взгляда зигзаги, пытаясь запутать след. Но в его движениях была система, он упорно смещался влево, к той части комплекса, где крыши были ниже, а тёмных пролётов между зданиями больше.

— Он закладывает вираж налево! — крикнула я, срезая угол по узкому парапету так, что мелкая черепица посыпалась в пропасть. — Смотри на крыши там — они ниже, и между ними пролёты. Это служебный блок. Значит, там должны быть лестницы на нижние этажи! Он ищет путь вниз, чтобы потеряться в корпусах!

— Вижу, — голос Арриона был спокоен, но в нём появилась стальная, понимающая нота, — Он не дойдёт. Северный служебный блок. Там три выхода, и все три уже перекрыты.

«Не дойдёт. Яснопонятно. А про меня, случаем, этот план что говорит?»

—

мысль пронеслась с привычной иронией, потому что ноги уже несли тело вперёд, а глаза увидели то, что стало первой настоящей преградой.

Чёрная дыра между зубцами парапета. Три метра пустоты, зиявшие над бездной. Для Виктора, знавшего маршрут, это был просто шаг в сторону на узкую, невидимую снизу лестницу. Для меня — гибельная остановка, потеря темпа, о которой в погоне думать смерти подобно.

Мой шаг на миг дрогнул, не от страха, а от чисто спортивного расчёта: тело само оценивало препятствие, измеряло дистанцию, искало несуществующую точку опоры. В запястье, зажатом в мужской хватке, возникло инстинктивное, короткое сопротивление, импульс к остановке.

— Не думай, — бросил Аррион, не замедляя бега, и в его голосе, сквозь стальную командную ноту, пробилось что-то другое. Нетерпение? Нет. Стремление. Стремление устранить преграду на моем пути, и не просто устранить, а сделать это безупречно.

Его свободная рука взлетела вверх. И под моими ногами, прямо на краю пропасти, с хрустальным, звенящим шипением, похожим на звук ломающегося сахара, взметнулась и застыла полупрозрачная, шершавая от инея дуга. Ледяной мостик. Неустойчивый, тонкий, сияющий в темноте собственным призрачным светом. Но

мост

. Созданный в секунду.

Для меня

.

Я даже не успела испугаться. Нога ступила на лёд — он подался, затрещал мелодично, как тонкое стекло, но выдержал.

Холод мгновенно просочился сквозь подошву сапога, шипящим уколом побежав вверх по ноге. Я перелетела на другую сторону одним длинным, скользящим шагом, как по тренировочному бревну, тело само нашло баланс. За спиной послышался лёгкий, нежный треск, мост рассыпался в алмазную пыль, сверкнув в лунном свете последний раз, и будто его и не было.

Экономный, сволочь.

Аррион не тратил силы на монументальность. Только на эффективность. И этот расчёт был прекрасен.

Едва коснувшись черепицы, я уже рванула дальше. Мои мышцы пели от напряжения, знакомая, почти родная песня последних секунд раунда, где всё решает ярость и воля. Я не бежала по крыше, я

вела бой

с дистанцией. Каждый выступ, каждая труба были противниками, которых нужно обойти, переиграть, победить. А Виктор — главный приз, нокаут в конце этого сумасшедшего ринга под открытым небом.

Ночь окутала город плотным покрывалом, и лишь тусклый свет редких фонарей выхватывал из тьмы обрывки нашего пути. Я напрягала зрение, чтобы не потерять его силуэт: то он вспыхивал бледной тенью в круге света, то растворялся в чернильной темноте. И в тот миг, когда мне показалось, что я нагоняю его, он совершил отчаянный манёвр. Оглянувшись через плечо и увидев, что я цела и всё ещё на хвосте, он рванул не вперёд, а вниз, в узкую, пахнущую сыростью и ржавчиной вертикальную шахту для стока воды. Путь вверх по старым, кривым скобам, вбитым в камень.

Я схватилась за первую, холодную и скользкую, но следующая под ней была намеренно вырвана. Чистая ловушка. Грудь сжалась от ярости, он выигрывал время, а каждая секунда отдаляла меня от дома.

— Эй, ледогенератор! — крикнула я снизу, уже начиная карабкаться, цепляясь за выступы пальцами, чувствуя, как камень царапает кожу. — Лестницу сюда, а то проиграем в темпе! Или у тебя магия только на горки работает?

Сверху донёсся голос Арриона , слегка заглушённый ветром, но отчётливо насмешливый: — Проси красивее, кошечка! Или забыла волшебное слово?

— Волшебное слово — «поторопись», птица! — огрызнулась я, но в ту же секунду правая стена шахты покрылась бугристой, неровной ледяной коркой.

Не гладкой. Специально шершавой, как потёртая стиральная доска или зазубренная кора. Идеальные, надёжные упоры для рук и ног. Он всё рассчитал. Даже трение. И, цепляясь за выступы, я на миг почувствовала не дрожь, а едва уловимое

напряжение

в самой материи. Будто он не просто создавал холод, а

уговаривал

реальность измениться здесь и сейчас, и реальность слегка сопротивлялась.

За каждую эту шершавую, спасительную неровность он платил концентрацией, силой, каплей собственной воли.

Я полезла, как по скалодрому, в два раза быстрее, чем могла бы по скобам. Лёд был живым под пальцами, холодным, но не смертельно-скользким, цепким. На выходе из шахты, когда я уже почти вынырнула на следующую крышу, его рука, вновь, впилась в мой пояс и одним мощным рывком выдернула меня наверх, на ровную поверхность. Я едва успела переступить, чтобы не упасть, ощутив на миг всю силу его тяги — небрежную, уверенную, абсолютную.

— Отчитаешься потом за неуважение к императору, — бросил он, но в углу его глаза, казалось, дрогнула та самая хитрая искра. — А сейчас бежим.

И мы побежали. Теперь уже почти синхронно. Ритм сложился сам, не ровный счёт тренера, а живой, пульсирующий такт погони. Я перестала видеть его периферией зрения. Я

чувствовала

его. Как темп его дыхания предупреждало готовящемся прыжке. Как лёгкий наклон корпуса указывал на поворот ещё до того, как он становился виден. Мы не обменивались словами. Мы обменивались

намерениями

. И когда впереди, из-за массивной кирпичной трубы, внезапно вынырнул один из его гвардейцев, я даже не вздрогнула, просто плавно скорректировала шаг, чтобы оббежать его, как естественное препятствие.

Аррион, не прерывая бега, лишь резким, отточенным взмахом руки остановил солдата, жестом, понятным как азбука, показал: «Огибай с другой стороны, мы ведём». Ни слова. Только кивок. И гвардеец, отскочив, растворился в другом направлении. Мы работали как два зубца одной шестерёнки, и эта шестерёнка неумолимо загоняла добычу в тупик.

Этим тупиком стала верхняя площадка Шпиля, круглая, открытая всем ветрам, с огромным, тёмным, молчаливым колоколом посередине, похожим на сердце этой каменной громады. Сзади, перекрыв единственную узкую лестницу, поднялись двое гвардейцев, стоявших теперь неподвижно, как статуи. Пути вниз не было.

Был только отчаянный, абсурдный путь вверх, по гладкому, отполированному дождями и ветрами свинцовому куполу колокольни, куда Виктор в последнем, животном отчаянии и попытался вскарабкаться, сдирая кожу на пальцах о неровности, его тёмный силуэт корчился против неба.

— Аррион, трамплин! — выкрикнула я на ходу, отталкиваясь для разбега. Но не хватало почти полуметра...

— Уже! — прозвучало сзади, коротко и ясно...

И под моей ногой, в чистом воздухе, из ничего выросла и тут же замёрзла, сверкнув, как хрусталь, идеальная ступенька. Не просто ледяная глыба, а с лёгким, едва заметным уклоном для лучшего толчка.

Я оттолкнулась, почувствовав упругую, холодную отдачу, взлетела, впилась уже онемевшими от напряжения пальцами в каменную чешую купола и, сделав рывок всем телом, оказалась сверху. Ровно в тот миг, как Виктор, тяжело дыша, с хрипом втягивая воздух, подтянулся на узкий парапет прямо передо мной. Наши взгляды встретились. В его — панический, белый ужас. В моём — холодная, завершённая ярость.

— Ну что, крыса, — сказала я тихо, почти ласково. — Погоня окончена. Кончились у тебя щели. Теперь будем говорить. О Зареке. О том, что он тебе обещал. И о том, как ты откроешь мне дверь домой.

Я оглядела узкий карниз и чёрную, бездонную пустоту под ним, потом снова посмотрела на него.

— Или… мы прямо сейчас, на спор, проверим, насколько хорошо летают предатели. Без ледяных горок. Без страховки. Чистая аэродинамика.

Виктор замер. Его взгляд, полный животного страха, на миг затуманился, а затем в нём вспыхнула последняя, отчаянная искра застарелой, гнилой злобы. Он понял, что его не убьют сразу. И в этом увидел шанс.

Он медленно, с преувеличенным презрением, оглядел мою фигуру, разорванный бархат, ссадины, растрепанные волосы, а потом его взгляд скользнул вниз, туда, где стоял Аррион. Его губы растянулись в кривую, ядовитую усмешку.

— Что, величество, ваша дикарка из картонной коробки уже доросла до ловли командоров? — прошипел он так, чтобы слышно было и мне, и императору внизу. — Как трогательно. Но Зарек уже припас для неё место в своей коллекции. Скоро твоя

дикарка

станет твоим гробовщиком. Или новой игрушкой. Он уже присматривается. Говорит, у неё… интересный ум. Грубый, но цепкий. Как раз то, что нужно, чтобы выцарапать твои имперские глаза.

Слова Виктора, полные зловещего пафоса, повисли в воздухе.

«...Интересный ум... выцарапать твои имперские глаза...»

Мой мозг, ещё кипящий адреналином от погони, отреагировал на них не страхом, а глупой, навязчивой картинкой. Будто Зарек — это не архимаг, а злобный граф Дракула из дешёвого мультика, который точит когти о трон Арриона и шипит: «Я заполучу твою дикарку и её цепкий ум, бу-га-га!»

Это было настолько нелепо, что ярость внутри меня с хлопком лопнула, как мыльный пузырь. И на её месте возникло холодное, исследовательское любопытство.

Наступила драматическая пауза. Виктор ждал реакции — страха, ярости, хотя бы понимания серьёзности момента. Его глаза блестели предвкушением. Я же наклонилась к нему ещё ближе, разглядывая его лицо с видом этнографа, изучающего редкий и нелепый экземпляр.

— Коллекция, — произнесла я задумчиво вслух, словно пробуя слово на вкус. — Это как? У него там полки, что ли, и таблички: «Дикарка, картонная упаковка, склонна к сарказму и правым кроссам»? Или мозги в банках? Просто интересно, в какой отдел меня сдавать — в «диковинки» или в «потенциально опасный хлам».

Его рот, готовый выплюнуть очередную ядовитую тираду, остался полуоткрытым. Ничего, кроме тихого щелчка сжавшихся челюстей, не вышло. Усмешка на лице Виктора застыла. Он явно готовился ко всему, кроме семинара по музееведению.

— А «игрушка»... — я прищурилась. — Он что, будет меня одевать и причёсывать? — я метнула взгляд на свои рваные кружева. — Судя по моему нынешнему виду, у него криворукие кукловоды. Или у игрушки обратная функция — ломать

других

игрушек? Потому что я, знаешь ли, в «дочки-матери» не очень... Зато в «разнеси всё к чертям, а потом ищи дверь» — чемпион спального района.

Я выпрямилась, потирая подбородок.

— И главное — «выцарапать глаза», — я с искренним разочарованием покачала головой. — Это вообще из какого-то дешёвого криминального сериала. Банально. Твой босс, я смотрю, не только подлый гад, но и креативом не блещет. Мог бы придумать что-то поэпичнее. «Пробурить ледяную твердыню её же собственным упрямством». Или «использовать её тоску по дому как троянского коня в её же психике». Ну что-то с налётом интеллектуальной извращённости! А то «выцарапать глаза»... — я фыркнула. — У меня в пятом классе одноклассник похабнее на стенке в сортире писал.

И тут мой взгляд упал на мои собственные руки, в кровь содранные о камень.

— Хотя, погоди... — моё лицо внезапно просветлело. — А! Поняла! Это же метафора! Он хочет не физические глаза выцарапать Арриону, а «имперские»! То есть лишить его видения, понимания, контроля! Вот это уже интереснее. Значит, по его плану, я — инструмент, который лишит его

власти

. Так?

Я обернулась к Арриону, который стоял внизу. Его каменное лицо дало первую трещину. В глазах читалась знакомая смесь ярости, ужаса и полного, абсолютного

«что, боже мой, она опять говорит?»

.

— Слышишь, индюк? — крикнула я ему. — Твои глаза в опасности! Точнее, их метафорическая сущность! Но не волнуйся, я сейчас разберусь! — я повернулась к Виктору, — Передай своему шефу: я не люблю, когда мной пытаются управлять. Даже в таких креативных целях. И если он хочет мой «цепкий ум» в коллекцию — пусть приходит сам. Мы с ним поговорим. Я ему объясню, почему угрозы в стиле «выцарапаю глаза» — признак скудной фантазии. И списком литературы по креативному письму по голове постучу.

Я дружески хлопнула замороженного от непонимания Виктора по плечу. Он вздрогнул всем телом, будто от удара током, а не от прикосновения. Его глаза, еще секунду назад полные ядовитого торжества, теперь смотрели на меня с чистейшим, первобытным недоумением. В них читался полный крах картины мира: он приготовился к гневу, к страху, к торжественным проклятиям, ко всему, что полагается в высокой драме предательства и захвата.

Но вместо этого он получил разбор полетов, как на семинаре неудавшихся драматургов. Его челюсть слегка отвисла, губы беззвучно шевелились, пытаясь подобрать хоть какой-то ответ на этот сюрреалистичный словесный град. Казалось, его разум, отточенный годами интриг и двусмысленностей, дал фатальный сбой, встретив прямолинейный абсурд.

— В общем, отличная была беседа. Теперь, я думаю, твоему императору есть что тебе сказать. А мне — пойти приложить лёд к кулакам. Они у меня, между прочим, тоже «интересные». И очень хотят познакомиться с твоим Зареком. Поближе.

Я уже развернулась, собираясь спрыгнуть к Арриону, когда краем глаза заметила движение. Виктор, воспользовавшись тем, что моя рука убралась с его плеча, а внимание гвардейцев было приковано к императору после моей абсурдной речи, совершил отчаянный рывок. Не в сторону лестницы, туда путь был отрезан, а к дальнему краю площадки, где между зубцами парапета зияла чёрная пустота.

«Он, серьезно? — прошипело у меня внутри, — После всего этого интеллектуального унижения, такая банальность? Прямо по учебнику: злодей, припертый к стене, делает кульбит в пропасть? Ну уж нет, дружок. С меня хватит одного полета с горки сегодня. За тобой не побегу.»

Его движение было резким, но для меня, привыкшей к скоростным выпадам на ринге, оно показалось замедленным, плавным, как в дурном сне. Я даже не думала. Тело среагировало само. Краем глаза я засекла движение внизу, Аррион рванул с места, его рука уже была поднята для какого-то стремительного жеста, лед, наверное. Но у меня не было ни секунды, чтобы ждать магического решения.

Шаг. Длинный, размашистый. Знакомый до боли. Как делала сотни тысяч раз, догоняя убегающего соперника по рингу. Нога пришлась точно на край плаща. Послышался крежет натянутой ткани. Но этого было мало. Плащ тянулся за ним, длинный, упрямый, словно парашют, не желающий сдаваться.

Мой корпус автоматически наклонился вперёд, центр тяжести сместился на опорную ногу. Я не просто наступила, я придавила всей своей массой, чувствуя под тонкой подошвой сапога скользкую ткань и упругое сопротивление тела, пытающегося рвануть вперёд. Где-то внизу послышалось сдавленное, отрывистое ругательство. Короткое, уличное и абсолютно не по-императорски грубое.

Виктор, не ожидавший такого примитивного и эффективного саботажа, рывком полетел вперёд, но его ноги уже не касались земли. Он завис в нелепой позе на секунду, как марионетка со спутанными нитками. А я, используя инерцию его же движения, ловко подсела, схватила его за шиворот дорогого, расшитого серебряными нитями камзола и

припечатала

спиной к мокрым от ночной сырости плитам. Удар о камень был глухим и звонким одновременно.

Раздался не просто звонкий звук, а целая какофония разрушения. Противный, сухой

крак!

лопнувшей подкладки. Громкий, сочный

р-р-рраз!

— это расходился по шву бок камзола, не выдержав рывка. И наконец, печальный

чир-р-рп

тонкой шерсти дорогих штанин, которые, зацепившись за шероховатый выступ плиты, располосовались от пояса до колена, как консервная банка.

«Ну что ж, вот она ирония судьбы. Хотел, чтобы я была дурочкой в позолоченных доспехах? Поздравляю, теперь ты — придурок с голой жопой. Кавалер ордена Порванных Штанов

, — пронеслось в голове со сладким, ядовитым торжеством.

Вокруг нас наступила та самая мертвая тишина, что накрывает поле боя после взрыва, густая, звонкая, наполненная невысказанным «что, блин, тут только что произошло?». Нарушали её только два звука: хриплый, прерывистый свист, который пытался быть дыханием Виктора, и моё собственное, ровное, неглубокое, слегка злое, каким дышишь после финального спринта.

Я стояла над ним, держа в кулаке не просто лоскут, а внушительный, комично болтающийся флаг капитуляции. Бархат, шелк и обрывки серебряного шитья, изрядно испачканные сажей, гравием и чем-то подозрительно зеленым, возможно, столетним птичьим пометом с карниза.

Виктор лежал в позе, достойной античной трагедии о потере достоинства. Его глаза, широко раскрытые, отражали уже не страх перед допросом или гнев, а глубокое недоумение. С его левого бока, словно наглый, бледный свидетель провала, торчала холёная, гладкая ляжка в обрамлении роскошных, но теперь безнадежно расходящихся веером клочьев тончайшей кашемировой шерсти. Штанина от колена вниз висела, как печальный флаг, обнажая икру в дорогом чулке и изящный, совершенно нелепый в данной ситуации, лакированный башмак.

Пальцы сомкнулись на оторванном куске ткани, медленно растянули его, а взгляд, прищурившись, принялся изучать переплетение нитей.

— Хм. Кашемир, — объявила я вслух с видом эксперта-текстильщика. — Дорого. Но на разрыв... эээ, полная дрянь. Пряжа слабая. Для придворного заговора, требующего прыжков по крышам, явная экономия на материалах. Непорядок. Твой портной, тебя надул. Или Зарек на твоем гардеробе сэкономил, чтобы больше на магические безделушки потратить.

Виктор издал звук, средний между всхлипом и икотой, пытаясь стряхнуть с себя последний символ своего краха.

Его руки инстинктивно рванулись прикрыть срам, но дыра была настолько велика и стратегически неудачно расположена, что это превратилось в жалкую, суетливую пантомиму. Он пытался накрыть то колено, то бедро, и в итоге лишь комично подергивался, как марионетка со спутанными нитками.

— И вообще, милый, куда ты собрался? — спросила я голосом, каким обычно говорят с котёнком, залезшим в варенье и теперь пытающимся вылизать лапки с видом невинной жертвы. — Я думала, мы с тобой всё решили цивилизованно. Ты — сдаешься, я — не бью тебя в лицо. А ты взял и побежал. Некрасиво. Подрываешь основы дипломатии.

В ответ не последовало ни яростной тирады, ни хриплых угроз. Виктор лежал, уставившись в небо широкими, остекленевшими глазами. Казалось, его разум, способный выстраивать многоходовые интриги, полностью отказался обрабатывать реальность. Он медленно, как в тяжёлом сне, опустил взгляд на свою собственную, бледную и неприлично обнажённую ногу, торчащую из дорогой ткани. Его пальцы дрогнули и осторожно, с нелепой нежностью, потрогали кожу, словно проверяя, его ли это конечность и цела ли она.

«Ну всё, кранты. Теперь это не командор, а набор растерянных органов в рваной обёртке. Гарантия аннулирована, в ремонт не принимается.

Даже жалко как-то. Нет, не жалко

,» — безжалостно резюмировал мозг.

Его губы беззвучно зашевелились, а потом выдавили из себя шёпот, полный подлинной, неизмеримой скорби:

— Мои… штаны… Имперский кашемир… Модельер из Лисса… Двести… нет, триста золотых…

Он говорил не о Зареке, не о власти или мести. Он оплакивал порванные штаны.

Фарс достиг апогея. Идеальный конец.

Именно этот шёпот, этот лепет о деньгах и моде, и стал той последней каплей. Среди хрипа Виктора и свиста ветра прорезался тот самый, сдавленный, едва уловимый смешок. А за ним ещё один.

Один из них, молодой парень с щетиной и еще детскими веснушками на носу, резко отвернулся, делая вид, что яростно откашливается, но его плечи подрагивали с такой частотой, что напоминали крылья мотылька.

Второй, видавший виды ветеран с шрамом через бровь, сжал губы в белую, дрожащую ниточку. Он устремил взгляд куда-то в небо, за мою голову, явно концентрируясь на сложных астрономических вычислениях, чтобы не потерять лицо. Но его щеки неестественно раздувались, а в глазах стояли слезы от сдерживаемого хохота, которые он яростно моргал, как будто в них попала соринка.

Казалось, они сейчас лопнут от внутреннего давления, как перезревший плод, который уже не может удержать в себе дикий, неудобный восторг от этого цирка.

— Вот, — сказала я, указывая на Виктора жестом аукциониста, представляющего лот. — Готов к отправке. Обращаться осторожно, товар повреждён, целостность упаковки нарушена. И, кажется, владелец только что осознал истинную цену своей измены. В золотых.

Аррион стоял неподвижно. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, высеченным из льда. Он посмотрел на Виктора. На его бледную, неприлично голую ляжку, торчащую из клочьев кашемира, как стыдливый розовый гриб из гнилого пня. Потом на клочья бархата в моей руке. Я даже слегка помахала ими, встретив его взгляд. Дескать, вот, смотри, трофей. Не отстреленные уши, конечно, но тоже сойдёт.

Его взгляд медленно, с трудом, будто против собственной воли, пополз вверх по моей фигуре. Задержался на разорванном кружеве лифа, на ссадинах на костяшках, на моём лице, которое, я знала, сияло диким, неконтролируемым торжеством варвара, только что выигравшего турнир по киданию говна в вентилятор.

И тут он… закрыл глаза. Не зажмурился. Просто мягко опустил веки, как человек, который пытается стереть с сетчатки навязчивую, кошмарную картинку. На одну долгую, тягучую секунду. В этой секунде промелькнуло всё: нервный тик у левого глаза, едва заметное напряжение в скулах, глубокий вдох, который не донёсся до меня, но чью тяжесть я

почувствовала

.

Когда он открыл глаза, там не было ни ярости, ни холодной насмешки, ни даже привычного ледяного презрения. Там было нечто куда более страшное и куда более личное.

Чистая, беспросветная, бытовая усталость.

Усталость человека, чей идеально отлаженный мир, где угрозы звучат поэтично, а расправы торжественно, окончательно и бесповоротно треснул по швам, и в щели настойчиво лезет дикий, неудобный, невероятно эффективный хаос по имени Юля.

Его палец, который он, видимо, бессознательно поднёс к переносице, замер в воздухе. Он даже не потер её. Он просто застыл, осознав всю бесполезность жеста.

— Командор... — голос императора прозвучал приглушённо, будто он говорил сквозь стекло. — Я просил взять его целым. Для допроса. Подчеркиваю:

целым

, в общепринятом,

материальном

смысле этого слова.

— Он и есть целый! — парировала я, указывая на Виктора пальцем. — Ну, функционально. Психика, конечно, требует починки, но это не в моей компетенции. А так, все важные части на месте. Штаны… — я махнула рукой, — Штаны, расходный материал. Особенно когда их владелец пытается сбежать с места преступления. По моим понятиям, он ещё легко отделался. У меня был знакомый, который после попытки побега от меня ходил три недели в гипсе. И то, я была в хорошем настроении.

Аррион перевёл взгляд на сержанта. Его лицо снова стало маской, но маской, под которой всё ещё клокотал вулкан.

— Сержант, — голос обрёл стальную чёткость. — Возьмите пленника. Найдите накидку. Или мешок. Что угодно. И чтобы по пути в Башню

никто

его не видел. Особенно в таком…

разобранном

виде. Понятно?

— Так точно, ваше величество! — гаркнул сержант, и его голос на мгновение сорвался на визгливую ноту. Он тут же прочистил горло. — То есть… понятно, ваше величество.

Гвардейцы, стараясь не смотреть друг на друга, набросили на Виктора один из своих плащей, завернули его, как ковёр, и потащили к люку. Молодой боец, спускаясь по лестнице, наступил себе на плащ и чуть не полетел вниз головой, издав странный, заглушённый всхлип.

И вот мы остались одни.

Аррион снова уставился на меня. Он не двигался. Ветер трепал его тёмные волосы, но сам он казался высеченным из ночного гранита. Его взгляд был тяжёлым и неотрывным, будто взвешивал на незримых весах всю эту ситуацию, меня в ней и ту бездну абсурда, в которую мы только что нырнули.

Потом он медленно, очень медленно, покачал головой. Не в осуждение. Не в отрицание. Скорее, как человек, наблюдающий за необратимым природным явлением..., извержением вулкана или падением метеорита в собственный огород. В этом движении была капитуляция перед очевидностью: мир уже никогда не будет прежним.

И тогда он засмеялся. Коротко, тихо, беззвучно. Лишь плечи слегка дёрнулись, а в уголках глаз собрались те самые, редкие морщинки веселья. Но звук, вырвавшийся из его груди, был низким, хриплым, почти болезненным. Он был похож на треск ломающегося льда, того самого, что совсем недавно спас мне жизнь.

Это был не смех радости. Это был смех крайней степени усталости, дикого восхищения и полного крушения всех внутренних баррикад. Смех человека, который понял, что его главная проблема, не заговор, не враг, а живой, дышащий ураган в рваном бархате, который с одинаковой лёгкостью ловит предателей и превращает высокую драму в фарс.

Он провёл рукой по лицу, снова став серьёзным, но та искра в его глазах не погасла. Теперь она горела ярче — холодным, хищным, признающим огнём.

— Знаешь, кошечка, — сказал он тихо, и его голос теперь звучал хрипло, без намёка на насмешку. — Иногда мне кажется, что Зарек, при всём своём коварстве… просто не понимает, с чем связался. И я начинаю его жалеть.

Он сделал шаг ко мне. Не повелительный, не угрожающий. Просто шаг, сокращающий дистанцию до нуля. От него пахло холодным ветром, льдом и чем-то острым, металлическим... , его магией. И тем же диким адреналином, что пылал и во мне.

— А мне, — он продолжил, и его взгляд приковался к моим губам, — Остаётся только одно. Разобраться с последствиями твоего… творческого подхода к задержанию.

Он протянул руку. Его пальцы, всё ещё в тонкой перчатке, медленно коснулись моей щеки, стирая пятно сажи. Прикосновение было обжигающим на фоне ночного холода. Затем его рука скользнула вниз, обвила моё запястье. Не прикосновение, а твёрдый, уверенный захват, из которого не вырваться и… не хочется.

— Идём, — сказал Аррион, не отпуская хватки. — Пока эти идиоты не упали с лестницы вместе с твоим трофеем.

И потянул. Просто потянул. Я сделала шаг. И только тогда, когда движение сменило боевую стойку на обычную, вертикальную походку, меня накрыло.

Мир не просто перестал двигаться, он обрушился на меня всей своей каменной тяжестью. Адреналин, который гнал меня по крышам и ледяным горкам, испарился, как дым. Каждый мускул кричал отдельным матным голосом о своей претензии: плечи о рывке, когда я зацепилась за выступ; ноги о бешеной тряске на ледяной горке; рёбра о его железной хватке, в которую я, чёрт возьми, чуть ли не обмякла. Даже веки были тяжёлыми. Я хотела одного: чтобы мир наконец перестал двигаться, чтобы можно было присесть, а лучше рухнуть. Нет, не рухнуть. Уснуть.

Но его рука не отпускала. Она была твёрдой, неумолимой точкой опоры. Он вёл меня не к люку, через который мы поднялись, а к краю площадки, к тому самому парапету, с которого я чуть не сорвалась в самом начале этого безумного цирка. Каждый шаг отдавался глухим ударом в висках.

— Мы куда? — пробормотала я, и голос звучал глухо, без привычного вызова. Адреналин отступал, оставляя тело тяжелым и разбитым. — Если на ужин, я, кажется, уже сыта впечатлениями. Если на допрос, то у меня два свидетеля в виде кулаков, и они оба требуют реабилитации.

Аррион не оглянулся, лишь пальцы чуть сильнее сжали моё запястье.

— Вниз. Но на этот раз с комфортом и без твоих фееричных импровизаций.

Он взмахнул свободной рукой. В воздухе, прямо над чёрной пустотой, с лёгким, звенящим шипением, похожим на звук ломающегося хрусталя, начал нарастать лёд. Но не хаотично. Широкая, пологая, винтовая лестница опоясала шпиль, как хрустальная змея. Каждая ступенька возникала с тихим, чистым звоном и тут же становилась матовой, шершавой и безопасной.

Мои глаза, привыкшие за этот бесконечный вечер к резким движениям и мгновенным угрозам, с трудом фокусировались на этом медленном, почти неестественном рождении красоты из ничего. Из его воли. Было что-то гипнотическое в том, как кристаллы сплетались друг с другом, выстраивая идеальную геометрию спасения там, где секунду назад зияла смерть.

— О, VIP-спуск, — процедила я, глядя на хрустальные ступени. — А ледяной дворецкий с полотенцем внизу будет встречать?

— Дворецкий, возможно, занят подготовкой... других услуг, — его голос прозвучал низко и нарочито медленно, будто он пробовал каждое слово на вкус. — Поэтому основные обязанности я, пожалуй, возьму на себя. Лично.

— Какие, если не секрет? — не удержалась я, чувствуя, как натянутые до предела нервы и усталость выдают себя предательской дрожью в коленях. Тело, эта биомашина, после всех погонь и прыжков отчаянно вопило о режиме «отбой». Но мозг, перегретый адреналином и его близостью, продолжал выдавать дурацкие вопросы на автомате. — Проводить экскурсию по ночным крышам? Или зачитывать список статей о порче императорского имущества?

Аррион наклонился чуть ближе, и его дыхание, тёплое и влажное, коснулось моего уха, резко контрастируя с ледяным великолепием вокруг.

— Обязанности первого уровня: убедиться, что ты не разобьёшься насмерть по пути вниз, — прошептал он, и в шёпоте слышалось странное сочетание усталости и сосредоточенности. — Второго: отмыть тебя от сажи, чужой крови и этого мазка птичьего... энтузиазма на щеке. Третьего... — он сделал паузу, давая мне оценить тяжесть его взгляда, скользнувшего по моим губам, будто проверяя, нет ли и там повреждений, — ...Выяснить, что делать с твоей невероятной способностью превращать всё вокруг в театр абсурда. Начиная с моих планов и заканчивая... гардеробом подчинённых.

Мы спустились по первой спирали. И тут мир снова сменил правила. Под ногами внезапно оказалась не идеальная, послушная воля Арриона, а старая, грубая реальность — шершавая, потрескавшаяся черепица следующей крыши. Каждая плитка жила своей жизнью и норовила пошатнуться. Резкость перехода от льда к камню заставила меня вздрогнуть. Моя стопа, ожидавшая твёрдой опоры, чуть не подкосилась.

Его рука тут же легла мне на поясницу. Прикосновение было мгновенным, точным, мягким... Это было не «я тебя держу», а «я не дам тебе упасть». И в этой разнице была целая бездна.

От его пальцев, даже через бархат, стальные пластины и всю мою грязь, шёл жар, противоречащий всей его ледяной сущности. Или это горела я? Предательское тело отозвалось на эту точку опоры волной мурашек, бегущих по спине ниже, куда его рука не касалась.

— Знаешь, а у меня, между прочим, тоже есть обязанность, — выдохнула я, пытаясь отдышаться от этого простого, но разбивающего все защиты прикосновения. — Делать твою жизнь невероятно веселой. Или ты думал, все эти ледяные троны и придворные интриги — это и есть настоящий кайф? Скукотища, птица. А вот погоня по крышам в рваном бархате — это да. Это тебе не протоколы подписывать. Привыкай к формату.

Уголок его рта дрогнул в полумраке. Аррион не ответил сразу, лишь сильнее, увереннее нажал ладонью на мою спину, направляя к следующему пролёту. Потом, когда мы оказались на краю, где ледяная лестница прерывалась небольшим разрывом, он, не спрашивая, обхватил меня за талию, чтобы перекинуть через него. Его губы вновь оказались у самого моего уха.

Но прежде чем я услышала слова, я

ощутила

. Его зубы, холодные и твёрдые, впились в мочку уха — коротко, безжалостно, с таким расчётом, чтобы острая, яркая боль тут же сменилась волной густого, томного жара, разлившегося от виска к ключице и куда-то вниз, в самое нутро. Я резко вдохнула, и всё тело натянулось, как тетива лука, готовая выпустить стрелу в неизвестном направлении.

— Веселой... — протянул он, и в его голосе, помимо привычной стали, появилась та самая опасная, шёлковая нота, которая обволакивала плотнее тумана. — Согласен. Но имей в виду: я уже начинаю привыкать. И мои методы адаптации... могут оказаться столь же неожиданными. И необратимыми.

Его ладонь, лежащая на моей талии, сдвинулась..., не сразу вниз, а сначала замерла, будто спрашивая разрешения. Потом пальцы провели едва уловимое движение по моему боку, скользнув по дуге ребра, и только тогда, медленно, неотвратимо, сместили свою тяжесть ниже...

Широкая, тёплая рука накрыла изгиб ягодицы, не грубо, но властно, почти бережно.

Я вдохнула резко, всем телом, и этот вдох отозвался где-то глубоко внутри, тягучим, тёплым напряжением в самом низу живота. Это не было грубым шлепком или жадным сжатием. Это было

утверждение

. Тактильное, неоспоримое. Его пальцы не впились, не мяли. Они

легли

, приняв форму моего тела под тонким бархатом, как будто эта часть меня всегда была предназначена для его ладони.

Тепло от его кожи прожигало ткань, проникало под кожу, растворяясь в глубине мышц, вызывая едва уловимую, предательскую дрожь. Вся моя усталость, всё напряжение, собравшееся в узлы на спине, внезапно перетекло в одну-единственную, пульсирующую точку под его рукой.

И это осознание было страшнее любой пропасти за спиной. Страшнее, потому что желаннее. Потому что исходило не от угрозы, а от той части меня, которая уже давно, предательски молча, говорила "да".

И в этот момент весь мир сжался, схлопнулся, потух.

Не стало ледяного ветра, впивающегося в кожу. Не стало тусклого света звёзд над головой. Исчезли очертания крыш, запах ночного камня, даже остаточная дрожь в коленях. Остался только он, и граница, которую кажется...

Ааа, к чёрту все границы.

Мысль пронеслась обжигающей волной, сметая последние островки самообладания. Если это война, то пусть будет войной. Если это игра, то я тоже знаю правила.

— Аррион… — выдохнула я, и моя рука взметнулась вверх. Пальцы с силой погрузились в густые тёмные волосы у виска, вынуждая его слегка запрокинуть голову.

В тот же миг, рука императора, прежде поддерживавшая мою спину, плавно скользнула ниже, к основанию позвоночника, найдя идеальную опору. Ладонь, что еще секунду назад жгла меня через бархат, совершила точное, непререкаемое движение. Пальцы врезались мне под бедро, в нежную, интимную складку, и в тот же миг предплечье создало плотный, надёжный замок у меня за спиной.

И он поднял. Его движение было не порывом, а решением. Чётким, как апперкот — коротким, восходящим и не оставляющим шансов на контратаку. Исчезла земля под ногами, осталась только эта железная хватка и его тело, ставшее и полом, и стеной, и целью, и единственной реальностью.

Руки вцепились в его плечи, а ноги, повинуясь рефлексу, сомкнулись в замок вокруг его поясницы. Я оказалась прижатой к нему намертво. Каждая твёрдая пластина его мундира, каждый ремень впивались в измятое платье и в кожу под ним. Я видела его лицо так близко, сжатые губы, сосредоточенный взгляд, тень физического усилия, исказившая высокомерные черты.

— Вот так лучше, — прошептал Аррион хрипло, и его дыхание, согретое напряжением, обожгло мои губы. Его руки, теперь крепко державшие меня под бёдрами, прижали меня ещё сильнее, — Теперь ты никуда не денешься. И не упадёшь.

Он произнёс это не как угрозу, а как неоспоримый закон физики. Закон, в котором существовали только он, я и это безумное, нарастающее притяжение, делавшее мысли о побеге не просто смешными, а невозможными.

Мои пальцы, всё ещё впившиеся в его волосы, не отпустили. Наоборот, я сильнее притянула его голову к себе, стирая последний сантиметр между нашими лицами.

Наши взгляды скрестились, и в его синих глазах я увидела не бурю, а чистейшее, бездымное пламя. Оно не горело — оно прожигало. Сжигало последние условности, оставляя только суть: мой вызов, его ответ, и ту узкую щель между нашими губами, где сейчас должно было вспыхнуть всё.

— А я и не собираюсь падать, — прошипела я в его губы, тут же впиваясь в них поцелуем, не дожидаясь ответа.

Это была не нежность. Это была атака. Яростная, прямая, беспощадная, как мой правый кросс. Поцелуй‑захват, поцелуй‑утверждение, в котором не осталось места ни сомнениям, ни играм.

Я укусила его губу, слегка оттянув, ощутив на языке солоноватый вкус крови, а он..., он ответил мне тем же. Его язык властно вторгся в мой рот, руки под бёдрами сжались так, что стало больно, но эта боль была лишь ещё одним доказательством реальности происходящего.

Наше дыхание слилось в одно — хриплое, прерывистое, влажное.

Мы парили в ледяном воздухе на краю крыши, сплетённые воедино этим поцелуем, который был и битвой, и капитуляцией одновременно. А потом он начал двигаться. Не опуская меня, не разрывая поцелуя, он сделал шаг назад к краю парапета.

И шагнул в пустоту.

Но падения не было. Мир превратился в головокружительный каскад хрустального звона и пара, вырывающегося из легких. Под его сапогами рождались и мгновенно костенели широкие ледяные ступени, спиралью уводящие вниз вдоль каменной стены.

И мы спускались по этой сияющей лестнице, поглощённые поцелуем — единым, неразрывным движением. Он воровал мое дыхание, я — его, и в промежутках между жадными вздохами наши языки продолжали войну — пылкую, неистовую, до боли сладкую. Весь мир сузился до жара его губ, хрустального звона под ногами и ледяного ветра, бившего в спину. Я уже почти забыла, что мы движемся, утопая в этом поцелуе, пока лютый холод ночи не начал таять, смываясь волнами влажного, густого тепла.

Ледяная лестница, прошипев, растаяла за нами, упёршись не в парадный вход дворца, а в скрытую в камне арку. Её обрамляли сталактиты, похожие на оскаленные зубы древнего исполина, а из чёрного зева, будто само дыхание спящей земли, выползал густой, обволакивающий пар. Он стелился по камню тяжёлыми, ленивыми клубами, скрывая глубину пещеры и обещая вместо холода, влажное, минеральное пекло.

«Куда, чёрт тебя дери…» — мелькнуло в голове обрывком мысли, но спросить я не успела. Аррион, не выпуская меня из объятий, пересёк порог. И нас поглотило.

Тепло охватило моё уставшее тело, смывая ледяную дрожь и напряжение последних часов. Резкий холод ночного ветра остался где‑то там, снаружи, а здесь, в глубине пещеры, воздух сделался густым и влажным, напоённым запахом тёплого камня и сладковатой свежести, какой бывает в горах после дождя.

Аррион разорвал поцелуй, но не отпустил. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло мою щеку, а железная хватка рук на моих бёдрах ни на миг не ослабла. Я тяжело дышала, уткнувшись лбом в его мокрый камзол, и лишь когда пульс в висках немного утих, я медленно, будто против воли, оторвала взгляд от пряди его волос у своего лица... и тогда увидела.

Перед нами расстилалось озеро. Небольшое, круглое, идеально чистое. Вода в нём была цвета летнего неба на рассвете, прозрачно-голубой, светящейся изнутри мягким, фосфоресцирующим сиянием. Со дна, словно тонкие нити жемчуга, поднимались вереницы пузырьков. Всплывая, они лопались на поверхности с лёгким, серебристым звуком, похожим на звон крошечных хрустальных колокольчиков.

Но самое удивительное были стены. Они дышали светом. Кристаллы. Мириады кристаллов, вросших в тёмный камень. Чистые, прозрачные, они искрились, будто в каждом была заключена холодная искра далёкой голубой звезды. Они ловили и преломляли сияние воды, и вся пещера мерцала, как ларчик, полный живых драгоценностей. Воздух звенел от этой тихой, немой музыки.

«Боже… Здесь красиво…» — мысль пронеслась яркой и чистой, как эти кристаллы. И тут же, за долю секунды, была задавлена привычным, спасительным рефлексом. — «…Но ему я об этом не скажу. Ни за что».

Вся грязь и ярость ночи остались за толщей скалы. Здесь царила тихая, светящаяся красота, от которой у меня перехватило дыхание. Напряжение между лопаток таяло под её напором. А его руки, державшие меня, были единственной твёрдой реальностью в этом волшебстве.

В этой каменной утробе, с его ладонями на моём теле, существовали только он, я и это нависшее, пульсирующее между нами «что дальше».

— Серьёзно, царь-птица? — выдохнула я, заставляя голос звучать хрипло и язвительно, хотя внутри всё еще пело от тихого восторга. — У меня, вообще-то, в комнате есть своя ванна. С горячей водой. Без этого… картинного великолепия. Или, — я ёрзнула в его захвате, — Это твой новый способ коллекционирования? Сперва «диковинка в коробке», теперь «трофей в гроте»? Я и не знала, что у тебя такая… природная тяга к экспонатам.

Он не ответил. Только его большие ладони, лежащие на моих бёдрах, чуть сильнее вжали меня в себя. Не больно. Утверждающе. Молчание окутало нас, плотное, как клубящийся пар. В этой тишине отчётливо звучало биение его сердца, у самого моего уха: размеренный, мощный, неторопливый ритм. И в противовес ему моё собственное: бешено стучащее, неукротимое, безжалостно разоблачающее все мои попытки сохранить внешнее спокойствие.

— В твоей комнате, — наконец произнёс Аррион. Его голос, глубокий и насыщенный, словно тягучий мёд, медленно разлился под древними сводами. Отражаясь от каменных стен, он множился эхом, превращаясь в обволакивающий шёпот, который вновь и вновь возвращался к нам, — Нет того, что есть здесь.

— И что же? — я сделала гримасу, пытаясь игнорировать, как его большой палец начал медленно, почти неосознанно водить по моей ягодицы, — Минералы? Целебные свойства для императорского эго? Или просто атмосфера для очередного акта устрашения?

В мерцающем свете кристаллов его лицо казалось высеченным из монолита. Ресницы, окутанные паром, украшали крошечные кристаллики влаги, переливающиеся, как драгоценные камни. Его взгляд, синий, как глубина этого источника, встретился с моим. И в этой синеве, под слоем льда и неумолимой концентрации, я вдруг увидела их. Смешинки. Крошечные, едва уловимые искорки, дрожащие в уголках его глаз, как те самые алмазы влаги на ресницах. Они не делали его мягче — нет. Они делали его живым. Настоящим.

«Он… шутит? Внутренне ржёт? Или просто… что - то задумал?» — мысль пронеслась короткой, ослепительной вспышкой, от которой что-то ёкнуло в самой груди.

Губы Арриона приоткрылись. И произнесли всего одно слово. Оно не было громким. Но после него воздух в пещере словно загустел, а мое сердце резко и гулко ударило где-то в основании горла.

— Меня.

И, не дав мне перевести дыхание, не дав издать ни звука, ни насмешливого, ни удивлённого, он шагнул вперёд. Просто и решительно, как будто переступал порог тронного зала, а не край подземного озера. Только тут до меня дошло.

«Блин, он же в воду... ЁПРСТ! И

ндюк хитрожопый! Ну я тебе щас…»

Мысль, злая и отрывистая, рассеклась в сознании, и тут же мир накренился, завертелся. На долю секунды я увидела над собой перевёрнутые своды пещеры, сияющие кристаллы, а потом нас накрыло.

Глухой, тяжёлый удар. БУУУМХ! Ледяные брызги взметнулись к потолку, но мы уже были под водой. Глубже, чем я ожидала. Давление в ушах вытеснило все мысли, оставив только животный инстинкт цепляния. Вода, сначала обжигающе холодная от брызг, тут же сменилась густым, почти горячим объятием, будто само подземное озеро жадно потянулось к нашим пылающим телам.

Мои ноги, не чувствуя дна, инстинктивно обвились вокруг его талии крепче, впиваясь пятками в напряжённые мышцы его поясницы. Руки вцепились в плечи, чувствуя под тонкой мокрой тканью его камзола игру мощной мускулатуры, удерживающей нас на плаву.

Бархат лифа, мгновенно промокший, превратился в тяжёлую, облепляющую кожу вторую оболочку. Он не скрывал, он подчёркивал, вырисовывал, лепил. Каждый изгиб, каждую выпуклость, каждую впадину. Холодные металлические пластины корсета сначала жгли кожу контрастом, а затем начали нагреваться от тепла наших тел, становясь не просто частью одежды, а продолжением его пальцев, впивающихся в мои бёдра.

Я попыталась оттолкнуться, найти опору, восстановить контроль, и не нашла ничего, кроме упругой, сопротивляющейся воды и его железных рук, сомкнутых на мне мертвой хваткой. Здесь, в этой стихии, я потеряла своё главное оружие — твёрдую землю под ногами и стремительность удара. Я зависела от его силы, от его умения держать нас на плаву, от ритма его бёдер, подталкивающих нас к поверхности. Эта мысль должна была бесить, унижать, заставлять брыкаться. Но она лишь разжигала внутри низкий, тлеющий огонь. Она заставляла сердце биться чаще, а кровь пульсировать в унисон с пузырями, поднимающимися со дна.

Мы всплыли. Воздух ворвался в лёгкие хриплым, прерывистым вздохом, вырвавшимся из самой глубины. Я откинула мокрые, тяжёлые пряди волос со лба, пытаясь выдавить насмешку, вернуть хоть крупицу контроля в этот безумный момент:

— Что, император, ледяные лестницы закончились? Или для купания твой изысканный магический арсенал ....

Он не дал договорить. Его рот снова накрыл мой, но на этот раз поцелуй был другим. Не яростным захватом, а медленным, исследующим, безжалостно методичным погружением. Его язык скользнул вдоль моей губы, вычерчивая линию, потом глубже, проникая теплом и влагой. Руки сами потянулись к его волосам, спутанным и мокрым, вцепились в них, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры между нашими лицами. Мы дышали друг в друга, и каждый выдох был влажнее, жарче предыдущего.

Когда мы снова оторвались, чтобы перевести дыхание, на его губах играла та самая опасная, шёлковая усмешка, но глаза были тёмными, почти чёрными от расширившихся зрачков.

— Лестницы? — его губы, скользнувшие по мокрой щеке к уху, изогнулись в усмешке. — Для того, чтобы раздеть тебя, кошечка, моих рук достаточно. Магия здесь ни при чём.

Слова тут же перешли в дело. Его пальцы нашли одну из свисающих мокрых шнуровок моего корсета и дёрнули — коротко, почти нежно, но с такой властной силой, что моё тело само рванулось в его сторону, прижавшись ещё теснее.

— О боги, ручной труд! — вырвалось у меня, и голос на миг дрогнул, когда его губы

прижались к моей ключице, — Ну что ж, император-ремесленник, работай. Только учти, материал ценный… и капризный. Любит, когда с ним… — я прикусила губу, чтобы скрыть предательский вздох.

— Ценный и капризный, — прохрипел он, и его губы, не отрываясь от кожи, растянулись в улыбку. — Знаю. Именно поэтому...

Он не договорил. Вместо слов зубы снова впились в ключицу, уже не предупреждающе, а с явным намерением оставить след. Мое тело выгнулось навстречу, непроизвольным, стремительным изгибом, будто ток прошел по оголенным нервам.

Его рука, до этого прижимавшая меня к себе, скользнула между нами. Не лаская — атакуя. Пальцы вцепились в центральный узел шнуровки, и раздался короткий, яростный хруст рвущихся нитей. Тесьма рассеклась, стальные пластины, только что давившие на рёбра, бессильно разошлись в стороны. Корсет, мой последний доспех, провис мокрой тряпкой, и холодный воздух пещеры обжёг обнажённую кожу, но лишь на миг, потому что следом накатил испепеляющий жар

его губ.

По моей шее потянулся жаркий след поцелуев. Медленно, намеренно, Аррион прокладывал путь вниз: каждое прикосновение, будто печать, каждое дыхание, волна пламени, а каждый сдвиг его губ, маленькая победа над дистанцией.

От ключицы к впадинке между грудями, где пульс бился особенно отчаянно. Там он задержался, его язык очертил нежную линию вокруг соска, от которой побежали мурашки, а мои пальцы невольно впились в его плечи, в мокрый бархат, пытаясь добраться до тверди мышц под ним.

Я стащила с него камзол. Шёлк сдался с тихим хрустом, обнажив грудную клетку, покрытую плоскими, упругими мышцами. Мои ладони жадно скользили по этому рельефу, запоминая каждую линию, каждый рубец. Внешняя прохлада его кожи контрастировала с внутренним жаром, который пульсировал в такт его учащённому сердцу, и с каждым моим прикосновением по ней пробегала легкая, почти неосязаемая дрожь, то ли от холода его дара, то ли от напряжения.

— Слишком… много одежды, индюк, – прохрипела я, мои пальцы всё ещё скользили по его груди, но не задерживаясь, а спеша вниз, к поясу.

— Согласен, – прохрипел он в ответ, и в тот миг, когда его язык обвил сосок, зубы сомкнулись, резко, без предупреждения. Острая, сладкая боль пронзила всё тело, заставив меня выгнуться и издать сдавленный, хриплый звук. И прямо в кожу, сквозь эту боль, прозвучал его низкий, сдавленный голос:

— Значит, пора от неё избавляться. Полностью.

Прежде чем я успела ответить, его рука схватила мое запястье. Сильно, почти до хруста. Он не просто взял, он властно направил. Рывком прижал мою ладонь к самому низу его живота, туда, где мокрая ткань штанов плотно обтягивала твёрдый, отчётливый бугор. Жар бился оттуда волнами, пульсируя прямо в центр моей руки.

— Начни… вот отсюда, — прошипел Аррион, и в его голосе сквозь хрипоту пробилась знакомая усмешка. — Раз уж взялась за инвентаризацию…

Я усмехнулась в ответ его дерзости. Играешь с огнём, мой милый император? Мои пальцы, всё ещё прижатые его хваткой, не дрогнули. Наоборот — они ожили. Большой палец нащупал твёрдый контур, провёл по всей длине сквозь мокрую ткань, от основания до напряжённого узла у самого низа, оценивая масштаб. И только затем, медленно и нежно, сомкнулся в крепкий, настойчивый захват.

Его тело резко дёрнулось, из груди вырвался приглушённый, хриплый стон. Я почувствовала, как под моей ладонью всё напряжение собирается в один тугой, пульсирующий узел, а его дыхание вырвалось облачком инея мне на плечо. Его хватка на моём запястье ослабла на миг,

и я использовала эту слабость. Моя ладонь рванулась вниз, к его поясу.

Пальцы впились в верхнюю пуговицу, сорвали её, и тут же скользнули ниже, под пояс. Я обхватила его член, уже без барьера из ткани. Кожа была горячей, почти обжигающей, и я почувствовала, как под ней дрогнула каждая мышца. Я провела ладонью снизу вверх, медленно, оценивая, дразня, а затем снова сжала, уже увереннее, твёрже, заявляя о своём праве.

Аррион оторвался от моей груди. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым.

— Юляяя… — в голосе прозвучало предупреждение, но в нём не было силы приказа. Была хриплая, тёмная нота, которую я слышала впервые.

— Что, император? — я наклонилась к его губам, наши дыхания смешались. — Инвентаризация проходит в штатном режиме. Обнаружен критический дефект системы сдерживания. Рекомендован… немедленный демонтаж.

Он фыркнул, притягивая меня ближе, и этот звук потонул в новом поцелуе. Глубоком, влажном, бесцеремонном. Пока наши языки сражались, руки завершали начатое. В этой слепой, яростной близости, где каждое движение было и борьбой, и помощью, мы сбрасывали последние преграды: тяжелую ткань, мокрый бархат, все условности мира над нами. Только сцепление наших тел удерживало нас на плаву в воде, что кипела вокруг, смывая всё, кроме сути.

И этой сутью, обнажённой и неоспоримой, стали мы — две души, слившиеся в едином порыве. Наши тела, освобождённые от всех барьеров, наши желания, сбросившие маски притворства. Последняя преграда растаяла, унесённая ласковым течением вместе с клочьями ткани. И тогда наши тела стали одним целым.

— Все, — выдохнул Аррион, и в этом слове слышалось крушение всех стен, — Никаких игр больше. Только ты и я.

Мужские губы снова нашли мою грудь, но теперь не для мимолетного поцелуя. Он обхватил сосок целиком, влажно и жарко, кончик языка тут же начал неистовый, круговой танец вокруг чувствительного бугорка. Я вскрикнула, точнее, из моей груди вырвался сдавленный, хриплый звук. Зубы слегка задевали кожу, не боль, а короткое замыкание, от которого током ударило прямо в низ живота.

Его свободная рука скользнула между нами. Я почувствовала, как его ладонь целиком накрыла низ живота, и кожа под ней встрепенулась, зажглась. Потом его пальцы поползли вниз. Медленно, неумолимо.

Большой палец лёг в ложбинку ниже пупка, а остальные рассеялись по дрожащей коже бёдер, шершавые подушечки оставляли на ней невидимые следы. Я замерла, впиваясь взглядом в своды пещеры, стараясь не дышать, не выдать, как всё внутри свернулось в тугой, раскалённый шар ожидания.

А потом он коснулся. Не сразу, не грубо. Кончики пальцев скользнули по самой чувствительной, спрятанной точке. Один раз. Два. Круговое, скользящее движение, от которого дыхание застряло в горле, а ноги сами собой раздвинулись шире, впиваясь в его бёдра.

Один палец, твёрдый, уверенный, скользнул ниже, нашёл вход, уже влажный и пульсирующий, и вошёл. Неглубоко. Всего на фалангу. Я резко вдохнула, и он замер, прислушиваясь к дрожи моего тела. Потом вошёл второй. Уже глубже, растягивая, заполняя, и медленно, с чудовищным самообладанием, начал двигаться, вперёд-назад, вкручиваясь, находя каждую складку, каждую скрытую точку напряжения.

Это была пытка. Блестящая, изощрённая, от которой хотелось кричать. Я рванула головой, пытаясь уткнуться в его плечо, спрятать лицо, сохранить хоть крупицу себя. Но его рука молниеносно впилась в мои волосы у виска, мягко, но неумолимо оттянув голову назад. Я оказалась прикована к его взгляду — синему, абсолютному, выпивающему душу через мои широко раскрытые глаза.

— Нет, — прошептал Аррион, — Смотри на меня. Я хочу тебя видеть.

И я смотрела. Задыхаясь, теряя фокус, но смотрела прямо в его глаза, пока его пальцы стирали одну за другой все внутренние границы, оставляя только голую, трепещущую реальность. Контроль, которым я так дорожила, таял, как иней от его дыхания на моей коже. И когда следующее, безжалостно точное движение его пальцев внутри меня выбило из груди воздух, вместе с ним вырвалось и единственное слово, которое ещё имело значение:

— Аррион…

Услышав своё имя, произнесённое не в гневе, а так, он замер на миг. Потом в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и торжествующее. Его губы прижались к пульсирующей вене на моём горле, и я почувствовала, как они растягиваются в ухмылке, прежде чем он прошептал прямо в кожу:

— Ну что, кошечка? Сдаёшься?

Слова обожгли, но не больно, а сладко. Как прикосновение языка к вспыхнувшей коже: резкое, влажное, оставляющее за собой лишь нарастающий, нетерпеливый жар. В его голосе не было приказа, только отточенная провокация, брошенная с той самой сладкой, опасной усмешкой, что пряталась в уголках губ, прежде чем коснуться моей кожи. Он играл. Как всегда. Растягивая момент, как тетиву, испытывая на разрыв мои границы, проверяя, дрогнет ли рука, запросит ли душа пощады в самый неистовый миг.

Игра? Хорошо.

Правила? Отныне — мои.

Поле боя?

Вот оно, под моими ладонями, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца о рёбра, между нашими телами, вспотевшими от одного желания.

Но я не собиралась сдаваться. Даже сейчас. Особенно сейчас. Пока его пальцы владели мной, вышибая изнутри постыдные, сладкие стоны, моя рука рванулась вниз не для ласки, а для захвата. Если в первый раз это была разведка, дерзкий намёк, то теперь объявление войны. Яростной, без правил.

Я обхватила его член вновь, но на сей раз не изучающе, а с единственной, ясной целью: подчинить. Ладонь обняла его полностью, от основания до головки, чувствуя под тонкой, горячей кожей пульсацию и твёрдость.

Я начала движение. Не сразу быстро. Сначала медленный, тягучий проход снизу вверх, когда большой палец с лёгким нажимом проводил по всей длине, собирая влагу с чувствительной головки. Потом обратно, чуть быстрее, сжимая чуть сильнее у основания, чувствуя, как под пальцами дрогнула глубокая мышца.

Ритм родился сам — не дразнящий, а властный. Вперёд-назад, с постоянным, увеличивающимся давлением, ладонь скользила по его коже, которая становилась всё более влажной, более податливой, более

моей

. И с каждым таким движением его собственный, выверенный ритм внутри меня начинал сбиваться, становился отрывистым, отчаянным, зеркалом того, что я делала с ним.

Аррион резко вдохнул. Звук вышел сдавленным, почти болезненным. Его веки дрогнули, и на миг его пальцы внутри меня замерли. Это была не победа. Это был паритет. Новые, хрупкие правила. Он владел мной изнутри — яростно, глубоко, выводя из строя все мысли. Я владела им здесь, в этой точке кипения, где его плоть отзывалась на каждый мой жест судорожным, неподдельным биением.

Я изучала его реакцию, ловя её не только взглядом, но и всем телом, к которому он был прижат. Напряжённая челюсть, тень судорги, пробежавшая по скуле, губы, плотно сжатые, чтобы удержать стон. Но сдержать дыхание он не мог, оно срывалось прерывистыми, хриплыми выдохами. И каждый такой выдох касался моей кожи холодком, будто в нём таяли последние крохи его контроля.

Я наклонилась к его уху, чувствуя, как моё собственное тело плавится от его прикосновений, но в голосе звучала всё та же железная решимость,

хотя он дрожал ровно так же, как и мои колени, подкошенные водой и его пальцами.

— Никакой… капитуляции, – выдохнула я, хотя мои бёдра уже сами предательски поднимались навстречу его пальцам. – Только… взаимное… уничтожение.

Мои пальцы сжались сильнее, ногти слегка впились в упругую плоть. Его ответом был глухой, сдавленный рык, и его пальцы внутри меня ответили новым, почти болезненным нажимом.

Мои пальцы сжались сильнее, ногти слегка впились в упругую плоть. Его ответом был глухой, сдавленный рык, не протест, а окончательное, хриплое согласие на новые правила.

И он принял их. Немедля.

Его пальцы выскользнули из меня, резко, оставив после себя пустоту, холодную и зияющую, от которой всё тело вздрогнуло в немом протесте. Но протест длился лишь долю секунды.

Потому что в следующий миг его руки сомкнулись на моих бёдрах с силой, не оставляющей сомнений. Железный захват. Он не просто держал, он

фиксировал, приподнимал, направлял. Вода вспенилась вокруг нас, а его взгляд, синий и абсолютный, впился в мой, выжигая всё, кроме понимания: игра в паритет окончена. Начинается последний раунд.

Его руки сжали мои бёдра, поправили положение, и в следующее мгновение он вошёл. Медленно. Неумолимо. Раздвигая. Каждый сантиметр был и победой, и капитуляцией — но чьей? Я не могла понять. Боль от растяжения, острая и сладкая, смешалась с таким всепоглощающим чувством заполненности, что мир сузился до точки соприкосновения наших тел. Я закинула голову назад, мокрые волосы шлёпнулись о камень, и из горла вырвался не крик, а низкий, хриплый стон, поглощённый плеском воды и эхом пещеры.

Он замер, давая нам обоим привыкнуть, его лоб прижался к моему. Дыхание спуталось. Пальцы, впившиеся в мои бёдра, на миг дрогнули, короткая, почти неконтролируемая судорога усталости, напряжения и чего-то такого, что не имело имени.

— Юля… – прошептал Аррион, и в этом звучало нечто большее, чем страсть. Признание. Капитуляция.

Я не стала больше ждать. Его пауза была вопросом. Мой ответ был движением.

Бёдра, лежавшие в его железной хватке, напряглись. Мышцы живота сжались в коротком, мощном импульсе, и я сама, намеренно, властно, проехала вниз по его члену на те считанные миллиметры, что он мне оставил.

Воздух вырвался из его лёгких резким, обожжённым выдохом прямо мне в губы.

— Двигайся, — приказала я, кусая его губу, чувствуя, как он дрогнул всем телом от этого неожиданного, крошечного контроля. — А лучше не надо. Я уже начала.

И продолжила. Короткий, уверенный толчок бёдрами вниз, забирая его ещё глубже. Потом ещё один, уже навстречу его первому, едва наметившемуся движению. Он засмеялся, коротко, хрипло, и в его смехе было восхищение, вызов и немедленное согласие.

— Тогда не отставай, кошечка, — прошипел Аррион, и его бёдра, наконец, сорвались с мёртвой точки.

И мы начали двигаться. Не он. Не я. Мы.

Первый совместный толчок был медленным, почти невыносимым, он входил ровно в тот миг, когда я опускалась, и мы встречались где-то посередине, в точке идеального, нестерпимого давления. Он растягивал, заполняя собой каждую складку, каждый сжатый внутренний мускул, которые уже не сопротивлялись, а жадно обнимали, принимая его форму и размер в унисон с нашим общим ритмом. Ощущение было огненным и влажным, плотным до боли и сладким до головокружения.

Каждый последующий толчок отзывался глубоко внутри — резкой, яркой волной, которая растекалась от самого таза до кончиков пальцев ног. Он входил до упора, касаясь чего-то такого сокровенного и чувствительного, что мир сужался до этой одной точки — жгучей, пульсирующей, живой.

Вода хлестала вокруг нас. Его тело, его руки, его ритм доказывали превосходство, на которое я отвечала не контратакой, а полным, яростным соучастием, поднимаясь навстречу, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как под кожей играют мышцы в ритме наших движений.

Даже пещера, казалось, затаила дыхание. Пузырьки, поднимавшиеся со дна, замирали, разрываясь о наши бока, будто не решаясь нарушить новый, родившийся между нами закон — закон синхронного падения.

И Аррион, подчиняясь этому закону, перестал подчиняться себе сам. Его воля, та самая, что держала дар в железных узлах, ослабла. Магия, неожиданно, вырвалась на свободу, став отражением его потери контроля. От нашего горячего дыхания на влажном камне тут же нарастал иней, чтобы в следующую секунду растаять с шипением. Его кожа под моими ладонями то леденела, то пылала — его дар пульсировал в унисон с нами.

Мы шли к краю вместе. Напряжение копилось внизу живота, тугой, горячий ком, который рос с каждым толчком, с каждым его стоном у моего уха, с каждым моим вздохом. И когда пик настиг нас, это было не падением,

а

единственно возможным взрывом — внутренним, сокрушительным, выжигающим всё сознание и стирающим саму память о том, где кончаюсь я и начинается он.

Вода вокруг нас вскипела от всплеска его магии, а эхо нашего крика и стона, отразившись от сверкающих стен, смешалось в один протяжный рёв. Моё тело сжалось вокруг него в последнем судорожном спазме, вытягивая из него ответную пульсацию, горячую и бесконечную.

Мы рухнули в воду, сплетённые в один клубок конечностей, тяжело дыша. Где-то глубоко внутри всё ещё пульсировало, сладко, неумолимо, эхо его присутствия, уже ставшего частью меня. И когда я наконец смогла пошевелить пальцами, первое, что они нашли под водой, это шрам на его лопатке. Шершавый, реальный. Я провела по нему подушечкой пальца. Единственная известная точка в совершенно новом мире.

Он. Аррион. Чужой, непрошеный, но настолько свой, что мысль о том, чтобы вырвать его, казалась теперь большей изменой, чем любое предательство.

Глава 10: Смех, сосулька и стратегия

Сознание возвращалось обрывками, медленно и неохотно, как сквозь толщу тёплой, вязкой воды, в которой так легко утонуть навсегда. Сначала — звук. Не тишина, а её полная, звенящая противоположность: ровное, глубокое, мерное дыхание за спиной. Настолько близкое, что каждый выдох, влажный и тёплый, шевелил распущенные волосы у меня на затылке. Потом — ощущение. Не холодный, безжалостный камень пещеры под боками, а предательски-мягкий, убаюкивающий пух перины и шелковистая, скользящая прохлада простыней высочайшего, убийственно дорогого качества. И тепло. Тяжёлое, расслабленное тепло всей плоскостью спины, прижатой к чему-то твёрдому и живому.

Где…

Память накрыла внезапной, сокрушительной волной, смывая остатки сна: ослепительная ледяная струя под босыми ногами, его железные руки, впивающиеся в тело, хрустальный грот, сияющий как украденное небо, вода, обжигающая и леденящая одновременно, всепоглощающий жар, головокружительное падение в бездну собственной потери контроля… и тишина. Не та, гулкая и влажная, что была в пещере, а другая — внутренняя, опустошённая, наступившая

после

. И его голос, хриплый от напряжения:

«Только ты и я»

. Не предложение. Не просьба. Констатация нового, неоспоримого закона вселенной.

Я лежала неподвижно, волевым усилием заставляя лёгкие работать в такт его спокойному дыханию. Моё тело, закалённое рингом и последними безумными днями, с невероятной, почти болезненной чёткостью чувствовало теперь каждую мышцу, каждую ссадину, каждый благоприобретённый затек и синяк, но не как боль, а как детальную карту только что завоёванной, абсолютно неизвестной и оттого пугающей территории. Территории под сухим, ничего не объясняющим названием

после

.

Вот это «после» меня и напрягало. Я ведь не Золушка. И туфельки у меня не хрустальные, а боксёрские, тыква — это я сама, а принц… Принц вместо того, чтобы прислать позолоченную карету, прислал ледяную горку прямо в объятия, с последующим купанием в гроте. Романтика, ящетаю. Хотя… черт. Если подумать без пафоса — было дико, страшно, чертовски красиво, и хорошо, да было очень хорошо.

Его рука лежала у меня на талии, ладонь разжата, пальцы слегка согнуты. Не властный захват собственника, а просто… лежала. Как будто даже в глубоком сне какая-то часть его сознания продолжала проверять: на месте ли его диковинная, непокорная, жизненно важная добыча.

Именно это и было самым странным, самым головокружительным. Не сам факт совместной постели, с этим-то как раз всё было ясно и по-солдатски просто. А то, что это

не было

вторжением. Это было молчаливой, неловкой, но абсолютно добровольной договорённостью. Он принёс меня сюда, в свои личные покои, и я… позволила. Потому что когда он поднял меня на руках из остывающей воды, а я, прижавшись лицом к его мокрой рубахе, уловила запах кожи, льда и чистого, животного утомления, протестовать не пришло даже в голову. Было только одно ясное, усталое знание:

проснусь не на камне

.

Так и вышло.

Я медленно, чтобы не скрипеть мыслями, приоткрыла один глаз, потом второй. Над головой не сияющие сталактиты, а тёмный, тяжёлый бархат балдахина, расшитый россыпью серебряными звёздами. Чужие созвездия, нарисованные по чужому небу. Но почему-то уже не вызывавшие острой, режущей тоски. Они просто были. Как и он. Как и я здесь.

Я лежала спиной к нему, и там, где его голое предплечье касалось моей лопатки, исходил тот самый, едва уловимый холодок. Не дискомфортный, а знакомый, призрачное дыхание его дара, его сути, проступавшее даже сквозь сон. Это напоминало:

рядом не просто мужчина. Рядом сила, способная построить лестницу из ничего и раздавить горло одним взглядом.

И этот холодок на моей раскалённой после сна коже был одновременно угрозой и обещанием.

Ты в логове. Ты в безопасности. Ты в опасности.

Два чувства сплелись в один тугой, неразрешимый узел где-то под рёбрами.

Мужское дыхание у моего уха сбилось с ритма, стало чуть глубже, осознанней. Он проснулся. Я почувствовала это не только по едва уловимому напряжению мощных мышц, прижатых к моей спине, но и по тому, как изменилась сама атмосфера вокруг. Воздух стал плотнее, заряженным вниманием. Его пальцы на моём боку чуть шевельнулись, не сжимая, а скорее... ощупывая реальность.

Я затаилась, мысленно приготовившись к броску, словесному или физическому. Ждала, что он скажет что-нибудь колкое, разольёт ледяную воду своего сарказма. Насмешливый комментарий о «дикарке на императорскую постель». Или короткий, глухой приказ, возвращающий всё на круги своя.

Но он молчал. Молчание тянулось, густело, пока в нём не начали звенеть собственные мысли.

И что теперь? Доброе утро, дорогой? Или «кошечка, принеси тапки»?

Где та грань, где кончается союзник по постели и начинается пленница-телохранитель? Я не знала правил этой игры. А Юля Ковалёва всегда ненавидела играть по незнакомым правилам.

А потом… его пальцы, длинные, от природы прохладные, но сейчас тёплые от совместного сна, медленно, почти неуверенно, провели бесконечно долгую линию вдоль моего позвоночника. От самого основания шеи, где пульсировала кровь, вниз, позвонок за позвонком, через дрожь, которую я не могла подавить, до того места, где заканчивалась спина и начинался пояс скомканной простыни.

Это был не жест страсти, не начало новой схватки. Это было что-то другое. Вопрошающее. Как если бы он, великий картограф, нащупывал береговую линию нового, неожиданного континента. И признавал его существование.

Всё моё тело, привыкшее ко всему, к ударам, к падениям, к его ледяным тискам, отозвалось на это прикосновение тихим, предательским трепетом где-то глубоко под рёбрами. Глупее всего было то, что мне это

понравилось

. Эта тишина. Эта странная, неоговоренная близость.

Рука остановилась у основания позвоночника. Дыхание за спиной замерло. И вдруг я

почувствовала

его взгляд, тяжелый и пристальный, на своей спине, будто он видел сквозь ткань и кожу каждую мысль, пронесшуюся у меня в голове. Я медленно, преодолевая внезапную слабость, повернулась на спину. Простыня зашуршала, мир наклонялся.

В тот же миг он двинулся следом, его тело, большое и тёплое, накрыло моё, опершись на локти по бокам от моей головы. Я оказалась в ловушке, зажатая между ним и матрасом. И встретилась с его глазами, теперь смотрящими на меня сверху вниз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В них не было насмешки. Не было привычной ледяной брони или хищного огня. Была усталость. Та самая, что я видела на шпиле после краха Виктора. И что-то ещё. Тихое, Неприкрытое. Нежное. Его рука, лежавшая теперь на моем животе, не двигалась. Он просто ждал. Ждал моего первого слова, первого движения в этой новой, хрупкой реальности

после.

Сердце заколотилось где-то в горле, глухо и гулко. Я подняла руку, движение далось с неожиданным трудом, и кончиками пальцев коснулась его щеки. Кожа была гладкой, прохладной, с легкой щетиной. Аррион прикрыл глаза на миг, будто этот простой жест был сильнее любого магического удара.

— Доброе утро, Ваше Ледяное Высочество, — выпалила я голосом, сиплым от сна, — Не желаете чаю? Или чтобы вашу фамильную драгоценность в виде меня сдали обратно в сейф?

Уголок его губ дрогнул. Потом дрогнул ещё раз, и на его лице, впервые без намёка на скрытность, иронию или расчёт, расцвела настоящая, медленная, немного сонная улыбка. Не привычный холодный изгиб, а что-то тёплое и беззащитное, от чего у меня внутри все перевернулось. Он даже тихо фыркнул, и его грудь, прижатая к моей, вздрогнула от этого почти неслышного смеха.

— Желаю, — проговорил он низко, его голос был хриплым от сна, — Только не чаю.

Он наклонился так близко, что наши дыхания смешались. Мой выдох — тёплый, сонный, встретился с его вдохом, прохладным. Получилась странная, новая смесь: половина — я, половина — он, и это было уже наше общее, влажное, тёплое пространство, в котором исчезали понятия «ты» и «я». В этом пространстве пахло кожей, сном, чем-то металлическим от его дара и простой человеческой усталостью. Я задержала дыхание на миг, чувствуя, как этот общий воздух входит в мои лёгкие, обжигает их изнутри и кружит голову, не от нехватки кислорода, а от простой, невозможной близости.

Его губы, уже коснувшиеся моих, оторвались на сантиметр. В синеве его глаз, в которую я сейчас могла бы провалиться, не было ни игры, ни иронии. Только абсолютная, пугающая ясность.

— Тебя.

И затем его губы снова коснулись моих. Мягко. Влажно. Нежно. Они были прохладными, но мгновенно согрелись от прикосновения. Он не впивался в поцелуй, а исследовал. Лёгкое движение, пауза, ещё одно, будто прислушиваясь к тому, как отзывается моя кожа, как вздрагивают ресницы. Его язык осторожно коснулся линии моих губ, не прося, а вопрошая, и я почувствовала солоноватый привкус его кожи.

Его большой палец коснулся моей щеки, медленно провёл по скуле к виску, и под этим прикосновением по коже пробежали мурашки, предательские, живые, против которых не было защиты.

И чёрт возьми, это было в тысячу раз опаснее любой его магии. Потому что от этого не хотелось уворачиваться. Хотелось приоткрыть губы, впустить этот медленный, исследующий жар глубже. Хотелось, чтобы этот палец не останавливался. Хотелось его.

И я ответила. Сначала лишь лёгким движением губ. Потом чуть сильнее, позволив своему языку коснуться его. Он почувствовал это, его дыхание, до этого ровное и сдержанное, оборвалось, стало глубже, горячее. Поцелуй изменился: стал увереннее, плотнее, но всё ещё сдержанным, как будто мы оба балансировали на острой грани, за которой уже не остановиться.

Когда мы разомкнулись, дыхание спуталось в один тёплый, влажный клубок между нашими лицами. Наши лбы соприкоснулись. Он смотрел на меня так близко, что я видела, как сузились его зрачки в синеве глаз, и в их глубине появилась та самая знакомая хитрая искорка.

— Знаешь, — прошептал Аррион, — Есть придворная легенда, что тот, кто разделит с императором первую ночь после великой победы… становится его талисманом. Навеки.

Я прищурилась, чувствуя, как предательская улыбка ползет вверх. Вот он, мой индюк. Не может просто помолчать в минуту нежности. Обязано ввернёт что-нибудь эдакое.

— Талисманом? — я изобразила глубокомысленную задумчивость, проводя пальцем по его скуле. — Это как? Меня надо будет носить на шее в виде кулона? Или поставить в тронном зале в позе «воинствующей победы»? Потому что я, предупреждаю, в позах стоять не люблю. Затекаю.

Уголок его рта дёрнулся.

— Я думал о чём-то более… функциональном. Например, личный оберег от скучных советов. Приманивает удачу и разбивает носы заговорщикам.

— Ага, понятно, — кивнула я с деланной серьёзностью. — Значит, я теперь живая помесь подковы на удачу, дробовика для вальяжного разбора полётов с заговорщиками.... и, что там ещё бывает у талисманов? Ах да, пугала для ворон? Или, — я прищурилась, — Тебе нужно что-то, что ещё и греть умеет? Потому что с твоей-то вечной мерзлотой, царь-птица, без обогревателя никак.

Он фыркнул, и его грудь, прижатая к моему боку, вздрогнула.

— Греть ты умеешь прекрасно, — пробормотал он, и его пальцы слегка впились мне в бедро. — До тлеющих угольков. И выше. А насчёт этого твоего...

дробного разбора

... — губы его тронула хитрая усмешка, — ...Ты уже провела несколько мастер-классов. И весьма убедительно. А вот насчёт пугала... — он наклонился, губы коснулись моей шеи, — ...Сомневаюсь. От тебя, кошечка, вороны разлетаются. А вот императоры наоборот.

С моих губ сорвался короткий, приглушённый смех.

— Мастер-класс? — переспросила я, приподнимая бровь. — Это я тебе, что ли, проводила? У нас был вводный курс. А следующий модуль, между прочим, называется «Стратегическое отступление с элементами акробатики». Очень рекомендую. Особенно с ледяными горками.

Его ответом был низкий, сдавленный смешок, и его зубы слегка задели кожу на моём плече, уже не нежно, а с обещанием.

— Записываюсь, — пробормотал он. — На все модули. Только учти: я прилежный ученик. Но очень… требовательный к практике.

Его рука скользнула с моего бедра вверх, к талии, властно прижимая меня к себе, а пальцы другой руки начали выводить на моей коже те самые «сложные, отвлекающие узоры», от которых мурашки бежали строем.

— Практика, говоришь? — я постаралась, чтобы голос звучал насмешливо, но он предательски дрогнул, когда его большой палец провёл по нижнему ребру. — Ну, смотря какая… Если с ледяными горками, то это у тебя уже зачёт. А если… — я прикусила губу, чтобы не выдать вздох, — …Другая, то мне сначала надо увидеть учебный план. В письменном виде. С печатью.

Уголок его рта задёргался, а затем растянулся в ту самую, узкую, хищную ухмылку, которая всегда предвещала, что он собирается что-то сделать. Что-то, отчего у меня перехватывало дыхание.

— Устные договорённости не признаёшь? — его губы скользнули от ключицы вверх, по шее, к самому чувствительному месту под ухом. Он не целовал. Он произносил слова прямо на кожу, и каждое из них было горячим, влажным и невероятно отвлекающим. — Императорское слово тебе не указ?

— Указ указом, — выдохнула я, и мой голос наконец сорвался на низкую, хриплую ноту, когда его зубы нашли новую точку на шее. — Но я человек простой. Люблю всё чётко. Так что давай определимся… Я что, по твоим бумагам прохожу как «талисман, одна штука, боевой»? Или… — я резко вдохнула, — … «расходный материал для укрощения придворных идиотов»?

Его зубы разжались. На миг воцарилась тишина, нарушаемая только его горячим дыханием на моей коже. А потом его рука властно скользнула мне в волосы у виска, мягко, но неумолимо оттянув голову назад, чтобы наши взгляды снова встретились. Его глаза, тёмные и абсолютно серьёзные, впились в мои.

— Официально, ты мой главный стратегический кошмар, — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу. — Но да.

Он замолчал. На долю секунды, будто и сам испугался этого слова. А потом выдохнул его уже совсем тихо, прямо в губы:

— Мой.

И в тот миг, когда слово «мой» прозвучало не приказом, а тихим, почти нерешительным признанием...., в дверь врезался тройной, отрывистый, как выстрел, стук. Не робкий стук Лиры. А тяжёлый, металлический удар кулака в латной перчатке.

Голос за дверью был чужим, напряжённым до хрипоты:

— Ваше Величество! Чрезвычайное происшествие в Башне Молчания. Командор Виктор убит. На стене… знак Зарека.

Воздух в спальне не просто сгустился. Он схватился льдом. Только что теплый, густой от запаха кожи, спутанных простынь и общего дыхания, он вмиг стал колким, звонким, будто комната мгновенно заполнилась невидимой ледяной крошкой.

Там, где его тело, секунду назад тяжелое и сонное, прижималось к моей спине, теперь легла пустота, обтянутая не панцирем, а самой концентрацией, плотной и недоброй. Ладонь, только что лежавшая в моих волосах, исчезла. А взгляд… взгляд, еще миг назад теплый, нерешительный, человеческий, стал синим, абсолютным и безжалостным. Он уже не смотрел

на меня

. Он сканировал комнату, дверь, просчитывая угрозу, осмелившуюся вломиться сюда.

Во мне же всё оборвалось и рухнуло в одну точку — тупую, тяжёлую, бессмысленную.

Виктор. Мёртв. Нить к Зареку. Моя нить домой. Перерезана. Аккуратно. И со знаком.

Аррион сорвался с кровати. Никакой суеты. Ни секунды на раскачку. Чистая мышечная память. Я увидела его спину — знакомые шрамы, игра напряженных мышц под кожей, и поняла: Император вернулся. Надел корону из ледяных шипов. А где император, там и его телохранитель. Не талисман. Не кошмар. Специалист. Чей объект под угрозой.

Инстинкт сработал раньше мысли. Я качнулась на край, ступни коснулись холодного пола. Адреналин, только-только усмиренный теплом и усталостью, снова ударил в виски, выжигая остатки сонной неги дотла. Все личное, все хрупкое и неоговоренное было грубо вытолкнуто в дальний угол сознания и накрыто тяжелой, стальной крышкой с выцарапанной корявым почерком пометкой «Разберусь с тобой ПОЗЖЕ. Если выживу». Вопрос родился раньше, чем я успела встать, вырвавшись хриплым, но чётким голосом, перекрывая тяжёлое дыхание капитана за дверью:

— Убит как? — бросила я в пространство спальни. — И где именно «знак»?

За дверью на секунду замерли, явно не ожидая женского голоса в императорских покоях на рассвете, да ещё такого тона. Затем прозвучал вымученно-чёткий ответ:

— Горло перерезано. Быстро, аккуратно, одним движением. Знак… выжжен на камне над телом. Три сплетённые тени.

Тишина, что повисла после, не была паузой. Это было приготовление. Аррион не двинулся, но я кожей ощутила, как воздух в комнате натянулся, как тетива перед выстрелом. Его рука, уже на полпути к рубахе, на миг замерла. Пальцы не дрогнули, но в них появилась та же стальная упругость, что и во взгляде. Затем движение возобновилось, он натянул рубаху одним резким рывком. Небрежно, через голову, не поправляя спутавшихся прядей волос. Этот мелкий беспорядок был единственным признаком того, что новость достигла цели. Воздух у моего лица на миг стал обжигающе холодным, невысказанная ярость вырвалась наружу тончайшей, режущей кожу изморозью. Но голос после прозвучал ровно, властно:

— В кабинете через пять минут. Принеси отчёт. И чтобы ни у кого язык не развязался.

— Так точно, ваше величество!

Слышно было, как сапоги отдаляются. Аррион повернулся. На нём были только простые штаны, застёгнутые наспех. Его глаза, скользнув по мне, были быстрым, безжалостным сканированием: оценка уязвимости, поиск слабого звена в цепи. Не в моем теле — в

ситуации

. Я стала переменной в смертельном уравнении. И вместо того чтобы шагнуть к двери, он двинулся

ко мне

.

Его рука потянулась к спинке кресла, где был накинут халат из плотного, тяжёлого шёлка цвета воронова крыла, расшитый такими же тёмными нитями — узор напоминал иней на стекле. Он сдернул его одним движением и, вернувшись, накинул мне на плечи. Ткань пахла им.

— Юля, — голос прозвучал низко, прямо у виска. Большой палец мимолетно провёл по моей ключице,— Пока у меня на столе не будет полного отчёта, — он выпрямился, и его тень накрыла меня целиком, — У нас есть время. Час, не больше. Чтобы решить, будем мы охотиться или уже обороняться.

Я хмыкнула, резко затягивая пояс на его халате, последний штрих в новой, импровизированной униформе. Глупый жест. Но в нём была своя логика: затянуть потуже, собраться, превратиться из того, кем была минуту назад, в то, что нужно сейчас.

— Охотиться, — выдохнула я, — Обороняться поздно. Он уже здесь. И убил нашу нить. Значит, выкуриваем. Лично.

Его губы, сурово сжатые в тонкую линию, дрогнули, выдавая не улыбку, а скорее, признание. Почти гордость. Та самая смесь восхищения и ужаса, с которым он смотрел на меня с первого дня.

— Мне уже начинать жалеть Зарека? — спросил Аррион, в его низком голосе звенела та же сталь, что и в моём.

Я прищурилась, чувствуя, как ярость внутри кристаллизуется в нечто острое, точное и почти весёлое.

— О да, — протянула я, и мои губы растянулись в оскал, который наверняка был уродлив и прекрасен одновременно. — От моего плана у него не только штаны спадут. Я лично позабочусь, чтобы зубы выпали. Все. Чтобы не мог больше шептать свои пакости в чужие уши.

Аррион фыркнул. Коротко, хрипло, почти против воли. Звук был похож на треск льда под тяжестью.

— Жестоко. Эффективно. Моя стратег, — кивнул он, и в его синих глазах мелькнуло то самое холодное восхищение, которое заменяло ему аплодисменты. — Тогда нам пора. Обсудим детали… лишения зубов.

Он развернулся, его пальцы сомкнулись на моём запястье уже не как на хватке, а как на союзническом рукопожатии перед боем, и потянул за собой, не к выходу, а вглубь апартаментов, через потайную дверь, что вела прямо в его кабинет.

— Иди. Прими душ, переоденься, — голос звучал уже откуда-то впереди, — Лира уже ждёт в твоих покоях. Позавтракай. Ровно через час — здесь. Когда будут факты, будем строить стратегию.

Дверь распахнулась, и нас обоих накрыло другим воздухом. Резким. Чистым. Неумолимым, как сам его хозяин. Его мир. Мир расчёта. Кабинет. Огромный, погружённый в полумрак, с громадным столом-цитаделью, заваленным картами и свитками, и высоким окном, в которое лился бледный, безжалостный свет утра, словно выискивая слабину в обороне.

Не останавливаясь, он провел меня через кабинет. Босые ноги ступали по ледяному паркету, по шкурам невиданных зверей, чья смерть теперь казалась незначительным эпизодом.Резкий поворот, рывок к другой двери, удар плечом, и створка отъехала, подставив нас под круглые глаза Лиры с подносом.

— Час, — сказал он, отступая в сумрак кабинета.

Дверь закрылась. Я осталась на пороге своих покоев под убийственно-красноречивым взглядом Лиры, в котором читался полный спектр человеческих эмоций от паники до бездонного любопытства. Её круглые глаза кричали без слов:

«Боги! Она в его халате! Она ЖИВАЯ! И она… она вышла из ЕГО покоев на рассвете! Он её не ЗАМОРОЗИЛ?!»

Мысленно фыркнула. Живая-здоровая. Никакой ледышки. Он, конечно, умеет веять холодом, как открытая морозилка, но это фигня. Меня мама в тридцатиградусный мороз в школу отправляла, в сапогах на три размера больше, чтобы носки теплые надеть можно было. По сравнению с этим его королевский взгляд, просто прохладный осенний ветерок. Так что расслабься.

Я стянула с себя халат. Тяжелый шелк соскользнул с плеч, оставив кожу ощущать контраст: память о тепле его тела и утреннюю прохладу комнаты. Шагнула вперед, к центру, к Лире, к душу, к еде, к нормальности. Первым делом — найти этот чертов душ и смыть с себя следы ночи: пепел, пот, ледяную крошку и это странное, липкое чувство… чего? Нежности? Это слово казалось тут таким же чужеродным, как единорог на гобелене. Пусть будет — следы битвы. Да, так нейтральнее.

Воздух в покоях пах свежестью, травами и чем-то съедобным — теплым, манящим, таким далеким от ледяного металла тревоги, что все еще звенел в висках. Но у меня был план. Четкий, как удар по лапе-груше: Душ. Одежда. Завтрак. Кабинет. Простые, ясные пункты, за которые можно было ухватиться, как за поручни в метро на полном ходу, когда мир качается и плывет куда-то в сторону хаоса.

Лира, до этого застывшая как испуганный кролик при виде орла (орлом, ясное дело, был Он, вышедший из моей комнаты), наконец вышла из ступора. И не просто вышла — взорвалась.

— Юля! Боги всех миров, малые и великие, наконец-то! Где вы

пропадали

?! Я стучалась, звала, сначала подумала, вы снова по водостокам полезли... — её взгляд упал на халат в моих руках, на мою измятость, на синяк у ключицы, и в её голове, видимо, с грохотом сложилась картина. Та самая, от которой у порядочной девушки должны были загореться уши. У Лиры загорелось всё — лицо, шея, даже уши под чепцом, кажется, дымились.

— Ой! То есть… прошу прощения… я не… — она замялась, её пальцы судорожно теребили край фартука, буквально раздирая шов между врождённой вежливостью и неистребимым, звериным желанием всё выспросить, — Я стучалась! Вы не отвечали! И он выходил… от вас… и вы… — она сглотнула, решившись на самое страшное, — Он хоть ноги-руки вам не отморозил? В прямом смысле? А то он иногда, когда гневается, у горшков с геранью лепестки отмораживает…

Я мысленно представила мрачного императора, целенаправленно вымораживающего невинные цветы в горшках, и едва не фыркнула. Картинка была до того идиотской.., весь двор в ужасе замирает, а он методично обходит подоконники, сея иней и ботаническую панику, эта вопиющая картина на миг перевесила всю серьёзность утра. Отличный способ поддерживать дисциплину, ничего не скажешь. Страх божий и вечная мерзлота в одном флаконе.

— Успокойся, Лир, — сказала я, и в голосе моём прозвучала непроизвольная, усталая улыбка. Лира была как глоток родного, пыльного воздуха московского подъезда в этой каменной западне. — Никуда не делась. Просто… провела расширенное ночное совещание по вопросам стратегической координации и межличностных коммуникаций. В горизонтальном положении. С применением нестандартных тактик и элементов акробатики.

Лира ахнула, звук был полон такого красноречивого ужаса и восхищения, что не требовал перевода. Её глаза, круглые от ужаса и дикого любопытства, бегали от моего лица к синяку на ключице, до халата в моих руках. Она открывала рот, закрывала, губы дрожали, а пальцы так яростно теребили фартук, что шелк вот-вот должен был разойтись с трагическим шелестом. Я склонила голову набок и прищурилась.

— Ну? Выкладывай, Лирочка. Я вижу, тебя распирает от вопроса, который даже произнести страшно. Давай, пока я в благодушном настроении после ночи на крыше.

Она сглотнула, и её кадык судорожно дёрнулся, как у напуганной птички. Отчаянно глядя куда-то себе под ноги, будто на полу была начертана спасительная подсказка, она прошептала:

— Это… ваша «акроба-батика», — вдруг выдавила она из себя, коверкая непривычное слово так, будто оно было горячей картошкой, — Она… была с… с Его Величеством? — и тут же вся побагровела, поняв, что сформулировала это как-то совсем уж по-деревенски, и судорожно замахала руками. — То есть не «акроба-батика», а… ну… как вы сказали… Элементы! Элементы были с… с ним?

Кивнув, я уже направлялась к ванной, как голос Лиры настиг меня у самого порога.

— Ну хоть скажите, что он был… ну… хоть немного

человечен

? После всего вчерашнего кошмара с крышами, убийствами и… этим всем? — она сделала паузу, набравшись смелости, как сапёр перед минным полем, — А то… а то внизу, в прачечной и на кухне… уже ходят слухи… — она понизила голос до едва слышного шёпота, озираясь, будто стены могли донести, — …Что у него

там

… всё изо льда.

Настоящего

. Что это… часть его дара. Для… для вечной стойкости. Или чтоб никто не приближался. Это же… это же… — она сглотнула, не в силах выговорить, насколько это «неудобно».

Я замерла на полпути, ощущая, как мозг с диким скрежетом переключается с «договорила, можно мыться» на «блять, ЧТО они там обсуждают?». Медленно, давая телу время догнать бешеный ритм мыслей, развернулась.

В голове пронеслись образы: повара, обсуждающие за котлами имперские гениталии; важные гвардейцы, перешёптывающиеся у парапета; иии о да, прачки в облаках пара, с азартом роняющие: «Ну, ледяной — так хоть никому не достанется, кроме самой отмороженной!..»

Лира замерла, ожидая приговора, как одно большое, трепещущее вопросительное пятно. На моём лице медленно расцвело выражение глубокой экспертной озабоченности. Прищур. Серьёзный кивок.

— Ага, — сказала я деловым тоном, выдерживая паузу для драматизма. — У него там это… сосулька. Ну такая, знаешь, как шпиль на Северной башне. Не знаю, может, архитектор с него прототип срисовывал? Только она ещё с этой… как её… магической подсветкой. Синеватая такая. И подтаивает,только если очень-очень постараться.

В комнате воцарилась тишина, такая, будто все звуки разом провалились в чёрную дыру. Лира не дышала, её лицо полностью обнулило все выражения. Даже румянец сбежал со щёк, оставив смертельную бледность. Глаза остекленели. Казалось, её внутренний мир, вся система координат «император — неприкосновенен — страшно — интересно» только что дала фатальный сбой с синим экраном.

И в этой давящей, нелепой тишине у меня в голове, глядя на её немой крик, чётко и дерзко щёлкнула мысль:

«Так, индюк. Теперь я знаю, как буду подкалывать тебя до конца твоих ледяных дней. Готовься, царь-сосулька».

И тут я не выдержала. Из меня вырвался хриплый, раскатистый смех, тот самый, которым хохочут в раздевалке после особенно дурацкой тренировки.

— Ой, всё, Лир, да ты посмотри на себя! — я выдохнула, вытирая слезы, — «Сосулька». Боги, да я же шучу! Шучу!

Девушка моргнула. Раз. Два. Воздух с свистом вернулся в её лёгкие, а вслед за ним хлынул румянец, такой яркий, что казалось, у неё вот-вот случится удар.

— Ю-ю-юля! — она прошипела, и в её голосе смешались дикое облегчение, праведный гнев и запредельное смущение. — Это же… это же

кощунственно

! Так нельзя! О нём! Я… я вам верю! А вы… вы!

— Успокойся, родная, — я замахала на неё рукой, всё ещё посмеиваясь. — Если бы у него там было что-то ледяное, постоянное и магическое, я бы уже давно не стояла здесь, а сидела в твоей комнате, закутавшись в три одеяла, с кружкой самого крепкого глинтвейна и с выражением глубокой травмы на лице. И рассказывала тебе страшные сказки о коварстве императорской анатомии и неоправданных ожиданиях. Так что можешь смело передать кухонным сплетницам: их информация устарела, не соответствует действительности, опоздала на один эпический вечер и вообще — полная, беспросветная, первоклассная дичь. Лёд он держит строго при себе. В других, гораздо более подходящих для этого местах. К всеобщему, а особенно моему, счастью. Теперь хватит допроса, у меня час. Что там по провианту, пока я не начала жевать обивку стула от голода?

— Всё как вы любите! — она тут же оживилась, забыв о деликатности, и засеменила к столу, будто спасаясь от неловкости в действии. — Я сама на кухне выцарапала, с боем! Жареная картошка с луком и той самой копчёной колбасой, что вам в прошлый раз понравилась. Хлеб ещё тёплый, прямо из печи. Сыр, который можно резать, а не этим сливочным муссом, который все тут едят, размазывая по фарфору с видом великих мыслителей. И чай. Крепкий. Я его настояла, как вы говорили, чтобы ложка

стояла

, а не тонула со стыдным бульканьем. Правда, старший повар чуть со мной не подрался, говорит, «это отвар для конюхов и грузчиков, а не для особых гостей императора». Я ему сказала, что вы — особый грузчик с правом силового нокаута и собственной стратегией. Он странно на меня посмотрел, сказал «ну, раз с нокаутом…» и ушёл, качая головой. А в подсобке потом я слышала, меня зовут «снабженец стратегического грузчика». Я, кажется, сделала карьеру, — добавила она с внезапной, горделивой ухмылкой.

У меня внутри что-то дрогнуло и мягко, но неумолимо встало на место. Мышцы плеч, до этого собранные в тугой узел напряжения, сами собой разжались. Челюсть, которую я не замечала как стиснула, расслабилась. Тихая, ясная волна накрыла с головой, смывая остатки ночного адреналина и утренней тревоги.

И я не смогла сдержать мягкую, почти неуловимую улыбку, глядя на её сияющее от гордости лицо. В этой тишине я наконец осознала, что гляжу не на служанку, а на единственную по-настоящему живую и человечную точку во всём этом ледяном, коварном мире. На свой крошечный, тёплый и безумно смелый островок нормальности.

Вот оно. Глоток воздуха. Не в море безумия, а в океане льда и чужих созвездий. И этот глоток приносила она — Лира, со своей картошкой, своими сплетнями и своей готовностью идти на принцип из-за крепости чая.

— Молодец, — сказала я, и голос мой прозвучал тише и мягче, чем я планировала. — Настоящий герой тылов. Заслуживаешь не медаль, а целый орден «За снабжение под огнём сплетен и сохранение рассудка начальства». Через пятнадцать минут атакую эту картошку. А пока — чтобы меня никто не трогал. Никаких посланий, никаких визитов. Даже если сам Зарек постучится, вежливо попросив чашечку сахара, скажи, что я в душе и очень,

очень

занята.

— Есть! — Лира выпрямилась с таким видом, будто получила высочайший орден из рук самого императора, и тут же суетливо начала раскладывать столовые приборы, уже бормоча себе под нос: — И одежда от мадам Орлетты пришла, я уже разобрала, там просто чудо, никаких этих бантиков и рюшей, одни карманы и удобные швы, прямо как вы хотели, я всё проверила, там даже воротник отстёгивается, наверное, для того, чтобы… ну, вы знаете, в случае внезапного удушья от придворных церемоний… или для лучшей вентиляции во время… эээ… горизонтальных совещаний… ой.

Она замолчала, поймав мой взгляд в зеркале, и снова залилась краской, яростно принявшись протирать уже сияющую ложку. Я скрылась за дверью ванной.

Горячая вода была раем. Я мылась быстро, механически, смывая копоть, пот, запах дыма, ледяной крошки и остатки ночного безумия. Мысли, наконец, текли чётко, как по рингу после гонга. Адреналин отступил. Остался холодный расчёт.

Виктор убит. Аккуратно. Профессионально. Знак Зарека. Не просто месть. Сообщение.

«Я вижу всё. Я беру твоё. Твои стены — решето»

. Высокомерно. Глупо. Идеально. Значит, нервничает. Значит, наша вчерашняя возня с Виктором его задела, вывела из равновесия. Хороший зверь делает ошибки, когда зол.

Нужна новая приманка. Что у него на уме? Унизить Арриона. Доказать превосходство магии, хитрости. Не просто убить — сломать публично. Значит, ему нужен нокаут. Не технический, а зрелищный. Падение идола.

А мы дадим ему зрелище. Но какое?..

Я вытерлась насухо. Одежда, которую Лира разложила, действительно была шедевром Орлетты — тёмный, умный крой, ни лишнего шва. Я натянула штаны, застегнула жакет на скрытые магнитные застёжки, встала перед зеркалом. Отражение было строгим, собранным, готовым к работе. Не девчонка из коробки. Не пленница. Не любовница на утреннем свидании. Стратег. Охотник. Юля.

Значит, нужно устроить спектакль. Фарс. Такой нелепый, что его разум, заточенный под сложные интриги, откажется верить. Он полезет проверить. Сам. Лично. А там мы и возьмём. Живым.

Я выполню сделку. Получу свой портал. И вернусь домой.

Мысль, обычно ясная и жгучая, на миг споткнулась. Зацепилась за что-то новое. За ледяные глаза, которые только что были тёплыми. За руки, что умели не только захватывать, но и... нет. Чёрт.

А он?.. Что с ним будет, когда я уйду?

Я резко встряхнула головой, будто отгоняя навязчивую мошку. Глупости. Не до сантиментов. Сначала поймать Зарека. Потом — думать. Если «потом» вообще наступит.

Вышла из ванной. Лира тут же сунула мне в руки кружку чая, от которого исходил душистый пар.

— Пейте, горячий. Пока едите, я волосы соберу, а то ветер с гор да… ночные мероприятия… сделали из вас произведение абстрактного искусства. Совиное гнездо в стиле «буря после бала».

Уголок моих губ дрогнул. Боже правый. Моя тихая, вечно краснеющая Лира учится стёбу. И использует мои же формулировки. Ещё пару дней назад она при мне двух слов связать не могла, а теперь вот — «ночные мероприятия» и «абстрактное искусство». Растёт моя девчонка. Скоро и сама кого-нибудь пошлёт куда подальше с творческим подходом.

Я не стала возражать, села за стол и принялась за картошку. Она была идеальной: хрустящей, солёной, жирной, с дымком. Настоящая еда. Лира тем временем ловко, без лишних церемоний и с привычной уже эффективностью, собрала мои волосы в тугой, низкий узел у затылка, закрепив его не шпильками, а прочной кожаной тесьмой.

— Так, хорошо, — проворчала она, отходя и оценивая взглядом.

Последний глоток чая, обжигающий и бодрящий, разлился теплом по жилам. Я чувствовала себя заново собранной, отлитой в броню. Встала, потянулась, мышцы отозвались лёгкой, почти приятной болью готовности. Болью заряженной пружины.

— Всё, Лир, я пошла. Держи оборону здесь. Если что — кричи. Или бей сковородкой.

— Удачи, — просто сказала она. В её глазах не было ни страха, ни подобострастия, ни даже простой надежды. Была твёрдая, спокойная, почти суровая уверенность. Она верила, что я справлюсь. Что я вернусь. Странно. Глупо. И почему-то это значило в тот момент больше, чем все императорские «мой», ледяные горки и шёпоты в тёмном гроте, вместе взятые.

Повернувшись к двери, я уже собралась её толкнуть, когда голос Лиры снова остановил меня:

— И, Юля? — её голос снова остановил меня. Я обернулась. Лира не смотрела на меня, выводила пальцем невидимый узор на скатерти. — Вы там с ним… этого… Не дайте ему… ну. Совсем уж в лёд превратиться. А то утром посмотришь, и не разберёшь, где император, а где сосулька на троне.

— Постараюсь, Лир, — фыркнула я. — Нагревателем буду. В крайнем случае — термоядерным зарядом.

И, не дав ей ответить, толкнула дверь в кабинет. Аррион сидел за своим громадным столом-цитаделью, окружённый свитками и картами, как полководец перед решающей битвой, которого уже посетило предчувствие поражения. Его взгляд был прикован к одному-единственному листу пергамента перед ним.

Он изучал его с такой сосредоточенной, мёртвой тишиной во всём существе, что казалось, даже воздух вокруг него застыл, боясь потревожить. Его пальцы, обычно такие уверенные и спокойные, с силой впились в край стола, и оттуда доносился тихий, угрожающий скрип, дуб стонал под напором, прощаясь со своей целостностью. Брошенная рядом восковая печать с гербом Северной башни была сломана пополам.

— Отчёт, — сказала я, останавливаясь по другую сторону стола.

Тогда он поднял голову. Взгляд его, холодный, острый, сканирующий, скользнул по мне от сапог до собранных волос, быстрая инвентаризация союзника в день катастрофы. И на миг в его синеве что-то дрогнуло, не отблеск света, а скорее тень от чего-то живого, что все еще теплилось под толщей льда. Может, молчаливое одобрение. Может, блеск того самого «человечного», о чём с таким священным ужасом и тайной надеждой спрашивала Лира.

— Нашли в камере предварительного содержания, — начал он, и его голос звучал ровно, безжизненно, как зачитывание приговора самому себе. Каждое слово было гвоздем в крышку гроба прежней уверенности. — В пять утра. Дежурный патруль.

Ладонь медленно скользнула по листу, ловно пытаясь стереть написанное.

— Горло. Один разрез. От уха до уха. Чисто. Профессионально. Инструмент — не сталь. Следы концентрации тьмы. Магический клинок.

Аррион отодвинул от себя пергамент, будто он был ядовит. Движение было резким, почти отчаянным. Жест человека, который хочет отстраниться от собственного позора, но знает, что он уже под кожей.

— Чары камеры, решётки, замки — все целы. Их не взломали. Их аккуратно раздвинули в стороны. Как… как полог у кровати. Чтобы пройти. — он сделал паузу. Воздух в комнате застыл, стал тягучим, как сироп, сладким и удушающим от невысказанного. — А на стене, прямо над… телом. Помимо его знака. Была надпись. Выжжена.

Он посмотрел на меня, и в его синих глазах отразилось что-то древнее и страшное, не страх смерти, а страх перед банальностью зла, которое оказалось столь артистичным. Осознание, что противник не просто силён. Он наслаждается.

«Императору — забвение. Дикарке — немота. Скоро.»

Тишина повисла густая, давящая, как одеяло, наброшенное на голову, тяжелое и ватное. Но у меня внутри всё перевернулось с ног на голову. Не страх. Даже не гнев. Чистейшее, концентрированное раздражение. Как от идиота в метро, который громко слушает плохой шансон через Bluetooth-колонку, покушаясь на твое душевное равновесие просто потому, что может.

— Охренеть, — выдохнула я, — Ну вот. Изъясняется, как в готичном романе. Прямо рифмуется, через пень-колоду. «Забвение—немота». Сильно. Трогательно. Будто второклассник, который только что про «Евгения Онегина»

узнал. Прямо слеза пробивает... А «скоро» — это вообще шедевр саспенса. Жди теперь, гадай, когда. Только я, не из тех, кто в углу ждёт, когда по мне нанесут удар. Я — из тех, кто сам наносит. Первым. И всегда. Особенно таким вот эстетам с клинками.

Я подошла к столу и, не дожидаясь приглашения или протеста, схватила тот самый пергамент. Бумага пахла дымом и чем-то сладковато-гнилым — магией Зарека. Краем глаза я заметила, как пальцы Арриона на столе слегка дёрнулись, не чтобы остановить, а скорее как рефлекс. Но он не сказал ни слова.

Пробежала глазами по сухим строчкам рапорта, по схематичному рисунку места убийства, по копии той самой надписи, выведенной изящным, каллиграфическим почерком. И раздражение во мне закипело, превратившись в ясную, холодную уверенность.

— Смотри, — ткнула я пальцем в отчёт, оставив на пергаменте едва заметный след, — Он не просто убил. Он казнил своего же. Убрал пешку, которая себя скомпрометировала, отработала или стала ненадёжной. И превратил это в перформанс. Полный комплект: сцена (твоя же камера), актёр (твой позор), автограф (знак) и… о да, анонс на будущее! — звук моего смеха был резким, как щелчок по носу, — Ему нужна не просто смерть. Ему нужен твой ужас, паника двора, шёпот за каждой колонной. Он режиссёр, который пьянеет не от крови, а от власти над эмоциями зала. Смерть союзника для него не трагедия. Это художественный приём. Чтобы все поняли: он держит всех на ниточке. И обрезает их, когда захочет. Ему нужен весь спектакль, Аррион. С твоим публичным падением в финале. Он хочет аплодисментов.

Аррион молчал. Но это было не прежнее, остолбеневшее молчание. Его взгляд, острый как бритва, скользнул с пергамента на моё лицо, выискивая слабину, пробоину в логике. Он слушал. Впитывал. Словно пил горькую воду после долгой жажды, противно, но необходимо. Затем медленно откинулся в кресле, и тень от карниза окна легла на его лицо, делая его нечитаемым, разбивая черты на части — здесь ясный лоб, там скрытые в темноте глаза.

— Твой анализ точен, — произнёс он наконец. Голос всё ещё был ровным, но в нём появилась живая, стальная нить мысли, пробивающаяся сквозь оцепенение. — Он художник. А художнику нужны зрители. И признание. Что ты предлагаешь? Лишить его и того, и другого?

— Не просто лишить, — я упёрлась руками в стол, наклоняясь к нему,— Подставить ему кривое зеркало. Дать такое шоу, от которого его изысканный вкус сковырнет к чёртовой матери.

Фарс. Такой идиотский, грубый и очевидный, что его режиссёрская душа взвоет от профанации. Он полезет его остановить. Исправить. Выйдет из тени, чтобы сохранить чистоту своего «искусства». А мы его возьмём.

В императорских глазах мелькнула искра, не согласия ещё, но интереса. Хищного, холодного, того самого, что появляется у крупного кота, когда он замечает, что добыча ведет себя странно и это любопытно.

— Рискованный ход. Он не дурак, чтобы вестись на дешёвую провокацию.

— Значит, провокация должна быть не дешёвой, а… неотразимой, — я выпрямилась, чувствуя, как в груди разливается знакомое, предбоевое тепло.,— Он хочет зрелища, — медленно, растягивая слова, сказала я, — Отлично. Значит, мы дадим ему зрелище. Но не по его жалкому, пафосному сценарию. Мы напишем свою пьесу. Жанр — трагикомедия. С элементами фарса и хорошей драки в финале.

— Говори, — произнёс Аррион. Два слова, которые были равны приказу «продолжай» и признанию «ты ведёшь». Два слова, от которых по спине пробежал лёгкий, электрический холодок.

Я отшвырнула пергамент, обошла стол и встала перед ним, загораживая свет от окна, бросая на него свою тень. Он оказался в полумраке, и его глаза стали ярче, глубже.

— После бала тебя никто не видел. Весь замок на иголках. Идеальные декорации для второго акта. Мы пускаем «утечку». Не слух — утечку. Через самого болтливого лекаря, через перепуганного до полусмерти слугу, который «случайно» увидел нечто ужасное. Что Виктор, умирая, успел тебя достать. Не просто ткнуть ножом. Особым ядом. Из своего арсенала. Ядом, который бьёт не по плоти, а по сути. По твоей магии. По твоему льду.

Он медленно моргнул. Это было единственное движение, но я поняла, он представил. И ему это не понравилось. В его глазах мелькнуло нечто холодное и острое, будто он почувствовал призрак этого яда у себя в жилах.

— Ты не просто болен. Ты разлагаешься. Теряешь контроль. Император-Лёд, с которого капает вода, который не может удержать форму… — я наклонилась ближе, так близко, что могла разглядеть мельчайшие трещинки усталости в уголках его глаз, почти почувствовать холод, веющий от его кожи. — Это для него слаще любой смерти. Это полный триумф. Его эго не выдержит. Он не удержится. Он придёт смотреть. Лично. Чтобы вдохнуть запах твоего поражения. И в этот момент… мы меняем жанр. С высокой трагедии на фарс. С фарса — на захват. Занавес захлопнется прямо у него на голове, и мы получим не только злодея, но и аншлаг.

В воздухе повисла новая тишина. Напряжённая. Натянутая струна. Аррион откинулся в кресле, медленно сцепил пальцы, и суставы побелели. Его лицо было маской, но я видела, как работает челюсть, как напряглись мышцы на шее, как кадык совершил одно резкое движение вверх-вниз. Он взвешивал. Считал риски. Перемножал позор на вероятность успеха.

— Ты предлагаешь, — начал он, и каждый звук был отточенным льдинкой, холодным и режущим, — Инсценировать мою мучительную, публичную и абсолютно унизительную агонию. Превратить меня в посмешище перед всей империей. В надежде, что этот маниакальный нарцисс купится на столь очевидную… провокацию.

— Да! — выпалила я, не давая ему договорить, перекрывая его сомнения напором своей уверенности. — Именно потому, что он маниакальный нарцисс! Он не видит дальше своего носа, упитанного самолюбованием! Для него это будет не провокация, а закономерный, прекрасный финал его гениального плана! Он в это поверит, потому что захочет верить! Он так сильно хочет быть режиссёром этой трагедии, что мы просто подарим ему билет в первый ряд. А сами будем ждать за кулисами. С дубиной.

— Это абсурд, Юля, — его голос приобрёл металлический оттенок, в нём зазвенела старая, как мир, обида властителя на саму возможность выглядеть слабым. — Риск колоссальный. Один неверный шаг, одна лишняя сплетня, и империя захлебнётся в панике. Власть держится на вере. На вере в мою неуязвимость.

— Власть держится на хитрости! — парировала я, и мой голос стал громче, настойчивее, заполнил пространство между нами. — А что сейчас? Он показал, что может взять твоего командора в твоей же тюрьме! Твоя неуязвимость уже треснула! Нужно не латать дыры, а заманить крысу в одну ловушку и прихлопнуть! Да, это риск. Но это действие. А не ожидание следующего трупа с поэтичной цитаткой! Я не собираюсь сидеть и ждать, когда он сочинит для меня очередной пафосный эпиграф! У меня на этот случай есть свой! Называется «правый прямой в челюсть». Он куда убедительнее.

Мы стояли друг напротив друга, разделенные столом, но будто бы упираясь лбами. Воздух трещал от напряжения, от столкновения двух характеров, которые в эту секунду говорили без слов.

Он откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок, жест контроля, сдержанности, попытка заковать кипящую внутри ярость в ледяные тиски протокола. Его взгляд был непроницаемым, но в уголке глаза дрожал крошечный мускул, выдавая внутреннюю бурю.

Я же стояла всей тяжестью тела на обеих ногах, чуть наклонившись вперед, как перед броском. Мои ладони лежали на столе, пальцы растопырены. Мое лицо было открытой книгой. В сведенных бровях, в твердом, не моргающем взгляде, в легкой, вызывающей усмешке на губах читалось одно: «Попробуй отказаться. Я всё равно это сделаю».

— И как, по-твоему, мы распустим этот бредовый слух? — спросил он, и в голосе звенело ледяное презрение к самой идее. — Разошлем срочные свитки с гербовой печатью всем дворянам? Выставим придворных герольдов на каждой площади? Или, может, начертаем весть огненными буквами на небе, чтобы уж точно никто не пропустил?

— Проще, — фыркнула я, наслаждаясь моментом, этим его высокомерным непониманием жизни за пределами тронного зала. — Мы играем не на их разуме, а на их языках. И поверь, твой высокий тронный зал — это тишина по сравнению с тем, что творится на кухне и в прачечной. Ты, мой дорогой император, понятия не имеешь, как тебя там обсуждают. Каждая крошка с твоего стола, каждая складка на твоей рубахе — это тема для эпической саги с тремя актами и трагическим финалом. Лира только сегодня под секретом поведала, что в подсобке бойко идут дебаты на тему «а что у него там, из настоящего ли льда, и не холодно ли его дамам». Я, кстати, внесла свою лепту в дискуссию. Для правдоподобия.

Уголок его рта дёрнулся, чистейшая, непроизвольная реакция на этот абсурд, прорвавшаяся сквозь все слои контроля.

— Ты что, им…

— Я им намекнула, что да, сосулька, но зато с магической подсветкой, — невозмутимо закончила я, наслаждаясь его нарастающим оцепенением. — Так что можешь быть спокоен: твой имидж неприкосновенного ледяного божества теперь подкреплён ещё и интимными легендами. А значит, слух о твоей «оттепели» ударит в самое больное — в их священный трепет. Так вот: ты исчезаешь. Полностью. Только Лира, которой я, вся в слезах и панике, прошепчу, что тебе плохо, что нужны особые травы от «внутреннего жара»… которого у тебя отродясь не было. Она побежит. Она не сможет не побежать. И шепнёт кухарке. Кухарка, помешивая суп, вздохнёт и перескажет прачке. Прачка, выколачивая ковёр, передаст стражнику у ворот. К полудню весь город будет точно знать, что император не просто болен. Он тает. А потом мы подкинем дровишек: кто-то «случайно» увидит, как из твоих покоев выносят простыни, покрытые инеем… который будет просто мокрым от разлитой воды. Кто-то «подслушает», как маги в коридоре спорят о «необратимом распаде магического ядра». Они сами додумают всё, что нам нужно, и даже больше. Люди обожают страшные сказки. Особенно про тех, перед кем дрожат.

Аррион слушал, и на его лице происходила странная трансформация. Изначальное презрение медленно таяло, сменяясь холодным, расчётливым пониманием. Но когда я добралась до части про «сосульку», его брови поползли вверх, медленно, как тяжёлые бархатные занавесы, открывающие сцену для нового акта недоумения.

— Постой, — он поднял руку, жестом останавливая поток слов. Его голос приобрёл опасную, шелковистую мягкость, ту, что бывает у очень спокойных людей перед взрывом. — Ты... что им сказала? Про «сосульку»?

— Ну, — я пожала плечами с наигранным легкомыслием, чувствуя, как нарастает напряжение, сладкое и щекочущее нервы. — Что у тебя там архитектурный изыск, в духе шпиля Северной башни. С магической подсветкой. Для вечной... стойкости. И подтаивает, только если очень постараться. Для правдоподобия, говорю же. Надо же было дать им пищу для ума.

Наступила тишина. Но не та, думающая. А та, что бывает перед взрывом — густая, ватная, высасывающая звуки из пространства.

Сначала я увидела, как исчезла какая-либо мимика с его лица. Оно стало гладким, бесстрастным, как маска из самого белого мрамора, только что вынесенная из глубины усыпальницы. Потом, как его пальцы, лежавшие на столе, медленно разжались, будто отпуская последнюю надежду на адекватность происходящего. И наконец, как воздух вокруг нас потяжелел и зазвенел, наполнившись невидимой, колкой изморозью, которая заставляла кожу покрываться мурашками, а дыхание складываться в маленькие белые облачка.

— Ты... — он начал так тихо, что я едва расслышала, будто слова рождались не в горле, а где-то в глубине ледяного панциря. — Ты распустила слух... о моем... достоинстве... среди кухонной челяди.

Это был не вопрос. Это был приговор. И пока он его выносил, от его ладоней по дубовому столешнице поползли тонкие, ажурные паутинки инея. Они распространялись с тихим, зловещим потрескиванием, превращая полированное дерево в зимний пейзаж, в миниатюрную Арктику его гнева. Температура в кабинете упала на добрых десять градусов за секунду. В горле запершило от холода.

Вот оно. Имперское величие в гневе. Прямо как в сплетнях. Только вместо эпичного ледяного гнева на врагов, он вымораживал собственный кабинет из-за бабьих пересудов. Картина была до того идиотской, настолько нелепой и гротескной, что у меня внутри всё перевернулось от дикого, неуместного хохота, который я еле сдержала, прикусив внутреннюю сторону щеки до боли.

— Ой, всё! Царь-сосулька в ударе! Щас, погоди, сейчас тебе будет антураж! – прошипела я себе под нос, и вместо того чтобы оправдываться, резко развернулась и побежала к огромному оконному проёму.

На подоконнике в кадке цвел какой-то невероятно нежный, сиреневый цветок с бархатными лепестками, явно чудо местной садовой магии.

— Юля, — его голос за моей спиной прозвучал, как удар хлыста, резко и коротко. — Что ты...

Я не слушала. Схватила кадку (благо, она была не такой тяжёлой, этот мир хоть в чем-то был практичен) и, прижимая к груди, потащила обратно к столу. Земля просыпалась на ковёр, оставляя за собой тёмный след. Лепестки задрожали, словно испугавшись внезапного путешествия.

Аррион смотрел на меня так, будто я окончательно и бесповоротно сошла с ума. В его глазах читалось чистейшее, неподдельное недоумение, поверх которого всё ещё плавал гнев, но уже растерянный, сбитый с толку. Но концентрация льда уже дрогнула. Иней на столе перестал расползаться, застыв в причудливых узорах. Я водрузила кадку прямо на пергаменты. Сиреневый цветок нежно качнулся.

— Вот! — выдохнула я, указывая на него пальцем, как прокурор на вещественное доказательство. — Ещё одна! Сплетня номер два! Говорят, когда ты в бешенстве, то не врагов казнишь, а любишь вот такие цветочки вымораживать! Специально ходишь по подоконникам и устраиваешь ботанический геноцид! Чтобы все знали: не перечь императору, а то и герань не спасёт! Ты представляешь? Ты — грозный император, бич врагов, и ты стоишь перед фиалкой с лицом ледяной смерти и шепчешь: «Умри, тварь цветочная, я из тебя леденец сделаю!».

Я не выдержала. Из меня прорвался тот самый сдавленный, хриплый хохот, который копился всё это время, с самого утра, с момента, когда я увидела его сломанную печать. Я смеялась, глядя на его ошарашенное лицо, на нелепый цветок на столе среди военных карт и донесений, на иней, который теперь выглядел просто... глупо. Как декорация к плохой шутке.

— Боги... — выдавила я сквозь смех, чувствуя, как слезы от смеха выступают на глазах. — Ты представляешь картину? Весь двор в ужасе замирает, а ты... ты с ледяным лицом методично обходишь покои, сеешь иней на фиалки! «Вот тебе, непокорная бегония! Получай, строптивый кактус!» Это же... это же идиотизм высшей пробы! И они в это верят! Или очень хотят верить!

Уголок его рта дёрнулся. Потом дрогнула щека, и я увидела, как под тонкой кожей зашевелилась тень, будто сдерживаемый тик. Ледяная маска не раскололась, а зацвела трещинами, как ударенное морозом окно, и сквозь эту паутину прорвалось что-то живое, человеческое — гремучая смесь ярости, невероятного оскорбления и... понимания полнейшего, сокрушительного абсурда всей этой мизансцены. Аррион медленно, почти обречённо, опустил лицо в широкие ладони, пальцы впились в виски, в темные пряди волос. Плечи затряслись.

Сперва я подумала — это тихий, яростный плач императора, доведённого до ручки. Но потом сквозь его пальцы прорвался звук. Тихий, хриплый, заглушённый. Смех. Не тот, холодный и насмешливый, что резал как лезвие. И не тот, тихий и тёплый, что был утром. Это был третий смех — глухой, почти истерический, смех полководца, обнаружившего, что его Непобедимую Армию, вымуштрованную столетиями, только что разгромил и обратил в бегство пестрый отряд шутов в носках разного цвета. Смех человека, который осознал, что его величие приравняли к садовому вредителю, и, чёрт побери, в этой формуле есть жуткая, неоспоримая логика.

Он вытер глаза резким движением большого пальца (да, именно вытер — влага от смеха блестела на длинных, темных ресницах, как роса на паутине) и посмотрел на меня. Воздух в кабинете ахнул и выдохнул разом. Иней на столе растаял почти мгновенно, оставив на темном дубе лишь причудливые мокрые узоры.

— Отвратительно, — произнёс он тихо, но теперь в его голосе не было прежней свинцовой тяжести. Была лишь усталая, чистая констатация факта, с лёгким, почти уважительным оттенком. — Ты не просто знаешь механизмы этой грязи. Ты... в них как рыба в воде. И теперь тащишь на дно меня. Со всеми моими шпилями и гербами.

Он поднял на меня взгляд. В его синих, теперь до болезненности ясных глазах не осталось ни шока, ни тени сомнения. Горела холодная, расчётливая решимость хищника, уловившего слабый, но верный, неоспоримый запах крови врага. И что-то ещё — азарт. Тот самый, дикий и безрассудный, что был у него на шпиле, когда он создавал для меня ледяную горку в пустоте.

— Значит, решено, — сказала я не спрашивая.

— Решено, — подтвердил он. Два слова, похожие на щелчок затвора перед выстрелом. — У нас есть час. И два условия. Моих.

— Решено, — подтвердил он. Два слова, короткие и твёрдые, прозвучали с той же неоспоримой чёткостью, с какой рефери отсчитывает секунды после нокдауна. — У нас есть час. Ровно. Потому что через час соберётся Военный совет по факту убийства командора. Мне придётся выйти к ним. Лично. Или моё отсутствие станет лучшим подтверждением всех слухов, которые мы собираемся запустить. Так что у нас один раунд на подготовку. И два условия. Моих.

Я насторожилась, почуяв подвох.

— Какие? Говори. Если, конечно, это не запрет на упоминание сосулек в присутствии послов.

Аррион проигнорировал подкол, его лицо стало деловым, но в уголке губ играла та самая, знакомая искорка.

— Первое: ты — главный режиссёр этой... грязной пантомимы. Я не хочу знать деталей. Я не хочу слышать, через чьё ухо и в какой именно цветочный горшок будет запущена та или иная «утечка». — В его голосе снова мелькнуло аристократическое презрение, но теперь оно было приправлено чёрным, саморазрушительным юмором. — Я просто буду... бледно-синим объектом в центре сцены. Как та твоя груша. Второе...

Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком, и на его губах расплылась та самая опасная улыбка, от которой по спине пробегали мурашки.

— ...Когда он придёт, я получаю первый удар. Магический. Пусть попробует разбить то, что, по его мнению, уже треснуло. — Он кивнул в мою сторону, и его взгляд стал ледяным и острым одновременно. — А ты... делаешь то, что у тебя получается лучше всего. Бьёшь на поражение. Физически. Чтобы у него навсегда отложилось: высокое искусство интриг проигрывает низкому искусству правого кросса. Начисто.

Мои губы сами собой растянулись в ответный оскал. В груди ёкнуло предвкушение.

— Договорились, Ваше Ледяное Величество. Люблю чёткие разделение обязанностей. Теперь насчёт твоего грима... и твоего нового, прохудившегося имиджа.

— Сначала забери это... растение с моих карт вторжения в Веланд, — прервал он, с лёгким, почти брезгливым отвращением глядя на цветок, будто тот был личным оскорблением. — И начни придумывать. Этот... великолепный маразм.

Я фыркнула, водрузила кадку обратно на подоконник (цветок, кажется, вздохнул с облегчением, и один лепесток дрогнул в знак благодарности) и вытерла руки о штаны. Время текло, песок в имперских часах сыпался неумолимо. Мы оба это чувствовали, эту новую, общую пульсацию в висках. Не просто спешка. Азарт. Как перед выходом на ринг, когда уже знаешь стратегию противника.

— Придумывать уже нечего. Всё придумано, — сказала я, подходя к одному из его готических шкафов с видом полной безучастности, будто искала там запчасти для механизма, а не разыгрывала фарс на краю гибели. — Осталось сделать. А для этого тебе потребуется... новый образ. Более... чахоточный. Вид человека, которого изнутри медленно пожирает чужая, липкая магия.

Я потянула ручку шкафа. Дверца не поддалась. Заперто. Естественно. В этом замке всё, что представляло ценность, было под замком. Или под охраной. Часто, и то, и другое.

— Грим, — бросила я через плечо, уже наслаждаясь моментом. — Бледность. Синяки под глазами. Трещинки «магического распада» у висков. У тебя такое есть в хозяйстве? Или мне бежать к Орлетте и, краснея, объяснять, зачем мне срочно понадобилась «смесь для имитации предсмертной синевы с эффектом внутреннего гниения»? Она же художник. Может, и удивится, но поймёт.

Аррион, всё ещё сидя в кресле, медленно провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него остатки того недавнего смеха и всю навалившуюся тяжесть. Его взгляд стал тяжёлым, усталым, но в глубине острым, как игла, готовой к уколу.

— В гардеробной, — сказал он наконец, не глядя на меня, а уставившись в окно, где уже вовсю пробудилось утро, слишком яркое, простое и живое для наших тёмных, витиеватых дел. — Зелёный ларец у трюмо. Слоновая кость, инкрустация серебром... безвкусно. Подарок ко дню совершеннолетия. Там... там могут быть остатки. От придворных маскарадов. — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала та самая, едкая, саморазрушительная ирония, которая всегда появлялась, когда он касался чего-то личного, давно похороненного под слоями долга. — Времен моей юности, когда подобные глупости ещё могли считаться забавой, а не тактикой выживания.

Его слова повисли в воздухе, и в возникшей паузе я смотрела на него. Просто смотрела. На этот профиль, отточенный годами власти. На тень от густых ресниц, легшую на ту самую щёку, где минуту назад дёргался мускул. Он не отводил взгляд от окна, будто там, в слепящем свете, было написано решение всех его проблем. Но я видела другое. Видела, как его горло сглотнуло один раз, медленно и с усилием, будто проталкивая не слово, а целый острый камень признания. Его пальцы, лежавшие на столе, были совершенно неподвижны, но я знала...., знала кожей, костями, какое нечеловеческое напряжение сквозит в этой каменной позе.

Он впускал меня туда.

Не в гардеробную. Не к зелёному ларцу. Не где хранились карты вторжения и указы, а в окаменевшие осколки того времени, когда он ещё не был Императором Льда. Когда он мог позволить себе безвкусицу, маскарад, глупость. Туда, куда не заходил, наверное, ни один живой человек за все эти годы. Даже он сам боялся туда входить, потому что это пахло не властью, а пылью, забвением и горьковатым привкусом того, что навсегда утрачено.

Это было больше, чем доверие. Доверие можно оказать телохранителю, поставщику информации, даже любовнице. Это была капитуляция. Молчаливая, добровольная, совершенная без единого пафосного жеста. Он отдавал мне на растерзание самое незащищённое — своего юношу, того, кого уже не существовало.

Между нами, в прозрачном, колком утреннем воздухе, повисла нить. Тонкая, как паутина, но выдерживающая вес целого мира. Нить из того самого доверия, что пахнет не шелком и не льдом, а пылью на крышке ларца, воском потухших свечей и горьковатой сладостью давно забытых вин. Она дрожала от напряжения, и одним концом была обёрнута вокруг его сжатого кулака, а другим, вокруг моего внезапно замершего сердца.

— Отлично, — наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировала, — Значит, марш в гардеробную, Ваше Бледное Высочество. Пришло время превратить тебя из грозы континента в изысканную тень былого величия. Только предупреждаю: если там, среди прочего, завалялись блёстки или стразы, я их тоже пущу в ход. Для создания эффекта «магического распада с элементами гламурного диссонанса». Зарек, я уверена, оценит такую… тотальную самоотдачу искусству. Ему такое и не снилось.

Он медленно, как бы преодолевая невидимое сопротивление, поднялся из-за стола. Движение было таким тяжелым, будто он поднимал на свои широкие плечи невидимую, невероятно тяжёлую, сотканную из унижения и надежды мантию, не императорскую, горностаевую, а мантию той новой, жалкой и смешной роли, которую ему теперь предстояло играть перед врагом и перед всем миром. Он подошёл ко мне, и на миг, всего на миг, я подумала, что он снова попытается наложить вето, найти более изящный, более достойный, более

императорский

способ сохранить лицо.

Но он лишь молча, с невозмутимым видом, протянул руку к массивной медной ручке двери, встроенной в дубовую панель.

— Идём, — сказал Аррион просто.

Не как приказ. И не как просьбу. А как констатацию неизбежности. Приглашение в новую, абсурдную и смертельно серьёзную реальность, где императору, повелителю льда и стали, предстояло позволить девчонке с чужого мира, с набитыми кулаками, раскрасить себе лицо, как ярмарочной кукле, ради того, чтобы заманить и поймать призрак.

Я шагнула следом через порог, чувствуя, как дверь смыкается у меня за спиной, наглухо отделяя мир холодных расчётов, военных карт, сломанных печатей и ледяной ярости, от мира грядущего, отчаянного, сумасшедшего фарса. Самого важного. Самого дорогого. И самого идиотского фарса в нашей с ним, такой разной и такой сплетённой теперь, жизни.

Глава 11: Краска, лёд и неприличное предложение

Дверь в гардеробную закрылась за нами с мягким щелчком. Воздух здесь был другим, не как в кабинете с его запахом власти и пергамента, и не как в спальне с её утренней, сонной теплотой. Здесь пахло кедром, холодным шёлком и едва уловимым, знакомым одеколоном, сухим, древесным, совсем как он.

Я уже была здесь. Помнила эти строгие шкафы, идеальный порядок. Но сейчас смотрела на комнату другими глазами, не как на чужую территорию, а как на совместную мастерскую по производству безумия.

Аррион прошёл к трюмо, его плечи подчёркивали неприступную линию, но в медленности движений читалось глухое сопротивление. Он остановился перед зелёным ларцом и замер. На секунду. Как перед последним рубежом, за которым уже не будет привычных стен.

Потом, будто преодолевая невидимое, давящее сопротивление, положил на крышку ладонь. Не поставил —

положил

, широко раскрытой ладонью. Жест был слишком медленным, слишком обдуманным, чтобы быть простым действием. Он был похож на молчаливую сделку. Или на прощание.

И я поняла. Поняла кожей, сердцем, всем своим нутром, привыкшим читать язык тела. Это была не подготовка реквизита. Это было нечто большее. Он не прощался. Он впускал.

Между его ладонью на потёртом дереве и моим дыханием где-то за его спиной натянулась нить. Тонкая, почти невесомая. Нить из того самого, неназываемого вслух доверия. Это было молчаливое признание:

«Познакомься. Это — я. Тот, кого здесь больше нет, но без кого не было бы того, кто стоит перед тобой сейчас.»

И в воздухе, густом от тишины и запаха кедра, я почувствовала его мимолетный, острый страх. Не страх выглядеть глупо. Страх стать чужим. Легче было бы выставить на посмешище своё тело, свою власть, даже свой лёд, чем вот это. Этот пыльный сундук с призраками мальчишки, которого он сам давно перестал узнавать в зеркале.

Но рука уже лежала на крышке. И отступать было поздно. Нить была протянута. Оставалось только ждать, порвётся она или выдержит.

Меня потянуло за ним. Не подумав, почти рефлекторно, я протянула руку и коснулась ладонью его спины, между лопаток, через тонкую ткань рубахи. Жест почти утешительный, инстинктивный —

всё в порядке. Я здесь.

Он дёрнулся. Резко. Как от удара током. Не просто вздрогнул, всё его тело напряглось в одно мгновение, спина под моей ладонью стала каменной, жилы на шее выступили. Он не обернулся, но я почувствовала, как по спине пробежала волна ледяного отторжения. Чистейший, животный рефлекс. Так рычит зверь, застигнутый на своей самой тайной тропе.

Не сейчас. Не здесь. Я еще не готов, чтобы меня трогали в этом месте.

— Напоминаю, — сказал он, не оборачиваясь, голос был ровным, но в нём стоял лёд, — Внутри нет волшебной палочки, превращающей императора в умирающего лебедя. Только хлам.

Сердце ёкнуло. Но не от обиды. От понимания. Он пытался отгородиться. Оттолкнуть. Выставить барьер из колких слов и ледяного тона. Как на ринге, когда противник закрывается, уходит в глухую защиту, прячет под щитом рук разбитое лицо. Тактика «не подпускать».

«Нет уж, мой дорогой индюк, — пронеслось у меня в голове со всей ясностью боксёрского знания, — От меня не закроешься. Не отмахнёшься. Не отыграешь в сторонку. Если ты ушёл в глухую защиту, значит, я бью по корпусу. Ломаю стойку. Заставляю открыться.»

— Мне и не нужна палочка, — парировала я, подходя так близко, что почувствовала исходящий от него лёгкий холод и запах напряжения, — У меня есть кисти, краски и полное отсутствие благоговения. Этого хватит.

Аррион молча отступил от ларца, сделав жест рукой, как бы говоря

делай что хочешь

. Крышка открылась с пыльным, протестующим вздохом. Запах ударил в нос, нечто больше, чем лаванда и воск. Запах законсервированного времени.

Слабое эхо духов, которые уже не носят, и бумаги, которая никогда не пожелтеет от солнца.

Внутри лежал не просто «хлам». Лежала история его не-императорства. Небрежно скомканные шёлковые шарфы цвета, который он сейчас никогда бы не надел — ядовито-салатовый. Пара перчаток с оторванной жемчужиной. Свиток с явно юношескими, вычурными стихами (я мельком увидела рифму «любовь — морковь» и поспешно отвернулась). Засохший цветок, приплюснутый между страницами толстой книги. И на самом верху, как насмешка, полумаска из чёрного бархата...,а под ней маленькая, грубо вырезанная из дерева фигурка единорога. У единорога был криво приклеенный серебряный рог (явно отломавшийся и починенный) и один глаз больше другого. Он смотрел в космос с глуповатым, безумным оптимизмом.

Я взяла маску. Бархат был потёртым на сгибах, но вышивка... Вышивка была детской, неумелой. Кривые серебряные звёзды, одна больше другой, лучи растопырены в разные стороны, будто звезда чихнула. Рука ребёнка или очень неуверенного в себе юноши. Это не было красиво. Это было трогательно. И от этого невыносимо личное.

Я позволила ткани скользнуть между пальцев, а другой рукой подняла единорога за рог, поймав его взгляд в зеркале. В нём читалась готовая колкость, защитная насмешка, но также и мгновенная паника:

«Нет, только не это!

Положи. На место. Сейчас же.»

.

«Так вот оно что, — промелькнуло у меня в голове с внезапной, ослепительной ясностью, — Вот откуда вся эта единорожья эпидемия. Не придворный декоратор, не дань моде. Личная, детская причуда. Он не просто хранил эту нелепую штуковину. Он её... лелеял. Чинил рог. И теперь из-за этого уродца все гобелены и потолки в этой каменной коробке усыпаны их блестящими мордами. И, боже правый, он наверняка этому страдальцу имя давал. И теперь это имя, должно быть, выбито где-нибудь на гербе мелким шрифтом. Или вышито золотом на том самом гобелене в тронном зале, где единорог похож на лошадь с острым похмельем.»

Мне вдруг дико захотелось рассмеяться. Не над ним. Над всей этой абсурдной цепочкой: кривой деревянный конёк, имперский указ «о красоте и благородстве рогатых», тонны шёлка и золота на вышивку их морд по всему замку. Это было трогательно. Неловко. Как мои первые боксёрские бинты, завязанные криво-косо. И от этого так по-человечески понятно, что даже как-то... согревало.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Был красавчиком? — спросила я, потыкав пальцем в самую корявую звезду на маске. — Или, может, ценителем прекрасного? — я легонько тряхнула деревянной фигуркой, и единорог задребезжал, словно смеясь над всем миром.

Он наконец обернулся, привычно приподняв подбородок в жесте превосходства, но в его глазах не было ностальгии, лишь сухая, отстранённая ирония к самому себе того времени. И этот жест теперь выглядел не как власть, а как попытка отгородиться, за которой явственно проступала досада.

— Был мальчишкой, который пытался быть загадочным, а вышло просто смешно,— он быстрым движением забрал у меня единорога и швырнул его обратно в ларц, где тот звякнул о дно. — И у которого был дурной вкус в сувенирах. Делай, что должна. Без сентиментов.

«Без сентиментов», — мысленно повторила я, глядя, как он, хмуря брови (от смущения, а не от гнева, я уже научилась это различать), отворачивается к табурету, — Отлично. Значит, будем работать с фактами.

Факт первый: у императора в детстве был кривой единорог, которому он явно дал имя и чинил рог. Факт второй: ему до сих пор стыдно за это, и он милый, когда хмурится, пытаясь это скрыть. Факт третий и основной: сейчас этого милого, смущённого владельца кривого единорога надо сделать бледным и разбитым, как ту фигурку, что он только что зашвырнул в угол ларца. Рога ломать, конечно, не буду (пока что), но фигас под глазом — святое дело.

Приступаем.

Взяла первую кисть — плоскую, щетину пошире, для основы. Осмотрела его лицо при свете лампы. С чего начать? С главного. С цвета живой плоти, который нужно убить. С белил. Окунула кисть в густую, холодную пасту. Порядок действий ясен. Сначала — основа. Отсечь всё лишнее. Прикоснулась кистью к его виску.

— Холодная, — констатировал Аррион, не двигаясь.

— А под твоей кожей... будто кипит лёд, — поправилась я, растягивая прохладный крем. — Знаешь, как замёрзшее озеро перед тем, как треснуть? Всё тихо, всё холодно, а внутри — давление. Это твоя магия так нервничает?

— Это не магия, — пробурчал он. Голос был низким, прижатым к земле, почти стыдливым. — Это я. Мои нервы. Последний раз мне что-то рисовали на лице, когда мне было семь. Зелёный дракон на детском празднике. Кончилось истерикой нянек и ванной со льдом.

Я фыркнула, но не отвлеклась. Взяла тонкую кисть для теней. Чтобы нанести её правильно, мне пришлось встать ещё ближе, между его коленями, почти касаясь его грудью. Мой взгляд скользнул по его лицу. Я видела всё: мельчайшие морщинки у глаз, не от возраста, а от привычки щуриться, оценивая; идеальную линию носа, которую в его мире, наверное, считали аристократической; упрямый изгиб губ, сейчас плотно сомкнутых, будто сдерживающих не то вздох, не то проклятие. Его дыхание, ровное и глубокое, обжигало кожу на моём запястье.

Работа требовала концентрации. Абсолютной тишины в голове. Но тишина сейчас была другой, не пустой, а густой, заряженной, как воздух перед грозой, когда каждая молекула трещит от статики. Наполненной тем, что он только что сказал. И тем, что я о нём теперь знала.

«Ну что ж, — подумала я, ощущая под пальцами напряжение его кожи, — Раз уж пошла такая пьянка…»

Кисть двигалась почти сама, а где-то на задворках сознания, в той самой тёмной кладовке памяти, куда я редко заглядывала, зрело воспоминание. Не картинка, а клубок ощущений: запах школьного туалета, едкий вкус страха на языке, липкость размазанной туши на щеках.

— Знаешь, — начала я, и мой голос в этой особой тишине приобрёл странную, доверительную мягкость, — В первый раз в жизни я накрасилась не для праздника. А для драки. Мне было десять.

Под кистью его кожа оставалась неподвижной, но я почувствовала, как его взгляд, до этого рассеянно блуждавший где-то в отражении, резко сфокусировался на моих руках. Не на лице в зеркале. На моих пальцах, держащих кисть. Внимание. Острое, живое, снятое с внутренних переживаний и перенесённое на меня.

— Одноклассник, здоровенный, как молодой бык, сказал гадость про мою сестру, — продолжала я, смешивая на палитре синий и фиолетовый для «синяка». — Я знала, что не смогу его победить. Но думала… если буду выглядеть страшнее…

Его дыхание, до этого ровное и неглубокое, замерло на вдохе. Будто он сам, на миг, перестал дышать, слушая. Потом выдохнул, медленно, с лёгким, едва слышным свистом сквозь сомкнутые зубы. Звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду.

— Я стащила у сестры тушь и ярко-алую помаду. В школьном туалете разукрасила себя. Полосы на щеках, как у дикаря с картинки. Тушь размазала под глазами. И губы — кроваво-красные. Я думала, выгляжу как воин-амазонка. Как Зена — королева воинов, мой детский кумир. Я даже попыталась изобразить её боевой клич, но вышло хрипло и нелепо, потому что боялась, что услышат из соседней кабинки.

Я наклонилась ещё ближе, чтобы провести тонкую линию «трещинки» у виска. Наш лоб почти соприкоснулся.

— А на деле получилась… как кукла злого клоуна, которую побили. Я выкатилась к нему из туалета. Вся такая… пёстрая и надутая. Он посмотрел, — я почувствовала, как под моей кистью его скула на мгновение смягчилась, — И завизжал от смеха. Высоко, истерично, как гиена.

«Ого! — выдохнул он, вытирая слёзы. — Сестра-то у тебя задохлик, а ты, я смотрю, полная психа! Настоящий, блин, семейный подряд!» Потом он сделал вид, что боится, зажмурился и закричал: «Ой, страшная! Не бей!» — и снова заржал уже вместе со своими приятелями. А потом толкнул. Не сильно, но неожиданно. Я шлёпнулась в лужу. Грязная, холодная вода мгновенно пропитала колени, въелась под ногти.

— Пока я пыталась отплеваться от грязи, один из его дружков швырнул мой портфель на ближайшее дерево. Он застрял между веток, и тетради посыпались вниз, как белые птицы, пачкаясь в той же луже. Вслед за ними выскользнула и упала в грязь косметичка сестры, та самая, бархатная, с вышитой розой. Главный засранец, тот самый, что всё начал, наступил на неё сапогом и раздавил.

Я замолчала, нанося последний штрих на его вторую скулу. Аррион сидел совершенно неподвижно, но это была уже не прежняя скованность. Всё его существо, каждая мышца, казалось, замерли, чтобы не спугнуть ни одного слова. Тишина в комнате стала густой, тяжёлой, налитой смыслом только что сказанного, как бульон, в котором сварили всю боль десятилетней давности.

В его глазах, пристально смотрящих куда-то сквозь меня, в прошлое, мелькнуло не сочувствие, а жёсткое, мгновенное узнавание. Узнавание того самого вкуса детского бессилия и публичного позора. Его челюсть резко сжалась, напряглись жвалы, и на миг по комнате пробежал ледяной ветерок, заставивший пламя в лампах дрогнуть. И тогда его рука, та самая, что до этого лежала на колене, сжатая в кулак, медленно разжалась. Поднялась. И тёплая, тяжелая ладонь легла мне на бедро, чуть выше колена, не как обладание, а как якорь, брошенный в бурю общего воспоминания.

— И что… — его голос был низким, хриплым от сдержанного чувства, — Что было дальше? После того как… он раздавил?

— Пришла домой. Вся в ссадинах и в слезах, от которых вся эта дурацкая раскраска поплыла ещё страшнее. Отец увидел. Не стал ругать. Молча усадил на табурет в прихожей, взял грубую тряпку, смоченную в чем-то едком, что пахло его мастерской, и оттёр мне лицо. Больно было. Кожа горела. Потом он посмотрел на меня, и сказал: «Хочешь, чтобы тебя боялись не из-за раскраски, а из-за того, что ты можешь? Пойдём, покажу, как это делается».

Я отложила кисть и взяла его за подбородок, мягко повернув его лицо к себе. Мы оказались нос к носу. В его синих глазах не было уже ни ледяного блеска, ни ярости. Была глубокая, сосредоточенная тишина, в которой что-то старое и каменное наконец рассыпалось в пыль.

— На следующий день он привёл меня в зал. Вонючий, тёмный, пропахший потом и старой кожей. И сказал: «Вот твой настоящий грим. Кровь из носа. Соль пота на губах. И знание, куда бить. Всё остальное для тех, кто смотрит по сторонам, — я провела большим пальцем по его теперь уже бледной щеке, смазывая границу «синяка». — Мы сейчас красим тебя, Аррион, для одного зрителя. Чтобы он увидел этого побитого клоуна и рассмеялся. Чтобы решил, что ты размазанная помада. А всё, что важно, твой лёд, твоя хватка, твой расчёт..., останется здесь, — я приложила ладонь к его груди, прямо над сердцем, чувствуя под тканью рубахи ровный, сильный стук. — Спрятано. Пока он будет ржать, ты приготовишь удар. Который выбьет из него все зубы и заодно высокопарные речи.

Аррион долго не отвечал. Он просто смотрел на меня. И в его взгляде что-то переломилось, растаяло и стекло вниз, сняв каменную маску с его черт. Он медленно, очень медленно выдохнул. В этом выдохе ушло всё — вся ярость, всё сопротивление, вся горечь от необходимости этой лжи. Его плечи опустились не от слабости, а от снятия тяжести, будто с них сняли невидимый плащ, сотканный из ожиданий целой империи.

Спина потеряла стальную прямоту, став просто прямой. Он смотрел на своё разукрашенное отражение, и в его глазах не было отвращения. Был холодный, ясный расчёт, и под ним слой странной, почти неуловимой благодарности.

Он кивнул. Один раз. Коротко и ясно. Принятие. Не плана. Принятие моих слов. И чего-то большего, что стояло за ними.

— Спасибо, — тихо сказал он, и это прозвучало не как формальность, а как признание, вырвавшееся из самого сердца.

— За что? — спросила я, чувствуя, как что-то ёкает под рёбрами.

Уголки его губ дрогнули в той самой, чуть усталой, но настоящей улыбке, которая делала его лицо вдруг молодым и беззащитным.

— За то, что залезла тогда в ту дурацкую коробку.

Из меня вырвался короткий, хриплый смешок.

— Ну ты даёшь, индюк. Вечно у тебя комплименты как пинки под зад. Спасибо, что принесла себя на блюде с бантиком, очень удобно.

— Именно так, — улыбка стала шире, открытой и по-настоящему тёплой, растопив последние остатки искусственной бледности на его лице. — Самый ценный и неудобный подарок в моей жизни.

Его рука, лежавшая на колене, разжалась, скользнула вниз и крепко, почти по-хозяйски, обхватила мою ногу чуть выше щиколотки. Пальцы, длинные и уверенные, обвили мою лодыжку. От этого простого захвата по коже пробежала волна тепла, смешанная с дрожью.

— Аррион.

— М? — он приподнял бровь, и в уголке его искусственно осунувшегося рта заплясала тень усмешки.

— Ты мешаешь художнику.

— Я? Ни в коем случае. Просто проверяю, не онемели ли у тебя ноги от такого прилежного стояния. Ищу точку опоры. Чисто из человеколюбия. А то упадёшь, и кто же тогда доведёт до совершенства мой предсмертный вид? Останусь я на полпути к загробному миру, с одним синяком и кривой трещиной на виске. Непорядок.

Я ткнула ему в лоб кончиком губки, оставив мокрое пятно. Капля замерла на его идеально нарисованной бледности, как слеза.

— Вот твоя точка опоры. Сиди смирно, Ваше Хрупкое Величество.

Он засмеялся, не хрипло, а низко, грудью, и этот звук был живым и тёплым, как первое пламя в очаге после долгого холода. Смех сообщника. Смех человека, который нашёл в этой грязи своего партнёра. Но руку не убрал. Наоборот, его большой палец начал медленно водить по внутренней стороне моей лодыжки, выписывая невидимые руны, от которых мурашки бежали вверх по икре.

Шероховатость его кожи, привыкшей сжимать рукоять меча и свитки указов, странно контрастировала с нежностью движения. Отвлекающе-нежными, нарушая все границы личного пространства, которые в этой комнате и так были стёрты в пыль.

— Если у меня дрогнет рука, — предупредила я, выводя тончайшую сетку «лопнувших капилляров» у крыльев носа, — У тебя будет не трагический упадок, а клиническая картина аллергии на власть. Тебя устроит такой сюжетный поворот?

— Мне нравится, как у тебя сосредотачивается взгляд, когда тебя дразнят, — лукаво сказал Аррион, и пальцы двинулись чуть выше, к внутренней стороне бедра. Его прикосновение сквозь тонкую ткань штанов было как электрический разряд, жгучим и точным, — Глаза сужаются, губы поджимаются в тонкую ниточку… Ты выглядишь, как хищница, которую отвлекли от добычи. Это возбуждает.

Я отложила всё. Кисть с тихим стуком упала на палитру, разбрызгав капли синего и фиолетового. Взяла его за подбородок обеими руками и наклонилась так близко, что наши дыхания смешались. Он не моргнул. Его синие глаза смотрели на меня без тени раскаяния, только с весёлым, тёплым вызовом. В них отражалось моё лицо.

— Ещё одно движение, — прошептала я, чувствуя, как его дыхание, пахнущее мятным чаем и чем-то неуловимо металлическим, обжигает мои губы, — И я нарисую тебе не трагические морщины, а веснушки. И рыжие брови. И приклею бороду из шерсти того самого гобеленного единорога. Сделаю тебя главным героем комедийного фарса о пастухе, который случайно стал императором и теперь не знает, как объяснить придворным, почему от трона пахнет сеном.

— Звучит многообещающе, — его губы растянулись в ту самую, опасную и притягательную ухмылку. Он приоткрыл рот, будто собираясь что-то сказать...

И я на миг увидела идеальный ряд белых зубов. Но вместо слов он лишь выдохнул, долгий, смиренный выдох, в котором капитуляция смешалась с вызовом. Его пальцы разжали хватку на моём бедре, скользнули вниз и легли просто на колени, приняв нейтральную, почти образцовую позу.

— Но я верю в твой перфекционизм. И в то, что ты не захочешь портить такую… выразительную работу.

Молчание повисло между нами, густое и сладкое, как мёд. Мы оба знали, что дуэль закончилась вничью. Он отступил, но не сдался. Я одержала верх, но не использовала его. Теперь надо было заканчивать начатое.

Я вздохнула, сдаваясь, но на сей раз не его настойчивости, а этой новой, тихой договорённости между нами, и вернулась к завершающим штрихам. Наклонилась совсем близко, чтобы нанести лёгкую «испарину» на его лоб смесью глицерина. Наши лица были в сантиметрах друг от друга. Я чувствовала его взгляд на своей коже, как прикосновение. Он изучал каждую мою ресницу, каждую веснушку, разбежавшуюся по переносице, следя, как кончик моего языка от напряжения появляется между губ.

И в этой тишине, густой от сосредоточенности и общего дыхания, меня вдруг пронзила мысль, холодная и ясная, как удар колокольчика:

слишком тихо

. Слишком покорно. Это не мир. Это перемирие. А у любого перемирия, особенно с ним, есть срок годности — примерно до того момента, как противник окажется в зоне досягаемости.

И его нейтралитет, так красиво демонстрируемый сложенными на коленях руками, дал сбой. Громкий, решительный и совершенно беспардонный.

Императорские руки обхватили мои бёдра, крепко и властно, впиваясь пальцами так, что сквозь ткань я почувствовала обещание синяков — его личных, настоящих. И прежде чем я успела издать звук, он притянул меня к себе и прижался губами к моему животу, прямо ниже ребер, через тонкую рубашку. Тёплое, влажное, шокирующе интимное прикосновение. Не поцелуй. Печать. Не императорская на воске. А живая. На плоти. Утверждение жизни прямо поверх того места, где клокотал страх перед смертью, которую мы затеяли.

Сердце у меня в груди пропустило удар, замерло, а потом заколотилось с тройной силой. Из меня вырвался не визг, а сдавленный звук, нечто среднее между смешком и стоном. В горле пересохло, а низ живота сжало горячей, тягучей волной желания, сметающей в пыль все мысли о планах, Зареке и предстоящем спектакле. На миг во вселенной остались только эта точка под ребрами, прожигаемая его губами, и тихий, дикий восторг от того, что даже здесь, на краю пропасти, он нашел способ напомнить: мы живы.

— Ар-ри-он, чёрт тебя дери! — выпалила я, чувствуя, как по щекам разливается жар.

Он оторвался, глядя снизу вверх. На его теперь идеально «угасающем» лице сияла самая настоящая, бесстыдная, мальчишеская ухмылка победителя.

— Просто проверял, не забыла ли ты дышать, художник, — сказал он непорочным тоном, но низкий, бархатный подтекст в его голосе выдавал истинные намерения. — Живот работает. Тёплый. Живой. Всё в порядке. И, кстати, весьма… отзывчивый. Я сделал пометку.

В воздухе запахло озоном, как перед грозой, а моя кожа заныла лёгким, знакомым холодком. Его магия, вырвавшаяся на миг из-под контроля, ответила на мой внутренний трепет, завершив этот опасный, волшебный круг: его прикосновение – моя реакция – его бессознательный, ледяной ответ. Физика и магия, сплетённые воедино.

Я посмотрела на него. На этого могущественного мага, повелителя льда, который только что был сгустком ярости, а теперь сидел с моими красками на лице, ухмыляясь, как сорванец, укравший яблоки. И почувствовала, как смех, чистый, безудержный, снимающий все остатки напряжения, поднимается из самой глубины и вырывается наружу.

— Ты совершенно невозможен, — засмеялась я, опускаясь перед ним на колени, чтобы быть на одном уровне.

Поза, в которой я обычно оказывалась перед противником на ринге после нокаута. Но сейчас это был не триумф — это была точка равновесия. Нашей общей высоты. Мои колени упёрлись в холодный пол, но мне было жарко. Я положила ладони ему на колени, чувствуя под ними упругие мышцы. Аррион слегка откинулся назад, как бы давая пространство, но его колени под моими ладонями непроизвольно разомкнулись чуть шире, бессознательный жест принятия, открытости.

— А ну-ка, дай сюда свою предательскую рожу. Надо подправить, куда-то весь пафос сбежал, осталась только наглая физиономия.

Он охотно подставил лицо. Но теперь его глаза светились не ледяным блеском власти, а живым, тёплым огнём, который растопил последние остатки маски «умирающего титана». На миг он снова стал просто человеком. Тем, кто способен бояться, стыдиться и… смеяться над собой, если рядом есть тот, кто понимает.

Я замерла, глядя на эту внезапную, неприкрытую уязвимость в его глазах. И прежде чем мысль успела догнать действие, я потянулась к нему и коснулась его губ своими. Легко. Коротко. Почти неслышно. Не для страсти. Для молчаливой клятвы. «Я здесь. Я вижу. Мы вместе в этом безумии».

Его губы под моими были неподвижны от неожиданности. Прохладные. С едва уловимым привкусом мятного чая и чего-то горьковатого, как шоколад с высоким процентом какао. Потом они дрогнули, раскрылись, и он ответил. Его рука поднялась, коснулась моей щеки, большой палец провёл по скуле, жест бережный, вопросительный.

Я приоткрыла рот чуть шире, позволив нашему дыханию окончательно смешаться. Кончик его языка коснулся моего, сначала просто касанием, потом скользнул вдоль. Вкус стал сложнее: мята, горький шоколад и теперь — я. Солоноватый привкус моей кожи, следы утреннего чая. Мы двигались неторопливо, без спешки, словно заново открывая друг друга. Не было той яростной борьбы за контроль, что была в гроте. Было тихое, сосредоточенное единение. Когда он слегка прикусил мою нижнюю губу, по спине пробежала знакомая дрожь, но сейчас она была мягче, глубже, отдаваясь не спазмом в животе, а спокойной теплотой где-то в районе грудной клетки.

Когда мы разомкнулись, лоб к лбу, в тишине комнаты звенело только наше прерывистое дыхание. И тогда я не только почувствовала, но и увидела.

От наших губ, соприкасавшихся в почти невесомом поцелуе, на миг повеяло лёгкой, искрящейся дымкой. Не инеем, а чем-то вроде холодного сияния, нашего общего выдоха, в котором его магия льда встретилась с моим горячим, человеческим паром и создала крошечное, мгновенное северное сияние, видимое лишь нам двоим в полумраке комнаты. Оно погасло быстрее, чем успело рассеяться, оставив на сетчатке лишь призрачное свечение.

Его глаза, теперь совсем близко, были тёмными, почти чёрными от расширившихся зрачков. В их глубине, как в тёмной воде, ещё колыхались отблески той самой, только что угасшей, магии. Он медленно моргнул, и в его взгляде, ещё влажном от только что случившейся близости, вспыхнула знакомая хитрая искорка. Уголок его рта дрогнул.

— Такой грим мне нравится, — произнёс Аррион тихо, его голос был низким, хрипловатым от поцелуя. — Он... располагает к продолжению. Куда более приятному, чем имитация агонии.

— Иди ты, — фыркнула я, но уже с улыбкой, отводя взгляд и снова берясь за кисть, — Твой грим поплыл, индюк. Сейчас доведу до ума твой предсмертный хрип, а там... посмотрим, что у нас там по расписанию после «кончины монарха».

Только после этого я поправила грим, стёрла следы своего испуга и смеха с его лба. Мои движения стали медленнее, почти нежными. Это уже не был просто спектакль. Это стало ритуалом. Нашим.

Под подушечками моих пальцев его кожа была горячей. Не от лихорадки — от жизни, от того самого адреналина и смеха, что бушевали в нём минуту назад. И он, замечая эту смену темпа, не дёрнулся, не съязвил. Просто позволил.

— Готово, — наконец сказала я, отодвигаясь. — Взгляни.

Он медленно повернулся к зеркалу. И снова пауза. Тот долгий, пристальный взгляд на незнакомца в отражении. Но теперь в уголках его искусственно осунувшихся губ играла тень той самой ухмылки, что он только что дарил мне. В зеркале наши взгляды встретились — его, пристальный и оценивающий, и мой, затаивший дыхание.

— …Отвратительно убедительно, — сказал Аррион, но теперь в его голосе не было горечи. Было тихое, почти уважительное признание.

Его взгляд скользил не по синякам, а по границе, где моя краска встречалась с его кожей, по неестественному провалу щёк, который я создала тенями. Он оценивал не грим. Он оценивал искусство иллюзии, в котором теперь был соавтором. Я кивнула, всё ещё глядя на него, на этого странного двойника, которого мы только что создали.

— Теперь сцена, — сказала я тише, переходя на профессиональный, но уже не отстранённый, а скорее, деловой тон соучастника. — Ложись. И помни про хрип: не булькающий, а сухой. С надрывом, который обрывается, будто не хватает сил даже на кашель. Как будто ты пытаешься откашлять осколки своего былого величия, а они царапают изнутри.

Он поднялся с табурета. И началось превращение. Словно невидимый режиссёр щёлкнул хлопушкой. Плечи его ссутулились не просто, а обвально, будто кости теряли жёсткость. Голова поникла, шея стала тонкой и хрупкой на вид. Он сделал шаркающий шаг к двери в спальню, и это был шаг старика, из которого ушла вся сила. На его лице не осталось и следа нашей минувшей близости или смеха. Только пустота угасания. Он взглянул на своё отражение в зеркале боковым зрением, и в глазах нарисованного страдальца не было ничего. Полная, леденящая пустота.

И только уже берясь за ручку двери, он наполовину обернулся. Его взгляд нашёл меня в зеркале. И в этой пустоте, на самое короткое мгновение, вспыхнул, тот самый живой огонь, тёплый и ясный. Секретный знак. Только для меня. Тот же огонь, что горел в нём после моего неожиданного, тихого поцелуя. Молчаливое эхо нашего ритуала, спрятанное в самой сердцевине лжи.

— Как репетиция? — выдохнул он уже не своим, а чужим, рассыпающимся на части, голосом.

И, не дожидаясь ответа, вошёл в спальню, мягко прикрыв дверь. Через мгновение оттуда донёсся тот самый, идеально поставленный, сухой, надрывный кашель.

Я осталась стоять посреди гардеробной, прикасаясь пальцами к губам, на которых горел след его смеха и этой внезапной, выстраданной нежности. Сквозь слой театральной грязи на его лице и на моих руках пробилось что-то настоящее. Простое. Смешное. Наше.

Опустила взгляд на свои руки. Пальцы, испачканные в белилах, синей и фиолетовой краске. Этими же руками через час, может быть, придётся сжимать кулак. Я сжала их, почувствовав под краской память, о тепле его ладони на моём бедре, о влажном прикосновении его губ к животу, о том огне в его глазах в последний миг.

«Знание, куда бить», — вспомнились отцовские слова. Теперь я знала, куда бить Зареку. И, что важнее, знала, что защищала. Не трон. Не империю. А этого невозможного человека, который научился смеяться, позволив мне раскрасить себя в клоуна.

Кашель за дверью спальни оборвался, оставив в гардеробной гулкую, зловещую тишину. Тишину, которую тут же взорвали два звука: моё собственное, тяжёлое дыхание и настойчивый, глухой стук крови в висках. Такой же ровный и неумолимый, как отсчёт секунд перед гонгом. Десять. Девять. Восемь.

Воздух, ещё минуту назад пахнувший кедром, его кожей и нашим общим, сдавленным смехом, теперь отдавал горьковатым привкусом лжи и театрального клея. Пахло спектаклем. И пора было выходить на сцену.

Мне понадобилось несколько глубоких, шумных вдохов — не для успокоения. Это был разгон перед прыжком. Сброс лишнего веса. Я мысленно сдирала с себя кожу человека, который только что дрожал от его прикосновения. Снимала перчатки с бархатной подкладкой чувств. И натягивала жёсткую, потную кожу тактички, готовой устроить адский переполох. Надевала капу. Застёгивала шлем. Выход на ринг — это всегда холодный мандраж и горячая решимость. Сейчас будет то же самое, только зрителей — весь чёртов замок, а противник — их собственная вера.

Резко встряхнула головой, будто отряхиваясь от липкой паутины нежных и опасных мыслей, и, оттолкнувшись от косяка, толкнула дверь обратно в кабинет.

Аррион стоял у огромного окна, спиной к комнате, но не в своей привычной позе властелина, созерцающего владения. Он стоял согнувшись, одна рука беспомощно опиралась ладонью о холодное стекло, будто только эта хрупкая преграда отделяла его от падения в бездну. Утренний свет, беспощадно ясный и прямой, лился на его загримированный профиль, делая «мраморную бледность» почти просвечивающей, а «синяки» под глазами зловеще глубокими, как провалы в иной, страдальческий мир.

— Ну что, Ваше Угасающее Величество, — сказала я, и мой голос в каменной тишине прозвучал нарочито громко, почти грубо, — Готов к овациям? Или хотя бы к тихому, благочестивому шипению «мы скорбим, ваше величество, и уже присматриваемся к ценам на

траурную мишуру и катафалки.

Он медленно, будто каждое движение давалось ценой невероятных усилий, повернул голову. Его взгляд был намеренно туманным, расфокусированным, идеальная игра на пустоту. Но я-то знала, что за этой пустотой. Там сидел тот самый парень с кривым единорогом и ухмылкой вора, укравшего у мира всю свою боль. И он смотрел на меня оттуда. Прямо в глаза.

— Надеюсь, — прошептал Аррион голосом, в котором хрипотца боролась с привычной иронией, — Что твоё мастерство сочинять истории на ходу не уступает мастерству превращать императоров в нечто среднее между вымоченным в рассоле привидением и перезрелым сливовым джемом. Иначе, кошечка, этот наш спектакль станет самым коротким, позорным анекдотом в моей многострадальной династии.

— Расслабь свои нарисованные морщины, индюк. Я сейчас покажу тебе высший пилотаж в жанре «случайная, но очень убедительная правда». Ты тут побледнеть ещё для верности. Подумай о высоком. О бренности бытия. О тщете мирской власти… Или, если не тянет на философию, — я бросила на него искоса взгляд, — Просто мысленно пересчитай свои годовые налоги с Веланда. Должно помочь. От одной мысли о деньгах у любого аристократа проступает на лице благородная, смертельная бледность.

И, не дав ему и шанса на возражение, я выскользнула из его покоев, оставив его в роли угасающего владыки.

Первым делом — мои покои. Я влетела туда, и дверь, хлопнув, едва не снесла с ног Лиру. Она стояла на цыпочках перед полкой, сдувая невидимые пылинки с того самого шлема-грифона. Позолоченное, некогда нелепое украшение теперь сияло, как святыня. На её лице было выражение не служанки, а хранительницы артефактов, оберегающей самую ценную реликвию.

— Лир! — я схватила ее за плечи, обернув к себе. — Отставить ревизию военных трофеев! Сейчас нужна не реставрация, а диверсия. Твой звёздный час. Ты готова стать первоисточником самой сочной сплетни в истории этого каменного мешка?

Лира аж подпрыгнула, инстинктивно прикрыв шлем ладошкой, будто защищая его от моих бурных новостей. В её карих глазах мелькнул испуг, потом привычное беспокойство, а там, в глубине, уже разгорался тот самый огонёк азарта, который я в ней так ценила. Она не была дурочкой. Она знала, что со мной её жизнь превратилась из размеренного ритуала подачи чая в непрерывный аттракцион невиданной щедрости.

— Юля... — прошептала она, и в её голосе теперь явно звучала паника, смешанная с обречённостью. — Что? Что... случилось? — она вздохнула так глубоко, что её чепец пошатнулся. — Только не говори, что опять покушение... Или что император опять взорвал... ну, не взорвал, а заморозил что-то непоправимое?

— Никто ничего не взрывал и не замораживал, — успокоила я её, держа за плечи. — Точнее, не в этот раз. Но нам нужно, чтобы все думали, что с ним случилось нечто... леденяще-горячее. И я знаю только одного человека, чьё слово, сказанное шёпотом на кухне, к полудню станет указом для всей прислуги. Это ты.

Она выпрямилась, забыв про шлем. В её позе появилась та самая, знакомая мне по прошлым «операциям», сосредоточенность.

— Что нужно? — спросила она просто. Никаких «зачем» или «почему я». Только суть. Это было дорогого стоит.

— Беги на кухню. К травнице Агате. Или к той, что сушит травы у печи и крестится, когда мимо проходит стражник с секирой. К самой боязливой и болтливой. И скажи ей…

Я сделала паузу для драматизма, понизив голос до конспиративного шёпота.

— …что императору срочно нужен отвар. От «внутреннего ледяного огня».

Лира медленно кивнула, запоминая.

— Скажи, что видела сама. Как с него валит пар. А кожа холодная, как мрамор склепа. Что он

холодеет изнутри

, но при этом у него жар и бред. Говори тихо. Дрожи. Сожми в руке крестик, если надо. И — главное! — брось это и сбеги. Не давай вытянуть из себя подробности. Пусть её фантазия додумает остальное.

Лира зажмурилась на секунду, прокручивая инструкцию в голове. Когда открыла глаза, в них читалась уже не тревога, а решимость отличницы, получившей сложное, но интересное задание.

— Пар… холод изнутри… горячий бред… — повторила она. — Поняла. Запустить слух через Агату..., он разойдётся по всему штату прислуги к полудню. А оттуда к мелким чиновникам, а там и до ушей… тех, кого нужно...

Она умно не назвала имя Зарека, но мы обе понимали, о ком речь. Она была не просто посыльной. Она анализировала. Я не могла сдержать ухмылку.

— Именно. Ты не просто бегаешь с поручениями. Ты стратег информационной войны.

Теперь сделай это так, чтобы у Агаты аж варенье с полки упало от твоего шёпота, — я похлопала её по плечу, — И помни: твой испуг — наше главное оружие.

Лира вдохнула так, будто набирала воздух для нырка, и резко выдохнула всю свою нерешительность одним выдохом. Одним движением поправила чепец, уже не как украшение, а как часть рабочего обмундирования, и бросилась к двери. Уже почти переступив порог, она резко обернулась.

— Юля?

— Да?

— А он… , император… с ним всё в порядке? По-настоящему?

Вопрос был тихим, но в нём звучала вся глубина её преданности, не только мне, но и тому, кто стал для неё не просто повелителем, а частью нашего общего, безумного мира.

— Пока держится, — ответила я честно. — Но чтобы стало лучше нужна твоя помощь.

Этого было достаточно. Её лицо просветлело. Она кивнула — коротко, решительно, и её взгляд скользнул вглубь комнаты, к углу, где стояла боксёрская груша. На губах дрогнула странная, виновато-деловая ухмылка.

— Ладно. Тогда я побежала. И…Юля..., — она понизила голос до шёпота, будто сообщая ещё одну государственную тайну, — …сковородку я на кухню так и не унесла. Она там, за твоей грушей. Ну, на всякий случай. Мало ли что.

И, не объясняя, какой именно «случай» она имеет в виду (то ли внезапный голод, то ли необходимость дать кому-то по голове), она сорвалась с места и исчезла в коридоре.

Я осталась одна, глядя на пустой дверной проём. За ним — гулкая тишина спящего замка. Сейчас она взорвется. Отлично. Первая мушка запущена в паутину. Теперь — визуальная составляющая.

Мысленно представила ту самую тяжёлую чугунную сковороду, припрятанную в углу за боксёрской грушей. Не артефакт, не трофей, а обычная, пригоревшая сковородка. И почему-то именно от этой мысли стало спокойнее и веселее. Если у Лиры в голове уже есть план, куда девать кухонную утварь в случае апокалипсиса, значит, с нашим общим безумием всё в порядке.

Что ж, пора.

Сделала последний лубокий вдох, будто перед выходом на ринг. А потом рванула с места, как спортсмен на короткую дистанцию. Мои практичные сапоги на низком каблуке гулко и чётко забили дробь по отполированным веками каменным плитам. Это был не просто бег — это было несущееся воплощение тревоги, материализованный крик «SOS».

Я летела мимо ошеломлённых стражников у дверей, их лица мелькнули размытыми пятнами, смахнула локтем с узкого столика высокую, аляповатую вазу с орхидеями. Та с душераздирающим звоном разбилась о пол, рассыпав керамические осколки и шёлковые лепестки прямо под ноги.

Только тогда я вдохнула полной грудью и разрубила эту тишину своим голосом, нарочно сорванным на отчаянный, пронзительный крик:

— ЛЕКАРЯ! СРОЧНО ЛЕКАРЯ К ИМПЕРАТОРУ! КАРАУЛ! ВСЕХ, КТО МОЖЕТ ХОДИТЬ, СЮДА!

Эффект был мгновенным и сокрушительным, как удар тараном. Двери по обеим сторонам коридора начали распахиваться с тревожной частотой. Из них высовывались перепуганные, недоспавшие, не успевшие причесаться лица служебного люда — бледные, со следами подушек на щеках, с открытыми ртами. Их глаза, круглые от непонимания и страха, провожали мою несущуюся фигуру. Я сеяла за собой хаос, как ураган сеет обломки, и это было прекрасно.

— ВЫ! — мой палец, прямой и обвиняющий, ткнул в двух ближайших стражников в синих плащах, из нового, «проверенного» после истории с доспехами состава, — ТАЗЫ! БЫСТРО! ЛЁД! ВСЁ, ЧТО СМОЖЕТЕ НАЙТИ ХОЛОДНОГО! В ЕГО ПОКОИ! НЕСИТЕ КАК МОЖЕТЕ! СРОЧНО!

Они, не задавая лишних вопросов (благословенна военная дисциплина), бросились выполнять, их латы громыхали в такт безумному скачку.

Паника, которую я посеяла, уже начинала бродить, как дрожжи. Но для полной убедительности хаосу не хватало символа. Ужасу — лица. Нашей лжи требовалось неопровержимое, отвратительное, осязаемое доказательство, которое можно пощупать и обнюхать. И я знала, где его взять.

Я метнулась обратно в спальню Арриона, захлопнув дверь и на миг оказавшись снова в нашей тихой, наполненной общим знанием, реальности. Он сидел в кресле, но уже не изображал предсмертные муки, а смотрел на меня с холодным, хищным любопытством.

— Ты забыла сказать паролем, — заметил он, ухмыляясь, и в уголке его рта заплясала та самая, знакомая, опасная искорка.

— Очень смешно, — отрезала я, окидывая взглядом комнату, скандируя пространство. Мне нужно было что-то… что-то идеальное. Мой взгляд скользнул по камину, по столу, выискивая остроту, символ, ключ... и… зацепился.

На столике у его кровати стоял хрустальный графин с водой и массивная, тяжёлая серебряная чаша для умывания. Идеально. Вода в графине была кристально чистая, нетронутая. Чаша глубокая, с высокими стенками, чтобы ничего не расплёскивалось.

— Ага, — сказала я и направилась к столику, шаг твёрдый, как приговор.

Моя рука сама потянулась к массивной чаше. Серебро чаши под моими пальцами было холодным, почти как его кожа утром.

— Эй, — Аррион приподнялся в кресле, тень тревоги скользнула по его разукрашенному лицу. — Это моя любимая чаша. Её делали гномы Ущелья Плача три года.

— Теперь это наше лучшее оружие, — парировала я, хватая графин, хрусталь отдал в ладонь коротким, ледяным уколом.

Резким движением я наклонила его, и вода хлынула в чашу не тонкой струйкой, а солидным, тяжелым потоком. Она заполнила чашу почти до краёв, и в её внезапно ожившей, дрожащей поверхности застыло отражение: искорёженное пламя и его лицо, ставшее теперь вещественным доказательством нашего заговора.

— Ты понимаешь, — тихо произнёс Аррион, наблюдая, как я поднимаю теперь полную, тяжёлую чашу, — Что теперь ты официально украла у императора и воду, и посуду.

— Не украла, — поправила я, прижимая прохладное серебро к груди, — Конфисковала в качестве вещественного доказательства. Теперь это не вода. Это — продукт твоего распада. Первая порция.

— Юля… что, во имя всех ледяных духов, ты сейчас задумала?

— Усиливаю правдоподобие! — прошипела я в щель между дверью и косяком. — Молчи в тряпочку и помирай как можно художественнее!

Глубоко вдохнула, набрав в лёгкие побольше воздуха, не для крика, а для последнего, решающего рывка, как ныряльщик перед прыжком. Затем распахнула дверь в приёмную настежь и… замерла на пороге, прямо из его покоев.

В одной руке я держала пустой графин (эффектный реквизит!), другой прижимала к груди, будто защищая, ту самую серебряную чашу, полную до краёв воды. Вода колыхалась, тяжёлая и прозрачная, готовая вот вот выплеснуться наружу.

Я стояла, выпрямившись во весь рост, моё лицо было искажено гримасой, в которой смешались невыразимая скорбь, священный ужас и какое-то дикое, торжествующее отчаяние. Щёки горели, в висках стучало, а в уголках рта прятался спазм, который так и норовил превратиться в улыбку.

Весь зал, человек двадцать, застыл, уставившись на меня. Тишина была абсолютной, звенящей, давящей, как вакуум перед взрывом.

И тогда, медленно, как жрица, совершающая обряд, я подняла чашу над головой. Серебро, холодное и чуждое, стало венцом, диадемой паники. Медный обод засиял в свете факелов, слепящим, обвиняющим кругом.

— ВЫ ВИДИТЕ?! — мой голос, низкий, срывающийся на самых высоких нотах, рванул, разодрал, взорвал тишину, как нож пергамент. — ВЫ ВИДИТЕ ЭТО ВСЕ?!

Я сделала два театральных, тяжёлых шага вперёд, в центр зала. Каблуки вонзались в ковёр с мясным, глухим звуком. Толпа, как один организм, отпрянула от меня и моего графина, волна отвращения и страха, откатывающаяся от прокажённой.

— ОН ТАЕТ! — завопила я, и теперь в голосе моём звенели самые настоящие, выжатые из всего пережитого за утро слёзы, — ПРЯМО НА ГЛАЗАХ! ЕГО МАГИЯ НЕ ДЕРЖИТ! ЛЁД, ЕГО СУТЬ, ЕГО СИЛА — ОНИ УХОДЯТ! И ОТ НЕГО ОСТАЁТСЯ ТОЛЬКО… ТОЛЬКО ЭТО! — я отчаянно тряхнула графином, и несколько капель, с противным чмоканьем, выплеснулись через край и шлёпнулись на роскошный шерстяной ковёр, оставив тёмные, влажные пятна.

В зале повисло гробовое, потрясённое молчание. Его прорвал лишь сдавленный, женский всхлип где-то сзади. Старший лекарь, тот самый седовласый, опустил свою сумку. Она грохнулась, зазвенела стеклом, но он не слышал. Его лицо было пепельным, землистым.

— Милосердные силы… — пробормотал он, и его глаза, привыкшие видеть кровь и раны, смотрели на чашу с немым ужасом, с тем ужасом учёного, который понял, что все его формулы — детский лепет. — Внутренний разлад стихий… Полный коллапс магического ядра… Я читал о таком… в старых гримуарах… Это… это необратимо… Конец в капле воды. Апокалипсис в серебряной посуде.

— И ЭТО ВСЁ… ВСЁ ВЫТЕКЛО ЗА ПОСЛЕДНИЙ ЧАС! — продолжала я, теперь уже опуская графин и глядя в его глубины, — … ВОДА… ХОЛОДНЫЙ, ЛИПКИЙ ПОТ ОТ АГОНИИ! — я выдержала паузу, давая этим словам просочиться в каждое сознание. — Мы пытаемся… мы пытаемся собрать, замедлить, остановить… но он тает, как последняя снежинка на ладони у палача! ЛЕКАРЯ! ГДЕ ЛЕКАРЯ, КОТОРЫЙ МОЖЕТ ЧТО-ТО СДЕЛАТЬ?!

Я бросила на них последний взгляд — взгляд, полный немого обвинения, безнадёги и какого-то надломленного достоинства. Затем развернулась, и не оборачиваясь, захлопнула дверь у них перед самыми носами.

Спина прилипла к массивному дубу, веки сомкнулись сами собой. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, гулко, как барабанная дробь перед казнью. Грудная клетка вздымалась, ловя воздух, но в лёгких была вата, мёд, свинец. Со стороны это, наверное, выглядело как благородное горе, как скорбь верного телохранителя. На самом деле, я едва сдерживала истерический, дикий хохот, который рвался наружу, грозя разорвать меня изнутри, как слишком туго натянутую струну.

За дверью на секунду воцарилась абсолютная, оглушающая тишина. Тишина всеобщего оцепенения, паралича воли. А потом её, как плотину, прорвало. Хлынуло. Затопило.

— НАДО ЗВАТЬ АРХИМАГОВ! ВСЮ КОЛЛЕГИЮ! — взвыл чей-то молодой, срывающийся голос, визгливо, по-женски.

— Я ЖЕ ГОВОРИЛ, ЧТО НОВЫЕ ШПИЛИ НА СЕВЕРНОЙ БАШНЕ НАРУШИЛИ ЭНЕРГЕТИКУ МЕСТА! — завопил другой, видимо, придворный астролог или просто ипохондрик.

— О, СВЯТАЯ ЗАСТУПНИЦА, СПАСИ И СОХРАНИ… — начала причитать какая-то женщина, и к ней тут же присоединились другие, плач нарастал, как прилив.

— ОН ПРЕВРАЩАЕТСЯ В СОЛЁНУЮ ВОДУ! КОНЕЦ ИМПЕРИИ! — это был уже откровенно истеричный крик.

Миссия была выполнена. Блестяще. Не просто слухи. Теперь у них было материальное, осязаемое доказательство — графин с водой. И живой, трепещущий свидетель — я, с лицом, искажённым «правдой», выбежавшая из покоев умирающего владыки.

Я оттолкнулась от двери, и ноги на миг стали ватными, не слушались, будто после изнурительного спарринга. Сделала шаг, потом другой, опираясь больше на волю, чем на мышцы.

Аррион сидел в кресле у камина, но поза умирающего властителя была забыта. Он откинулся глубоко назад, одна рука ещё бессильно свисала с подлокотника для протокола, но другая — ладонью закрывала и рот, и глаза. И всё его тело не просто сотрясалось. Его выкручивало изнутри беззвучными, мелкими, судорожными спазмами. Плечи дёргались, пресс напрягался и расслаблялся в бешеном ритме, спина выгибалась дугой, будто его бил невидимый ток.

Он не кашлял. Не хрипел. Он плакал. От смеха.

Настоящие, крупные, блестящие слёзы катились по его искусственно осунувшимся щекам, смывая тщательно нанесённые тени «синяков» и «бледности». Они оставляли после себя чистые, блестящие дорожки на краске, как ручьи на размытой акварели. Он был похож на человека, которого тихо, методично душат изнутри приступом абсолютного, животного, неконтролируемого веселья. Веселья, которое не имеет права на существование здесь и сейчас, что делало его только сильнее.

— Ты… — он выдохнул сквозь плотно сжатые пальцы, и голос сорвался не на кашель, а на хриплый, сдавленный визг, полный восторга и ужаса, — Ты им… эту чашу… мой графин… подарок гномов Ущелья… как ДОКАЗАТЕЛЬСТВО… «ОН ТАЕТ!»… «ВСЁ ВЫТЕКЛО ЗА ЧАС!»… БОЖЕ ВСЕМОГУЩИЙ, ДОРОГАЯ, Я УМРУ… ПРЯМО СЕЙЧАС…

Из его сжатого горла вырвался дикий, хрюкающе-задыхающийся звук, нечто среднее между всхлипом, кашлем и рычанием, абсолютно неуместный для умирающего императора. Он склонился вперёд, давясь, захлёбываясь этим смехом, уткнувшись лбом в собственные колени. Халат съехал, обнажив напряжённую шею.

Я подошла ближе, к самому креслу. Воздух здесь пах им — холодным камнем, мятой, и теперь ещё горьковатой солью слёз и сладковатым запахом театрального крема. Мои собственные губы предательски дёргались, а в уголках глаз, от напряжения, от бешеного адреналина, от этой чудовищной, разрывающей живот судороги, которую приходилось сдерживать зубами, тоже стояла предательская влага. Это был не смех. Это был тихий истерический припадок, нервный срыв в миниатюре, выжатый через сито самоконтроля.

— Ну что, — сказала я, и мой голос дрогнул, — Доволен художественной подачей, Ваше Тающее Величество? Я думаю, они теперь не просто поверят в твою агонию. Они будут свято, до последней кочки в своём огороде, до последней монетки в кубышке, уверены, что ты постепенно превращаешься в солёную сельдь невиданного размера. Или в лужу. Очень имперскую, гордую лужу.

Аррион поднял на меня лицо. Это зрелище стоило всей предыдущей паники. Его лицо, этот холст, на который мы с таким старанием наносили смерть, было теперь безнадёжно испорчено. Разводы, полосы, потёки. Краска смешалась со слезами в причудливый, жалкий и одновременно невероятно живой камуфляж. Глаза — красные, воспалённые, слезящиеся, но в их глубине плясал тот самый живой, безумный огонёк, который я видела сегодня утром, в гардеробной. Огонёк не императора, а сообщника. Соучастника в великом, идиотском, прекрасном обмане.

— Если он… если он действительно придет… — он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, но его губы снова предательски задрожали, растягиваясь в мокрую, кривую улыбку, — …Скажи ему… что я… горько-солёный… с яркими нотками имперского отчаяния… и стойким… стойким послевкусием магического диссонанса…

И снова его накрыла новая волна. Он не смог договорить. Просто закачался в кресле, тихо хрипя и всхлипывая, тряся головой, будто отгоняя назойливую муху нелепости. В камине потрескивали угли, отбрасывая на его фигуру прыгающие тени, которые только усиливали сюрреализм картины.

Казалось, сами покои вибрировали от того подавленного, взрывного веселья, что наполняло их сейчас. Оно висело в воздухе густым, пьянящим эфиром. Веселья не от победы — от абсурда. От нашего общего, сумасшедшего, единственного в своём роде и совершенно спасительного в этой ситуации бреда.

Он наконец выдохнул долгим, прерывистым выдохом, вытер лицо рукавом дорогого халата, безнадёжно испортив и остатки грима, и шелк. На ткани остались размазанные пятна телесного и синего.

— Пусть только попробует прийти, — сказал Аррион уже почти нормальным, но всё ещё срывающимся, влажным от смеха голосом. Он смотрел на дверь, за которой бушевала паника, — У меня для него припасён… самый рассольный, самый слезоточивый и самый беспорядочный приём во всей мировой истории. С персональным ледяным конденсатом.

Его слова почти потонули в новом витке хаоса за дверью. Гул паники достиг апогея, кристаллизовался в чёткие, пронзительные фразы, врезающиеся даже сквозь дуб:

«Дайте пройти! Я верховный лекарь, по закону имею право!»

«Я чародей Коллегии! Это не болезнь, это магический кризис ядра! Пустите!»

«Доложите о состоянии Императора немедленно! Императорский совет требует…»

Голоса за дверью спорили, перебивали друг друга. В них слышалась не только тревога, но и азарт, и ужас, и та специфическая придворная дрожь, страх упустить момент, оказаться не в нужном месте. Шум нарастал, как прилив, и вот уже чьи-то руки грубо надавили на дверь снаружи — массивная дубовая панель дрогнула в раме.

В этот миг наши взгляды встретились.

Мой смех вмиг улетучился, сменившись холодной концентрацией. Воздух, который только что был густым, стал вдруг жидким и колким, как ледяная игла в горле. Я метнула взгляд на Арриона. Он уже смотрел на меня. В его красных от смеха глазах промелькнул немой, отчаянно-ироничный вопрос:

«Ну что, гений? Дальше-то что? Они сейчас войдут. Весь твой „конденсат“ они размажут сапогами за секунду».

Я выдержала его взгляд. Не моргнула. И мысленно, всем своим существом, послала ему один чёткий, ясный импульс, будто крикнула через всю комнату:

«Давай, индюк. Не пялься. Покажи им свою агонию. Ту, которую мы так старательно рисовали.».

Аррион замер на мгновение. Потом его губы, те самые, что только что дрожали от хохота , дрогнули в едва уловимой, кривой ухмылке. Он покачал головой, один раз, будто говоря

«сумасшедшая»

, но в этом движении была капитуляция. Принятие. Он закрыл глаза, не надолго, всего на вдох-выдох, сбрасывая остатки истерики, и когда открыл их снова, в них был только холодный, фокусированный расчет.

И тогда он медленно поднял руку. Не для того, чтобы вытереть лицо. Сжал пальцы в кулак — не резко, а с сосредоточенной, почти болезненной медлительностью, как будто ему в самом деле приходилось выжимать из себя последние крохи силы.

Воздух в кабинете взвыл.

Не метафорически. Раздался низкий, леденящий гул, и от двери, от стен, от самого потолка поползли молниеносные синие прожилки инея. Они сплелись в причудливую, сверкающую паутину, которая на мгновение озарила комнату призрачным светом и схватилась в сплошной, полупрозрачный ледяной щит, намертво запечатав дверной проем. Температура упала на двадцать градусов. Снаружи крики внезапно сменились подавленными возгласами ужаса и грохотом, кто-то, видимо, попытался толкнуть дверь и отскочил от обжигающего холода.

Аррион опустил руку. Дыхание его было ровным, но в глазах горела та же ярость, что и в ночь разгрома Виктора.

— Пусть думают, что это последний всплеск угасающей мощи. Агония. Пусть боятся даже приблизиться, — произнёс он тихо, но каждый слог в этой тишине звенел, как падающая в пустоту игла.

Я посмотрела на эту сияющую, красивую и абсолютно палевную хрень. Ледяной щит. Боже правый. Он сверкал в полумраке комнаты переливами морозного салюта, от него исходила видимая аура стужи. Воздух перед ним колыхался, как над раскалённым камнем, только наоборот. Это был памятник. Памятник его силе, его контролю, его магии, которая «работает, чёрт побери, и сейчас всех поимеет». Он кричал «ЗДЕСЬ ЕСТЬ МАГИЯ И ОНА ЕЩЁ В ПОРЯДКЕ!» таким громким немым ором, что у меня в ушах зазвенело. А нам нужно было ровно обратное. Чтобы все думали, что его дар рассыпается, как труха, а не выкидывает такие пафосные, дорогие, с бенгальскими огнями фокусы.

— Эй, царь-сосулька! — шикнула я, — А не жирновато для «последнего всплеска»? Это не агония, это новогоднее шоу с салютами для богатых родственников! Тебе надо не щит, а... жалкую, сопливую изморозь. Чтоб все плакали от жалости и брезгливости, а не фотографировали на память для будущих учебников по магическому пафосу!

Он приподнял бровь. Но щит продолжал сиять, сверкать, дышать властным холодом. Он был прекрасен. И от этого мне хотелось разбить его головой.

— У тебя есть идея получше? — спросил он, и в его голосе сквозь хрипоту пробилась знакомая, опасная игла. Вызов.

— Ещё бы! — я огляделась, взгляд выхватил на столе тот самый графин, тяжёлый, гранёный, с остатками воды на дне. Идеально. — Сейчас будет шедевр.

Я подошла к щиту не спеша. Каждый шаг отдавался в телесной памяти, так подходишь к рингу перед боем, оценивая противника. Холод от конструкции обжигал кожу лица, высушивал слизистую в носу. Я перевернула графин горлышком вниз, ощутив под пальцами холодное, скользкое стекло. Не швыряла. Не бросала. Аккуратно, почти бережно вылила остатки воды прямо на основание, туда, где лёд встречался с дубом порога.

Вода не брызнула. Она полилась густой, тягучей струйкой,

залила нижнюю часть магической конструкции

,

смыла

искрящийся иней и впиталась в лёд и дерево, оставив тёмные, неопрятные пятна.

— Что ты... — начал Аррион, но я его уже не слушала. В ушах гудела кровь, мысли неслись чёткой, ясной чередой:

Пафос. Сопли. Болезнь. Унижение.

— Теперь твой выход, ваше художественное величество! — скомандовала я, отступая на шаг и широким жестом, как режиссёр, представляющий декорацию, приглашая его к работе. — Сделай вид, что это не ты щит поставил, а это... конденсат от предсмертной лихорадки! Типа ты так истерически вспотел от агонии, что всю дверь заледенило собственной солёной влагой! Быстро, пока эта жижа не стекла и не образовала просто лужу стыда!

Аррион посмотрел на меня. Потом на щит, залитый водой. Потом снова на меня. На его лице, под потёками краски и слезами, медленно, как ядовитый цветок, расцвело выражение глубочайшего, почти философского изумления. Он, повелитель льда, чья воля могла сковать реку, маг, для которого элегантность силы была второй кожей, получил указание от девчонки с другого мира, от существа без капли магии, симулировать... конденсат.

— Кошечка, — прошептал он, и в его голосе, хриплом от смеха, звучало теперь дикое, неподдельное веселье, смешанное с чем-то вроде благоговейного ужаса, — Иногда твоё понимание реальности пугает меня больше любой древней магии. И сводит с ума. До основания.

Он слабо, будто в забытьи, повёл рукой в сторону двери. Но это не был магический взмах. Это было медленное, почти болезненное усилие. Его пальцы дрожали — не для вида, а по-настоящему, от напряжения, будто он в самом деле выжимал из себя последнее, насилуя собственную суть, заставляя прекрасное стать уродливым. Его магия должна была не создать, а испортить. И это, я вдруг поняла кожей, для него было пыткой.

Сияющий, мощный щит... не рухнул. Он захрипел. Тихим, противным, скрипучим звуком, будто ломалась не лёд, а кость. Потом треснул с тонким, жалостливым звоном. И начал рассыпаться. Но не исчезать. Он оплывал, оседал, как подтаявшее мороженое, превращаясь в толстый, неряшливый, мутный нарост льда. Не кристальный щит, а гигантская, тусклая сосулька, выросшая из-под двери от хронической сырости и плохой вентиляции. Вода, которую я вылила, тут же вмёрзла в эту конструкцию, смерзлась с ней в единое целое, добавив вид не магического явления, а симптома запущенной болезни. Затхлого, почти позорного обледенения.

Снаружи послышался новый визг — короткий, обожжённый, полный неподдельного отвращения. Кто-то, видимо, из любопытства или долга, тронул эту «соплю» и дёрнул руку назад.

— Он... он вспотел и заморозил дверь изнутри... — донёсся из-за дубовой толщи шёпот, полный такого мистического ужаса, что по нему можно было снимать хоррор. — Это конец... Магия выходит из-под контроля и смешивается с телесными соками... Святые силы, это хуже, чем мы думали... Это... осквернение самой сути...

Аррион в кресле сделал едва уловимое движение бровью — чистейший, надменный, безраздельный триумф.

Слышишь? Купились. Весь замок, от верховного лекаря до последнего подметальщика, купился на этот бред.

На долю секунды в комнате воцарилась совершенная, сладкая, липкая от адреналина тишина нашего частного, абсолютно сумасшедшего торжества.

Я уже собиралась скривиться в ответной, дикой, до слёз угарной ухмылке, как вдруг...

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Звук был сухим. Чётким. Безэховым, будто возникал не в воздухе, а прямо внутри черепа. Каждое хлопанье вонзалось в ту самую сладкую тишину, как отточенный гвоздь в масло.

Мы замерли. Я почувствовала, как по моей спине, от копчика до самого затылка, пробежал ледяной, не магический, а чисто животный холод страха. Аррион не шелохнулся в кресле, но я краем глаза увидела, как его пальцы, лежавшие на бархате подлокотника, впились в ткань, побелели в суставах, будто хотели её разорвать.

Я медленно, преодолевая оцепенение, обернулась.

В углу, прислонившись к стене в нарочито непринуждённой позе, стоял мужчина. Прыгающий свет углей из камина не касался его, он будто упирался в невидимую стену в сантиметре от серой, дорогой, бесшумной одежды — ткани, которая поглощала не только свет, но, казалось, и сам воздух вокруг. От этого его фигура казалась вырезанной из самого мрака комнаты, скульптурой из живой тьмы.

Серебристые волосы, собранные в низкий, безупречный хвост, отливали тусклым металлом. А глаза — холодные, изумрудные, светящиеся внутренним, самодостаточным светом.

Взгляд кота, который не просто поймал мышь.Кота, который терпеливо наблюдал, как две глупые канарейки в одной клетке устроили цирковое представление с блёстками и водой, и теперь настало время показать им, кто здесь настоящий зритель, а кто — экспонат, чьё щебетанье больше не развлекает.

— Браво, — произнёс мужчина.

Его голос был тихим, бархатным, идеально доносящимся до нас сквозь комнату, минуя уши, возникая прямо в сознании. В нём не было ни гнева, ни даже презрения. Было восхищение искушённого зрителя, который только что увидел исключительно забавный, хоть и кустарный, скетч.

— Просто браво. Я не ожидал такого… искреннего творческого подхода. «Великое Таяние», организованное с помощью кухонной утвари и отменного актёрского мастерства. Особенно вам, мой юный Лёд, — он кивнул в сторону Арриона, лёгкое движение, полное неподдельного, леденящего снисхождения.

— Удалась финальная нота — эта трогательная, мелодраматичная изморозь. Настоящая «агония в бытовом ключе». И вы, дикарка… — его взгляд скользнул по мне, медленный, тягучий, как патока, и в его изумрудной глубине мелькнуло что-то острое, изучающее, — …Вы великолепны в амплуа истеричной судомойки, разносящей воду по коридорам. Очень… энергично.

Он сделал паузу, и в этот момент его тихий, бархатный голос совершил странную вещь — он не просто звучал, он вытягивал из комнаты все остальные звуки. Гул паники за дверью становился всё призрачнее, словно его затягивало в воронку, пока не осталась только эта давящая, абсолютная тишина. Не пустота, а нечто густое и тяжёлое, будто воздух превратился в сироп.

В этой новоявленной, мёртвой тишине он и сделал шаг вперёд. Бесшумный. От него по полу, казалось, расходились круги — тяжёлые, ощущаемые, вытесняющие собой саму возможность звука.

— Вы так увлечённо играли свои роли, так старались меня обмануть, — продолжил он, и теперь в его бархатном голосе зазвучала лёгкая, ядовитая, почти сожалеющая жалость, — Что даже не заметили, как настоящий зритель уже вошёл в зал. И занял лучшее место. Прямо у вас за спиной.

Он остановился в нескольких шагах. Воздух вокруг него был не просто холодным. Он был

мёртвым

. Без вибраций, без запаха, будто выхолощенным, простерилизованным. Пространство в миг переставало дышать.

И тут меня накрыло.

Не страх. Знакомое, противное, сверлящее давление в висках, как в Башне Молчания, когда Элиан, закутанный в мои и его грехи, говорил шёпотом о «голосе». Тот же фоновый гул, настойчивый и чужеродный, та же попытка невидимых щупалец чужого сознания скользнуть по скользкому краю моего, найти зацепку. Только раньше это было слабым, искажённым эхом, доносящимся сквозь толщу стен и сломанную психику мальчишки. А сейчас источник стоял в трёх шагах. Дышал. Смотрел. И его взгляд был физическим продолжением того самого гула — холодным, аналитическим, снимающим кожу.

Это было не нападение. Это было

присутствие

. Массивное, всепроникающее, как тяжёлый, незримый туман, наполняющий лёгкие свинцом. Мой боксёрский инстинкт, всегда нацеленный на движение, на замах, на уклон, забил тревогу тихим, ясным, неумолимым звонком, от которого похолодели ладони: ОПАСНЕЕ ЛЮБОГО КЛИНКА. НЕ УДАР — ВОЗДЕЙСТВИЕ. ТОЧКА ПРИЛОЖЕНИЯ СИЛЫ — НЕ ТЕЛО, А ВОЛЯ. ВРАГ.

— И знаете, что самое смешное? — Зарек слегка склонил голову набок, и этот жест был ужасающе естественным, человеческим, отчего становилось только страшнее. — Это почти сработало. Если бы я был кем-то другим. Если бы я искал слабость в теле, а не в самой идее этого фарса. Ваша ошибка не в плохом гриме или неубедительных криках. Ваша ошибка в том, что вы пытались сыграть унижение. А люди вашей породы, — его глаза сверкнули холодным, безэмоциональным огнём, — Унижаться не умеют. Вы умеете только притворяться. И эта фальшь… она слышна за версту. Так что спасибо за представление. Оно было восхитительно нелепым. И очень, очень показательным.

Мой взгляд инстинктивно метнулся к Арриону. Я искала подтверждение, а нашла больше — нашла

знание

. Всё, что было в нём секунду назад — размазанный грим, следы слёз от смеха, игра в угасание, все испарилось.

Теперь его лицо было чистым, гладким и холодным, как отполированный лёд. Ни напряжения, ни ярости — только абсолютная, хищная сосредоточенность. Та, что появлялась лишь перед одной угрозой. Из-за которой мы и затеяли весь этот цирк.

Так вот он какой. Тот самый «голос».

Не призрак. Не тень. Плоть. Гордыня. И Знакомая до тошноты. Пустота внутри.

— Зарек, — выдохнула я. Гортанно, почти беззвучно. Не вопрос. Констатация.

Аррион не пошевелился. Не моргнул. Но его левая рука, лежавшая на колене, медленно, с почти церемониальной чёткостью развернулась ладонью вверх. Пальцы были расслаблены, но над бледной кожей, на самом краю восприятия, заплясали, замерцали крошечные, острые искры инея — не для атаки. Для контроля. Для мгновенного ответа.

Его глаза, всё так же прикованные к Зареку, на микроскопическое мгновение встретились с моими. В них не было страха. Не было паники. Было холодное, безоговорочное, почти что… спокойное признание:

Да. Теперь ты видишь. Теперь мы в этом. Вместе. До самого конца. Каким бы он ни был.

Изумрудные глаза незнакомца (нет, Зарека, конечно же, Зарека) блеснули искренним, живым, почти детским интересом, будто я только что открыла ему некий занимательный секрет, щёлкнула по скрытой пружинке в сложном механизме.

— Проницательно, — заметил он, и в его бархатном тоне появилась лёгкая, почти отеческая, удушающе-сладкая похвала. — Для существа без единой магической жилки. Инстинкты дикого зверя, что ли? Или просто удачная, отчаянная догадка? Хотя. Неважно. А теперь, — он выдохнул, и воздух в комнате, казалось, ещё больше сгустился, стал тяжелее, — Раз представление окончено и все маски столь эффектно сорваны… давайте перейдём к сути. Настоящей.

Зарек остановился в нескольких шагах, его взгляд, тяжёлый и неспешный, скользил с моего ошеломлённого, застывшего лица на неподвижную, смертоносную фигуру Арриона. Длинные, ухоженные, пальцы учёного или музыканта, сложились в спокойном, ожидающем жесте.

— …И поговорим по-настоящему, — голос потерял всю театральность, всю игру, стал плоским, острым, — О том, почему вы оба всё ещё живы. И что вам нужно сделать —

точно

и

незамедлительно,

чтобы это положение вещей… сохранилось. У меня для вас есть… одно неприличное предложение. Довольно, должен сказать, щедрое. В данных… обстоятельствах.

Он выдержал паузу, но его изумрудный взгляд был прикован не ко мне, а к Арриону. Как будто я была уже решённым уравнением, а настоящая игра начиналась только сейчас.

— Вам, мой не в меру упрямый Лёд, я предлагаю не капитуляцию, а… эволюцию, — начал Зарек, и его бархатный голос приобрёл сладкие, ядовитые ноты. — Ваш отец подавлял знание, видя в нём угрозу. Вы можете стать умнее. Сохраните трон, скипетр, всю эту утомительную церемониальную мишуру — коронации, приёмы, смотр войск под расшитыми гербами... А я возьму то, что вам всё равно в тягость: пыльные гримуары в подвалах, кристаллы, что тускнеют без понимания, смущающие ваших магов и придворных артефакты. Вы будете управлять видимым. Я — невидимым фундаментом. Это не поражение. Это, наконец, правильное применение ресурсов. Ваш род всегда был силён кулаком и волей. Позвольте мне добавить к этому гениальность.

Он говорил так, будто предлагал не захват власти, а выгодный франчайзинг. «Императорство под ключ, с бесплатной магической поддержкой». Меня чуть не стошнило от этой слащавой рациональности.

Аррион не пошевелился. Он медленно, с преувеличенной вдумчивостью, склонил голову набок, будто оценивая диковинную безделушку на базаре, ту, что тебе активно впаривают как «уникальный артефакт предков», а на деле это треснувшее стеклянное яйцо с блёстками. И ещё потребовали сдачу. Его губы тронула едва заметная, кривая чёрточка — не улыбка, а гримаса, выражавшая что-то среднее между изумлением и брезгливым весельем. Он выглядел так, будто ему только что предложили обменять боевого грифона на заводную поющую птичку в позолоченной клетке.

И затем — он кинул на меня взгляд. Молниеносный. Не из-под век, а прямо в упор, на долю секунды сорвав с Зарека всё своё внимание. Краткий, отчаянный акт синхронизации. Он длился меньше вздоха, но в нём сконцентрировалась целая вселенная. Насмешка над пафосом Зарека («Слышишь эту ахинею? Ну и понты!»), азарт игрока в безвыходной ситуации («Смотри, какой ход! И как я его обыграю!»), и глубже, под самым дном — голая, ничем не прикрытая проверка: «Ты ещё моя?». Не «со мной ли». «Моя ли ещё». И уже в следующее мгновение его глаза, ледяные и пустые, вернулись к Зареку, как будто этого взгляда-вспышки никогда и не было.

Это длилось меньше секунды. Но Зарек поймал этот взгляд. Его глаза, до этого устремлённые на Арриона, мгновенно сместились, схватили момент нашего молчаливого обмена, просканировали его. И на его губах расцвела тонкая, понимающая улыбка, от которой захотелось вымыть всё тело с хлоркой. Он увидел не просто взгляд. Он увидел связь. Ту самую, на которой теперь держалась вся уверенность Арриона. И решил её перерезать. Самой острой бритвой, какая только нашлась в его арсенале.

— Любопытно, — Зарек произнёс это слово с лёгким удивлением, будто обнаружил неожиданный символ в давно изученной формуле. — Я вижу, Вы чувствуете себя… непоколебимо. Основательно. Почти… имея точку опоры. Не в троне. Не в войсках. В чём-то более хрупком, — он медленно, как змея, повернул голову ко мне. Его взгляд был тяжёлым и влажным, как прикосновение холодного слизня. — Не торопитесь с отказом, юный Лёд. Подумайте. А я пока… вежливо поинтересуюсь у вашего фундамента, насколько он прочен. Возможно, это внесёт ясность.

Теперь его внимание, целиком и полностью, было на мне. Оно ощущалось физически, как давление скальпеля на кожу. Не того, которым режут, а которым только собираются — холодного, стерильного, неумолимого.

— Вам, дикарка, я предлагаю не сделку, а окончательный ответ.

И прежде, чем он договорил, я почувствовала, как воздух за моей спиной зашевелился. Не потоком ветра, а как живая плоть, которую кто-то грубо дёргает изнутри.

— Вы — помеха. Шум в уравнении. Непредсказуемая переменная. Мне это надоело!

Зарек не стал делать вычурных жестов. Он просто отпустил контроль. Как будто перерезал невидимые нити, удерживающие реальность от безумия. И там, где мгновение назад был просто сгущающийся воздух, реальность всколыхнулась болезненным вывихом. Раздался глухой, сочный звук, как будто рвут толстый, влажный холст. Пространство вывернулось, показав на миг изнанку из спутанных световых нитей и теней, движущихся против любых законов. Это было похоже на то, как если бы тебе показали кишки вселенной, и они оказались состоящими из психоделического кошмара.

И когда это кошмарное мельтешение улеглось, в воздухе висело окно.

Нет. Дверь. Прямо в мою квартиру. В мельчайших деталях.

Пахнущая пылью, старым паркетом и моими духами — теми самыми, дешёвыми, которые я покупала в надежде, что они сделают меня женщиной-загадкой, а пахли, как выяснилось, конфеткой «крем-брюле» из 90-х. На диване — смятое одеяло, под которым мы с Владом смотрели сериалы, и он вечно ворчал, что я забираю всё. На столе — та самая чашка с трещиной, из которой нельзя пить, но жалко выбросить, потому что её подарила сестра после своей поездки в сувенирную лавку «У тёти Глаши». Вот постер с героем из той самой вампирской саги, порванный в жарком споре «Команда Эдварда против Команды Джейкоба» — мы с Ленкой тогда чуть не подрались, а склеили его скотчем, который теперь пожелтел. Вот дверь в ванную, где вечно капает кран, и ты клянёшься его починить «в эти выходки», но забываешь... Мой маленький, замызганный, родной мирок. И на стуле у балкона...

Они.

Красные боксёрские перчатки. Потёртые, с вылинявшими от пота швами, с чёрными липучками, которые уже не так хватались. Брошенные так, как будто я только вчера их сняла после последней, яростной тренировки, злясь на весь мир, на тренера, на себя, на эту вечную боль в костяшках, которая казалась тогда самым большим горем в жизни. Рядом, на полу, валялся смятый клубком мой старый спортивный топ, а на спинке стула висел худи с оторванным шнурком в капюшоне, который я всё собиралась пришить.

Это был не образ. Это был портал. О котором я так мечтала в первые дни, втихаря плача в подушку в «Покоях Надежды». Настоящий, зияющий, дышащий родным, таким знакомым, таким простым воздухом. Воздухом, в котором нет магии, нет льда, нет смертельных интриг. Только пыль, одиночество и тихий ужас обычной, ничем не примечательной жизни.

— Вот ваш выход, — голос Зарека звучал тихо, но каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь. — Шагните, и через мгновение будете дома. Считайте это кошмаром наяву, который закончился. Эта война не ваша. Эти люди — не ваши. Этот холод, эта ложь, эти интриги — вам не нужны. Уходите.

«Всё верно, — прозвучал внутри ледяной, чёткий голос, — Он не врёт. Это не моя война. Я здесь случайность, баг в системе, чья-то шутка. Я устала. Я хочу спать в своей кровати, где нет шпионов за потайными дверями, где самый страшный монстр под кроватью — это пылевой кролик. Хочу простых проблем: сжечь суп, поссориться из-за немытой посуды, а не решать судьбу империй. Если шагну, то это все кончится. Вот так. Просто. Легко. Как щелчок выключателя».

И тело, ещё до того как мысль оформилась, уже отозвалось на эту сладкую ложь. Мускулы ног дрогнули, потянув корпус вперёд, к теплу, к покою, к капитуляции. К маминым оладьям по воскресеньям и её крику «Юлька, не сачкуй!» из-за спинки дивана, когда я пыталась пропустить утреннюю пробежку. К папиному молчаливому похлопыванию по плечу после поражения на соревнованиях. К сестриному ворчанию над моим беспорядком.

И там же, в той же памяти, жил и другой голос. Низкий, спокойный, без единой дрожи. Папин. И не с трибуны, а с края ринга, вон того, пропахшего потом и старостью, мужским страхом и мужской силой: «Всё, Юлька. Решай сейчас. Или выходишь из клетки навсегда — и тогда не жалуйся потом, что жизнь побила. Или разворачиваешься — и бьёшь. Всё, что есть. Потому что назад дороги уже нет. Только вперёд. Через боль. Выбирай».

Нога, уже начавшая движение, врезалась в пол, будто вросла. Всё тело свела судорога выбора — не между домом и здесь, а между тем, кем я была, и тем, в кого меня загоняли обстоятельства. Между девочкой, которая боялась драки и разукрасила себя тушью, и женщиной, которая научилась бить так, чтобы ломать.

И в эту судорогу, в этот раздирающий мышечный спазм, ворвались обрывки другой жизни. Не пыльного прошлого, а ледяного, яростного, живого настоящего. Они впивались в сознание, как занозы.

Его пальцы, холодные, безжалостные, ласковые — на моей шее, на моем бедре, на моем запястье. Тихий, хриплый смех у меня за спиной, когда я делала что-то особенно безумное. Свист льда, выраставшего по моей команде из ничего, в такт моей ярости. Вкус его губ — мятный, горький, отчаянный в гроте, где наши магии сплелись в один взрыв и нам было плевать на весь мир. Жар его ладоней на моих бёдрах, влажный язык, сводивший с ума, мой собственный стон, когда я вонзала пальцы в его волосы, чтобы притянуть ближе, ещё ближе, пока не исчезнет вообще любая дистанция. Сосредоточенная гримаса, с которой он накладывал мазь на мои сбитые костяшки, прикосновение настолько бережное, что в нём читалась тщательно скрываемая тревога — не за «инструмент», а за меня. Та единственная ночь, когда мы разделили звёзды на двоих, и это было красиво и грустно, и наше дыхание рисовало на стекле общие узоры. Слово «кошечка», произнесённое то с насмешкой, то с хриплой нежностью, которое из оскорбления превратилось в прозвище, а из прозвища в нечто сокровенное.

Эти кусочки были острыми, холодными, иногда болезненными. Они резали по живому. Но они были настоящими. Они были здесь. И они были о нём. О том, кто сейчас стоял за моей спиной и молча смотрел, как я разрываюсь на части.

И в этот момент, прошитый насквозь этими обрывками, я всё же подняла взгляд. Не на портал. А поверх него, через мерцающий край иллюзии — туда, где он стоял. И увидела. Как изменилось его лицо.

Всё его прежнее, холодное презрение, вся уверенность, вся эта наигранная расслабленность — испарились. На его лице, ещё секунду назад бывшем маской ледяного расчёта, промелькнуло что-то быстрое и ужасное. Шок. Чистый, животный, неприкрытый. Он смотрел на портал, потом на меня, и в его синих глазах читался не вопрос, а ужасающее прозрение. Он вдруг, с болезненной ясностью, осознал: его козырь, его «щит», его единственная тактическая надежда — имеет свою, отдельную, огромную дыру в броне. И Зарек только что направил в неё остриё.

Он видел, как портал манит. И понимал, что не имеет никакого права меня удерживать. Ни по договору, ни по чести, ни по тем странным, колючим чувствам, что вились между нами. В его взгляде было поражение. И это было в тысячу раз страшнее любой ярости.

Зарек, наблюдавший за обоими, позволил себе тонкую, довольную улыбку. Кошачью. Сытого кота, который поиграл с мышками и теперь ждёт, когда они сами прибегут в его пасть.

— Видите, юный Лёд? Всё имеет свою цену. И свою истинную ценность. Вы полагались на непредсказуемость. Я же играю на постоянстве. На тоске по дому — одной из самых древних и мощных сил. Она сильнее любой магии. Сильнее любой клятвы. Сильнее, — он сделал крошечную паузу, — Любого мимолётного чувства.

Он вернул взгляд ко мне. Его изумрудные глаза были спокойны, как поверхность ядовитого озера.

— Выбирай, дикарка. Свою маленькую, настоящую жизнь. Или смерть в чужом мире, защищая человека, который только что осознал, как сильно он может проиграть.

Тишина, впитавшая последние слова Зарека, стала физической ловушкой. Густой, как смола. Вязкой, как патока. В ней застряли три сердца, бьющиеся в разном ритме: одно — холодное и удовлетворённое, другое — разбитое в дребезги, третье — разрывающееся на части от невозможности этого выбора.

Аррион замер. Всё его ледяное спокойствие, вся насмешливая маска, весь этот величественный флёр — рассыпались в прах, как старый ледник под внезапным солнцем. Он смотрел не на портал. Он смотрел на меня. И в его глазах, таких синих и таких бездонных, таких уже почти родных, бушевала настоящая, неприкрытая буря. Там не было приказа. Не было императорского расчёта. Не было даже намёка на ту хитрую игру, что всегда была между нами. Там был чистый, животный, всесокрушающий ужас. Ужас человека, который в одну секунду увидел, как единственный мост над пропастью рушится у него на глазах, и он не может ничего сделать, только смотреть.

— Юля... — вырвалось у него. Шёпотом, сорванным, едва слышным. Как последний выдох.

А потом громче. Резче. Голос не повелителя, а человека, хватающегося за последнюю соломинку, за краешек скалы, за что угодно.

— Юля, не...

Зарек лишь чуть склонил голову, наслаждаясь спектаклем. Его изумрудные глаза блестели холодным торжеством, абсолютным и безраздельным. Он нашёл слабое место. Он нажал на единственную кнопку, на которую не было защиты. Не магической, не физической — человеческой. И вот она — победа. Изящная, неопровержимая.

А я смотрела на портал. На смятое одеяло на диване, где мы с Владом уже никогда не будем смотреть сериалы. На чашку с засохшим чаем. На знакомый скол на полу от того раза, когда я неудачно передвинула тумбочку. На стул у балкона. На красные боксёрские перчатки. Кожаные, потёртые на костяшках, с чёрными липучками. Мои старые друзья. Моё старое «я». Тот самый «баг в системе», который сейчас должен исчезнуть, наконец-то всё исправив.

Я сделала шаг. Вперёд. Не домой. В портал. Если это моя дыра в броне — что ж. Значит, мне пора вернуться на ринг и поставить контр-удар. Своим способом. Так, как научил папа: либо уходи навсегда, либо разворачивайся и бей всё, что есть.

Аррион дёрнулся вперёд, будто его ударили током. Из его горла вырвался хриплый, нечеловеческий звук, нечто среднее между рёвом и стоном.

— ЮЛЯ! — это был даже не крик. Это был взрыв. Звук, вырвавшийся не из горла, а из самой глыбы льда, в которую превратилась его грудь. Хриплый, рвущийся, животный, полный такого отчаяния, что содрогнулся воздух. От него не просто задрожали стёкла — все хрустальные подвески люстры взорвались дождём мелкой пыли, а по стенам, полу, потолку не побежала, а взметнулась изморозь, не узорами, а слепыми, яростными всплесками, как будто сама его магия, его суть, билась в истерике, не в силах сдержать то, что рвалось наружу.

А потом реальность завизжала. Не сжалась — её вывернуло наизнанку, на миг показав рёбра каких-то невыносимых для взгляда цветов и геометрий, чужеродных и пугающих. Запах кедра и льда, его запах, запах этой проклятой-прекрасной башни, сорвало с меня, как кожу. И в одну микроскопическую, вечную точку между мирами вдавило, вбило молотком другой запах — пыли, одиночества, старого паркета и сладковатого «крем-брюле» от духов. Дом. Просто дом.

Исчезла тяжесть сапог на каблуке, этих моих боевых лат. Появилась знакомая, чуть пружинящая упругость скрипучего пола под ногами. Я стояла. В тишине. Не в грохоте магии, не в звуке его крика. В оглушительной, давящей тишине моей пустой квартиры. За окном, за стеклом, покрытым городской грязью, горел привычный, равнодушный и чужой свет фонаря.

Я не пришла. Я оказалась. Брошенная. Возвращённая. Словно никогда и не уходила.

-

Глава 12: Бросок через портал и фарфоровый зайчик

Тишина.

Не та, что была в его покоях — напряжённая, густая от магии и ненависти. А другая. Мёртвая. Городская. Прерываемая лишь отдалённым гулом трамвая за окном и каплей из того самого крана в ванной. Кап. Кап. Кап. Ритмично. Бессмысленно. Как будто сам мир отсчитывал последние секунды чего-то важного. Или хоронил его.

Я стояла посреди своего прошлого, и оно пахло пылью, затхлостью и тоской такой плотной, что ею можно было подавиться. Я сделала глоток воздуха — и он обжёг лёгкие своей пустотой. Это был запах комнаты, запечатанной на годы. Запах конца. Не громкого, с битвой и кровью, а тихого, медленного — того, что наступает, когда просто перестают жить.

Всё было на своих местах. Как в музее. Музее моей прежней, маленькой жизни. Но теперь я смотрела на это не с тоской, а с леденящей, кристальной ясностью. Это был не дом. Это была диорама под названием «Как всё могло бы быть, если бы я сдалась». Точная, подробная, невыносимо уродливая в своей обыденности.

Мои глаза упали на стул. На красные перчатки. Я подошла, взяла их в руки на автопилоте, движимая мышечной памятью и тактильным голодом по чему-то настоящему. Кожа была прохладной, знакомой до боли. И пока пальцы сами собой скользили по потёртостям, будто ища подтверждения: «Да, это твоё, бери и....».

В этот миг боковым зрением я увидела.

На книжной полке, меж потрёпанных романов и учебников, стояла фоторамка. Мама, папа, сестра, я, лет десяти, на фоне моря. Все загорелые, все смеёмся. У мамы такие живые глаза... Такие живые, что сейчас, в этой мёртвой тишине, они казались почти кощунственными. Смотри, мол, какими мы были, когда были вместе. Когда были твоими.

И в эту секунду что-то щёлкнуло внутри. Не мысль. Знание. Глубже и страшнее. Я пришла сюда не за перчатками. Руки потянулись к старому оружию по привычке, чтобы спастись бегством. А душа... душа привела меня сюда проститься. Сказать «я вас люблю» в последний раз. Потому что иначе не смогу сделать следующий шаг. Не смогу выбрать его.

Воздух позади сдавленно всхлипнул. Глухой, влажный хлопок заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. Портал. Тот самый проём в зал, в его крик, в нашу битву — сжимался.

Звук был похож на раскалённый металл, опущенный в воду — резкий, злой, безвозвратный. Его края, ещё секунду назад чёткие, теперь колыхались и стягивались к центру, словно невидимый шов затягивался, стирая следы взлома. Он был уже не дверью. Он был окном. Большим, но окном. И с каждой секундой становился всё меньше, показывая мне кусочек его покоев, который таял, как мираж. Как сон, который вот-вот рассыплется, и ты проснёшься — один, в своей кровати, в своей жизни, и поймёшь, что всё это было лишь плодом больного воображения.

У меня не было времени на раздумья. У меня не было времени даже на то, чтобы надеть эти дурацкие спортивки, о которых я мечтала все эти дни! Времени хватало только на одно. На последнее слово. И на первый шаг в свою настоящую жизнь. Шаг, после которого обратной дороги уже не будет. Никогда.

Я бросилась к полке, к фотографии. Прижала к ней холодные пальцы.

«Простите. Я так вас люблю. Больше жизни. И это больно. Боже, как больно, что я не могу сказать вам этого вслух. Но я не выбираю между вами и им. Я выбираю между памятью о счастье — и шансом быть счастливой. Он — моё настоящее. Шумное, опасное, ледяное и живое. И это — моё будущее. То, которое я выбрала сама. Простите. Если можете. Если нет... я всё равно пойду. Потому что он уже там. И он уже мой. Так же, как и вы навсегда останетесь моими.»

Стекло рамки было холодным. Как его кожа. И так же бесповоротно твердым. Я оторвала ладонь, оставив на стекле мутный след — отпечаток тепла, которое уже уходило, утекало вместе со мной в другую реальность.

Портал зловеще заурчал, сжимаясь до размеров двери шкафа. Внутри уже почти ничего не было видно, только смутное мерцание, будто глаз чудовища, который вот-вот закроется навсегда. И с ним закроется всё: его ледяной смех, его пальцы на моей коже, наш грот, наша ярость, наша странная, нелепая, невозможная война, которая стала моей жизнью.

Мой взгляд метнулся по столу, и зацепился. Маленький, нелепый, фарфоровый зайчик. С одним отбитым ухом, аккуратно подклеенным. Подарок мамы на двенадцать лет:

«Чтобы у тебя был свой талисман, дочка, когда нас не будет рядом».

Я схватила его, на мгновение прижала холодный фарфор к губам — прощание, поцелуй, клятва. Не вам, мам. Мне. Той девочке, которой вы это дарили. Она остаётся здесь. А я... я уже другая. И сунула в карман. Просто так. На память. На удачу. На счастье. Как мост. Как ниточку, которая, может быть, когда-нибудь, но уже не соединит, а просто напомнит: откуда я пришла. И куда я не вернусь.

«Либо уходи навсегда, либо разворачивайся и бей».

Папин голос в виске отбивал чёткий ритм, как секундомер перед раундом. Прощание — это не удар. Это пауза. Короткая. Тактическая. После которой всё равно нужно бить. Теперь — мой раунд. И мой нокаутирующий правый прямой ждал там, за угасающей щелью. Вместе с ним. Он был моим углом ринга. Моим тренером в этой схватке. Моим... всем. И я должна была успеть.

Перчатки. Я впихнула в них руки, не глядя, чувствуя, как мягкая внутренняя отделка обнимает ладони, возвращая мне мою самую старую, самую честную силу. От них пахло старым потом, кожей и залом — запахом настоящей, невыдуманной борьбы. Это был запах меня. Не пыли и забвения, а пота и усилия. Запах жизни, которую ты вырываешь у мира кулаками, зубами, ногтями — всем, что есть.

Левую липучку затянула намертво. Правую взяла в зубы, дернула головой. Звук отрыва липучки — чвяк — прозвучал в наступающей тишине моего личного забвения громче любого заклинания. Звонко. Решительно. Как щелчок предохранителя.

Чвяк.

Портал был теперь размером с форточку. Маленькую, тесную. В нём пульсировал тусклый, чужой свет. Он был уже не проходом. Он был лазом. Испытанием. Последним фильтром. Достанешь — попадёшь обратно в сказку. Не достанешь — останешься здесь, в правде, которая горше любой лжи. Он звал меня. К нему. И за ним была не просто ещё одна битва. Там была вся моя оставшаяся жизнь. Опасная. Болезненная. Невероятная.

Лицо не дрогнуло. Внутри всё сжалось в один тугой, стальной узел, в котором смешались боль прощания, ярость за его сломанный крик и дикое, неукротимое желание оказаться там, где я теперь по-настоящему была нужна. Где он был. Где шла наша война. Где ждала наша победа. Наша. Не его. Не моя. Наша. Это слово отозвалось внутри чем-то тёплым и острым одновременно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сделала шаг. Вперёд. Не к порталу. К стене, рядом с ним. Оттолкнулась от пола, поймала баланс, вонзила пальцы в перчатках в край штукатурки над дверным косяком — старый приём скалолазания на скорость. Штукатурка крошилась под плотной кожей, пытаясь выскользнуть. Наплевать. Два точных, резких движения тела, и я была выше, на одном уровне с угасающим проёмом. Я зависла на мгновение, как хищница перед прыжком, оценивая расстояние, угол, силу толчка. Сердце билось ровно и громко. Не от страха. От предвкушения.

Портал был уже не больше кошачьего лаза. Пылающая, живая точка в стене небытия. Но разве это может остановить кошечку? Кошечку, которую ждёт её индюк.

Я втянула голову в плечи, сгруппировалась, ощущая, как бархат ткани цепляется за края реальности, не желая меня отпускать. Моё прошлое пыталось удержать меня в последний раз. Я оттолкнулась — не от стена, а от всего своего старого «я», и нырнула... в сжимающуюся щель, чувствуя, как ткань рвётся, а в кармане отчаянно бьётся о бедро фарфоровый зайчик с отбитым ухом. Щель обожгла кожу ледяным холодом иного мира. Воздух сменился. Давление. Сама ткань бытия. Мой старый талисман летел со мной навстречу новой судьбе. А я летела навстречу ему. Навстречу нашему общему завтра, которое начиналось прямо сейчас, с этого безумного, невозможного прыжка в неизвестность.

Щель в реальности сомкнулась за моей спиной с глухим, одиноким хлопком — точь-в-точь как захлопнутая книга, которую больше никогда не откроешь. Звук был таким окончательным, что уши на мгновение заложило.

Я приземлилась на автомате, как сотни раз на тренировках: мягко, на слегка согнутые, пружинящие ноги, корпус подавшимся вперед, чтобы гасить инерцию. Кулаки в потёртых красных перчатках сами собой встали в привычную защиту, прикрывая челюсть.

Обстановка. Противники. Дистанция.

Мозг, ещё секунду назад разорванный на клочья прощанием, щёлкнул, как затвор, и перезагрузился в режим «ринг».

Я почувствовала, как бархат рубашки безвольно висит на мне мокрыми, холодными тряпками. Волосы, рассыпались, лезли в глаза липкими прядями. Но взгляд был чистым, выжженным, сканирующим пространство с холодной яростью хищницы, и сразу же, без усилия, выхватил из ледяного хаоса его. Арриона. Он был не просто эпицентром бури. Он был самой бурей, обретшей форму.

Аррион стоял неподвижно в двадцати шагах, но это была неподвижность разлома в самой ткани мира. В тот миг, когда портал исчез, поглотив меня, в нём что-то щёлкнуло, отломилось и провалилось в бездну. Исчез император с его отполированной, холодной сдержанностью. Исчез стратег, в чьих глазах всегда мерцали расчётливые звёзды. Осталась лишь белая, беззвучная пустота. И из неё, как дым из-под запертой двери, сочился абсолютный холод. Не гнев. Не ярость. А нечто большее: абсолютное, всепоглощающее отрицание реальности, в которой меня не было.

Это не была его привычная, элегантная, почти архитектурная магия льда,

подчиняющаяся взмаху бровей. Это был стихийный выброс агонии. Каждый выдох рождал не облачко, а осколок умирающей звезды, который падал и вмерзал в камень с таким звоном, будто разбивалось хрустальное сердце вселенной.

Волна парализующего холода, видимая как искрящаяся, ядовитая дымка, ударила от него кругами, обожгла мне лицо и губы даже с этого расстояния, заставив кожу покрыться мурашками. Иней вздыбился по стенам не симметричными узорами, а дикими, хаотичными всплесками, похожими на шрамы от когтей гигантского зверя.

Воздух звенел тонко и пронзительно, как струна, натянутая между жизнью и смертью. Этот звук впивался в виски, врезался в кости — предвестник того, что весь зал вот-вот разлетится на миллионы ледяных осколков, похоронив под собой и императора, и его убийцу. В его синих, обычно таких живых, насмешливых и бесконечно глубоких глазах не было ни мысли, ни расчёта. Только одна всепоглощающая эмоция, обращённая к Зареку, сжигающая всё на своём пути дотла: «ГДЕ ОНА?». Это был даже не вопрос. Это был приговор.

От его пальцев, обычно таких точных, выразительных в жестах власти или нежности, к полу тянулись сизые, извилистые прожилки намерзшего конденсата, словно корни ядовитого ледяного дерева, пожирающего камень.

Он дышал редко, с видимым, мучительным усилием, и с каждым выдохом из его сжатых, побелевших губ вырывалось маленькое, плотное облачко. Оно не рассеивалось, а падало вниз с лёгким звоном, разбиваясь о каменные плиты крупинками града, которые тут же начинали пульсировать синеватым светом. Он сам превращался в источник этой стужи, в живое воплощение конца.

«Ну все, индюк совсем поехал кукухой, — пронеслось у меня в голове, — Меня не было минуту,а он тут уже весь зал в айсберг превратить готов, себя в реквизит, а все вокруг ледяную гробницу. Без присмотра эту важную, истеричную, безумно щедрую на разрушения птицу оставить нельзя ни на секунду.»

Во рту запахло медью. От сжатых до хруста зубов, от адреналина, выплеснувшегося в кровь горькой волной. Сердце билось ровно и гулко, как барабан перед атакой.

Я машинально проверила хватку, сжав и разжав кулаки в перчатках. Кожа скрипнула, липучки держали намертво, знакомо впиваясь в запястья. Хорошо. Значит, можно было начинать успокаивать этот ходячий, саморазрушающийся ледниковый период. Но сначала — нужно было выключить дирижёра этого безумного, прекрасного беспредела.

Перевела взгляд на Зарека. Он перестал улыбаться. Его надменность, казавшаяся высеченной из древнего, чёрного мрамора, дала первую, почти невидимую трещину. Но не из-за меня. Из-за него. Из-за этого ледяного урагана, который он явно не планировал, не вписывал в свой изящный сценарий.

Его идеальный инструмент — разбитое сердце и ослеплённая ярость Арриона, только что превратился в непредсказуемый, слепой катаклизм, в бьющееся в истерике оружие массового поражения. И это было опасно. Это ломало его безупречную, выверенную до миллиметра хореографию власти. В его глазах мелькнуло нечто новое: холодный, аналитический страх перед материалом, вышедшим из-под контроля.

Зарек сделал почти незаметное движение — лёгкое, изящное проведение кончиками пальцев от виска. Тот самый жест. И я УВИДЕЛА, как взгляд Арриона, остекленевший от ярости, дрогнул и помутнел, стал пустым и податливым. Лёд под его ногами перестал пульсировать.

Он лез ему в голову. Прямо сейчас. Шептал что-то в самое нутро разума, в эту белую, ревущую бурю отчаяния, пытаясь нащупать рычаги, перенастроить оружие на себя, выжечь из него моё имя и вписать своё. Его пальцы чуть разжались, иней с них посыпался частыми, нервными хлопьями.

Стоп.

Он не просто лезет в голову. Он открылся. Как соперник, который так увлёкся серией ударов, что забыл про защиту. Он не видел меня. Не чувствовал. Вся его хваленая магия, всё внимание приковано к другой цели. Идиот. На ринге за такую ошибку платят нокаутом. Его ритм — тихий шёпот и статика. Мой — громкий хруст, разрыв ткани и правый прямой. Пора. Пора ломать его представление о том, как должен выглядеть настоящий бой.

Я сделала шаг вперёд. Звук моих сапог, продавливающих хрупкий, хрустальный слой инея, был нарочито громким, чётким, как выстрел стартового пистолета, разрывающий тягучую тишину ожидания.

— Эй, ты, ряженый! — голос был низким, спокойным, обволакивающим. Таким, каким говорят в раздевалке, когда до боя остаются секунды. — Я тут кое-что вспомнила...

Второй шаг. Его пальцы, висевшие в воздухе в гипнотизирующем, паучьем жесте, дрогнули, почти невидимо, но этого хватило. Шёпот в голове Арриона сбился, превратился в белый шум. Лёд под ногами императора перестал пульсировать ядовитым светом, замер в нерешительности.

— ...У меня там долг по квартплате. Айфон в кредите. И парень, который даже не заметил, что я пропала. А тут..., — я бросила быстрый взгляд на Арриона, —Тут один индюк так орал, что аж сердце защемило. И, знаешь, это оказалось куда важнее.

Я не стала разбирать дистанцию. Не стала ждать. Просто рванулась с места, вложив в первый же удар всё: ярость за его сломанный крик, боль прощания, дикую, неистовую радость возвращения. Перчатка со всей дури врезалась не в челюсть, а чуть ниже — в насмешливый, приоткрытый от изумления рот.

Послышался глухой, сочный хлопок плоти, хрустнувший хрящ. Он не упал. Его сбило на колени, и он осел, захлебнувшись, буквально, собственной кровью и немым, вселенским изумлением. Звук, который он издал, был похож на бульканье: кровь хлынула ему в горло, перекрыв крик, смешавшись со слюной и вырвавшимся воздухом.

Его изящные, длинные пальцы, только что плетущие невидимую паутину иллюзий, впились в каменный пол, скользя по инею, и не находя опоры.Всё тело, лишённое центра управления, предательски дрожало мелкой, частой дрожью. В его широко раскрытых, поверх боли и крови, плескалось чистое, животное непонимание —

как?

и

почему это так больно?

— Привет, хлюпик. Я вернулась. Что, твои сценарии меня не ждали? — договорила я уже над ним, глядя, как алая, густая струйка стекает с его подбородка на безупречный, дорогой камзол, оставляя жирный, неотстирывающийся след.

И в этот момент, в самой глубине ледяного зала, что-то щелкнуло. Не громко. Как будто лопнул мыльный пузырь, которого никто не видел, но все чувствовали его незримое давление. И тут же ледяной гул, исходивший от Арриона, сменился резким, чистым, почти болезненным вздохом — первым самостоятельным вдохом после долгого, мучительного утопления:

—Юля.

Не голос. Выдох. Сдавленный, хриплый, вырванный с корнем из самого нутра, из самой глубины где-то между рёбрами. Звук, который издаёт лёд на реке, когда трескается под ногой не от удара, а от невыносимой тяжести, которая вдруг… ушла.

Я обернулась.

Аррион стоял там же. Но буря в нём схлынула. Замолчала. Словно кто-то выключил звук у урагана. Его глаза, секунду назад — слепые озера белой ярости, теперь впились в меня. Они обшаривали меня с ног до головы — взъерошенные волосы, порванный бархат, потёртые красные перчатки, будто проверяли на прочность, на плотность, на реальность. Сканировали каждую царапину.

В них не было торжества. Не было даже простого облегчения. Был шок. Глубокий, животный, до дрожи в кончиках пальцев. Он смотрел на меня, как смотрят на призрак, который не должен был, не мог, не имел права вернуться. Как на чудо, на которое больно смотреть, потому что в его существование уже перестали верить.

И в наступившей, звенящей тишине, поверх отдающего в висках звона от удара, я услышала, как у него сжалось горло — короткий, подавленный, влажный звук, который так и не стал ни криком, ни смехом, ничем, кроме свидетельства того, что внутри что-то переломилось.

Его губы шевельнулись беззвучно, пытаясь выловить из пустоты хоть слово. Любое. Кроме моего имени, которое он уже произнёс, и которое теперь повисло в воздухе между нами, горячее и хрупкое, как первая, только что выпавшая снежинка, которой суждено растаять от дыхания.

Я увидела, как по его лицу — по этому надменному, высеченному изо льда лицу императора ,пробежала судорога. Что-то внутри него сломало каменную кладку. И из трещины хлынуло всё сразу: запредельная ярость (на себя, на меня, на мир, на Зарека), дикое, неконтролируемое облегчение, и та самая уязвимость, которую он показывал только ночью в гроте, умноженная в тысячу раз.

Он сделал шаг. Не к Зареку. Ко мне. Всего один. Шаг, который, казалось, стоил ему большего усилия, чем заморозить до основания все эти проклятые покои. Его рука непроизвольно дёрнулась вперёд, длинные пальцы сжались в воздухе, будто пытаясь нащупать ту самую пустоту, где я только что стояла (или не стояла?), и убедиться, что теперь она заполнена. Плотно. Надёжно. Навсегда.

— Ты… — начал он, и голос сорвался на самом первом звуке, стал низким, хриплым, человеческим, начисто лишённым всякой императорской позолоты, бархатных интонаций и холодной игры. — Ты… чёртова…невыносимая.....идиотка.

И в этом слове, выдавленном сквозь стиснутые зубы, было столько отчаяния, столько накопленной за одну минуту адской муки и такого всесокрушающее облегчение, от которого темнело в глазах и слабели колени. Он назвал меня идиоткой так, как говорят «я жив», выбравшись из-под завала. Как клянутся в самом главном. Как благодарят за подаренную жизнь.

Я не смогла сдержать улыбку. Не насмешливую, не едкую. А кривую, дрогнувшую, такую же сломанную и искреннюю, как его голос. Это слово ударило не в самолюбие, а куда-то глубже, под самые рёбра, заставив что-то тёплое, острое и щемящее сжаться внутри комком. «Идиотка». Да. Потому что только идиотка бросит свой старый, надёжный мир ради чужого и опасного. Только идиотка добровольно нырнёт обратно в эпицентр ледяного ада, из которого только что чудом сбежала. И только идиотка, услышав это «идиотка», почувствует не ярость, а дикое, нелепое, всепоглощающее счастье.

— Зато своя, — парировала я тут же, голосом всё ещё хриплым от адреналина и бега, но уже с привычной, родной ехидцей, прорезавшейся сквозь всю эту суматоху чувств. — И, кажется, не до конца обузданная. Так что считай, что проблемы только приумножились.

Я подмигнула ему. Быстро. Дерзко. По-нашему. Так, как будто между нами не было ни двадцати шагов, покрытых льдом, ни только что пережитого кошмара, ни притихшего врага. Так, как будто мы просто встретились у фонтана на очередную тренировку.

Это длилось три секунды. Может, пять. Или целая вечность, отмеренная ударами одного-единственного, синхронизировавшегося сердца.

За эти секунды Зарек пришёл в себя.

Беззвучно, с глухим, подавленным стоном, больше похожим на хрип, он поднялся на ноги, отряхнул колени с видом человека, отряхивающего надоедливую, но неопасную грязь.

Его движения, обычно изящные и плавные, теперь были резкими, скомканными болью, но в них не было и тени паники. Он вытер тыльной стороной ладони кровь с губ, не сводя с нас холодного, переоценивающего взгляда. И его пальцы — длинные, изящные — начали медленно сходиться перед грудой в сложный, гипнотический жест, будто плетя невидимую, но от этого не менее смертоносную паутину.

— Трогательно, — просипел он, и в его голосе, сквозь хрипоту, пробивалась знакомая, шелковистая ядовитость. — Просто до слёз трогательно. Аррион, я всегда знал, что ты сентиментален. Но чтобы до такой степени… Это уже не слабость. Это — диагноз.

Его пальцы замкнулись в фигуру, напоминающую одновременно и раскрывшийся цветок, и паутину, и строгий геометрический символ. Воздух вокруг него замерцал, задрожал, как над раскалённым на солнце камнем, и пополз густыми, тягучими волнами.

Взгляд Ариона, всё ещё прикованный ко мне, заострился. Как клинок, который только что дрожал в руке, а теперь нашёл точку опоры. Всё, что было в нём — ярость, страх, облегчение, спрессовалось, переплавилось и выковалось во что-то новое. В решимость. Холодную. Стальную. Беспощадную.

— Кошечка, — сказал Аррион, и его голос вернул себе ту самую, знакомую до мурашек, ледяную бархатистость, в которой теперь читалась не просто власть, а нечто куда более страшное — полная, безраздельная ясность намерений. — Кажется, наш незваный гость окончательно забыл, в чьём доме он позволяет себе так бесцеремонно шуметь.

Он повернул ко мне ладонь. Открытую. Не императорский жест повелителя, раздающего приказы. А тот самый, с которого когда-то начинался наш самый первый, неловкий и яростный спарринг у фонтана. Приглашение. Вызов. Готовность быть стеной за спиной. Готовность стать тем самым «тылом», о котором в бою можно не думать, потому что он нерушим.

— Ага, — тихо, будто про себя, кивнула я ему в ответ, чувствуя, как на губы наползает та самая, бесшабашная улыбка. — Ох, и пожалеет он, что пришёл сюда в таких красивых. Могут ведь порваться, и будет потом сидеть и плакать над кривыми строчками модного портного.

Зарек медленно поднялся. Вытер тыльную стороной ладони разбитую губу, посмотрел на алое пятно, и его лицо, искажённое гримасой боли, медленно застыло в новой маске — ледяной, безжизненной ярости. В его глазах не осталось ни надменности, ни любопытства. Только плоская, абсолютная ненависть, обращённая на нас.

Он больше ничего не говорил. Не нужно. Или слова кончились, или он наконец понял, что мы его треп не слушаем.

Как реклама по телевизору — ярко, громко, и всем давно плевать.

И началось.

Тени у стен ожили. Не зашевелились — именно ожили. Отползли от гобеленов, отлипли от потолка, оторвались от пола. И не поползли — поплыли. А из этого тёмного месива начали вылезать фигуры. Его фигуры. Клоны. Дешёвые, как пиратские диски с плохой цветопередачей, но от этого не менее противные.

— Ну вот, — прошипела я. — Пошли мультики. Наш маг - неудачник, видимо,

детстве не доиграл в кукольный театр, вот теперь развлекается. Только сценарий кривой, и куклы бездарные.

Вместо одного Зарека их стало пять. Десять. Пятнадцать. Толпа одинаковых лиц с окровавленными ртами, шепчущих хором, но не в унисон — в жуткой, разноголосой какофонии. Их шёпот не звучал в ушах. Он висел в воздухе, как запах гнили, пытаясь въесться под кожу, найти старые шрамы на душе и разодрать их.

«...сломаю...»

— Сломаешь? Это я, между прочим, профессиональная ломатель. У меня три золотых за сломанные челюсти. Твою — возьму в коллекцию, бонусом.

«...посмотри, как она дрожит...»

— Дрожу, это верно. От нетерпения. Как перед выходом на ринг, когда уже видишь, как этот усатый чмошник в трусах с сердечками будет плакать в углу. Держись, Каспер, ща я тебе такую дрожь устрою!

«...Аррион, она же уже боится, почувствуй...»

— Боюсь? Единственное, чего я боюсь — это пропустить обед. И то, что этот идиот, — я кивнула в сторону Арриона, — Опять начнёт в сосульку превращаться. А тебя, кукла ты резиновая, я не боюсь. Меня от тебя тошнит.

«...твой разум будет моим садом, а я вытопчу в нём всё...»

— Ой, да иди ты со своим садом! Ты мне не садовник, ты мне — груша для битья. Мне и так тебя жалко, а ты ещё и стихи плохие читаешь. Замолчи уже.

Иллюзии не атаковали. Они душили. Окружали. Давили. Пытались влезть в голову, выискивая трещины. Это была не магия боя. Это была магия травли. Чистой воды психоз, одетый в бархат и тени.

По спине пробежал холодный пот. Не от страха. От омерзения. И от бешенства. Такую игру, грязную, подлую, можно было выиграть только ещё большей дерзостью. Нужно было не бить тени. Нужно было найти режиссёра этого дерьмового спектакля и выключить ему свет. Навсегда.

Я поймала взгляд Арриона. Он стоял, собранный, как пружина. В его синих глазах теперь горел холодный, сфокусированный огонь. Он кивнул мне. Едва заметно. И в этом кивке было всё:

Ты ведешь. Я — твоя стена. Ты — кулак. Я — щит.

Это было ощутимо, как если бы он положил руку мне на плечо. Тяжёлую, твёрдую и невероятно надёжную.

И я поняла по-настоящему, всем нутром, каждой натянутой как струна мышцей. Пора. Пора заканчивать этот пафосный, затянувшийся спектакль. Одним, общим, невероятно стильным и до неприличия унизительным финальным аккордом. У нас для этого есть всё: его лёд, мои кулаки, его ярость, моё безумие, его расчёт и моя полная, тотальная, прекрасная непредсказуемость.

— Слева! Трое шепчут в такт! — крикнула я, даже не думая, доверяясь инстинкту, который уловил фальшь в идеальной синхронности. На ринге так чувствуешь подготовку к подлому удару.

Аррион даже не повернул голову. Просто сжал кулак. И прямо над указанным мной местом с потолка, с леденящим душу скрежетом, рухнула и разбилась вдребезги массивная ледяная глыба. Три силуэта исчезли, словно их и не было. Шёпот смолк на секунду.

«Браво, индюк, — мелькнула мысль. — Точечный удар. Экономно.»

— Он здесь! Ищет слабину! — предупредил Аррион. Его голос был низким, ровным, идеально слышимым сквозь шепот, как удар колокола сквозь шум толпы.

Я сканировала толпу двойников. Все одинаковые. Все смотрят пустыми глазами. Но один... Один ступал, а не плыл. И отбрасывал едва уловимую тень от далёкого факела. Сердце ёкнуло.

Нашла.

Но надо проверить. Надо сделать его видимым для всех. Особенно для моего индюка.

Идея ударила в голову, как искра. Грубая. Практичная. Его стихия, но моя тактика.

— Аррион, метелицу! Вокруг меня! — рявкнула я, не отводя от цели глаз, — Прямо сейчас!

Аррион, не задавая вопросов, взметнул руку. И вокруг меня взвился, завыл миниатюрный вихрь из ледяной, острой крошки. Он кружил, сверкал и… оседал. На иллюзиях снежинки проходили насквозь или таяли, не задерживаясь. Но на одном силуэте, на том самом, они зацепились. Облепили рукав и плечо, вычертив его в пространстве сверкающим, неоспоримым контуром. Яркой, дурацкой, новогодней мишенью.

«Ага, попался, сволочь подснежная! — пронеслось в голове.— Теперь ты у меня как новогодняя ёлка после корпоратива — весь в блёстках. И сейчас будешь падать..»

— ДЕРЖИ ЕГО! — закричала я, уже делая рывок. — НАШЁЛСЯ!

Зарек-настоящий понял, что раскрыт. В его глазах мелькнула паника, а затем, та самая, голая, звериная ярость. Он отбросил все тонкости. Из его груди вырвалась не звуковая волна, а чувственная. Сплошной, густой поток ужаса, отчаяния и физической боли. Воздух загустел так, что стало нечем дышать. В висках забил молот, в животе скрутило спазмом тошноты, а в уши врезался пронзительный, тонкий звон, как после взрыва. Физиологическая атака. Гадёныш бил не по разуму. Он бил по живому внутри.

Я не стала бороться. Пропустила сквозь себя. Сделала короткий, резкий вдох — и отпустила. Да, страшно. Да, тошнит. Ну и что? На ринге тоже тошнит. И что? Падаешь? Нет. Ты плюёшь, отступаешь на шаг, и бьёшь в ответ. Всегда.

Я отступила на шаг. Буквально. И крикнула сквозь стиснутые, уже солёные от крови губы:

— ЩИТ, АРРИОН! МНЕ!

Я даже не посмотрела на него. Просто знала.

Пространство передо мной вздыбилось. Не стеной. Волной. Искрящейся, переливчатой, фантастически красивой ледяной лавиной, которая выросла из ничего и приняла в себя весь этот чёрный, липкий кошмар. Его защита. Не та, о которой я просила. Та, которая была нужна. Я видела, как по её поверхности пробежали трещины — но она выстояла.

Из-за её гребня донёсся его голос, ровный и холодный, но с лёгкой, едва уловимой хрипотцой:

— Юль... Не лезь в самое пекло. Я не вытащу. Я не переживу. Бей с фланга. Пожалуйста.

В его голосе не было приказа. Была тихая, леденящая душу арифметика потерь, которую он только что провёл у себя в голове. И решение — не геройствовать, а сохранить меня любой ценой. Даже ценой своей гордости. Даже этим шёпотом «пожалуйста».

И я послушалась.

Впервые с того момента, как попала в этот проклятый замок. Не потому что «так надо» или «он император». А потому что поняла. Прямо кожей, рёбрами, всем нутром поняла: если я сейчас не послушаюсь, если полезу в эту чёрную пасть геройствовать — его рассудок не выдержит. Он и так висит на волоске, этот его ледяной, надменный, невыносимо дорогой рассудок. И я не хочу быть причиной, по которой он окончательно поедет кукухой. Уж лучше я сама.

Пока его щит звенел под давлением, я, закусив внутреннюю ярость и любовь к прямому пути, рванула не напролом. В обход. По дуге, используя ледяные выступы на полу как трамплины.

«Ладно, индюк. Только для тебя. Только в этот раз. С фланга, так с фланга. Но доберусь-то я до него всё равно.»

Зарек, сосредоточенный на пробивании защиты, на секунду потерял меня из виду. И увидел, только когда я была уже в двух шагах. Его глаза расширились. Он резко сменил цель — чёрная волна сменила направление, ударила в меня. Но было поздно. Я нырнула под неё, вложив в уклон весь импульс бега, и оказалась прямо перед ним.

— ТАНЦЕВАТЬ ЗАХОТЕЛ, КАСПЕР? — прошипела я. — ДЕРЖИ ПАРТНЁРА!

Правый прямой — не в солнечное сплетение, а чуть ниже, в самое мягкое подрёберье. Кулак в перчатке ушёл глубоко, встретив хрусткий, податливый хрящ. Он аж подпрыгнул на носках, глаза вылезли из орбит, и из горла вырвался не крик, а булькающий всхлип. Воздух.

Пока он давился, скрючившись, я, не давая опомниться, вкрутила левый хук в уже травмированные рёбра. Чувствую, как под перчаткой что-то поддалось и провалилось с глухим, влажным щелчком. Идеально. Зарек начал падать вбок, и я добавила правый апперкот снизу вверх, в подбородок, ловя его падающее тело.

Раздался глухой, сочный щелчок челюсти. Голова его дёрнулась назад, брызнула слюна с кровью. И всё.

Он не просто отлетел. Его отшвырнуло, как тряпичную куклу. Он врезался в стену чуть левее, чем в прошлый раз, и осел на пол, не сползая, а рухнув бесформенной кучей. Воздух выходил из него прерывистыми, хрипящими порциями. Казалось, сейчас он просто потеряет сознание от боли. Но нет — в его глазах, помутневших от шока, зажёгся последний, угасающий огонёк ярости. Он прижал ладонь к груди, пальцы начали выводить в воздухе дрожащий, но стремительный знак. Из его окровавленного рта потекли хриплые, пугающе быстрые слоги — не шепот теперь, а проклятие нараспев. Воздух вокруг его пальцев сгустился в черновато-багровый туман.

Вот же упрямый гад! — мелькнула мысль.

У него ещё есть силы на финальный выпад. Как тот боксёр на последнем издыхании, который всё тянется за своим коронным хуком, хоть и стоит на ватных ногах.

Я стояла над ним, тяжело дыша, чувствуя, как ноют костяшки в перчатках. Моя рука инстинктивно полезла в карман — привычка искать платок, чтобы вытереть пот. И наткнулась на холодный, гладкий фарфор.

Наши взгляды — мой и Зарека — встретились. Его пальцы, выводившие знак, на миг замерли. В его глазах, помимо боли и ярости, мелькнуло чистое, рефлекторное любопытство:

Что у тебя там? Оружие? Артефакт?

И в этот миг во мне всё вскипело. Вся боль прощания, вся ярость за сломанный крик Арриона, вся эта дикая, неистовая радость возвращения — и теперь ещё это наглое, последнее упорство! Всё спрессовалось в один простой, грубый, идеальный порыв.

У меня в кармане не было магического кристалла, заточенного клинка или даже банального кирпича. У меня был фарфоровый инвалид детской войны с плюшевым медведем. И, черт возьми, сейчас он станет самым страшным оружием в этом зале. Потому что он — настоящий. И лететь будет от всей моей настоящей ярости.

Я выдернула зайчика из кармана и, не думая, не целясь, швырнула его в Зарека со всей дури, какая ещё оставалась в руке. Бросок был короткий, резкий, всем телом.

— ДА КОГО УЖЕ ТЫ УГОМОНИШЬСЯ, ШЕПТУН?! НА ПОЛУЧАЙ! — рявкнула я ему вслед.

Зайчик пролетел два метра и врезался ему прямо в центр лба, в самую точку, где обычно рисуют третий глаз всякие эзотерики. Раздался глухой, тупой, совершенно негероический звук — «ТУК!».

Проклятие на его губах оборвалось на полуслове. Черноватый туман рассеялся с тихим шипением. Зарек неловко дёрнул головой, глаза закатились. Просто и безвозвратно. Он рухнул на бок, как подкошенный. Зайчик отскочил, и прозвучал ещё один, мелкий щелчок — у него откололось второе ухо. Черт. Теперь он совсем лысый с обеих сторон.

Наступила глухая тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием Зарека. Он лежал без сознания, тело обмякшее, но его пальцы всё ещё слегка подрагивали — нервный тик после шока, словно даже в отключке его мозг пытался дошить последнее заклинание.

Рядом раздался лёгкий, знакомый шелест — звук, похожий на замерзающую росу. От сапога Арриона по инею побежали быстрые, точные прожилки. Они обвили запястья и лодыжки Зарека, намертво приковав их к каменному полу хрустальными манжетами. Холодно, эффективно, на всякий случай. Аррион даже не посмотрел в ту сторону, его взгляд всё ещё был прикован ко мне. Только после этого его плечи расслабились на миллиметр.

Я видела его периферией зрения. Он выдохнул — долгим, сдавленным звуком, в котором была вся накопившаяся ярость, весь страх и теперь — дикое, бесстыдное облегчение. На его лице расползалась та самая, широкая, почти кощунственная улыбка, стирающая императора и оставляющая только человека, который увидел нечто гениальное. В его синих глазах, уставших и ясных, читалось лишь одно:

«Странно. Я почему-то ожидал, что ты ещё и горшок с кактусом ему на голову водрузишь. Заяц... это даже изящнее. Браво, кошечка. Браво.»

А у меня в голове пронеслось одно:

« Наконец - то конец. Прямо в яблоко! А ведь не целилась. Талант, что уж там.».

Зарек лежал неподвижно. Дышал поверхностно и свистяще. На лбу красовалась нарядная, алая шишка — трофей дурацкой войны. Я выпрямилась во весь рост, тяжело дыша, и протёрла тыльной стороной перчатки пот со лба.

— Ну все, — сказала я хрипло, но чётко, глядя на безвольное тело, — Спектакль окончен. Артист уснул. И, кажется, ему теперь будет сниться в кошмарах один хреново безухий заяц. Навсегда.

Вот и всё. Генерала-психа обезвредили. Ледяной вулкан — потушили. А вот дворец... Я впервые огляделась по-настоящему.

Покои Арриона, некогда воплощение сдержанной, ледяной мощи, лежали в руинах. Стены, покрытые диким, хаотичным инеем, напоминали шкуру безумного зверя. На полу зияли трещины, заполненные битым хрусталём от люстр. С гобеленов свисали лохмотья, подмороженные в причудливых позах. Воздух пахло гарью, холодом и... тишиной. Звенящей, абсолютной. Нашей тишина.

Она длилась ровно три секунды. Потом за массивными, покорёженными дверями поднялся шум. Приглушённый пока, но неумолимый — тяжёлые шаги, лязг оружия, сдавленные возгласы. Гвардия. Наконец-то сообразили, что пора. Скорая помощь, опоздавшая ровно на одну драку.

Моя работа сделана. Можно и чаю с картошкой потребовать. С чувством выполненного долга и одним зайцем в кармане.

— Ну что, индюк, — выдохнула я, чувствуя, как накатывает дикая усталость, и кивнула в сторону нарастающего гула за дверью. — Картошку с чаем за такое полагается? Или как минимум новую пару перчаток.

Аррион не ответил. Не усмехнулся, не парировал. Он просто шагнул — быстрым, почти порывистым движением, стирая расстояние между нами. И обнял.

Это было неожиданно. Это было нужно. Мне. Ему. Крепко, безжалостно к своим и моим рёбрам, обеими руками, прижимая так, что костяшки перчаток упёрлись ему в спину, а в ушах зазвенело от внезапности. Я почувствовала ледяной холод его кожи сквозь порванный бархат, услышала прерывистый стук его сердца — не ровный, как у властителя, а частый, сбивчивый, как у человека. Его губы коснулись виска, холодные и сухие, а пальцы впились в спину, будто искали подтверждение, что я цела, что это не мираж.

— Зачем? — прошептал он прямо в ухо, и его голос был не сдавленным, а разбитым, как тот лед, что сейчас лежал вокруг. В нём не было приказа. Была голая, ничем не прикрытая боль. — Зачем ты пошла туда? Ты могла остаться. Навсегда. И я… я бы ничего не смог.

Я закрыла глаза, уткнувшись лбом в воротник его камзола. От него пахло дымом, морозом и чем-то неуловимо своим.

— Проститься, — выдохнула я так же тихо, слова застревали в горле. — Не сбежать. Просто… закрыть дверь. Сказать им, что люблю. И что я не предаю. Я просто… выбираю жизнь. Ту, где есть ты. И наш ледяной бардак.

Он отстранился, но не отпустил. Его руки скользнули с моей спины на плечи, а потом на лицо. Пальцы, всё такие же холодные, легли на мои щёки, заставив вздрогнуть. Большие, с тонкими шрамами, они держали мое лицо так бережно, будто оно было из хрусталя. Большими пальцами он провёл под моими глазами, смахнув предательскую влагу, которую я сама не успела стереть. Черт, я ведь не плакса.

— Я найду способ, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала мягкость, которую я слышала лишь в гроте, — Не чтобы вернуться. Чтобы ты могла навещать. Когда захочешь. Клянусь тебе.

Я кивнула, чувствуя, как ком в горле сжимается ещё туже. Отвернулась, чтобы скрыть новую предательскую дрожь в губах, и взгляд упал на пол. Рядом с ногой Зарека тускло поблёскивал в инее одинокий фарфоровый зайчик. Я наклонилась, подняла его. Гладкий, холодный, с острым сколом на месте второго уха.

Повернулась к Арриону и протянула ему.

— Держи. Это… для твоего единорога. Чтоб ему в ларце не было скучно одному. Теперь у него будет друг. Безухий. Как того рог. Будут вдвоём на старые обиды дуться.

Аррион посмотрел на фарфоровый черепок. Потом на меня. И в его глазах отразилось всё: ледяные руины, разбитые витражи, и я — посередине этого хаоса. Он рассмеялся — не тихим смешком, а настоящим, грудным, немного истеричным смехом, от которого задрожали его плечи и брызнули те самые, не скрываемые больше слёзы из уголков глаз. Он смеялся над всем абсурдом мира, над своим страхом, над этой дурацкой, чудесной войной, которую выиграли не магией, а боксёрским ударом и керамическим кроликом.

— Кошечка, — выдохнул он, стирая пальцем мокрый уголок глаза, но смех не утихал, становился тише, теплее. — Ты — самое безумное и прекрасное, что когда-либо падало на мою голову. И в коробке. И из коробки.

Он притянул меня снова, одной рукой всё ещё сжимая зайца у груди, а другой обвивая мою талию. Пальцы его свободной руки на миг коснулись порванного бархата на моем плече, поправив лоскут с почти машинальной, сосредоточенной нежностью, будто в этом жесте был якорь, возвращающий его из бурь в тихую гавань простых забот.

Его губы, холодные сначала, быстро согрелись, стали жадными и беззащитными одновременно. Я ответила им всей накопленной тоской, всей яростью, всей этой немыслимой, безумной нежностью, которая оказалась сильнее страха и границ миров. Его рука скользнула в мои волосы, распустила тугую косу, которую так старательно заплетала Лира, и пальцы запутались в прядях, притягивая меня ближе, глубже.

Мы забыли о времени, о разрухе, о бездыханном теле у стены. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до вкуса соли и железа, до его рук в моих волосах и на спине, до прерывистого дыхания, которое мы делили пополам…

Именно в этот миг, когда мы, кажется, начали дышать в унисон, двери с оглушительным треском распахнулись.

В проёме, ослеплённые картиной ледяного апокалипсиса, среди которого страстно целовались их император и я в порванном бархате, с распущенными волосами, остолбенели гвардейцы и лекари. Полдюжины бравых воинов в сияющих доспехах и трое почтенных мужей с сундучками замерли как вкопанные. Челюсти отвисли в идеальной синхронности. У одного из лекарей из окоченевших пальцев со звоном выпала медная чаша для кровопускания. Она, звеня, покатилась по инею, описала идеальную дугу вокруг ноги Арриона и, дребезжа, укатилась под полуразрушенный стол, где и замерла, будто смущённая.

Аррион медленно, неохотно оторвался от моих губ. Не отпуская меня, повернул голову к дверям. На его лице не было ни смущения, ни гнева. Только глубокое, бездонное спокойствие и едва заметная, знакомо-едкая искорка в синих глазах, всё ещё влажных. Его рука, сжимающая фарфорового зайца, опустилась, но он не спрятал его.

— Опоздали, — произнёс он ровным, императорским голосом, в котором, однако, слышался лёгкий, довольный хрип. — Уберите это, — кивок в сторону Зарека. — И принесите Юли картошки. С чаем. Всё остальное подождёт.

Аррион снова посмотрел на меня, и в его взгляде не было уже ничего ледяного. Только тёплое, безраздельное, домашнее пространство. Он прижал лоб к моему, и его дыхание, теперь тёплое и ровное, смешалось с моим.

А за окном, сквозь разбитые витражи, синел вечер. Наш. Выстраданный. Заслуженный. Звенящий от усталости и тишины после боя. Лунный луч лился в осколки стекла на полу, и среди них, рядом с его сапогом, тускло поблёскивал обломок фарфора — ухо от зайки. Никто не спешил его поднимать. Пусть полежит. Всему своё время.

Эпилог

Воздух в подвале Северной башни пах теперь потом, пылью и старанием. И ещё краской, потому что мадам Орлетта лично расписала одну стену свирепыми, но стильными грифонами в боксёрских перчатках.

«Для вдохновения, дорогая. И для того, чтобы не забывали — элегантность должна быть в каждом движении, даже в правом кроше».

Это странное, пахнущее надеждой место, как магнит, притягивало самых разных людей.

С утра приходили гвардейцы — отрабатывающие скорость и реакцию. После обеда — девушки из города и служанки замка. Лира, окрепшая и уверенная, уже сама вела у них разминку. А по вечерам стучались в дверь те, кому просто нужно было место, где можно быть сильным. Где можно вложить в удар всю свою тихую ярость и рассмеяться после, не боясь косых взглядов.

Я видела их всех.

Неуклюжую девчонку-конюха, чьи глаза привыкли смотреть в землю, будто там написаны ответы на все её вопросы. Юного писца, который трясся, как осиновый лист, если на него просто

посмотреть

. Двух заскучавших гвардейцев-богатырей, искавших дело, где нужно не только грубая сила, но и голова.

Школа-клуб «Дикий клинок» работала. И работал по-моему.

А сегодня утром пришла новая. Кухарка. С синяком под глазом цвета лилового мака. Вошла, жмурясь, будто свет её жжёт, а не просто льётся из высоких окон.

— Ну что, цыпа, — говорю, подходя. — Вижу, уже ознакомилась с местной кухней. В прямом смысле. Как челюсть? Не разболталась, чай?

Она молча кивает, глаза бегают по сторонам. Видит груши, других женщин, которые уже разминаются. Видит Лиру, которая с каменным лицом бинтует руки, методично, как будто готовится не к тренировке, а к казни. Видит мадам Орлетту у зеркала, та поправляет и без того безупречную причёску, критически оглядывая своё отражение в шелковом тренировочном костюме, который больше похож на парадный выходной наряд. В общем, видит цирк. Но цирк, в котором учатся бить. А это уже прогресс.

— Встань. Ноги шире. Не деревянься, — мой голос ломается об этот новый, чудной гул, но его слышно. Должно быть слышно. — Колени мягче. Ты не на параде, ты на ринге жизни. Да-да, именно так пафосно это и звучит. Кулак. Не сжимай в комок. Собери. Представь, что держишь не грязную тарелку. Держишь свою подпись. Своё «нет». Или своё «да». И сейчас ты его поставишь.

Показываю на груше. Мой удар — не от плеча. От сердца. От диафрагмы, где сидят все невысказанные слова. Короткий, резкий, как правда. Шмяк.

— Вот этот бородач с третьего этажа, который считает, что твоё место у плиты, — говорю я кухарке, смотрю ей прямо в синяк. — Вот его лицо. Прямо посреди этой груше. Ты не бьешь лицо. Ты бьешь мнение. Его мнение о тебе. Поняла?

Она кивает. Глаза перестают бегать. Фокусируются. На груше. На точке позади неё. На той жизни, что могла бы быть, если бы не этот удар.

— Давай, — говорю. — Покажи ему, где раки зимуют. Только не переусердствуй, а то придётся потом обед для всей гвардии готовить одной левой. Правую, я смотрю, ты сегодня зарезервировала.

Она бьёт. Неровно, слабо, но бьёт. Груша едва колышется.

— Неплохо для первого раза. Теперь ещё раз. И помни: он уже боится. Он уже отступает. Он уже понял, что ты не просто кухарка. Ты — кухарка с правым прямым. И левым, если что.

Пока она колошматит грушу, окидываю взглядом зал. Работа кипит, как суп в котле. В дальнем углу два гвардейца-богатыря устроили спарринг. Один уже хватается за бок, куда ему вписался аккуратнейший апперкот от напарника. А тот, довольный, ухмыляется во всю рожу. Молодцы. Научились не только махать мечами, но и чувствовать дистанцию. И бить ниже пояса — в хорошем смысле.

Рядом с ними мадам Орлетта отрабатывает серию ударов по маленькой груше, подвешенной на уровне головы. Каждое её движение отточено, как линия в дорогом платье. Удар, отскок, шаг в сторону, ещё удар — всё это похоже на странный, гипнотический танец. Она не просто бьёт. Она вышивает. Я как-то поинтересовалась, зачем ей это. Она ответила, что в её возрасте важно поддерживать тонус и гибкость ума. А потом добавила, снизив голос до конспиративного шёпота:

«И, дорогая, пару дней назад я лично отправила в нокаут наглого поставщика тканей, который пытался всучить мне подделку под венецианский бархат. Одним ударом. В солнечное сплетение. Он теперь прекрасно усвоил, что вульгарный обман в моём присутствии — дурной тон. И вреден для здоровья.».

С тех пор я смотрю на неё с большим уважением. И немного с опаской. Теперь, передавая ей на утверждение эскизы формы для гвардии, я невольно прикрываю солнечное сплетение.

А Лира... Лира атакует свою грушу с тихой, свирепой яростью, которую я в ней раньше и не подозревала. Бьёт, как будто выбивает из подушки годы «да, ваше величество», «сейчас принесу», «простите, я не хотела».

Каждый её удар — отвоёванный кусок территории самой у себя внутри. Смотрю на неё и чувствую странную, почти родительскую гордость. Будто вырастила не ученицу, а младшую сестрёнку, которая внезапно выросла, показала клыки и теперь готова порвать глотку любому, кто тронет её стаю. Она даже не смотрит в мою сторону, полностью погружена в процесс. Знаю, что после тренировки подойдёт и спросит коротко: «Норм?». И я отвечу: «Лучше, чем вчера». И она кивнет, и в её глазах будет та самая, твёрдая уверенность, которую не купишь ни за какие деньги и не получишь в подарок. Её можно только выбить. Из себя. По капле.

— Стоп! — командую, и гул стихает, переходя в тяжёлый грохот двадцати разных дыханий. — Всем хватит. Завтра больше. Сегодня — учитесь дышать. Просто дышите. И запомните этот вкус. Вкус своей силы. Он горький. Пахнет железом и солью. Это — самый честный вкус на свете. Вкус пота, а не слёз.

Я стою посреди зала, слушая, как этот гул постепенно рассасывается, сменяясь шёпотом, сдержанным смехом, скрипом деревянного пола под уходящими ногами. Воздух постепенно очищается, становится прозрачнее.

Чувствую, как усталость, хорошая, честная, медленно разливается по мышцам, сменяя адреналин. Раздаю последние кивки, похлопываю по плечу девчонку-конюха, которая сегодня впервые не смотрела в пол, а смотрела прямо в глаза груше, и, кажется, увидела там своё отражение. И оно ей понравилось. Подхожу к окну, открываю тяжёлую ставню. Вечерний воздух, свежий и холодный, врывается внутрь, смешиваясь с запахом пота, надежды и слегка подгоревшей лепёшки, кто-то, видимо, забыл её в углу. Пора.

Сначала в душ. В наши покои. Слово «наши» всё ещё резало слух непривычной, тёплой сладостью, но это была правда. Его ледяная роскошь здесь причудливо смешалась с моим спартанским беспорядком. На резном стуле мирно соседствовали его вышитый халат и мои мятые тренировочные штаны. В углу, возле огромного камина (который он, к моему вечному удивлению, теперь регулярно топил), стояла моя верная груша — наш самый странный и дорогой общий трофей.

На столе стояли рядышком два немыслимых артефакта: фарфоровый заяц с отбитыми ушами и деревянный единорог с кривым рогом. Два уродца. Два талисмана, каждый, отголосок другой жизни, другой боли. Один — хрупкое эхо детства, бережно хранимая память о доме. Другой — призрак мальчишки, спрятанного под маской льда. Теперь они стояли здесь бок о бок, на одном столе, в одном свете. И эта близость, этот молчаливый диалог между черепком и деревом, казалась самым невероятным чудом из всех, что случились со мной. Они, как и мы, были сломаны, нелепы и абсолютно не подходили друг другу. И оттого подходили идеально. Наш маленький, частный музей абсурда, собравший разрозненные осколки двух миров в одну причудливую, но целую картину.

А у двери, как молчаливый часовой, поблёскивал отполированный шлем-грифон напоминание об одной дурацкой войне, которую мы выиграли.

Я прошла через общие покои, не задерживаясь. Рубашку скинула еще у камина, штаны у кровати. Вся сегодняшняя усталость, вся соль и пыль тянули меня к одной единственной точке в этом лабиринте роскоши — к нише с душевыми.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вода здесь была волшебной в самом прямом смысле: горячая, неиссякаемая, лившаяся из странных металлических розеток в стене, которые Аррион однажды назвал «остаточной роскошью предыдущих эпох». Я подставила лицо и плечи под почти обжигающие струи, чувствуя, как они смывают соль, пыль и остатки дневного напряжения. Тело благодарно ныло, мышцы подрагивали мелкой, приятной дрожью, эхо сотни сегодняшних ударов.

И под этот шум воды, в клубах пара, поплыли мысли. Не тяжёлые, а отстранённые, как будто наблюдаемые со стороны.

Зарек.

Они лишили его магии. Не убили, не заточили в обычную темницу. Аррион нашёл какой-то изощрённый, ледяной и идеально справедливый способ. Он описал это сухо: «Его сила обращена внутрь, на вечный замок его собственного разума. Он узник собственных иллюзий». По сути, мага-нарцисса, жившего чужими страхами и манипуляциями, посадили в самую совершенную одиночную камеру — в него самого. Говорят, он там шепчется с тенями, которые сам же и создал. И ни одна тень ему не отвечает. По-моему, это даже круче, чем просто тюрьма. Это — поэзия. Злая, ледяная, в стиле самого Арриона. Своеобразная элегантность возмездия.

А потом были слухи. Боже, какие же были слухи! После того как мы вдвоем превратили его покои в филиал ледника и площадку для рукопашного боя, по замку поползли самые невероятные теории. Что у императора открылся древний, смертельный недуг. Что его разум помутился от скорби. Что его собственная магия вышла из-под контроля и пожирает его изнутри. Что во всём виновата я — дикарка, наславшая порчу.

И мне впервые было по-настоящему интересно наблюдать, как Аррион, этот мастер холодных, точных действий, разгребает этот информационный пожар. Он не стал ничего громко опровергать. Он просто… вышел. Через три дня после боя, бледный, с идеально уложенными волосами, в безупречном мундире, но с глубокими тенями под глазами, не притворными, а настоящими, от бессонных ночей анализа и планирования.

Он вышел в Совет, сел на своё место и, не повышая голоса, обсудил новые торговые пути с Альвастрией. Его голос был тише обычного, чуть хрипловат от недосыпа, но абсолютно ясен. Он был живым, хладнокровным, работающим правителем. Никакой паники. Никакой тайной болезни. Просто последствия устранения угрозы государству. И все эти шёпоты о «таянии» и «безумии» лопнули, как мыльные пузыри, столкнувшись с железной реальностью его воли. Он не опровергал слухи. Он сделал их смешными. И в этом был весь он.

Я вытерлась мягким полотенцем, тем самым, что подарила Лира, и натянула чистое бельё и мягкие, просторные штаны. Волосы, тяжёлые от воды, я просто откинула назад. Никаких зеркал. Мне было достаточно чувствовать чистоту кожи, тепло после душа и это странное, мирное опустошение в голове.

После такой внутренней перезагрузки я уже брела по коридору неспешно, почти лениво, вытирая последние капли с шеи полотенцем. В мышцах приятно ныло, в голове стоял ровный, чистый гул усталости, не пустой, а насыщенный, как бульон после долгой варки, в котором растворились все лишние мысли.

Я шла медленно, почти лениво, чувствуя каждый мускул, каждое сухожилие. Ощущение было таким глубоким и цельным, что мир вокруг на мгновение перестал быть чужим. Он был просто… фоном. Твёрдым, надёжным, привычным. Камень под ногами, факельный дым в воздухе, далёкие голоса из кухни, всё это было частью моего нового, на удивление прочного быта.

И тут я её увидела.

Коробка. Картонная. Пустая. Аккуратная. С остатками шелковистой ленты. Она стояла посреди полутемного перехода, будто ждала. Меня. Сердце ёкнуло разом и глупо, чисто на рефлексе.

Я остановилась, и эта пауза растянулась. В ней вдруг всплыло всё, что обычно глушил шум тренировок и гул дня. Дом. Не «тот» дом — там, за порталом. А дом как понятие.

Тишина пустой квартиры, где единственный диалог — это капающий кран. Странно, но я почти не помнила лица Влада. Помнила запах маминых духов на той самой фотографии — лёгкий, цветочный, безвозвратно далёкий. Помнила, как отец учил меня дышать перед ударом, не грудью, животом. Как сестра смеялась, когда у меня не получался хук.

Они все там остались, в той диораме под стеклом. Я думала, буду скучать по ним каждый день, что это будет острая, режущая боль. А оказалось — это тихая, серая грусть, как погода за окном в ноябре. Не мешает жить. Просто есть. Как шрам, который уже не болит, но который ты всегда нащупываешь пальцем. Я их люблю. Наверное, всегда буду любить. Но я уже не та девчонка, которая им нужна. Я даже не уверена, узнали бы они меня сейчас. Тот мир стал похож на старую, любимую, но потрёпанную книгу, ты знаешь её наизусть, и перечитывать уже не хочешь, потому что конец неизменен, а в твоей голове уже пишутся новые истории.

И тогда, как всегда в такие моменты тишины, мои мысли сами потянулись к нему. К Арриону. Он никогда не говорил об этом напрямую. Но я знала. Я видела, как он засиживался до рассвета не только с имперскими сводками, а с какими-то немыслимыми свитками, которые ему тайком доставляли маги-теоретики. Он искал способ. Не чтобы отправить меня назад. А чтобы я

могла

.

Могла навестить, могла крикнуть в ту хлопающую дверь между мирами: «Эй, я жива! И у меня… всё хорошо». Он пытался найти ключ от моей тоски, не понимая одной простой вещи, что эта тоска уже стала частью меня, как эти сбитые костяшки. Она больше не зовёт назад. Она просто напоминает, откуда я пришла. И, кажется, именно эту невозможную задачу он поставил себе, подарить мне не свободу от прошлого, а власть над ним. Возможность закрыть дверь самой, а не быть захлопнутой ею. Это была самая безумная и самая щедрая его клятва. Без слов.

Я вздохнула, и воздух снова стал просто воздухом коридора, пахнущим камнем, воском и далёким дымом из кухни. Не пылью пустой квартиры. Взгляд снова упал на коробку. Она была просто коробкой. Глупым куском картона. В ней не пульсировала магия, не зияла бездна. Она была просто памятью. И с этой памятью нужно было обходиться уважительно, но твёрдо.

Я без раздумий, точным ударом носка сапога, отправила её в дальний угол, где она бесшумно сложилась, приняв форму ничего.

— Больше ни-ни, — строго сказала я коробке, грозно погрозив пальцем, и голос прозвучал спокойно и окончательно. — Правила новые. Никаких внезапных путешествий.

И тут же спину пробрала знакомая мурашками волна, ощущение тяжёлого, неотрывного взгляда в спину. Холодного и внимательного, как прицел. Я даже не обернулась. Просто почувствовала, как по коже пробежал тот самый, леденящий холодок, который всегда выдавал его присутствие, даже когда он был невидим. Как будто само пространство вокруг меня на мгновение замерло и прояснилось, став фоном для одного-единственного наблюдателя.

Видел. Конечно, видел. Он всегда видел. Даже когда делал вид, что полностью погружен в свои свитки и отчёты.

Я продолжила идти по коридору, к его кабинету, уже зная, что застану его за работой. Но за работой человека, который только что отвлёкся. Который на несколько секунд перестал быть императором и стал просто свидетелем маленького, глупого и очень важного ритуала.

Когда я вошла без стука, первое, что бросилось в глаза, не он за столом, а его чашка, стоявшая на широком подоконнике. Чай в ней уже не дымился, а по тонкой фарфоровой глазури стекали медленные, извилистые капли, будто кто-то только что растопил иней, самовольно наросший на поверхности. Чашка стояла небрежно, чуть в стороне от стопки бумаг, как будто её поставили второпях, отвлекшись на что-то важное.

Я притворила дверь спиной, облокотившись о косяк.

— Привет, — сказала я, и голос мой прозвучал тихо, но отчётливо в тишине кабинета. — Скучал без меня? Или твои свитки такие увлекательные, что ты даже чай забываешь допить?

Он не вздрогнул. Даже бровь не повёл. Но усмешка в уголках его губ стала чуть заметнее, превратившись в полноценную, тёплую улыбку, которая коснулась и его глаз. Аррион медленно отложил перо, откинулся в кресле и повернулся ко мне.

— Они смертельно скучны, — ответил он тем бархатным, чуть хрипловатым тоном, который он использовал только здесь, наедине. — Но у них есть одно неоспоримое преимущество. Они не бьют меня по лицу. Обычно. И не задают каверзных вопросов.

Он провёл ладонью по лицу, и в этом жесте была такая неприкрытая усталость и облегчение от моего появления, что у меня что-то ёкнуло внутри. Я подошла к нему и заглянула через плечо, с трудом разобрала: «…и потому учреждается при Императорской Академии Отдел практической психоментальной защиты…».

— Скукотища смертная, — констатировала я, беря перо прямо с его стола.

Но мои пальцы так и не коснулись дерева. Его рука, быстрая и точная, перехватила моё запястье. Не грубо. Твёрдо. Холод пальцев обжёг кожу, ещё горячую от тренировки. Он потянул, не сильно, но не оставляя выбора. И в следующее мгновение я уже не стояла рядом, а сидела у него на коленях, спиной к столу, лицом к нему. Его другая рука легла мне на талию, прижимая ближе.

— Отвлекаешь, — сказал Аррион низким, бархатным голосом, в котором не было и тени упрёка. Только тёплая, игривая близость. Его взгляд скользнул к окну, а потом вернулся ко мне, — Особенно когда даёшь грозные инструкции неодушевлённым предметам. «Больше ни-ни»… Это теперь твой девиз, кошечка?

От его близости, от этого взгляда, в котором читалось и восхищение, и знание, по спине пробежали мурашки.

— Это жизненная позиция, — парировала я, но голос прозвучал тише, чем хотелось. Я всё ещё держала в свободной руке его перо. — Которая, между прочим, сейчас будет голосовать «за» вот этот скучный документ.

Я потянулась к столу, чтобы дотянуться до свитка, но он не отпустил мою талию. Вместо этого рука, лежавшая на моём бедре, медленно, почти невесомо сдвинулась чуть выше. Большой палец провёл плавную линию по внутренней стороне бедра, сквозь тонкую ткань штанов.

Прикосновение было лёгким, как дуновение, но таким осознанным, что у меня перехватило дыхание. Всё внимание, вся концентрация, что секунду назад была направлена на документ, резко сузилась до этой точки под его пальцем. До тепла, расходящегося от неё по всему телу.

— Голосуй, — прошептал он, и его губы почти коснулись моей щеки. — Я не мешаю.

«Лжец, — пронеслось у меня в голове, — Он мешал. Мешал мастерски и совершенно намеренно.»

Собрав волю в кулак, я всё же наклонилась к столу, всем телом чувствуя его под собой, руку на моей коже. Начертила на пергаменте дрогнувшую линию, затем круг, получилась кривоватая рожица с острыми ушками. Добавила сверху несколько нервных завитушек, похожие на пар.

— Голос…ование «За», — выдохнула я, с трудом ставя точку.

Аррион посмотрел на рисунок, потом медленно поднял глаза на меня. Взгляд его был тёплым, но в глубине синих зрачков вспыхивали знакомые искры азарта.

— Учтено. Теперь к делу. Тебе предлагают пост командор…

— Звучит как диагноз, — перебила я, пытаясь вернуть себе хоть толику контроля. Моя рука, всё ещё державшая перо, опустилась ему на плечо. — И что, уже нашли такого дурачка?

— Нашли, — он обнял меня чуть крепче, и его губы коснулись виска. Поцелуй был лёгким, прохладным, но от него по всему телу разлилась волна тепла. — Но он выдвигает условия. Лира, картошка, право ходить в спортивной форме. И… груша. Груша в кабинете командующего гвардией.

— Одна? — спросила я, поворачивая голову так, чтобы наши губы оказались в сантиметре друг от друга. Я почувствовала его дыхание. — И где он собирается её… размещать?

Аррион замолчал на секунду. Его взгляд скользнул по моему лицу, губам, потом снова встретился с моим. В нём появился новый, тёмный и игривый оттенок.

— В самом видном месте, — медленно произнёс он, и его пальцы снова задвигались по внутренней стороне моего бедра, на этот раз чуть увереннее, чуть выше, — Чтобы всегда быть под рукой. Для… разминки. В течение рабочего дня. Чтобы снимать стресс.

Воздух между нами наэлектризовался. Груша в этой беседе давно перестала быть просто спортивным инвентарём.

— Стресс, говоришь? — моё собственное дыхание участилось. — А если он… командор… захочет снимать его чаще, чем раз в день?

Рука Арриона замерла. В его глазах вспыхнул огонь, знакомый и дикий.

— Тогда, — сказал он хрипло, — Тогда, возможно, ему понадобится не одна груша. А целый арсенал. И кабинет побольше. И… звукоизоляция.

Я рассмеялась, тихим, сдавленным смешком, и прижалась лбом к его плечу. Он выиграл этот раунд. Безоговорочно.

— Ладно, уговорил, — прошептала я в складки его камзола, чувствуя, как под щекой смещается ткань и где-то глубже стучит его сердце. Упрямое и ровное, несмотря на всю эту игру, — На таких условиях я согласна на что угодно. Даже на командование. Но звукоизоляцию за твой счёт, индюк. Имперская казна постоит.

Его грудь вздрогнула подо мной от беззвучного смеха.

— Имперская казна, — повторил он, и его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха, холодным, влажным прикосновением, от которого всё тело отозвалось резким, сладким спазмом, — Уже давно ведёт отдельную статью расходов под названием «Юля». Или, — его зубы легонько зацепили мочку уха, — «Обучение императора правому прямому». Звукоизоляция прекрасно впишется в бюджет.

Его рука, всё ещё лежавшая у меня на бедре, наконец сдвинулась с места. Медленно, как бы изучая территорию, она скользнула вверх, по внутренней поверхности бедра, к самому чувствительному месту, где тонкая ткань штанов уже стала немного тесной от того, как резко и влажно сжалось всё внутри. Он не нажимал. Просто положил ладонь сверху, тяжёлую и горячую даже сквозь одежду, и замер. Вопрос. Обещание. Дыхание перехватило. Всё сознание сузилось до этой точки под его рукой и до его губ на шее.

— Аррион… — выдохнула я, и мои пальцы впились в ткань его плеча.

— Ммм? — он оторвался от моей кожи, и его голос прозвучал прямо в ухо, низкий, бархатный, полный наглого торжества. — Ты хотела сказать что-то о смете, командор?

Я откинула голову, обнажая шею, жест вызова, доверия и усталой нежности одновременно. Его губы, прохладные и влажные, прикоснулись к чувствительной коже ниже уха. Сначала легко, почти неслышно. Потом сильнее, оставляя на своем пути горячий, влажный след, от которого по всему телу пробежали мурашки и сладкая, резкая дрожь в самых глубоких, потаенных местах. Его рука на моем бедре непроизвольно сжалась, пальцы впились в ткань.

— Я хотела сказать, — начала я, и мой голос звучал хрипло и неприлично тихо, — Что если ты сейчас не перестанешь… отвлекать своего нового командующего гвардией от государственных дел, то…

— То что? — он приподнял бровь, а его большой палец начал медленно, плавно водить по ткани туда-сюда, описывая маленькие, безумные круги. Моё тело выгнулось само собой, бедро прижалось к его ладони, ища большего давления.

— То… твой новый командующий гвардией, — я с трудом ловила воздух, — Совершит акт государственной измены. Прямо тут. На этом столе. Поверх всех твоих… скучных свитков.

Он замер на секунду, оценивая, не блеф ли это. Потом его лицо озарила та самая, редкая, дикая, беззащитная улыбка. Та, что видела только я.

— Это, — прошептал он, — Самая лучшая угроза из всех, что я слышал за последние сто лет.

И он поцеловал меня. Не как в гроте — яростно и отчаянно. И не как минуту назад — игриво и дразняще. А глубоко, властно и бесконечно нежно, словно выпивая из меня последние сомнения, последние следы усталости, всё, кроме желания и этого безумного, всепоглощающего чувства принадлежности.

— Свитки, — Аррион выдохнул слово мне в губы, прерывая поцелуй, но не останавливая движения руки, — Могут… подождать.

Пальцы вцепились в ткань тренировочных штанов, собрав её в тугой жгут, и рванули вниз, не разрывая поцелуя. Шероховатая, твёрдая ладонь легла на обнажённую кожу бедра, заставив мурашки пробежать вверх по животу. А большой палец... большой палец нашёл ту самую, скрытую, невыносимо чувствительную точку, где сходились все нити напряжения. Он не нажал — он коснулся.

— А… груша? — ехидно выдохнула я, чувствуя, как дрожу всем телом, пытаясь удержать нить разговора.

— Груша, — Аррион провёл носом по моей щеке к углу губ, его дыхание стало прерывистым, — Тоже. У меня есть кое-что… получше для тренировки. Начнём с… разминки?

И он начал. Сначала едва, почти невесомо, кончиком пальцы, как будто проверяя реальность этой пульсации, этой влажной, сокровенной жары. Затем, чувствуя, как всё моё тело вздрагивает и отзывается на этот шёпот прикосновения, он проскользнул внутрь.

— Да? — его вопрос, тихий и хриплый, прозвучал прямо в ухо, пока он медленно, нежно преодолевал сопротивление, которое тут же таяло, растворяясь в горячей, влажной податливости. Это было даже не слово. Это был выдох. Проверка.

Я не смогла ответить. Только резко вздохнула в его рот — прерывисто, влажно, срываясь на самом выдохе. Звук получился приглушенным, но в нём дрожала вся натянутая струна моего тела. Аррион начал двигаться.

— Так? — снова спросил он, изменив угол, и волна острого, сладкого удовольствия заставила меня выгнуться.

— Да… — вырвалось у меня, уже почти стон. — Чёрт… да…

Он усмехнулся, низко, удовлетворённо, и ритм сменился, стал увереннее, глубже, настойчивее.

— Или так, кошечка? — он добавил второй палец, и пространство внутри меня растянулось, наполнившись им так полно, что дыхание перехватило. Его губы скользнули по моей шее.

— Хватит… болтать… — прошипела я, впиваясь пальцами в его плечи, когда волна удовольствия накрыла с головой, заставив всё тело напрячься в одной дуге. — Чёртов… индюк… просто… двигайся уже!

Я сама рванула бёдрами навстречу, заставив его пальцы войти глубже, резче, и услышала, как он резко, почти болезненно вдохнул. Мои ноги обвились вокруг него, пятки впились в поясницу, требуя, диктуя новый, более жадный ритм.

И он — повиновался. Словно только этого и ждал. Усмешка сорвалась с его губ, превратившись в низкий, животный рык, когда он, наконец, отбросил всю осторожность, все свои словесные игры.

Но он не просто ускорил движения пальцев. Его рука ушла с моего бедра. Послышался резкий, грубый звук расстегиваемой пряжки, шуршание ткани. На миг между моих бёдер осталась пустота — влажная, разгоряченная, болезненно пульсирующая в ожидании. Я издала протестующий, почти жалобный звук, но он заглушил его своим ртом, вновь захватив мои губы в поцелуй, полный обещания и нетерпения.

А потом пустота исчезла. Он вошёл не медленно и не нежно. Одним глубоким, властным толчком, который выгнул мою спину, вырвав из груди глухой, захлебнувшийся стон. Он заполнил всё, растянул, занял каждый сантиметр, и это чувство полноты, податливой тесноты и абсолютной принадлежности было ошеломляющим.

— Вот так… лучше? — его голос прозвучал прямо в ухо, хриплый, срывающийся на каждом слове. Он не двигался, давая мне привыкнуть, ощутить весь его размер, всю тяжесть.

— Д…да… — было всё, что я смогла выдохнуть, прижимаясь ближе, — Чёрт возьми… да…

Тогда он начал двигаться. Глубоко, медленно, вымеривая каждый сантиметр пути с такой концентрацией, будто это был самый важный ритм в мире. Каждый толчок заставлял меня чувствовать его по-новому, о нежно скользящим, то резко задевающим какую-то невыносимо чувствительную точку глубоко внутри, от которой темнело в глазах.

Мои пальцы впились ему в плечи, когтями цепляясь за горячую кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Стон, готовый сорваться с губ, я подавила, прижавшись открытым ртом к его шее. Чувствуя под губами бешеный пульс в его жилах, солоноватый вкус кожи, короткие, колючие волоски у линии волос. Мое дыхание, горячее и прерывистое, обжигало его, а его рука резко вцепилась мне в волосы, прижимая лицо еще ближе, глуша любой звук, который мог бы нас выдать.

— Тише, — его шёпот был хриплым и влажным прямо в моё ухо, но в нём не было приказа. Была мольба, смешанная с той же дикой, безрассудной жаждой, что кружила голову мне. — Ради всего святого, кошечка, тише… Они… услышат…

— Пусть… сдохнут… — выдохнула я, откинув голову, когда он нашел тот самый угол и ритм, от которого всё внутри вспыхнуло белым огнём.

Я уже не могла думать о делегациях, дверях или приличиях. Был только он. Его тело в моём. Его дыхание. Его руки, держащие меня так крепко, что, казалось, оставят синяки. И нарастающая, неостановимая волна, которая вот-вот должна была разбить меня вдребезги.

Аррион, казалось, чувствовал это. Его движения стали короче, быстрее, целенаправленнее. Каждый толчок бил точно в цель. Воздух вокруг нас зарядился электричеством предстоящего взрыва. И в этот самый момент, как по заказу самой злой иронии вселенной, за дверью раздались уже не осторожные, а настойчивые шаги и четкий, громкий голос дежурного офицера:

— Ваше Императорское Величество! Делегация из Альвастрии настаивает на аудиенции! Прошло уже полчаса ожидания! Они… выражают крайнее недоумение!

Аррион замер. Не просто остановился, вся его мощная, напряженная фигура окаменела, будто его самого внезапно сковали его же льдом. Из его груди вырвался звук — низкий, животный, полный такой бешеной, бессильной ярости, что мурашки пробежали у меня по коже. Он уперся лбом в мое плечо, его дыхание было тяжелым и обжигающим.

— Я… прикажу… казнить их всех, — прошипел он в мою кожу, и в его голосе не было ни капли шутки. Только ледяная, всесокрушающая ярость, нацеленная на несчастных альвастрийцев, разрушивших этот момент. Его руки, всё ещё впившиеся в мои бёдра, сжались так, что я аж вскрикнула, не от боли, а от неожиданности.

Я расхохоталась. Тихим, истерическим, беззвучным смехом, сотрясаясь у него на коленях. Слезы от смеха и от неоконченного, режущего душу напряжения выступили у меня на глазах.

— Нет, не надо, — выдохнула я, с трудом ловя воздух. — Устрой… им ледяной приём… в прямом смысле… И… отправь восвояси. Быстро.

Он оторвался от моего плеча. Его лицо было прекрасным и пугающим. Щёки горели румянцем, глаза потемнели до цвета грозовой тучи, а губы… губы были слегка приоткрыты, влажные, и по ним пробегала судорога. Он выглядел как бог войны, прерванный на самом интересном месте.

— Это займёт… десять минут, — произнёс он, и каждое слово было похоже на падающую льдинку, — Не. Шевелись.

Последнее прозвучало как приказ самому себе. Он резко, почти оттолкнув меня, поднялся на ноги. Это было потрясающее зрелище. Император в растрёпанной, расстегнутой рубашке, с бешено бьющимся сердцем, видным даже сквозь ткань, и с таким недвусмысленным, возбуждённым состоянием, которое ничем нельзя было скрыть. Он на мгновение закрыл глаза, сжав кулаки. По его суставам пробежал лёгкий, синеватый свет, и воздух вокруг нас похолодел. Когда он открыл глаза, в них была уже знакомая ледяная гладь, а на лбу выступили капельки пота от усилия взять себя в руки.

Он даже не посмотрел на меня, быстрыми, резкими движениями поправляя одежду. Пальцы дрожали. На его шее, прямо под линией идеально выбритой щетины, алел свежий след моих зубов — маленький, яростный, неимператорский.

— Десять минут, — повторил он уже ровнее, голосом командира, но в нём всё ещё слышалось напряжение стальной пружины. — Сиди здесь. И… не надевай штаны.

Я, всё ещё сидя в кресле, в растерзанном и абсолютно беспомощном виде, только ухмыльнулась, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя сладкую, изнурительную пустоту и дикое веселье.

— Буду ждать с нетерпением, ваше ледяное высочество.

Он бросил на меня последний взгляд — взгляд, в котором смешались ярость, обещание и та самая, жгучая нежность, что заставила моё сердце ёкнуть. Затем резко развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задрожали стеллажи со свитками.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Я откинулась в кресле, закрыла глаза и рассмеялась, уже громко, сотрясаясь всем телом. Воздух в кабинете всё ещё вибрировал от недавней бури, а моя кожа пылала под прилипшей к ней одеждой.

Когда смех наконец отступил, оставив после себя лишь лёгкую, приятную истому, я открыла глаза и повернула голову к окну.

За высоким стеклом медленно гасли последние краски заката. Густой, багрянец тонул в глубокой синеве, отдавая ей свои последние искры. И в этой проясняющейся, бархатной вышине уже проступали первые, робкие точки света. Не ослепительные и чужие, как в первую ночь. А знакомые. Узнаваемые. Свои.

Та самая дерзкая, одинокая звезда, что всегда висела прямо над шпилем Северной башни. Тускловатое, но чёткое созвездие, которое Лира однажды, смущаясь, назвала «Кувшином Мойры» и показала с балкона. Они были не просто украшением. Они были вехами. Тихими, немыми ориентирами в огромном небе моего нового мира. Нашей картой, которую я училась читать.

Где-то внизу, в парадных залах, наверное, уже начинался тот самый «ледяной приём» для настырных альвастрийцев. А у меня... у меня было десять минут. Чтобы перевести дух. Чтобы прийти в себя после этой безумной, смешной, прекрасной схватки. И чтобы решить, искать свои штаны или оставить всё как есть, пока он не вернётся. Чтобы завершить то, что

мы

так страстно начали и что эта проклятая делегация так внезапно прервала.

Или, может, не искать. Просто сидеть тут, босиком, и смотреть на наши звёзды, пока не услышу за дверью его шаги, уже не размеренные и императорские, а быстрые, жадные, торопливые.

Конец

Дорогой читатель, если ты добрался до этих строк, значит, ты прошел весь этот путь вместе с Юлей: из картонной коробки в кошачьих ушках, в ледяные покои, через дурацкие интриги, отчаянные драки и один очень важный выбор.

Спасибо, что был рядом. За то, что смеялся над её едкими комментариями, замирал в схватках, возможно, ругал её за неосторожность или Арриона за высокомерие. Эта история родилась из смеси абсурда, тоски по дому и веры в то, что даже в чужом мире можно найти своё место. А если очень постараться, то и построить его своими руками. И, кажется, кулаками.

Надеюсь, в этом безумном мире тебе было так же тепло, неловко и весело, как и мне, пока я его придумывала. Как говорится в наших новых, домашних краях: «Всему своё время». Время этой истории подошло к концу.

Но кто знает, какие ещё коробки могут валяться в коридорах этого замка?

P.S. Если этот безумный мир, где бьют груши, тают императоры и побеждают фарфоровые зайцы, зацепил вас — давайте оставаться на связи!

Подписывайтесь на мой профиль, чтобы не пропустить новые истории. Звёздочки и комментарии — это лучший сигнал автору, что он на верном пути. Награды… что ж, кто их не любит? Они, как волшебные артефакты, помогают творить дальше.

Но главное — просто будьте на той же волне. Волне, где ценят юмор, силу духа и истории, которые согревают, даже если вокруг лёд.

Ну и, конечно же, жду вас в своей новой истории — там будут новые миры, новые безумства и, новые зайцы. Или единороги. Или что-нибудь ещё более невероятное.

Ваша Алиша Михайлова.

Конец