Не счесть

Не счесть

В Константинополе, в христианской забытости под турецкою кровавою пеленой князь древнего, но затухшего обедневшего рода Сергей Петрович Кривошеин-Круглой, в известных кругах именуемый нежно Сергуня, сразу зажил весело и разгульно, ведь только такой образ жизни для него был приемлем. Чего-чего, а всяческих удовольствий: исповедей, фруктов, мяса, предательств, вина, женщин, кулачных боев, тараканьих бегов — всего было с неимоверным избытком. Кривоватые узкие грязные улочки настоящие, прошлые и будущие тайны кроваво таили, прохожего, рискнувшего в их лабиринт погрузиться, словно глумящийся сатана, черт знает в какие тупики заводили.

Над Босфором чайки чудесно белоснежно взвиваются над водой, если бы они не орали так омерзительно, были бы абсолютно прекрасны. Но совершенства в мире так мало, что поделаешь, с их гнусным криком надо смиренно мириться.

То, что раньше было увлечением юного князя, стало профессией, первой и, вполне вероятно, последней, которой в жизни довелось овладеть, если писательства не считать, но его за профессию признать невозможно. Бескорыстная душа, нищих друзей водил в рестораны, кормил икрой и шампанским поил, давал взаймы немалые суммы, прекрасно зная, что долг не вернется, одевал, обувал, частенько при таких расходах сам на мели оставаясь.

Ко двору и не к одному князь Сергей в константинопольской жизни пришелся. И в прошлой жизни, и в нынешней все было ему нипочем, свято верил в кривую, которая обязательно вывезет, если, конечно, захочет. Там друзья его кормили-поили, здесь он их кормит-и-поит. Так решила кривая, которую можно иначе назвать, но имена не важны.

Ни братьев, ни сестер у него не бывало. Юные родители, зачав в любви весело, едва дождавшись появленья на свет, с высокой горы, то ли оступившись, то ли еще что случилось, исчезли в бездне, и князь-младенец очутился в самом прямом и совершенно переносном смысле на руках бабушки, отцовской матери, вдовствуя, живущей, едва концы с концами сводя, на скромную генеральскую пенсию за мужа, старшего ее на четверть прошлого века. Она и воспитала князя Сергея почитать кривую и никогда не печалиться, ведь дни скверные когда-нибудь кончатся, и начнутся славные и веселые. Такого же мнения был и гувернер, вплоть до поступления князя в военную службу его опекавший, чему-то как-то учивший, не своим, понятно, примером воспитывавший, водивший гулять в Летний сад — куда же еще? — и в баню. В большом деревянном доме на задворках центра ванны не было вовсе, воду носили, вообще, жили довольно патриархально, так что Сергей Петрович завидовал своим друзьям и приятелям, которые обитали, пусть не в столь просторных, как у него, хоромах, зато выстроенных не полтора века назад, а тому всего несколько лет. И было в этих домах электричество, водопровод, словом, все, что нужно для нынешней жизни столичной. Князь Сергей, получив больше стараниями бабушки нежели своими аттестат, свидетельствующий о науках, которые якобы превзошел, поступил в университет на факультет, мало к чему обязывающий, где б и учился, который и закончил бы, но война, вещь крайне неприятная, обернулась невиданным крахом, который Сергей Петрович встретил вольноопределяющимся в одном из кавалерийских полков, незадолго до этого бабушку похоронив и став хозяином двухэтажного с флигелем и мезонином дома, как уже говорилось, на задворках центра столичного города.

Вот так на половине странички уместилась жизнь князя Сергея до того дня и часа, когда его нога в сапоге офицерском ступила на берег турецкий, который должен был русским быть непременно. Не зря бабушка Екатерина второго внука Константином назвала, не попусту незадачливый потомок ее Николай битый час с адмиралом Колчаком толковал, озадачивая планами овладения Константинополем.

Не раз, ведя вполне по тем временам пристойную для русского князя жизнь в краю, увы, по-прежнему вражеском, Сергей Петрович гувернера своего вспоминал. Был тот с виду довольно невзрачен: невысок, слишком уж коренаст, рябоват с мелочными — так друзья Сергея о нем говорили — чертами лица, ужасно по-обезьяньи с головы до ног волосат. С науками был очень на вы, зато с одной, как оказалось, важнейшей был в отношениях более чем панибратских. Своим знанием еще в довольно нежном возрасте щедро с воспитанником поделился.

Мальчик Сережа был чувствителен, нежен, робок, точней сказать, боязлив. Более всего боялся бабушкиных нотаций, уличных мальчишек, больших злых собак и грозы. От этого всего воспитатель, тесно к нему привязавшийся, Сержа, так его называл, как мог, охранял. Никогда ничего дурного о нем бабушке не сообщал. Уличных мальчишек, на почтительном расстоянии дразнивших Сережу, яростно отгонял. На больших злых собак, если были не на поводке, тростью замахивался. Когда гремела гроза и блистала молния по ночам позволял прибегать в свою комнату, смежную с Сережиной, и в постель к воспитателю забираться. Он гладил мальчика, ласкал, интимные места непременно минуя, успокаивал, пока не засыпал.

Бабушка и домашние считали, что Сережа вырастет баричем, к жизни совершенно не приспособленным. Может, при других обстоятельствах так и случилось бы. Но жить выпало в неспокойное время. В эпоху перемен такое воспитание оказалось как раз очень действенным. Впрочем, ни бабушка, ни другие не знали, не ведали, чему в свое время гувернер научил юного князя.

Еще полуребенком-полуюношей он стал моделью знаменитого художника и известного скульптора. Художник изобразил его глядящимся в воду полуобнаженным Нарциссом, а скульптор в глине вылепил князя виночерпием, нектар Зевсу тоже полуголым из амфоры наливающим. И художник, и скульптор были моделью очень довольны и сотрудничество желали продолжить, уже без всяких тряпок на узких чреслах лепить и рисовать, но грянуло — не до Нарцисса и Ганимеда. Рисовать и лепить надо было героя, подобно Георгию Победоносцу, поражающего мечом звероподобного супостата.

Тут-то, на этом коряво-кровавом повороте истории пути-дороги воспитателя и воспитанника разошлись, а сами они разбежались. Точней, воспитатель разбежался куда подальше, на родину, звавшую не слишком упорно вернуться. Воспитанник тоже был не прочь разбежаться, но угар патриотизма и отсутствие достаточных средств, чтобы от угара спастись, помешали.

Когда все взрыва отчаянно ждут, не может он не случиться.

По инерции князь Сергей пытался прежний образ жизни вести, но ветры, подобные орлу верховного бога, всемогущего Зевса, подняли полуодетого из не слишком теплой постели и понесли на юг, в Киев, в Одессу, в Крым, оттуда в Константинополь, в котором первые два дня голодал, после чего был накормлен, напоен и увеселен как в прежние времена, только гораздо изысканней, по-восточному намного сытней, пьянее и звонче, чем в навсегда ушедшие дни.

Тогда он был до совершенной неприличности юн и на изысканный вкус лицом чуть-чуть для мужчины слащав. Будто при лепке или рисовании, когда в смутных мечтаниях о будущем сыне родители, мир праху их, его замышляли, с медовостью капельку переборщили.

Древние римляне, как известно, язычники жуткие, глупые, желая произвести на свет прекрасных мальчика или девочку, при акте зачатия смотрели на красивых обнаженных раба или рабыню, которых иногда с этой целью приобретали задорого или арендовали недешево. Глядели и совершали. Для верности снова совершали, на красоту рабскую глядя. Что получалось, становилось известно через многие годы. Иногда и вовсе ничего не получалось. Зря деньги были потрачены. Красивые рабы и рабыни ничего другого, кроме как красоту демонстрировать во время чужого соития, как правило, не умели.

Хоть и не раб вовсе, а князь, Сергей Петрович, однако, кроме как демонстрировать свою красоту скульптору и художнику, умел делать еще кое-что, несмотря на то что, как сказано, лицом по мнению некоторых был для мужчины слишком слащав. Но это на севере, это на западе! А на юге и на востоке лик его был в самый раз, самому изысканному вкусу, пардон, очень даже по вкусу.

Что касаемо фигуры, то мальчишечья худоба как раз на юге, как раз на востоке некоторые нарекания вызывала. На всех ведь не угодишь. Разве не так?

Но на все вместе, лик и фигуру княжеские разумеем, и прежде, и ныне в Константинополе, переполненном беглым северным людом голодным, было немало охотников. Не раз, лежа под ними, князь вспоминал своего воспитателя. Где он? Жив ли? Воспитанника поминает?

Он Сержа не торопил, боже правый, ни к чему не принуждал. Напротив, как мудрый садовник, дал растению укрепиться, процвести, плоду, где и как положено, завязаться. Зеленым его не сорвал! Удовольствие оскомину набивать! Нежно от поползновений сокровище оберегал, не только от бабушки, собак, уличных мальчишек, грозы, но и художников, скульпторов и прочей нечестивой богемы, готовой незрелой кислятиной греховное самолюбие тешить.

Да что там богема. В гимназию приводил. Из гимназии забирал. Никому Сержа провожать не позволял. Тем более самому по улицам шляться. Мог бы, сидел рядом за партой. Гимназисты, особенно не по году в одном классе учившиеся, по сравнению с князем, мужчины, много чего на своем веку повидавшие. Да и преподаватели, о чем даже в книжках писали, тоже наверняка не прочь юностью в голеньком виде упоительно насладиться.

Пришло время — в бане определил — стал Сержу книжечки давать, рисуночки и фотографии ненароком подсовывать. Что подсовывает, того юноша вовсе не ведал, просто на столе своем не убранными оставлял. Знал, что в его отсутствие Серж любопытствовал. Ящики стола незапертые не открывал: непристойно, но, что на столе забытым лежало, листал, вглядывался, можно даже сказать, изучал.

Следы изучения воспитатель на белье княжеском, приготовленном для прачки, после отлучки из дома без труда обнаруживал. И когда появляться их стало слишком много и часто, однажды в грозу, ливнем улицы затопившей, город наводнением взбунтовавшей, молнией черное небо зигзагами острыми исчертившей, громом чуткий слух не ребенка, но юноши оглушившей, слабым голосом Серж в кровать к нему попросился.

Сердце не камень. Конечно, он отказал, вы уже взрослый, пора самому природные и прочие невзгоды мужественно одолевать. Снова пуще прежнего блеснуло и прогремело. И вновь звонко, слегка, впрочем, надломленно Серж попросился, но воспитатель, взяв себя в руки, чтобы ничего точней и определенней о движениях души и рук его не сказать, срывающимся тенором отказал.

Приутих юноша, в рубашонке короткой ночной своей под периною съежившись.

Затих воспитатель уже без рубашки ночной под своею периной, взбитой, словно пена морская, из которой голой Афродита явилась.

Словно гонг, последний круг скачек вызванивающий, словно рында, всем на палубу явиться велящая, словно свисток квартального, объявляющий за преступником беглым погоню, грянул гром, молния яростно заблистала, молящий голос юноши сквозь грозовое безумье прорвался и любяще был хрипловато отвечен.

Свет молнии развевающуюся рубашку ночную — последнюю надежду на спасение, последнюю преграду перед желанным — и юную обнаженность слегка волосатую, ляжки, попочку, вздутое несмотря на ужас перед грозою желание и гроздь, набухшую под ним, чуть отвисшую, бирюзово ослепительно выхватил из гнетущей дух и плоть темноты.

Перина пеной взметнулась, души бабочками затрепетали, две родинки чуть выше лобка юноши заплясали, тело к телу прильнуло, аромат жаждущей мужественности распространяя, верную конфигурацию соития находя, одолевая и страх, и темноту, и грянувшее безмолвие, и ужас надвигающейся жизни грядущей.

Выжив в Константинополе, князь Сергей пожил в Берлине, в Париже, сбежав от дикости, варварства, чумы и войны, оказался в Нью-Йорке, став известным писателем по пути, по которому кривая вела и вот куда и до чего довела.

Жизненных впечатлений было великое множество. Хватило и на романы, и на рассказы, и на с юными любовниками поговорить.

Один из них, самый долгий и верный, князя своего похоронил и за могилой до смерти своей ухаживал любовно и тщательно, завещав похоронить себя рядом, для чего заранее место купил.

Грозы теперь несравненно слабее. Гром тише. Молнии не слишком блистательные.

Где эта могила, никто нынче не знает, не ведает. Впрочем, мало ли могил людей великих исчезло?!

Не счесть.