Долг эльфийского короля

Глава 1: Ядовитый приём

Лес встретил нас не шелестом листьев, а гнетущей тишиной. Воздух, густой от запаха вековой хвои и цветов, которым не было названия на человеческом языке, давил на грудь. Моя небольшая свита — три придворных дамы для приличия и двое старых дипломатов, отцовского возраста — нервно перешёптывалась позади. Мы ехали по тропе, которую эльфы назвали «дорогой смирения». Она была достаточно широкой для двух всадников, но нависающие ветви заставляли нас низко склонять головы. Я сжала поводья до побеления костяшек. Унижение начиналось уже здесь, на подступах к его чертогам.

Миссия была простой и невозможной: убедить Верховного Лорда эльфов Кэлана не разрывать древний Пакт о границах. Наши рудники слишком глубоко вгрызлись в склоны Сияющих Гор, которые они считали священными. Мы предлагали золото, знания, политические союзы. Отец, король, был уверен, что эльфы, эти холодные, надменные создания, будут торговаться. Но слухи о Кэлане, доходившие до нашего двора, рисовали портрет не рационального правителя, а капризного, жестокого божества, уставшего от бесконечной жизни.

Лес расступился.

Мы оказались на краю чаши гигантской долины, и у меня перехватило дыхание. Не от красоты, а от устрашающего величия. Белые башни, казалось, вырастали прямо из живых деревьев, переплетались с ними, а мосты из серебристого паутинного материала соединяли их на головокружительной высоте. Это была не архитектура, а природная аномалия, доведённая до совершенства. Ни единого намёка на грязь, бедность, суету. Смертная тоска сковала мне сердце. Как можно торговаться с теми, кто живёт в вечной, непорочной сказке?

Нас встретили у врат, которые выглядели как сплетённые лозы. Ни стражи, ни трубачей. Трое эльфов в простых, но безупречных серых одеждах.

— Посол Алерия фон Даркель, — представилась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — С позволения Его Сиятельства, Лорда Кэлана.

Старший из них, мужчина с лицом неподвижным, как маска из слоновой кости, скользнул взглядом по мне, по моей скромной парчовой одежде, по людям за моей спиной. Его глаза, цвета весенней листвы, не выразили ничего.

— Его Сиятельство ожидает. Только вас.

Мои дамы ахнули. Старый дипломат, лорд Верн, выступил вперёд.

— Это неприемлемо! Посол королевства Людена не может…

— Может, — холодно перебил эльф. — Или может вернуться той же дорогой. Выбор невелик.

Я положила руку на руку лорда Верна, чувствуя, как дрожат его старческие пальцы.

— Всё в порядке. Я приму аудиенцию одна. Это, видимо, их обычай.

Я молилась, чтобы это прозвучало как достоинство, а не как капитуляция.

Меня провели по бесконечным, сияющим коридорам. Полы были из тёплого, золотистого дерева, стены казались сотканными из света и живых побегов. Эльфы, встречавшиеся по пути, смотрели сквозь меня. Я была для них пустым местом, пятном, нарушающим гармонию их мира. Жар унижения начал разливаться под кожей, сменяя начальный холод.

Величественные двери из тёмного, полированного дерева, в которое были вплетены серебряные нити, звёзды, бесшумно раздвинулись.

Тронный зал был не огромным, а… безграничным. Одна стена вовсе отсутствовала, открывая головокружительный вид на долину и водопад, низвергавшийся с высоты в облачную бездну. Воздух звенел от шума воды и далёкого пения невидимых птиц. В центре, на возвышении, стоял не трон, а нечто вроде живого кресла из корней могучего дерева. И в нём…

Мой разум на секунду отказался обрабатывать увиденное.

Я ожидала холодной, древней красоты. Бесстрастного лика, как на старых фресках. Я не была готова к этому.

Кэлан.

Он не смотрел на меня, изучая свиток в своих длинных пальцах. Сначала я восприняла его частями, потому что целое было ослепительно.

Волосы цвета цветущей сакуры, были собраны в сложный, небрежный узел, из которого выбивались пряди, касаясь острых кончиков ушей и высоких скул. Черты лица — будто высеченные из мрамора мастером, одержимым идеей совершенства: высокий лоб, прямой нос, полные, резко очерченные губы. Он был облачён не в парчу и золото, а в нечто струящееся, тёмно-зелёное, почти чёрное, что облегало его тело с вызывающей откровенностью. Оно подчёркивало широкие плечи, узкую талию, длинные, мускулистые ноги, протянутые вперёд.

Но главное — была аура. Мощь, исходившая от него, была почти физическим давлением. Это была не магия, которой пугали няньки в сказках. Это была власть. Древняя, утомлённая, абсолютная.

Он медленно поднял глаза.

И мир перевернулся.

Его глаза не были зелёными, как у его подданных. Они были цвета расплавленного золота, пронизанного тёмными искрами. В них не было ни любопытства, ни гнева, ни интереса. Был лишь холодный, аналитический взгляд, которым осматривают нежеланный, но любопытный предмет.

Я заставила себя сделать шаг вперёд, подавив дрожь в коленях.

— Ваше Сиятельство. Я — Алерия фон Даркель, посол короля Людена. Благодарю за…

— Знаю, кто ты, — перебил он. Голос был низким, бархатным, как шорох шёлка по голой коже. Он отложил свиток. — Ты привезла мне слова своего отца. Скучные, полные лжи и человеческого высокомерия слова. Ты потратила пять дней в пути, чтобы произнести их.

Он поднялся. Он был высоким, намного выше любого мужчины в моём королевстве. Он сошёл с возвышения, и его движения были зверино-грациозными, бесшумными. Я почувствовала инстинктивный позыв отступить, но вцепилась каблуками в пол.

— Мы предлагаем щедрую компенсацию за неудобства, — начала я заученную речь, глядя куда-то в область его груди. Смотреть в эти глаза было невыносимо. — Расширение торговых путей, долю в добыче редких руд, которые…

— Мне не нужны твои руды, — он остановился в двух шагах от меня. Я почувствовала его запах — снег на кедре, холодная пряность, что-то неуловимо опасное. — Мне не нужно твоё золото. Ваш шум, ваша вонь, ваша жадность нарушают песню этих гор уже триста лет. Я устал от этого.

Его слова были как пощечины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тогда что вам нужно? — вырвалось у меня, и я услышала, как в моём голосе задрожала ярость. — Чего вы хотите в обмен на мир?

Он медленно обошёл меня кругом. Я чувствовала его взгляд на затылке, на линии плеч, на талии, стянутой корсетом. Это был не взгляд мужчины на женщину. Это была оценка. Как оценивают коня или клинок.

Он остановился снова передо мной, слишком близко. Теперь я была вынуждена поднять голову, чтобы встретиться с его глазами.

— Ты, — тихо сказал он.

Мозг отказался понимать.

— Я… не понимаю.

— Всё предельно просто, маленькая человечиха, — в его голосе прозвучала ядовитая, усталая усмешка. — Твои слова мне неинтересны. Твои дары — оскорбительны. Но ты… ты можешь быть… любопытной диковиной.

Он протянул руку, и длинный палец в холодном серебряном кольце коснулся моей щеки. Прикосновение обожгло, как удар током. Я отпрянула, сердце забилось где-то в горле.

— Что вы себе позволяете?!

— Всё, что захочу, — палец повис в воздухе. Его золотые глаза сузились. — Вот моё условие. Ты остаёшься здесь. В моих покоях. На моих условиях. И я… подумаю о том, чтобы не стереть ваши шахты с лица горы вместе с теми, кто в них копошится.

Ужас и бешенство слились внутри в ядерную смесь.

— Вы предлагаете мне стать вашей наложницей? В обмен на мир? — прошипела я. Каждое слово обжигало губы.

— Я предлагаю тебе единственную ценность, которую ты, возможно, представляешь, — отрезал он. Его взгляд скользнул вниз по моему телу, медленно, намеренно, и под этим взглядом ткань платья словно испарялась. Я почувствовала себя абсолютно обнажённой, униженной. — Ты не будешь наложницей. Ты будешь игрушкой. На время, пока мне не наскучишь. Возможно, неделя. Возможно, месяц. А затем, если ты будешь достаточно усердна и… изобретательна… мы поговорим о твоих шахтах.

«Условия». «Игрушка». Слова висели в воздухе, отравляя его.

— Я посол королевства! Дочь короля!

— Здесь ты никто, — голос его стал ледяным и абсолютно плоским. — Выбор за тобой. Соглашайся. Или садись на свою лошадь и вези своей короткоживущей расе весть о войне, которую вы не переживёте.

Он повернулся и снова пошёл к своему трону из корней, словно закрывая разговор. Его спина, прямая и неприступная, была оскорблением сама по себе.

Я стояла, парализованная. Воздух, пахнущий цветами и водопадом, стал пахнуть тюрьмой. Вид на бескрайние леса — решёткой. А его фигура на фоне этого безумного великолепия — моим тюремщиком, палачом и… хозяином.

Мысль об отказе, о гордом уходе, была сладкой и смертельной. Но за ней вставал образ отца, сестёр, шахтёров в долинах, которые даже не знали, что их судьба решается здесь и сейчас в обмен на… на моё тело.

Жаркая волна стыда накрыла меня с головой. Но под ней, в самой глубине, к собственному ужасу, я ощутила что-то ещё. Острый, запретный, порочный укол… любопытства. Что скрывается за этой маской холодного презрения? Каков он, этот древний, прекрасный монстр, без одежды, без власти, в моменте слабости?

Я ненавидела его. Ненавидела себя за эту мысль. Но долг, вбитый в меня с детства, был сильнее

Я сделала шаг вперёд. Голос, когда я заговорила, был чужим, низким и хриплым от сдерживаемых эмоций.

— Хорошо.

Он не обернулся. Но я увидела, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью.

— Умная девочка, — прозвучало тихо, без одобрения. Констатация факта. — Тебя проводят в твои комнаты. Отдыхай. Вечером за тобой придут.

Он снова взял свиток, давая понять, что аудиенция окончена. Я превратилась из посла в собственность в течение десяти минут.

Меня вывели из зала тем же безликим эльфом. Когда тяжелые двери закрылись за моей спиной, отрезая вид на водопад и его одинокую фигуру, по моей спине пробежал ледяной пот. Но внизу живота тлел тот самый предательский, стыдный жар. Страх и отвращение смешались с чем-то тёмным и опасным.

Игра началась. И первая партия была безоговорочно проиграна.

Глава 2: Непристойное предложение

Меня привели не в покои, а в клетку. Прекраснейшую клетку, какую только можно вообразить.

Комната была круглой, с цельной стеной из какого-то прозрачного, но не стеклянного материала, открывавшей панораму на долину и тот самый водопад. Сейчас он был подсвечен заходящим солнцем в розовых и золотых тонах. Внутри царила прохлада, пахло влажным мхом и горными травами. Была огромная кровать, утопавшая в полупрозрачных шелковых пологах цвета лунной пыли, низкий стол из коряги, несколько томов в кожаном переплёте на полке и дверь, ведущая, как я предположила, в купальню. Ни замков, ни решёток на окне. В них не было нужды. Бежать отсюда было равносильно самоубийству — либо от падения, либо от его гнева.

Меня оставили одну. Тишина, нарушаемая только отдалённым рокотом воды, давила на уши громче любых криков. Я сбросила дорожный плащ, потом, с яростными рывками, принялась расшнуровывать корсет. Парчовое платье, символ моего статуса, вдруг стало мне ненавистно. Я скинула его на пол, осталась в тонкой льняной сорочке. Воздух коснулся кожи мурашками.

«Игрушка».

Слово жужжало в висках, как злая оса. Я подошла к прозрачной стене, прижала ладони к прохладной поверхности. Где-то там, внизу, кипела жизнь эльфийского города. А я была здесь, подвешенная между небом и бездной, купленная как диковинка.

Принесли ужин — изысканные фрукты, хлеб, похожий на облако, кувшин с водой, отдававшей мёдом и мятой. Я не притронулась. Желудок сжимался в тугой узел от унижения. Вместо этого я обнаружила в одной из книг на полке знакомые буквы — это был том человеческой поэзии, старинный, с пожелтевшими страницами. Ирония была настолько тонкой и ядовитой, что я чуть не рассмеялась. Он позаботился о досуге своей будущей наложницы.

Смеркалось. Долину поглотили синие сумерки, звёзды зажглись одна за другой — огромные, яркие, будто висящие в паре локтей от окна. Я не зажигала светильников, сидя на полу, обхватив колени, и наблюдала, как тень моей комнаты медленно ползёт по стене.

Он не приходил.

Напряжение, с которым я ждала каждое движение за дверью, начало сменяться странным, измождённым облегчением. Может, он передумал? Может, это была лишь проверка, изощрённая пытка ожиданием?

Но когда ночь окончательно вступила в свои права, дверь открылась бесшумно.

Он вошёл без стука. Один. В его руках не было свитков, оружия, ничего. Он был одет в простые тёмные штаны и свободную рубашку из тончайшего льна, расстёгнутую на пару пуговиц у горла. Босой. В свете звёзд, лившемся с неба, он казался не правителем, а духом этих лесов — диким, неподвластным, пугающе реальным.

Я вскочила на ноги, сердце тут же заколотилось в паническом ритме. Инстинкт велел отступить, спрятаться за кровать. Я вцепилась в край сорочки, заставляя себя стоять на месте.

Он медленно осмотрел комнату, его золотые глаза скользнули по нетронутой пище, по сброшенному на пол платью, по моей фигуре в тонкой ткани, сквозь которую угадывалось всё. Взгляд был тяжёлым, осязаемым.

— Ты не ела, — констатировал он. Голос в тишине комнаты звучал иначе — глубже, без публичной холодности. В нём слышалось раздражение.

— Не была голодна.

— Глупость. Тебе понадобятся силы.

От этих слов по коже пробежал ледяной трепет. Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, и пространство вдруг съёжилось. Я почувствовала его тепло, его запах — теперь более тёплый, древесный, с оттенком дыма.

— Зачем вы пришли? — сорвалось у меня. — Чтобы… чтобы начать сразу?

Мой тон был вызывающим, но внутри всё сжалось в комок страха.

Он остановился в двух шагах, рассматривая меня с таким видом, будто я говорила на неизвестном наречии.

— «Начать», — повторил он, и уголок его рта дрогнул — не улыбка, а скорее гримаса презрения. — Ты думаешь, я пришёл, чтобы бросить тебя на кровать и утолить похоть, как это делают твои грубые человеческие самцы?

Его слова были ударом. Я покраснела от ярости и стыда.

— А что же ещё? Вы ведь купили меня для этого!

— Я предложил сделку, — поправил он мягко, смертельно мягко. — А ты согласилась. Поэтому сейчас мы обсудим условия.

Он подошёл к столу, отодвинул кувшин и сел на край, закинув одну ногу на другую. Поза была непринуждённой, но в ней чувствовалась скрытая мощь, готовность в любой миг сорваться с места.

— Подойди.

Приказ. Простой и не терпящий возражений. Ноги, будто налитые свинцом, повиновались. Я остановилась перед ним, вынужденная смотреть сверху вниз. Это не давало преимущества — он всё равно доминировал, даже сидя.

— Первое, — начал он, глядя не в мои глаза, а куда-то в область шеи. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. — Никаких «Ваше Сиятельство» в этих стенах. Здесь я — Кэлан. Ты будешь обращаться ко мне по имени. Это не привилегия, а необходимость. Я не намерен заниматься любовью с титулом.

Слово «любовь» в его устах прозвучало так кощунственно, что я вздрогнула.

— Это не будет любовью.

— Нет, — согласился он. — Это будет секс. Чистый, лишённый сантиментов обмен. Ты — услуга. Я — оплата в виде отсрочки войны. Запомни это.

Каждое слово било по самолюбию, добивало остатки иллюзий.

— Второе. Твоё тело принадлежит мне на время действия нашего соглашения. Я буду прикасаться к нему, когда захочу, и как захочу. Ты не имеешь права отказывать, уклоняться или проявлять пассивность. Безразличие — оскорбительно. Сопротивление — наказуемо.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей кисти, лежавшей на боку. Прикосновение было лёгким, но от него по всему телу пробежал разряд. Я не отдернула руку. Не смогла. Это был шок — не от боли, а от простоты, с которой он заявлял свои права.

— Ты будешь отвечать мне. Ты будешь участвовать. Всячески. Поняла?

Я кивнула, с трудом проглотив ком в горле.

— Третье. Ты не выйдешь из этих покоев без моего позволения. Ты не будешь искать общения с другими. Ты — моя вещь, Алерия. Частная собственность. И я не люблю, когда мои вещи трогают чужие руки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он снова коснулся меня, на этот раз проведя тыльной стороной пальцев по моей щеке. Кожа под его прикосновением горела. Я зажмурилась.

— Открой глаза, — тихо приказал он. — Смотри на меня.

Я повиновалась. Его лицо было так близко. В полумраке золото глаз светилось собственным, тёплым светом. Я увидела в них не только холод. Увидела любопытство. Интерес хищника к новой, незнакомой добыче. И что-то ещё… Голод. Древний, нечеловеческий, пугающий голод.

— Зачем вам это? — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Вы… вы могли бы иметь кого угодно. Среди своих.

— «Свои» надоели, — отрезал он, и его пальцы переместились к моей шее, скользнули по ключице. — Тысячелетиями. Ты — новое. Ты пахнешь страхом, гневом и… жизнью. Грубой, скоротечной, пылающей жизнью. Это интересно. Пока не надоест.

Его рука опустилась ниже, скользнула по ткани моей сорочки, обрисовывая контур груди. Я затаила дыхание. Тело взбунтовалось: сердце колотилось, в животе ёкнуло, между ног пробежала предательская волна тепла. Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу себя за эту реакцию.

— Четвёртое, и самое важное, — он наклонился ко мне, и его губы почти коснулись моего уха. Дыхание было горячим, голос — низким, вибрация от него отдалась где-то в самом основании позвоночника. — Ты получишь удовольствие. Я потребую твоего наслаждения. Я буду следить за каждым тремором, за каждым вздохом, за каждым стоном. Фальшь я почувствую. И накажу. Твоё тело будет говорить мне правду, даже если твой язык будет лгать. Поняла?

Я не могла ответить. Горло пересохло. Он отстранился, снова оценивая эффект своих слов. Его рука лежала на моей талии, большой палец водил по ребру, почти касаясь нижней кривой груди.

— С сегодняшнего вечера, — продолжал он, и его тон снова стал деловым, — у нас будет ритуал. Я буду приходить. Ты будешь готова. Чистая. Без этой, — он дернул за ткань сорочки, — или в чём-то, что я сочту подходящим. Ты будешь ждать меня здесь. Или в купальне. Или на кровати. Но ты будешь ждать. Это твоя единственная обязанность, пока ты здесь.

Он замолчал, давая мне прочувствовать всю тяжесть этих «обязанностей». Его пальцы начали медленно расстёгивать пуговицы на моей сорочке, одну за другой. Я стояла, окаменев, наблюдая, как его тонкие, умелые пальцы обнажают мою кожу. Холодный воздух коснулся живота, затем груди. Сорочка распахнулась, но он не стащил её, лишь откинул полы в стороны.

Я стояла перед ним обнажённой до пояса. Звёздный свет ласкал кожу, и я видела, как его взгляд, медленный и пристрастный, скользит по ней, изучая каждую родинку, каждую тень. Стыд полыхнул во мне жарким пламенем, но под ним, глубже, копошилось что-то тёмное и пленённое.

— Неплохо, — пробормотал он, больше для себя. — Хрупко. Но не лишено… потенциала.

Он наклонился и прикоснулся губами к точке у меня на плече, где бился пульс. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но от него всё внутри дрогнуло и сжалось. Его рука обвила мою талию, притягивая ближе. Я упёрлась ладонями в его грудь, чувствуя под тонким льном твёрдые мышцы и тепло. Он был невероятно силён.

— Сегодня — только знакомство, — прошептал он в мою кожу. — Проверка реакции. Но завтра… завтра мы начнём по-настоящему.

Он выпрямился. Его глаза пылали в полумраке. Рука на моей талии была железной. Взгляд упал на мои губы.

— Ты боишься, — констатировал он.

— Да, — выдохнула я, не в силах лгать.

— Хорошо. Страх — это начало. Но он не должен парализовать. Он должен… обострять.

И затем он поцеловал меня.

Это не было поцелуем влюблённого или даже страстного поклонника. Это была демонстрация власти. Губы его были твёрдыми, требовательными. Он не просил — он брал. Захватывал мои губы, заставляя их открыться, и когда язык вторгся в мой рот, вкус его был ошеломляющим — пряным, холодным, как лесная клюква и металл. Я замерла, ошеломлённая. Потом инстинкт подсказал сопротивление — я попыталась оттолкнуть его, отстраниться. Он лишь глубже вдавил меня в себя, а его другая рука вцепилась мне в волосы у затылка, удерживая голову.

Поцелуй был долгим, исследующим, унизительно откровенным. Он изучал мои реакции, мой вкус, мою слабость. И к моему ужасу, тело начало отзываться. Колени подкосились, в животе зажёгся тот самый предательский огонь, груди налились тяжестью. Я издала тихий, подавленный звук — не протеста, а чего-то другого.

Он отпустил меня так же внезапно, как и начал. Я шатнулась, едва удерживаясь на ногах. Губы горели, дыхание сбилось.

— Завтра, — повторил он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Он обошёл меня кругом, его пальцы скользнули по моей спине, по изгибу позвоночника, едва не касаясь ягодиц. — Будь готова.

Он направился к двери. На пороге обернулся. В свете, падающем из коридора, его профиль был резким, как удар клинка.

— И поешь, Алерия. Я сказал — силы понадобятся.

Дверь закрылась. Я осталась одна, полуобнажённая, с губами, всё ещё хранящими вкус его поцелуя, и с телом, которое предательски дрожало — не только от страха, но и от пробудившегося, запретного возбуждения. Условия были поставлены. Игра, страшная и порочная, началась. А я только что получила первое, унизительное доказательство того, что моё тело — уже не совсем моё.

Глава 3: Ночь по контракту

День тянулся вязкой, мучительной пыткой ожидания. Я искупалась, вода в мраморной купели была тёплой и пахла незнакомыми цветами. Я натянула сорочку — другого выбора у меня не было, если не считать моё скомканное на полу парадное платье. Я попыталась читать, но буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Каждый шорох за дверью заставлял сердце замирать.

Он приказал «быть готовой». К чему?

Я стояла у прозрачной стены, глядя, как день угасает, и пыталась внушить себе ненависть, холод, безразличие. Всё, что могло стать щитом. Но память о его поцелуе, о тяжести его рук на моей коже, возвращалась снова и снова, вызывая предательское сжатие внизу живота. Я ненавидела себя за эту слабость.

Когда солнце скрылось за горами и долину поглотила густая синева ночи, дверь открылась. Он вошёл без предупреждения, как и вчера. Но сегодня всё было иначе.

Он был облачён в простые чёрные штаны и снова в той же льняной рубашке, но на этот раз полностью расстёгнутой. Она свободно развевалась за ним, открывая торс, покрытый гладкой кожей и чётко очерченными мышцами. В руках он нёс небольшой серебряный кувшин и две чаши. Его волосы были распущены и падали волной на плечи, делая его ещё более диким, первобытным.

Я стояла посреди комнаты, как он и велел — «готовая». Сорочка моя была чистой, волосы высохли после купания. Я сжала кулаки, чтобы они не дрожали.

Он поставил кувшин и чаши на стол, его движения были спокойными, будничными.

— Выпьешь? — спросил он, не глядя на меня, наливая в чаши густую, тёмную жидкость.

— Что это?

— Настой. Расслабляет нервы. И обостряет ощущения.

Я покачала головой. Он пожал плечами, поднёс одну чашу к губам и отпил. Его горло работало, я невольно проследила взглядом за движением кадыка. Он поставил чашу и наконец обернулся ко мне. Его глаза в полумраке светились, как у крупного хищника.

— Подойди.

Я подчинилась. Он осмотрел меня с ног до головы — медленный, оценивающий взгляд.

— Сними это, — кивнул он на мою сорочку.

Здесь не было нежности, не было прелюдии. Это был приказ. Прямой и неприкрытый. Глотнув воздух, я потянула ткань через голову. Холодный ночной воздух обнял меня целиком, соски сразу же затвердели. Я стояла перед ним полностью обнажённая, пытаясь укрыться хотя бы взглядом, но он смотрел прямо, не мигая. Мне казалось, я вся горю под этим взглядом.

— Ложись на кровать, — сказал он, и его голос был низким, без эмоций. — На спину.

Я повернулась и сделала несколько шагов к огромному ложу. Шёлковые простыни были холодными под кожей. Я легла, как он велел, глядя в тёмный полог над головой. Сердце колотилось так, что, казалось, его звук наполняет всю комнату.

Я слышала, как он снимает рубашку, лёгкий шорох ткани о кожу. Потом шаги. Он подошёл к кровати и остановился рядом, рассматривая меня. Я видела его периферийным зрением: голый торс, тёмную линию волос, спускающуюся в низ живота, где штаны всё ещё сидели на бёдрах.

— Раскинь руки в стороны, — приказал он. — И не сжимай ноги.

Это было невыносимо. Выставить себя так, полностью открытой… Но я вспомнила его условия. Пассивность — оскорбительна. Я медленно развела руки, почувствовав, как растягиваются мышцы груди. Развела бёдра, оставив самое интимное беззащитным перед его взором. Стыд обжёг меня изнутри.

Он сел на край кровати. Его пальцы коснулись моей щиколотки. Прикосновение было тёплым, твёрдым. Он провёл ладонью по моей икре, медленно, вверх, к колену, затем по внутренней стороне бедра. Мурашки бежали за его прикосновением, кожа буквально горела. Я закусила губу, чтобы не издать ни звука.

— Глаза на мне, Алерия, — тихо сказал он.

Я повернула голову и встретилась с его взглядом. Золотые глаза были тёмными, непроницаемыми. Его рука поднималась выше по внутренней поверхности бедра, неспешно, будто изучая рельеф. Я замерла, ожидая, когда он коснётся самого сокровенного. Но он остановился в сантиметре, его пальцы лишь обрисовывали теплом границу.

— Ты дрожишь, — констатировал он. — От страха или от ожидания?

— От холода, — солгала я, и голос звучал хрипло.

Он усмехнулся — коротко, без веселья.

— Лжешь. Но это нормально. Первый раз.

Его рука ушла, и я невольно выдохнула. Но это была лишь передышка. Он встал и медленно, с подчёркнутой театральностью, начал расстёгивать пояс штанов. Пряжка звякнула. Тёмная ткань соскользнула с его бёдер, и он сбросил её на пол.

Я не смогла отвести взгляд. Он был… совершенным. И пугающим. Мускулистым, длинным, готовым. Возбуждённым. Чувство паники сжало горло. Он был намного больше, чем любой мужчина, которого я видела — на картинах или мельком в купальнях. Это было нечеловеческое, почти гротескное великолепие.

Он вернулся на кровать, но теперь лег рядом со мной, опираясь на локоть. Его свободная рука снова легла на моё тело, но на этот раз выше — на живот. Ладонь была широкой, горячей. Он водил ею по моей коже, чуть выше лобка, круговыми движениями, то приближаясь, то отдаляясь.

— Я буду действовать медленно, — сказал он, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. Дыхание обжигало. — Я изучаю твои реакции. Каждую. Расслабься. Борьба сделает только больно.

Расслабиться было невозможно. Каждый нерв в моём теле был натянут как струна. Но его рука на животе, его близость, его запах — всё это начинало делать своё дело. Паника медленно, против моей воли, начала смешиваться с чем-то другим. С любопытством. С тем самым острым, тёмным возбуждением, которое я так ненавидела в себе.

Его пальцы скользнули ниже, наконец коснувшись того места, где сходились мои бёдра. Я вздрогнула, издав короткий, сдавленный звук. Он не обратил внимания. Его прикосновения были лёгкими, исследующими. Он водил пальцами по складкам кожи, не вторгаясь, лишь намечая границы, пробуждая нервные окончания, о которых я и не подозревала.

— Видишь, — прошептал он, и я почувствовала, как его губы коснулись моего плеча, — тело уже отзывается. Оно честнее тебя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это была правда. Предательская влага уже смазывала его пальцы, когда он наконец коснулся самого чувствительного места. Я вскрикнула — тихо, от неожиданности. Ощущение было острым, почти болезненным от интенсивности. Он не останавливался, продолжая мягкие, круговые движения, изучая мою реакцию.

Я зажмурилась, пытаясь убежать в темноту за веками, но это не помогало. Ощущения только обострялись. Каждое движение его пальцев отзывалось горячей волной внизу живота. Дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась. Я пыталась думать о чём-то другом — о доме, о долге, — но мысли разбегались, оставляя только настоящее: его прикосновения, его вес рядом, нарастающий внутри меня жар.

— Открой глаза, — снова приказал он, и в голосе прозвучала твёрдость. — Смотри на меня.

Я повиновалась. Его лицо было так близко. В его глазах я увидела не похоть, а концентрацию. Он наблюдал. Фиксировал. Он был учёным, а я — его экспериментом.

Его пальцы углубились, один из них осторожно вошёл внутрь. Я замерла, почувствовав непривычное растяжение, лёгкий дискомфорт. Он остановился, давая мне привыкнуть, а затем начал медленные, размеренные движения. Одновременно его большой палец продолжал стимулировать ту самую чувствительную точку снаружи.

Это было… невыносимо. Противоречие разрывало меня на части. Разум кричал о протесте, о унижении. Но тело начинало отвечать, подстраиваясь под его ритм, сжимаясь вокруг его пальца, требуя большего. Из горла вырвался ещё один стон, на этот раз долгий и вибрирующий.

— Вот так, — одобрительно пробормотал он. Его губы коснулись моей шеи, затем опустились к груди. Он взял сосок в рот, и влажное, горячее прикосновение его языка стало последней каплей. Я выгнулась, впиваясь пальцами в простыни. Мир сузился до точек на моём теле, где он прикасался ко мне.

Он убрал пальцы. Я почувствовала пустоту и мгновенное, идиотское разочарование. Но он не заставил себя ждать. Он переместился между моих ног, его руки раздвинули мои бёдра шире. Я увидела его над собой — тёмного, могущественного, прекрасного в своей устрашающей силе.

— Это может причинить боль, — сказал он безжалостно честно. — Потерпи.

Всё во мне сжалось, когда он вошел. Не просто сопротивление — мое тело разрывало. Острая, жгучая боль вырвала из меня короткий, надломленный крик. Слезы хлынули сами, заливая виски. Он замер, вонзившись в самую глубину, и через пелену боли я увидела, как напряглись его челюсти, как вздулись вены на руках, сжимавших мои бедра. Весь он был — сдерживаемая сила, готовая сорваться.

— Дыши, — его голос был хриплым шепотом прямо у губ. — Глубоко.

Я пыталась глотать воздух. И боль, отступая, обнажила невыносимую полноту. Он заполнял всё, каждую складку, каждую частицу меня. Когда он двинулся — медленно, почти с жестокой нежностью — эта полнота зашевелилась, превратившись во что-то плотное, жгучее и неизбежное. Каждое движение задевало что-то сокровенное, заставляя внутренности сжиматься в спазмическом трепете.

Ритм его был неумолим, как удар метронома. Твердые, глубокие толчки, вытесняющие из меня воздух и мысли. Его пальцы впивались в мою кожу, оставляя отметины. А взгляд… Его взгляд пожирал меня. Он ловил каждую судорогу на моем лице, каждую слезу, каждый прерывистый выдох, превращающийся в стон. Я перестала сдерживать звуки. Они вырывались хрипыми, влажными: «Ах… о боже…» — бессвязная мольба, от которой самой было стыдно и жарко.

Внутри меня копилось напряжение. С каждым движением оно росло, становилось тугим, болезненно-сладким узлом где-то в самом низу живота. Мыслей не осталось. Осталось только грубое трение тел, хлопки кожи о кожу, его тяжелое дыхание в ухо, соленый вкус его пота на моих губах. И его запах — дымный, мужской, животный — он стал единственным воздухом.

— Вот так… — его шепот прозвучал как приговор, и ритм изменился. Он стал резче, яростнее, точнее. Боль снова мелькнула где-то на грани, но её тут же поглотила накатывающая волна чего-то такого острого, что я выгнулась, впиваясь ногтями ему в спину.

И тогда он коснулся того места — влажного, воспаленного, невыносимо чувствительного. Один точный, уверенный круг пальцем. Мое сознание взорвалось. Белая, ослепительная вспышка прокатилась по всему телу, выворачивая изнутри. Я закричала, не узнавая свой голос, чувствуя, как всё внутри сжимается в бесконечной, пульсирующей судороге, выжимая из него последние капли здравого смысла.

Он выдержал всего несколько последующих, сильных, конвульсивных толчков, пронзая меня в самой глубине. Его тело вдруг окаменело, из горла вырвался хриплый, сдавленный стон, и я почувствовала, как из него выплескивается горячий, жидкий поток, наполняя меня пульсирующим теплом. Он обрушился всем весом на меня, тяжелый, влажный, дышащий в такт бешено колотящемуся сердцу. А внутри всё еще тихо пульсировало, напоминая о только что пережитом опустошении.

Тишина. Только наше прерывистое дыхание. Он лежал на мне, и его вес прижимал меня к матрасу. Я чувствовала каждое биение его сердца, каждый вздрагивающий мускул.

Постепенно он пришёл в себя. Он поднялся на локти, отстранился, и его член вышел из меня. Я почувствовала пустоту и странную, липкую влагу между бёдер. Он сошёл с кровати, его движения снова стали ловкими, без намёка на усталость. Он подошёл к столу, налил воды из кувшина в чашу и выпил залпом.

Я лежала неподвижно. Физическое наслаждение, дикое и неожиданное, уже отступало, оставляя после себя холодный, грязный осадок. Я только что кончила в руках того, кто купил меня, как вещь. Кто использовал моё тело для своего удовольствия. И моё тело… ответило ему. Предало меня.

Он вернулся к кровати, смочил угол простыни в оставшейся воде и протянул его мне.

— Протрись.

Его тон был безразличным, будто он говорил со слугой. Я взяла ткань и машинально провела между ног. На светлой ткани остался розоватый след. От боли. Или от чего-то ещё.

Он начал одеваться. Я наблюдала, как он натягивает штаны, как его руки застёгивают пряжку пояса.

— Завтра я приду раньше, — сказал он, не глядя на меня. — Не ужинай. Мы поедим вместе.

Он взял свою рубашку, но не стал надевать, просто перекинул через плечо. На пороге он обернулся. Его взгляд скользнул по моему растерзанному телу на кровати, и в его глазах мелькнуло что-то — не удовлетворение, а… оценка.

— Ты справилась. На троечку.

И он ушёл.

Я осталась одна. Запах его кожи, его семени, моего собственного возбуждения витал в воздухе. Тело ныло приятной усталостью, но душа была опустошена, осквернена. Я свернулась калачиком на простынях, всё ещё хранящих тепло наших тел, и наконец позволила слёзам течь. Они были горькими, полными стыда, унижения и пугающего осознания: первая ночь по контракту закончилась. И что-то во мне было сломано безвозвратно. Но что-то другое — что-то тёмное, порочное, голодное — только что проснулось. И это было страшнее всего.

Глава 4: Узник роскоши

Я проснулась от шороха за дверью. Солнечный свет, яркий и безжалостный, резал глаза. Первое, что я осознала — это боль. Нежная, глубокая ломота в мышцах бёдер, непривычная чувствительность между ног, сладковатая боль в сосках. Воспоминания ворвались сонной водой — его руки, его вес, его низкий голос, и то дикое, всепоглощающее наслаждение, что вырвалось у меня из-под контроля. Жаркий стыд залил лицо.

Дверь открылась, но вошла не его высокая фигура, а две эльфийки. Обе были одеты в простые серебристые платья, их лица были прекрасны и абсолютно бесстрастны. Они несли подносы — с едой, с кувшинами, со сложенными тканями.

— Его Сиятельство приказал обеспечить тебя всем необходимым, — сказала одна из них, старшая. Её голос был мелодичным и пустым, как звон хрусталя. — Умывайся, ешь.

Они поставили подносы на стол, сложили одежду на стул у кровати и вышли так же тихо, как и вошли. Они не смотрели на меня, не задавали вопросов, не проявляли ни малейшего любопытства. Я была не человеком, а предметом обстановки в покоях их повелителя.

Я встала, чувствуя, как ноет каждая мышца. Простыни были испачканы — следами крови, семени, пота. Свидетельства моей «успешной» первой ночи. Я поспешно натянула сорочку и подошла к столу.

Еда была изысканной: ягоды, похожие на рубины, воздушные булочки, что-то вроде йогурта с орехами. Но на губах всё ещё стоял вкус его поцелуя, и смотреть на еду было противно. Я сделала несколько глотков воды и подошла к купели. Вода уже была налита, тёплая и ароматная. Я сбросила сорочку и погрузилась в неё, стараясь смыть с кожи его запах, его прикосновения, но они, казалось, въелись в саму плоть.

Одежда, которую они оставили, не была моей. Это были лёгкие, почти прозрачные шёлковые одеяния эльфийского покроя — свободные штаны, закреплённые на бёдрах шнурком, и накидка, которая скорее подчёркивала, чем скрывала тело. Я натянула их. Ткань была непривычно мягкой, скользящей по коже. Я чувствовала себя переодетой куклой.

День тянулся бесконечно. Я пыталась читать те самые книги с полки. Среди поэзии нашёлся том по истории эльфийских кланов — сухой, напыщенный, но я вцепилась в него, как в спасательный круг. Хоть что-то, кроме моих собственных мыслей. Я узнала имя Кэлана в контексте «Верховного Лорда Древнего Дома Аэлиров, Хранителя Восточных Лесов». Ему приписывали невероятную магическую силу, дипломатическую хитрость и… беспощадность к врагам. Слово «человек» упоминалось редко и всегда с оттенком брезгливости.

Я подошла к прозрачной стене. Внизу, в лучах солнца, жизнь эльфийского города текла своей неспешной, прекрасной жизнью. Я видела, как они двигаются с грациозной медлительностью, как переговариваются, не повышая голоса. Никакой суеты, никаких видимых конфликтов. Идеальный муравейник. А я была чужим насекомым, запертым в стеклянной банке на самой вершине.

К полудню пришла одна из эльфиек, чтобы забрать подносы. Она скользнула взглядом по нетронутой пище, по мне в эльфийских одеждах, и её бровь дрогнула на миллиметр. Единственный признак эмоции.

— Его Сиятельство не будет доволен, если ты не будешь есть.

— Скажите Его Сиятельству, что у его «игрушки» нет аппетита, — выпалила я, и тут же пожалела.

Глаза эльфийки сузились, но она лишь молча собрала подносы и ушла. Я поняла свою ошибку. Я позволила себе эмоции. Показала слабость. Здесь, в этой клетке, даже слуги были частью системы наблюдения.

Я заставила себя съесть несколько ягод. Они были сладкими и оставляли горькое послевкусие.

Вечером он не пришёл. И ночью тоже. Прошла ещё одна вечность ожидания, на этот раз отравленная новой, более изощрённой пыткой — неизвестностью. Он сказал «завтра». Это уже было завтра. Что, если он передумал? Что, если одна ночь удовлетворила его любопытство, и теперь он просто бросит меня здесь гнить, пока не решит судьбу моих шахт? Или, что было ещё страшнее, — что, если он придёт и потребует большего? А я, к своему ужасу, поняла, что жду. Не только со страхом. Но и с тем самым, порочным, стыдным любопытством.

Наступило утро. Я проснулась оттого, что в комнате кто-то есть. Сердце ёкнуло, но это была снова эльфийка-служанка. Она молча принесла свежую одежду — на этот раз просто длинную, струящуюся тунику без рукавов, из ткани, которая меняла цвет от серого к синему в зависимости от падения света. И книгу. Новую книгу.

Она положила её на стол рядом с завтраком и удалилась. Я подошла, осторожно, как к западне. Это был том человеческих законов и договоров. На самой первой странице, рядом с главой о дипломатическом иммунитете послов, чья-то рука на полях вывела изящным, острым почерком на эльфийском: «Интересная концепция. Жаль, неприменима к данному случаю».

Я отшатнулась, будто меня ударили. Он знал. Он знал, что я буду искать в книгах оправдание, защиту. И он предвосхитил это. Насмешка была тонкой, убийственной и… личной. Это было первое прямое обращение ко мне за прошедшие сутки, и оно пришло не из его уст, а с страницы книги. Он всё ещё держал меня в поле зрения, даже не появляясь.

Я сгребла книгу и швырнула её в угол. Она упала с глухим стуком. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как слезы гнева и беспомощности подступают к глазам. Я была не просто узником. Я была участником какой-то извращённой игры, правила которой знал только он.

Внезапно я заметить на стуле у кровати то, чего там утром не было. Небольшой деревянный ларец, инкрустированный перламутром. Я подошла, сердце снова забилось тревожно. На крышке не было замка. Я открыла её.

Внутри, на чёрном бархате, лежало ожерелье. Не эльфийское, не изысканное и воздушное. Оно было человеческим, даже грубоватым — толстая серебряная цепь, на которой висел кулон в виде стилизованного ключа. Мой ключ. Фамильная реликвия дома Даркель, которую я носила под одеждой всегда. Ту самую, которую сняли с меня в первую ночь вместе с платьем.

Рука дрожала, когда я взяла цепь. Металл был холодным. Он вернул её. Почему? Жест милосердия? Новая насмешка — вернуть символ дома, который ты уничтожаешь? Или… или это был знак? Признание того, что я — не полностью вещь? Что у меня есть прошлое, имя, которое он знает?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не надела ожерелье. Я зажала кулон в кулаке, чувствуя, как острые грани впиваются в ладонь. Боль была ясной, понятной. Она напоминала, кто я. Или кто я была.

Вечер второго дня опустился на долину. Я стояла у стены, уже одетая в эту дурацкую переливающуюся тунику, с кулоном, зажатым в руке. Я ждала. Не как «готовая» рабыня, а как загнанный зверь, ожидающий охотника.

Он пришёл с наступлением темноты. Но не через дверь спальни. Я услышала его шаги из купальни — он вошёл через какую-то потайную дверь, о которой я не знала. Выход. Мысль мелькнула и тут же погасла — если он пользовался им, значит, он мог контролировать его.

Он был одет для… чего-то. Тёмные, облегающие штаны, высокие сапоги, простая туника из тёмно-зелёной ткани, перехваченная широким поясом с простой пряжкой. Он выглядел так, будто собирался на охоту или на войну. Его волосы были туго стянуты у затылка, обнажая резкие черты лица. Он нёс в руках небольшой свёрток в ткани.

— Ты не поужинала вчера, — сказал он вместо приветствия, положив свёрток на стол. — И сегодня завтрак тронут лишь слегка.

— Я не голодна.

— Ты будешь, — отрезал он. — Садись.

Он развернул свёрток. Там была простая еда — хлеб, сыр, вяленое мясо, несколько фруктов. Человеческая еда. Не изысканная эльфийская снедь. Он отломил кусок хлеба, намазал его чем-то белым и протянул мне.

— Ешь.

Это был не приказ, а… что-то другое. Требование, лишённое прежней холодной жестокости. Я медленно взяла хлеб и откусила. Он наблюдал, как я жую. Потом взял себе, и мы ели молча. Это было невыносимо странно — сидеть с ним за столом, как… как ни в чём не бывало. После той ночи.

— Ты читала книгу, которую я прислал? — спросил он, отламывая кусок сыра.

— Да. Забавные заметки на полях.

— Правда? Я думал, они точны, — в его голосе прозвучала лёгкая, почти не уловимая усмешка. — Дипломатический иммунитет — это договорённость между равными. Мы не равны. Ни ты, ни твой отец, ни всё ваше королевство.

Хлеб застрял у меня в горле. Я отпила воды.

— Тогда что мы? Добыча? Игрушки, как вы изволили сказать?

— Пока что — интересный опыт, — он откинулся на спинку стула, изучая меня. Его взгляд упал на мою руку, всё ещё сжатую в кулак вокруг кулона. — Я вижу, ты нашла свой подарок.

— Это не подарок. Это моё.

— Всё в этих покоях — моё, — напомнил он мягко. — Но я позволил тебе иметь это. Надевай.

Я разжала пальцы. Цепь блеснула в свете светильников. Я медленно надела её. Холодный металл лег на шею, знакомый и чужой одновременно.

— Почему? — не выдержала я.

— Потому что ненависть, подогреваемая чувством утраты, — это ярость, слепая и бесполезная, — сказал он, и в его тоне прозвучала усталая мудрость, от которой стало ещё страшнее. — А холодная, осознанная ненависть… она может быть интересной. Она даёт остроту.

Он встал и подошёл к прозрачной стене, глядя в ночь.

— Ты думаешь о побеге каждый раз, когда смотришь вниз, — констатировал он. — Не думай. Даже если бы ты смогла спуститься, лес не пустил бы тебя. Он чувствует мою печать на тебе. Для него ты — часть моей собственности. Чужак, но помеченный.

Я сглотнула. Даже природа здесь была против меня.

— Что будет… когда вам надоест? — спросила я тихо.

Он обернулся, и его золотые глаза в полумраке были нечитаемы.

— Тогда мы поговорим о твоих шахтах. Или не поговорим. Это будет зависеть от многих факторов. В том числе и от того, насколько «интересной» ты сумеешь остаться.

Он подошёл ко мне, и я невольно втянула голову в плечи. Но он лишь протянул руку и прикоснулся к кулону на моей груди, провёл пальцем по холодному металлу.

— Завтра, — сказал он, и в его голосе снова появились знакомые, властные нотки, — я вернусь поздно. После полуночи. Будь в купальне. В воде. Жди меня.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и ушёл тем же путём, через купальню. Я осталась сидеть за столом с крошками хлеба на тарелке и с ключом дома Даркель на шее, который теперь казался не символом свободы, а ещё одним звеном в цепи. Он дал мне кроху — еду, намёк на диалог, мой собственный кулон. И этим привязал крепче, чем если бы продолжал бить и унижать. Он показал, что контроль — полный. Что он может давать и забирать. Что даже моя личность, моя ненависть — часть игры, которую он ведёт.

Я была узником не башни, а его воли. И самое страшное было в том, что я начала понимать правила. А понимание — это первый шаг к принятию. Или к безумию.

Глава 5: Искра в темноте

Полночь давно миновала. Я сидела в огромной мраморной купели, подогреваемая какой-то скрытой магией, и вода доходила мне до груди. Ароматные масла, добавленные в воду, пахли кедром и чем-то пряным, вызывающим мурашки на коже. Он сказал: «Будь в купальне. В воде. Жди меня». Я ждала. Каждая секунда тянулась как смола. Тело, помнящее боль и наслаждение первой ночи, было напряжено до дрожи. На мне не было ничего, кроме воды и цепочки с ключом, холодный металл которого касался кожи между грудями.

Я слышала, как открывается потайная дверь — лёгкий щелчок, которого я не заметила бы, если бы не ждала его. Шаги по мраморному полу. Неспешные, уверенные. Я не обернулась, уставившись на рябь на воде перед собой. Он остановился у края купели. Я видела его отражение в тёмной воде — высокое, смутное.

— Выходи, — сказал он. Голос был ровным, без приветствия.

Я замерла на секунду, затем медленно поднялась. Вода хлынула с тела потоками. Холодный воздух купальни обжёг влажную кожу, соски сразу же затвердели от холода и напряжения. Я повернулась к нему, стараясь не прикрываться руками.

Он был одет, как и днём — в тёмные охотничьи одежды. Но теперь он смотрел на меня иначе. Его взгляд, обычно такой аналитический, был тяжёлым, почти томным. Он скользнул по каплям воды, стекающим с моих плеч, по линии рёбер, по бёдрам, задерживаясь на тёмном треугольнике между ног. Дышалось тяжело.

— Подойди, — приказал он, но в его голосе была хрипотца.

Я сделала шаг из купели, вода с ног хлынула на пол. Он не отступал, и когда я оказалась в шаге от него, я почувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом ночного леса и холодного металла.

Он протянул руку и прикоснулся кончиками пальцев к моей мокрой ключице. Прикосновение было лёгким, но всё моё тело вздрогнуло. Его пальцы пошли вниз, скользнули по мокрой коже между грудями, обвели контур одной груди, не касаясь соска, затем другой. Я замерла, чувствуя, как под его прикосновениями внутри всё замирает, а затем разгорается медленным, густым огнём.

— Ты приготовилась, — пробормотал он больше для себя, и его пальцы наконец коснулись соска, зажав его между большим и указательным. Острая, сладкая боль пронзила меня, и я вскрикнула. Он не останавливался, продолжая мять и перебирать нежную плоть, пока сосок не налился твёрдым, болезненно чувствительным бугорком. Ко второй груди он приложил рот, и горячая влажность его языка, контрастирующая с прохладным воздухом, заставила меня выгнуться с тихим стоном.

Он отпустил меня, и его руки опустились на мои бёдра. Сильные пальцы впились в плоть, и он притянул меня к себе так резко, что я вскрикнула, ударившись бёдрами о твёрдую ткань его штанов. Я почувствовала под ней его возбуждение — длинное, твёрдое, пугающе реальное. Он прижал меня ещё сильнее, и сквозь ткань я ощутила каждый дюйм. Живот сжался в тугой комок страха и желания.

— Ты помнишь условия? — прошептал он, его губы коснулись моего уха, дыхание было горячим и прерывистым.

— Да, — выдохнула я, голос прозвучал сипло.

— Пассивность — оскорбительна, — напомнил он, и одна из его рук отпустила моё бедро и схватила мою руку. Он приложил мою ладонь к своему поясу, к пряжке. — Сними.

Руки дрожали, но я повиновалась. Пальцы скользили по холодному металлу, с трудом находя застёжку. Пряжка открылась с глухим щелчком. Он не помогал мне. Я потянула за концы пояса, и он соскользнул. Затем мои пальцы нашли застёжку его штанов. Я отстегнула её, и ткань ослабла. Он всё ещё держал меня прижатой к себе, и я чувствовала, как под моими ладонями его член пульсирует, рвётся на свободу.

— Дальше, — приказал он, и в его голосе уже слышалась нетерпеливая хрипота.

Я засунула пальцы за пояс его штанов и подплечников и медленно, с трудом, стянула их вниз по его бёдрам. Ткань упала на пол. Он стоял передо мной полностью обнажённый, и я не могла отвести глаз. Он был… великолепен. В свете тусклых светильников купальни его кожа отливала матовым золотом, каждые мускулы были вырезаны, как у статуи. А его возбуждение было пугающим и завораживающим — длинным, толстым, с натянутой кожей и крупной, тёмной головкой, на которой уже выступила прозрачная капля.

Он выхватил у меня из рук штаны и отшвырнул их в сторону. Затем обхватил меня за талию и в несколько шагов прижал к прохладной мраморной стене. Камень был холодным на спине, но его тело, прижатое к моему спереди, было обжигающе горячим.

— Руки на меня, — прошептал он, и я, повинуясь, обвила его шею. Он приподнял меня, и я автоматически обхватила его бёдра ногами, чувствуя, как его твёрдый член упирается мне в живот. Одна его рука поддерживала меня под ягодицей, другая опустилась между наших тел.

Его пальцы скользнули по моему животу, затем ниже, и дальше — к тому влажному, горячему месту, которое уже пульсировало в ожидании. Он провёл одним пальцем по щели, собрал влагу и застонал прямо мне в губы.

— Уже готова, — констатировал он с одобрением в голосе. — Даже без моих приказов.

Его палец вошёл внутрь, легко, без сопротивления. Я вскрикнула, впиваясь ногтями ему в плечи. Он двигал пальцем, растягивая, готовя, и я чувствовала, как всё внутри сжимается и плавится. Затем он добавил второй палец. Было тесно, почти больно, но и невыносимо приятно. Он нашёл внутри какую-то точку, и когда коснулся её, я взвыла, закинув голову назад, ударившись затылком о мрамор. Мир поплыл.

— Да… вот здесь… — прошептал он, и его губы обжгли мою шею, потом спустились к груди, снова захватив сосок в горячий, влажный рот. Он сосал, кусал, играл с ним, пока я не закричала, не в силах сдержаться. Его пальцы внутри меня ускорились, стали жёстче, глубже, и я почувствовала, как нарастает знакомое, страшное напряжение в самой глубине.

— Нет… подожди… я не… — пыталась я выговорить, но он заглушил меня поцелуем. Глубоким, властным, захватывающим. Его язык заполнил мой рот, и я отвечала ему с той же дикой, отчаянной страстью, забыв обо всём.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он убрал пальцы, и я застонала от пустоты. Но он не заставил себя ждать. Он поменял хватку, держа меня теперь обеими руками под ягодицами, и направил себя к моему входу. Головка коснулась чувствительной плоти, и мы оба замерли на секунду.

— Смотри на меня, — приказал он хрипло.

Я открыла глаза, утопая в его золотом, пылающем взгляде. И тогда он вошёл.

Медленно. Невыносимо медленно. Дюйм за дюймом он заполнял меня, растягивая, входя так глубоко, как будто хотел проткнуть меня насквозь. Боль была, но она тонула в море интенсивного, всепоглощающего ощущения наполненности. Он был огромен. Казалось, он входил в меня бесконечно. Я плакала, слёзы текли по вискам, но я не могла оторвать от него глаз.

Когда он был внутри полностью, мы оба замерли, тяжело дыша. Я чувствовала каждую его пульсацию внутри себя. Он был горячим, твёрдым, живым.

— Всё, — выдохнул он хрипло, низко и густо, и в этом одном слове звучало торжество, дикое и безраздельное. — Всё целиком. Моё.

И он вошёл. Не просто вошёл, а заполнил, захватил, утвердил. Вначале — с мучительной, почти невыносимой медлительностью, вытягивая себя почти начисто, заставляя меня скулить от пустоты, а затем — одним долгим, властным скольжением, вонзаясь до самого дна, туда, где трепетал мой самый сокровенный нерв. Каждый толчок был глубоким, продуманным осквернением, методичным и бескомпромиссным. Я чувствовала, как он упирается в шейку матки, и от этого в животе разливалась горячая, тягучая волна.

Его руки, схватившие меня за бёдра, не оставляли выбора. Пальцы впивались в плоть, оставляя следы, прижимая меня к холодной стене так, что мраморный рельеф отпечатывался на моей спине. Но боль от камня была призрачной, далёкой. Весь мир сузился до одной-единственной точки нашего соединения — жгучей, пульсирующей, переполненной им.

Затем он сменил угол. Отстранился на шаг, руки скользнули выше, обхватив талию, и притянул меня к себе уже в другом ритме — неглубоком, но частом, жёстком, почти яростном. Каждый короткий, отрывистый толчок бил точно по чувствительному бугорку, и я закинула голову с воплем, который рвался из горла сам собой.

— Смотри на меня, — приказал он глухо, и я, захлёбываясь, открыла глаза. Его взгляд был тёмным, сосредоточенным, он наблюдал за каждым моим спазмом. Одной рукой он продолжал держать меня, а другой опустился между наших тел, и большой палец нашёл мой клитор, надавил, начал делать жёсткие, крошечные круги.

Это было слишком. Ощущения взорвались, смешавшись в ослепляющий вихрь, где не было ничего, кроме этого движения, этого трения, этой всепоглощающей полноты. Я кричала, не стесняясь, моля и проклиная его шёпотом, который срывался на визг. Внутри всё сжималось, пульсировало, готовое сорваться в обрыв.

Он почувствовал это раньше, чем я сама это осознала.

— Ты… ты кончаешь… — прошипел он у самого моего уха, и это было не вопросом, а констатацией, приговором, в котором звучала его собственная натянутая до предела узда. Его пальцы впились ещё сильнее, ритм стал хаотичным, глубоким, сбитым. Он чувствовал, как мои внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг него, волна за волной. — Да… сейчас… Кончай. Вместе.

Оргазм накрыл меня с такой силой, что мир почернел. Это было не излияние, а взрыв. Всё моё тело выгнулось в дугу, из горла вырвался нечеловеческий, хриплый крик. Внутри всё сжалось в серии бесконечных, ослепительных спазмов, и я чувствовала, как по внутренней стороне бёдер потекла горячая струя — я кончила так сильно, что потеряла контроль.

Он продержался ещё несколько глубоких, мощных толчков, пока я билась в конвульсиях на его члене, а затем он издал низкий, животный рык и вогнал себя в меня в последний раз, замирая. Горячая волна его семени заполнила меня, и я почувствовала, как она вытекает по его стволу, смешиваясь с моими соками.

Он стоял, прижимая меня к стене, оба тяжело дыша. Его член всё ещё был внутри меня, постепенно смягчаясь. Пот стекал с его висков на мои плечи. Он опустил голову мне на грудь, и его дыхание обжигало кожу.

Мы стояли так, может, минуту. Потом он медленно, осторожно вынул себя из меня. Я застонала от пустоты и боли. Он опустил меня на ноги, но я не устояла, колени подкосились. Он поймал меня, не дав упасть, и почти на руках отнёс обратно в купель. Тёплая вода обняла моё разбитое тело.

Он залез в воду следом за мной и притянул меня к себе спиной к груди. Его руки обвили меня вокруг талии, и он просто держал, пока я дрожала мелкой дрожью в послеклиматической истерике. Его подбородок уткнулся мне в макушку.

— Всё, — снова сказал он, но на этот раз его голос был тихим, почти… успокаивающим. — Всё прошло. Ты справилась.

Я не могла говорить. Я была пуста. Разорвана. Исполнена. Он мыл меня молча, его большие, сильные руки с неожиданной нежностью смывали с моей кожи пот, семя, следы нашей дикой схватки. Он промыл меня между ног, и я не сопротивлялась, позволив ему это. Потом он вытащил меня из воды, завернул в огромное, мягкое полотенце и отнёс на кровать.

Он уложил меня, сам лёг рядом, на спину, и потушил светильник мановением руки. В темноте я чувствовала тепло его тела, слышала его ровное дыхание. Он не ушёл.

— Почему? — прошептала я в темноту, голос был разбитым.

— Почему что?

— Почему ты… почему так? Не как в первый раз.

Он помолчал.

— Потому что в первый раз я брал то, что мне причиталось по сделке, — наконец сказал он. — Сегодня… сегодня я хотел тебя. Не тело. Тебя. Твою реакцию. Твой крик. Твою потерю контроля.

Он повернулся на бок, и в темноте я увидела слабое свечение его глаз.

— И я получил это. Ты не просто терпела. Ты горела.

Он протянул руку и провёл пальцами по моей щеке, смахивая остатки слёз.

— Спи, Алерия.

И к моему собственному изумлению, под тяжестью истощения, под странным успокоением после бури, я заснула. В последний момент перед тем, как погрузиться в сон, я почувствовала, как его губы коснулись моего плеча в лёгком, почти неосязаемом поцелуе. И в этом прикосновении не было ни собственности, ни власти.

Была искра.

Глава 6.1: Враги при дворе

Солнце будило меня настойчиво. Я потянулась и почувствовала знакомую, сладкую ломоту во всём теле. Прошлой ночью не было боли, только глубокое, животное удовлетворение и… странная близость после. Я приоткрыла один глаз. Вторая половина кровати была пуста, но подушка сохранила вмятину от его головы. Он остался до утра.

Я приподнялась на локте. На столе, как обычно, стоял поднос с завтраком. Но рядом с ним лежала не книга, а… одежда. Настоящая одежда. Платье эльфийского покроя, но не полупрозрачное, а из плотного тёмно-синего шелка, с длинными рукавами и высоким воротом. Оно выглядело скромно, но изысканно. Под ним — лёгкие кожаные туфли. Рядом на пергаменте было начертано тем же острым почерком: «Оденься. Сегодня тебя представят».

Сердце упало. Представят? Кому? Зачем? Неужели он настолько уверен в своей власти, что выведет свою «игрушку» на люди?

Я нехотя встала, искупалась и надела платье. Оно сидело на мне идеально, будто сшитое по мерке. Ткань была тяжёлой и дорогой, она скрывала синяки и следы от его пальцев, но не могла скрыть новую грацию в моих движениях, ту лёгкую болезненность, которая выдавала ночные занятия. Я надела туфли и попыталась пригладить волосы, но без зеркала и служанок это было безнадёжно.

Дверь в покои открылась неожиданно рано. Вошла не служанка, а тот самый старший эльф, который встречал нас у врат. Его лицо по-прежнему напоминало ледяную маску.

— Его Сиятельство требует твоего присутствия в Зелёном зале, — сказал он без предисловий. — Следуй за мной.

Мы шли по тем же сияющим коридорам, но на этот раз я не опускала голову. Я смотрела прямо перед собой, пытаясь уловить в лицах редких встречных эльфов хоть какие-то эмоции. Большинство просто игнорировали меня, как неодушевлённый предмет. Но некоторые — особенно женщины с высокими причёсками и холодными, совершенными лицами — бросали на меня взгляды, полные такой неприкрытой ненависти и брезгливости, что по спине пробегал холодок.

Зелёный зал оказался не тронным залом, а чем-то вроде внутреннего сада под стеклянным куполом. Везде росли экзотические растения, пели птицы в позолоченных клетках, а в центре на низких диванах, обтянутых шёлком, полулежала небольшая группа эльфов. Они переговаривались тихими, мелодичными голосами, но разговор затих, когда я вошла.

Их было пятеро. Трое мужчин, двое женщин. Все невероятно красивые, одетые с той небрежной роскошью, которая говорит о высочайшем статусе. И в центре, на самом большом ложе, возлежал Кэлан. Он был одет в простые, но безупречные чёрные одежды, его волосы были свободно распущены. В руках он держал кубок с вином, но его глаза, золотые и неумолимые, были прикованы ко мне.

Мой провожатый остановился у входа, и я осталась одна под прицелом этих пяти пар глаз. Я заставила себя сделать несколько шагов вперёд и остановиться на почтительном расстоянии. Молчание длилось мучительно долго.

— Подойди ближе, Алерия, — наконец сказал Кэлан. Его голос был спокойным, но в нём вибрировала та самая власть, которая заставляла подчиняться. — Моим гостям любопытно.

Я подошла ещё на несколько шагов. Теперь я видела их лица отчётливо. Одна из женщин, с волосами цвета белого золота и глазами, как два куска льда, рассматривала меня так, будто я была насекомым, приползшим на её изысканный пирог.

— Итак, это и есть тот самый… человеческий дипломат, о котором ходят слухи? — сказал один из мужчин, эльф с иссиня-чёрными волосами и тонкими, насмешливыми губами. Его звали, как я позже узнала, Лиран. — Выглядит хрупкой. Надеюсь, она не сломалась в первую же ночь, Кэлан.

В воздухе повисла похабная усмешка. Кэлан не ответил, лишь слегка приподнял бровь, но я почувствовала, как жар стыда заливает мои щёки.

— Она ещё цела, — сказала та самая белокурая эльфийка. Её звали Илдерия. — И, судя по виду, даже получила какую-то… пользу от своего положения. Платье, однако, выглядит на ней как переодетая обезьяна. Зачем ты её одел, Кэлан? Пусть ходит в том, в чём предназначена — в шелках для спальни или вовсе без них.

Сердце забилось так, что, казалось, его услышат. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Кэлан отпил из кубка.

— Её внешний вид — моя забота, Илдерия, — сказал он мягко, но в его мягкости чувствовалась сталь. — А не твоя.

— Конечно, прости моё любопытство, — она склонила голову, но в её ледяных глазах не было ни капли покорности. — Просто… удивительно. Ты, который всегда ценил лишь изысканное и вечное, вдруг увлёкся чем-то столь… преходящим. И грубым.

— Преходящее имеет свою прелесть, — отозвался Лиран, его взгляд скользнул по моей фигуре с откровенной, хищной оценкой. — Как спелый плод, который нужно сорвать и съесть, пока он не сгнил. Уверен, наш повелитель находит в этом… пикантность.

Я стояла, чувствуя, как унижение и ярость кипят во мне. Я была выставлена на обозрение, как диковинный зверь. Меня обсуждали, оценивали, оскорбляли. И он позволял это. Он сидел и смотрел, как его гости разрывают меня на части.

— Молчи, Лиран, — внезапно сказал второй мужчина, старше других, с благородными седыми висками и мудрым, усталым лицом. Лорд Фаэнор. — Девушка — гость, пусть и в необычных обстоятельствах. Вежливость не помешает даже здесь.

— Гость? — фыркнула вторая женщина, рыжеволосая и язвительная. — Она не гость, Фаэнор. Она заложница с особыми обязанностями. И мы все знаем, какие.

— Достаточно, — голос Кэлана разрезал воздух, как лезвие. В зале мгновенно воцарилась тишина. Он поставил кубок и медленно поднялся с ложа. Его движения были плавными, но каждый мускул был напряжён. Он подошёл ко мне. Все смотрели. — Алерия показана. Теперь вы можете удовлетворить своё любопытство. Или заняться настоящими делами.

Он положил руку мне на плечо. Его прикосновение было твёрдым, властным, заявляющим права. Я почувствовала, как все пять пар глаз впиваются в это место.

— Она останется, — добавил он, и его пальцы слегка сжали моё плечо. — Пусть привыкает к обществу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Меня ошеломило. Он не отправлял меня обратно в клетку. Он оставлял меня здесь, среди этих волков. Кэлан вернулся на своё место, а его гости, после минутного замешательства, постепенно возобновили разговор, но уже тише, украдкой поглядывая на меня.

Я стояла у края зала, возле высокой вазы с какими-то экзотическими цветами, чувствуя себя абсолютно лишней и беззащитной. Илдерия поймала мой взгляд и медленно, с преувеличенной брезгливостью, отвела глаза. Лиран что-то шепнул рыжеволосой, и та тихо хихикнула, прикрыв рот изящной рукой.

Прошёл час. Может, больше. Я уже не могла чувствовать ног от напряжения. Кэлан говорил с Фаэнором о каких-то границах, о поставках древесины, полностью игнорируя моё присутствие. Илдерия встала и с небрежной грацией направилась ко мне. Я замерла.

Она остановилась так близко, что я почувствовала её запах — холодный, как зимний цветок.

— Ты думаешь, он к тебе привязан? — прошептала она так тихо, что только я могла услышать. Её губы искривились в презрительной улыбке. — Ты для него лишь развлечение. Грубое, примитивное. Как вы, люди. Он поиграется и выбросит. Как выбрасывал других до тебя. А твоё королевство… оно уже обречено. Мы все здесь знаем это. Ты просто последняя забава перед концом.

Её слова впились в меня, как отравленные иглы. Я хотела что-то ответить, крикнуть, но горло сжалось. Она увидела мою реакцию, и её улыбка стала ещё шире.

— Наслаждайся своим платьем, человечиха. И тёплой постелью. Это всё, что у тебя осталось.

Она развернулась и поплыла прочь, назад к обществу.

Я стояла, пытаясь перевести дыхание, чувствуя, как слёзы гнева и бессилия подступают к глазам. Внезапно рядом раздался голос Кэлана:

— Илдерия. На сегодня достаточно. Все, вы можете идти.

Его тон не терпел возражений. Гости, хотя и неохотно, стали подниматься, прощаться. Илдерия бросила на меня последний, ледяной взгляд и вышла. Вскоре зал опустел, остались только мы вдвоём.

Тишина была громовой. Кэлан медленно подошёл ко мне. Его лицо было непроницаемо.

— Ты выстояла, — сказал он. — Это хорошо.

— Выстояла? — голос мой сорвался на крик. — Они говорили со мной, как с… с проституткой! А ты позволил! Ты сидел и смотрел!

— И что ты хотела, чтобы я сделал? — спросил он спокойно. — Запретил им смотреть? Запретил думать? Здесь мой двор, Алерия. Здесь у каждого свои интересы, своя ненависть, своя зависть. Илдерия была моей фавориткой два столетия назад. Лиран считает, что трон должен быть его. Они ненавидят тебя, потому что ты здесь. Потому что я позволил тебе быть здесь. Это часть игры.

— Я не хочу быть частью ваших игр! — выпалила я, и слёзы наконец потекли по щекам. — Я хочу домой!

Он внезапно шагнул вперёд и схватил меня за подбородок, заставив поднять голову.

— Дома у тебя больше нет, — сказал он жёстко, безжалостно. — Твой отец уже получил моё послание. Он знает, где ты и на каких условиях. И он ничего не сделал. Он пожертвовал тобой ради своих шахт, которые всё равно не спасёт. Ты думаешь, ты здесь из-за благородного долга? Ты здесь, потому что тобой торговали. Я просто был тем, кто предложил цену.

Глава 6.2: Враги при дворе

Его слова били, как кувалды. Отец… знал? И ничего?

— Ты лжёшь…

— Проверь. Спроси у любого из своих слуг. Весть ушла на второй день твоего пребывания здесь.

Я замолчала, раздавленная. Он отпустил мой подбородок, и его выражение смягчилось на волосок.

— Здесь, в этих стенах, у тебя есть только я. И твоя способность выжить. Сегодня ты получила первый урок. Завтра будет второй.

Он повернулся, чтобы уйти, но я, движимая отчаянием и яростью, крикнула ему вдогонку:

— А ты? Ты тоже считаешь меня просто… развлечением? Грубым, преходящим плодом?

Он остановился, но не обернулся.

— Я считаю тебя тем, кем ты себя покажешь, — сказал он на прощание. — Пока что ты — только боль в моём боку и приятное отвлечение в моей постели. Этого недостаточно, чтобы выжить при моём дворе. Подумай об этом.

Он ушёл, оставив меня одну в пустом, слишком прекрасном зале. Цветы благоухали, птицы пели, а мир вокруг рушился. Враги были не где-то за горами. Они были здесь, в этих сияющих залах, в этих прекрасных лицах. И единственный, кто мог быть моим союзником, только что дал мне понять, что я для него — не более чем боль в боку и «приятное отвлечение».

Я медленно пошла обратно в свои покои. По пути я встретила служанку, которая несла свежее бельё. Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидела не брезгливость, а что-то другое. Краешек… жалости. И это было хуже всего.

Вернувшись в свою комнату, я содрала с себя это прекрасное, ненавистное платье и швырнула его в угол. Я осталась в одной сорочке, подошла к прозрачной стене и смотрела на долину, но теперь она не казалась красивой. Она казалась огромной, холодной тюрьмой, полной скрытых угроз.

Когда стемнело, я не стала ждать его приказа. Я направилась в купальню, налила в купель ледяной воды и погрузилась в неё с головой, пытаясь заморозить жгучую смесь стыда, гнева и страха. Я вынырнула, задыхаясь, и тогда услышала шаги.

Он вошёл, как обычно, без предупреждения. На нём был халат из тёмного шёлка, распахнутый на груди. Он увидел меня в ледяной воде, увидел платье, скомканное в углу, и его глаза сузились.

— Выходи, — сказал он. Голос был не приказным, а… каким-то другим. Усталым.

Я вышла, дрожа от холода. Вода стекала с меня на пол. Он подошёл, снял с вешалки большое полотенце и накинул его на мои плечи. Потом начал вытирать меня, грубо, почти сердито.

— Дура, — пробормотал он. — Простудишься.

— Какая разница? — пробормотала я, зубы стучали. — Всё равно я только «боль в боку».

Он резко остановился, схватил меня за плечи и развернул к себе. Его лицо было напряжённым.

— Ты слышала то, что хотела услышать, и проигнорировала всё остальное, — прошипел он. — Я сказал: «Пока что». Это означает, что ситуация может измениться. Но не если ты будешь валяться в самосожалении.

Он потянул меня за собой в спальню, к камину, где уже пылал огонь, и усадил на мягкий ковёр перед ним. Сам сел позади меня, обхватив руками, и начал тереть мои замёрзшие руки, чтобы согреть. Его прикосновения были резкими, но заботливыми. Это противоречие окончательно сбило меня с толку.

— Они убьют тебя при первом удобном случае, Алерия, — сказал он тихо, его губы почти касались моего уха. — Не физически. Этого я не допущу. Но словом, презрением, интригой. Они раздавят тебя, если ты покажешь слабину. Сегодня ты её показала. Рыдая здесь одна.

— Что я могу сделать? — выдохнула я, и голос дрогнул. — Я одна против всех.

— Ты не одна, — он обнял меня крепче, и его тепло начало проникать сквозь холод. — У тебя есть я. Но я не буду защищать беспомощную жертву. Я буду защищать… союзника. Или хотя бы того, кто борется.

Он повернул моё лицо к себе и поцеловал. Это не был поцелуй страсти или владения. Это был поцелуй… утверждения. Заклинания.

— Сегодня ты узнала своих врагов, — сказал он, отстраняясь. Его глаза горели в свете огня. — Завтра я научу тебя, как с ними бороться. Но сначала… сначала ты должна вспомнить, кто ты. Не заложница. Не игрушка. А женщина, которая заставила потерять голову Верховного Лорда эльфов. Хоть на мгновение.

Он медленно откинул полотенце с моих плеч. Я сидела перед ним обнажённая, освещённая дрожащим светом пламени. Его руки скользнули с моих плеч на грудь, ладони покрыли её целиком. Большие пальцы провели по соскам, и они мгновенно отозвались, затвердев.

— Сегодня, — прошептал он, и его голос приобрёл тот низкий, хриплый оттенок, от которого всё внутри сжималось, — не будет приказов. Не будет условий. Сегодня будет только ты и я. И огонь.

Он положил меня на ковёр перед камином, и тепло от огня обожгло кожу на одной стороне. Он лег рядом, опираясь на локоть, и начал целовать меня. Медленно, тщательно, как будто заново открывая. Его губы скользили по моей шее, ключицам, спускались к груди. Он взял сосок в рот, и горячая, влажная ласка его языка заставила меня выгнуться с тихим стоном. Он не торопился, растягивая удовольствие, заставляя каждый нерв петь.

Его рука скользнула по моему животу, затем между ног. Я была уже мокрая — от страха, от гнева, от его прикосновений. Его пальцы нашли чувствительный бугорок и начали водить по нему медленными, круговыми движениями. Ощущения нарастали, горячие и густые, как мёд. Я закинула голову назад, цепляясь пальцами за ковёр.

— Вот так… — прошептал он, и его пальцы вошли внутрь, заполнив меня. — Не сдерживайся. Кричи, если хочешь. Здесь никто не услышит.

Он добавил второй палец, растягивая, готовя. Я уже не могла думать о врагах, об отце, об унижении. Существовал только он, его пальцы внутри меня, его губы на моей коже, и невыносимое, нарастающее давление внизу живота.

Он перевернул меня на живот, и я послушно встала на колени, чувствуя, как он располагается сзади. Его руки обхватили мои бёдра, и он вошёл в меня одним длинным, медленным движением. Мы оба застонали. Он был так глубоко, что, казалось, касался самой души.

Он начал двигаться. Ритм был мощным, неумолимым, но в нём была какая-то новая, дикая нежность. Его руки скользили по моей спине, потом вперёд, чтобы ласкать мою грудь, сжимая её в такт его толчкам. Я опёрлась на локти, позволяя ему проникать ещё глубже, и каждый толчок выбивал из меня прерывистый, хриплый стон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Видишь, — прошептал он, наклоняясь, чтобы его губы коснулись моего уха, — они думают, что ты слаба. Они думают, что ты сломаешься. Но они не знают… какая ты на самом деле. Какая страсть в тебе живёт.

Его слова подлили масла в огонь. Я откинула голову назад, на его плечо, и он захватил мои губы в поцелуй, глубокий и влажный, пока наши тела сливались в одном диком ритме. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как спазм подбирается всё ближе.

Одна его рука опустилась между моих ног, и его большой палец снова нажал на тот чувствительный бугорок. Этого было достаточно. Оргазм накрыл меня с такой силой, что я закричала, вцепившись в ковёр, чувствуя, как всё внутри взрывается белым светом. Он продержался ещё несколько глубоких толчков, а затем я почувствовала, как его тело напрягается, и он с рыком изливается в меня, заполняя горячей волной.

Мы рухнули на ковёр рядом, тяжело дыша. Он притянул меня к себе, и я прижалась спиной к его груди, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая танцующие тени на стены.

— Завтра, — сказал он тихо, уже почти во сне, — я научу тебя держать кинжал. И не только в переносном смысле.

Я не ответила. Я лежала, слушая его дыхание, и думала о его словах. «Союзник». «Борец». Огнём в камине и огнём, который он только что разжёг во мне. Враги были рядом. Но, возможно, в этой негостеприимной земле у меня появилось оружие. И учитель. Пусть даже самый опасный и непредсказуемый из всех возможных.

Глава 7: Урок покорности

Наутро я проснулась в одиночестве, но на подушке лежал кинжал. Небольшой, изящный, с лезвием из тёмного, почти чёрного металла и рукоятью, обёрнутой кожей. Он был идеально сбалансированным, смертоносным и красивым, как всё эльфийское. Ни записки, ни объяснений. Просто кинжал. Его ответ на мои слова: «Что я могу сделать?»

Я взяла его в руку. Металл был холодным и удивительно лёгким. Я сделала несколько пробных движений — я умела обращаться с оружием, отец настаивал, чтобы его дочери не были беспомощны. Но это… это было искусство, а не просто оружие.

В течение дня никто не приходил. Даже служанки. Я оставалась одна со своим новым подарком и своими мыслями. Я тренировалась, отрабатывала хватку, пробовала прятать кинжал в складках платья (которое служанки всё-таки принесли и повесили аккуратно в шкаф). Он лежал у пояса, как холодное обещание.

К вечеру в дверь постучали. Не он. Старший эльф, Элрон.

— Его Сиятельство приглашает тебя на ужин в Малый зал, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — предостережение? — Тебя ожидают другие гости.

Сердце упало. Снова они. Снова эти холодные, насмешливые лица. Я кивнула, надела платье (тёмно-зелёное, на этот раз, простое и строгое) и проверила, хорошо ли скрыт кинжал. Он лежал у бедра, под тканью, как тайная часть меня.

Малый зал оказался комнатой с длинным столом из полированного дерева. За ним сидело человек десять — те же, что и вчера, плюс несколько новых лиц. Кэлан сидел во главе стола. Он был облачён в тёмно-серые одежды, напоминающие форму, его волосы были убраны назад. Он выглядел как полководец, а не как хозяин пира. Когда я вошла, все разговоры смолкли.

— Алерия, — кивнул он мне на место справа от себя. Оно было пустым. Почётное место. Или место наглядного примера?

Я села, чувствуя, как на меня смотрят. Илдерия сидела напротив, её ледяные глаза пронзали меня насквозь. Лиран что-то шептал своему соседу, не отрывая от меня насмешливого взгляда.

Ужин подали. Блюда были изысканными, разговоры — вежливыми и острыми, как бритва. Говорили о поэзии, о магии, о пограничных стычках с какими-то горными племенами. Меня никто не спрашивал, не включал в беседу. Я была мебелью.

Пока Лиран не решил иначе.

— Скажи, человечиха, — начал он, отхлебнув вина, — а в твоём… королевстве… есть хоть какое-то подобие искусства? Или вы там все заняты тем, что роете землю и размножаетесь, как кролики?

В зале повисло напряжённое молчание. Даже Илдерия замерла, наблюдая. Кэлан, сидевший рядом, не шелохнулся, продолжая разрезать мясо на своей тарелке. Он ждал. Ждал моей реакции.

Кровь ударила в виски. Я положила вилку, чувствуя, как под платьем холоднеет рукоять кинжала.

— Искусство бывает разным, лорд Лиран, — сказала я, и голос, к моему удивлению, звучал ровно. — Мы, люди, возможно, не создаём скульптур, живущих тысячелетия. Но мы ценим искусство выживания. Искусство дипломатии. И даже искусство правильно задавать вопросы, не роняя своего достоинства.

Тишина стала ещё громче. Лиран медленно покраснел — необычное зрелище для эльфа.

— Достоинство? — он фыркнул. — Какое может быть достоинство у существа, купленного за ночь любви? Ты сидишь здесь только потому, что наш повелитель снизошёл до твоего… примитивного обаяния.

Это был перебор. Я встала. Столкнув стул. Все замерли.

— Я сижу здесь, — сказала я чётко, глядя прямо на него, — потому что мой народ и ваш ведут переговоры. Я — посол. А то, что происходит между мной и Его Сиятельством, — это наше личное дело. И, если вы не заметили, — я добавила, и мой взгляд скользнул по его изысканной, но пустой, как мне казалось, жизни, — я здесь, а вас пригласили лишь сегодня. Задумайтесь, кто здесь временный гость.

Я не знала, откуда взялись эти слова. Может, от ярости. Может, от отчаяния. Может, от того самого кинжала у бедра.

Лиран вскочил, его лицо исказилось от бешенства.

— Как ты смеешь! Я…

— Довольно, — раздался голос Кэлана. Один-единственный, тихий слово. Но в нём была такая сила, что Лиран замолчал на полуслове. Кэлан отпил вина и поставил бокал. — Алерия, выйди. Подожди меня в покоях.

Это было не наказание. Это было спасение. Я кивнула, не глядя ни на кого, и вышла из зала. Мои колени дрожали, но я держала спину прямо. Я слышала, как за моей спиной разгорается перепалка, слышала холодный, опасный голос Кэлана, усмиряющий Лирана.

Вернувшись в свои покои, я скинула платье, оставшись в одной сорочке, и стояла у прозрачной стены, пытаясь унять дрожь. Я сделала это. Я ответила. И это… это было страшно и пьяняще.

Он пришёл через час. Я услышала, как дверь в купальню открывается, но не обернулась. Его шаги были тяжёлыми, сердитыми. Он подошёл сзади, и его руки легли мне на плечи, впились в них так, что я чуть не вскрикнула.

— Гордая, — прошипел он мне в ухо. Его дыхание пахло вином и гневом. — Очень гордая. И очень, очень глупая.

Он резко развернул меня к себе. Его лицо было тёмным, золотые глаза горели холодным огнём.

— Ты думаешь, что, ответив ему, ты выиграла? Ты только что подписала себе приговор. Лиран теперь будет жаждать твоей крови. Не физически. Он будет копать. И найдёт способ уничтожить тебя так, что я не смогу вмешаться.

— А ты что хотел? Чтобы я молчала? Чтобы терпела? — выпалила я, и мои собственные слёзы гнева навернулись на глаза. — Ты же сам сказал — я должна бороться!

— Бороться — не значит бросаться с голыми руками на вооружённого врага! — он схватил меня за подбородок. — Бороться — значит выбирать поле боя. А ты выбрала его. При всех. Где он сильнее. Где у него поддержка.

Он оттолкнул меня, и я отлетела к кровати.

— Разденься, — приказал он. Голос был ледяным, не терпящим возражений. — Сейчас.

В его тоне была та самая опасность, от которой сжимается живот. Я медленно стянула сорочку через голову. Я стояла перед ним обнажённая, и на этот раз это не было вызовом или соблазном. Это было подчинением.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он подошёл, медленно снимая с себя пояс, затем верхнюю тунику. Он был возбуждён — я видела выпуклость в его штанах, — но это было не желание. Это было нечто другое. Ярость. Потребность утвердить власть.

— На колени, — сказал он тихо.

Я опустилась на колени на холодный пол. Он встал передо мной, так близко, что я чувствовала тепло его тела.

— Руки за спину. Не двигаться.

Я сложила руки за спиной, обнажая грудь, и замерла, глядя прямо перед собой, на пряжку его пояса. Моё сердце колотилось где-то в горле.

Он расстегнул штаны, и его член выпрыгнул наружу, уже полностью готовый, крупный и угрожающий. Он поднёс его к моим губам.

— Лижи, — приказал он. — Сделай его мокрым. Но не кончай. Это не для твоего удовольствия.

Я закрыла глаза на мгновение, собираясь с духом, а затем прикоснулась языком к кончику. Он был солёным, упругим. Я провела языком по всей длине снизу вверх, затем взяла головку в рот. Он застонал, и его пальцы впились мне в волосы.

— Хорошо, — прошептал он, и его рука направляла мою голову. — Так хорошо… но это наказание, помнишь? За твою глупость.

Он начал двигать бёдрами, входя глубже в мой рот. Я пыталась расслабить горло, как он учил меня раньше в порывах страсти, но сейчас это было сложнее. Он был груб, почти жесток, двигаясь в своём ритме, не обращая внимания на мои рвотные позывы. Слёзы выступили у меня на глазах.

— Вот так, — бормотал он, глядя на меня сверху вниз. Его лицо было искажено смесью гнева и наслаждения. — Ты должна учиться. Учиться не только драться, но и когда склонять голову. Сегодня ты должна была склонить её. Хотя бы для виду.

Он вынул себя из моего рта, и слюна растянулась нитью между его членом и моими губами. Он оттянул меня за волосы, заставив посмотреть вверх.

— Встань. Ложись на кровать. На живот.

Я повиновалась, поднимаясь на дрожащих ногах, и легла лицом в подушки. Он подошёл сзади, его руки легли на мои ягодицы, сжимая их, раздвигая.

— Сегодня не будет нежности, — прошептал он, и я почувствовала, как кончик его члена упирается в мою промежность, скользит ниже, к тому месту, которое всё ещё было влажным от моего унижения и его приказа. — Сегодня — урок. Урок покорности.

Он вошёл сзади одним резким, глубоким толчком. Я вскрикнула в подушку от неожиданности и боли. Он не дал мне привыкнуть, сразу начав жёсткий, быстрый ритм. Его руки держали мои бёдра так крепко, что, наверное, останутся синяки. Каждый толчок вгонял меня в матрас.

— Ты думала, что, ответив ему, станешь сильнее? — говорил он сквозь зубы, его дыхание было прерывистым от усилий. — Ты стала уязвимее. Теперь все знают, где твоя слабость — твоя гордость. И будут бить по ней.

Он шлёпнул меня по ягодице — не игриво, а с силой. Жгучая боль смешалась с глубинным удовольствием от его движений внутри.

— Ты должна учиться контролировать себя! Даже когда тебя унижают! Особенно тогда!

Он ускорился, и я чувствовала, как что-то начинает закипать во мне, несмотря на боль, на унижение. Моё тело предательски отвечало на его грубость, сжимаясь вокруг него, влага лилась рекой. Я застонала, кусая подушку.

— Да… вот так… — его голос стал хриплым. — Даже сейчас… даже когда я наказываю тебя… твоё тело хочет этого. Признай это. Скажи.

— Я… не… — попыталась я выговорить, но он шлёпнул меня снова, и волна удовольствия от шлепка пронеслась прямо к месту, где мы были соединены.

— Лжешь! — он наклонился, прижавшись грудью к моей спине, его губы коснулись моего уха. — Скажи, что хочешь. Скажи, что твоя киска мокрая от того, как я тебя трахаю. Даже когда ты ненавидишь меня.

Он вынул себя почти полностью и снова вошёл с такой силой, что я взвыла.

— Хорошо! — закричала я, сломленная. — Хорошо, я хочу! Я мокрая! Я… я кончаю!

Оргазм нахлынул не как волна, а как обвал. Дикий, животный, лишённый всякой нежности. Я кричала, бьюсь под ним, чувствуя, как всё внутри сжимается в серии бесконечных спазмов. Он продержался ещё несколько резких, глубоких толчков, а затем я почувствовала, как его тело напрягается, и он с рыком изливается в меня, заполняя горячей волной.

Мы оба замерли, тяжело дыша. Пот стекал с его тела на мою спину. Он медленно вышел из меня, и я почувствовала, как его семя вытекает. Он лёг рядом, положив руку мне на поясницу.

Минуту царила тишина. Потом он заговорил, и голос его был уже без гнева, только усталость.

— Завтра, — сказал он, — я начну учить тебя по-настоящему. Не только как обращаться с кинжалом. Но как читать лица. Как слышать то, что не сказано. Как видеть ловушки за три шага до них.

Я перевернулась на бок, чтобы посмотреть на него. Его лицо в полумраке было серьёзным.

— Сегодняшний урок был самым важным, — продолжил он. — Иногда покорность — это не слабость. Это тактика. Ты должна научиться выбирать, когда показывать когти, а когда — прятать их. Понимаешь?

Я кивнула, не в силах говорить. Я поняла. Жестоко, грубо, унизительно — но я поняла. Его «наказание» было не просто проявлением власти. Это был способ вбить урок в моё тело, в мою память так, чтобы я никогда его не забыла.

Он потянулся и притянул меня к себе. К моему удивлению, это был не сексуальный жест, а просто… удержание. Как будто я была чем-то хрупким, что он только что чуть не разбил.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. И новые враги. Но ты будешь готова. Я сделаю тебя готовой.

Я прижалась к его груди, слушая стук его сердца. Боль и унижение ещё жгли, но под ними было странное, тёплое чувство. Он не бросил меня. Не отдал Лирану на растерзание. Он взял на себя труд… учить меня. Пусть своими жестокими, извращёнными методами.

И когда я засыпала, последней мыслью было не о боли или стыде. А о том, что кинжал у меня под подушкой — не просто оружие. Это был ключ. К чему-то большему, чему я только начинала учиться. И учитель, каким бы страшным он ни был, был у меня уже здесь.

Глава 8: Трещина в маске

Мой «учебный день» начался с того, что Кэлан лично привёл меня в одно из внутренних помещений дворца, которое не было ни тронным залом, ни его покоями. Это была комната, напоминавшая кабинет учёного или стратега. Повсюду лежали карты, свитки, стояли модели укреплений и странные астрономические инструменты. В воздухе пахло пергаментом, старым деревом и какой-то горькой травой.

— Сядь, — указал он на стул у массивного стола. Сам он остался стоять у карты, на которой были отмечены границы нашего королевства и эльфийских лесов. — Мы начнём с того, что ты узнаешь врага в лицо. Настоящего врага.

Он назвал имена. Не только Лирана и Илдерии. Советники, военачальники, маги, даже некоторые из дальних родственников. Он рассказывал об их амбициях, слабостях, связях. Кто жаждет трона, кто боится перемен, кто ненавидит людей по идеологическим соображениям, а кто просто завидует моему «положению». Он был беспощадно точен и циничен. Этот поток информации был ошеломляющим.

— А почему они тебе позволяют? — спросила я наконец, глядя на его профиль, освещённый утренним светом из узкого окна. — Если они такие сильные и хотят трона? Почему не устроили переворот?

Он обернулся, и в его глазах мелькнула тень усталой усмешки.

— Потому что я сильнее. Потому что они боятся. И потому что пока что я нужен. Леса, границы, договоры с другими кланами… всё это держится на мне. Но эта нить натянута, Алерия. И твоё появление… её почти порвало.

Он подошёл к столу и опёрся на него ладонями.

— Мои действия с тобой они восприняли как слабость. Каприз. Опасное увлечение низшей расой. Это подрывает мой авторитет. И даёт им надежду.

— Значит, я… обуза для тебя, — тихо сказала я, и странно, но в этом признании не было уже прежней горечи. Был только факт.

— Да, — согласился он безжалостно. — Опасная, неудобная, но… пока что необходимая обуза.

«Необходимая». Это слово повисло в воздухе. Он не стал объяснять почему.

Уроки продолжались. Он учил меня эльфийским придворным обычаям, тайным жестам, языку намёков. Показывал, как по манере держать кубок или поправлять складку платья понять настроение собеседника. Это была целая наука выживания, и я впитывала её, как губка.

Вернувшись в свои покои, я чувствовала себя опустошённой, но и… живой. Мой ум, так долго сосредоточенный только на страхе и стыде, наконец получил пищу.

Вечером нас ждал небольшой приём. На этот раз присутствовали военные. Суровые эльфы в практичных, хоть и изысканных доспехах. Они обсуждали стычки на северной границе с какими-то «тварями Тьмы». Кэлан сидел во главе стола, его лицо было каменной маской концентрации и власти. Я сидела рядом, стараясь быть незаметной, но внимательно слушая. Говорили о потерях, о тактике, о необходимости подкреплений. В голосах командиров звучало напряжение.

И тогда один из них, молодой, пылкий офицер по имени Галандор, позволил себе резкое высказывание:

— Мы теряем воинов из-за этих постоянных уступок горным кланам! Если бы мы ударили всеми силами год назад, этой проблемы бы не было! Но нас сдерживают… политические соображения.

В воздухе повисло тяжёлое молчание. Все смотрели на Кэлана. Он медленно отпил из кубка, его лицо не выражало ничего.

— Твоё рвение похвально, Галандор, — сказал он наконец, и его голос был тихим, как шелест листа. — Но твоя стратегическая глупость — нет. Удар всеми силами оставил бы наши южные границы открытыми для людских рейдов. Или ты забыл, с кем мы сидим за одним столом?

Все взгляды устремились на меня. Я застыла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Галандор покраснел, но не сдавался:

— Может, тогда не стоило сажать это… существо… за почётный стол, пока наши братья гибнут на севере?

Кэлан поставил кубок. Звук был негромким, но в нём прозвучал окончательный приговор.

— Выйди, — сказал он Галандору. Тот замер. — Выйди из зала. И подумай о своей дальнейшей службе где-нибудь на дальнем посту, где твоя храбрость не будет омрачаться глупостью.

Галандор побледнел, как полотно, встал и, чуть не опрокинув стул, выбежал из зала. Наступила тишина. Кэлан снова поднял кубок, как ни в чём не бывало, и разговор, хоть и натянутый, постепенно возобновился.

Но я видела. Видела, как его пальцы, державшие кубок, слегка дрожали. Видела, как тень промелькнула в его золотых глазах. Это была не просто злость. Это было что-то другое. Разочарование? Усталость? Я не могла понять.

Позже, когда мы вернулись в его кабинет, он сбросил маску. Он не кричал. Он просто сел в кресло у камина, который уже пылал (видимо, по его мысленному приказу), и уставился в огонь. Его лицо выглядело измождённым, почти… человеческим.

— Они не понимают, — произнёс он наконец, не глядя на меня. — Никто не понимает. Весы, на которых я балансирую. Одна чаша — наши леса, наши древние клятвы, наша безопасность. Другая — ваши шахты, ваши короткие жизни, ваша жадность. И посередине — я. И они думают, что я играю в игры.

Я осторожно подошла и села на низкую скамью рядом с камином. Я не знала, что сказать. Мне открылась новая сторона его — не повелителя, не любовника, а правителя, несущего непосильную ношу.

— Почему ты не объяснишь им? — спросила я тихо.

— Потому что объяснение — признак слабости, — он повернул ко мне голову, и в свете пламени его глаза были похожи на расплавленное золото. — Потому что они не хотят понимать. Они хотят простых решений: ударить, уничтожить, подчинить. А мир… мир — это грязно. Это компромиссы. Это сделки с такими, как твой отец. И с такими, как ты.

Он говорил без злобы. Констатируя факт.

— Они ненавидят тебя не только потому, что ты человек, — продолжил он. — Они ненавидят тебя, потому что ты — олицетворение этих компромиссов. Ты — живое доказательство того, что их мир, чёткий и прекрасный, дал трещину. И виноват в этом я.

Он поднялся и начал медленно расхаживать по кабинету, его тень прыгала по стенам, увешанным картами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Иногда, — сказал он так тихо, что я едва расслышала, — мне кажется, что я держу на плечах не корону, а всю тяжесть этих лесов, каждого дерева, каждого эльфа, родившегося за последнюю тысячу лет. И что если я оступлюсь хоть на шаг… всё рухнет. И они… они подливают масла в огонь своими глупыми амбициями.

Он остановился у окна, глядя в ночь. Его спина, обычно такая прямая и неприступная, сейчас казалась согнутой под невидимым грузом.

Я встала и подошла к нему. Не зная, что делать, я просто положила руку ему на спину, между лопаток. Он вздрогнул, но не отстранился. Под моей ладонью я чувствовала напряжение каждого мускула.

— Они тебя не видят, — сказала я, и слова родились сами собой. — Видят только корону. Только власть. Они не видят, как тяжело её носить.

Он обернулся. Его лицо в лунном свете было бледным, а глаза смотрели на меня с таким невыразимым удивлением, будто я только что произнесла магическое заклинание.

— Ты… видишь? — прошептал он.

Я кивнула. Он долго смотрел на меня, а потом его рука поднялась и коснулась моей щеки. Прикосновение было нежным, почти робким.

— За всё это время… ты первая, — сказал он. И в его голосе не было ни высокомерия, ни насмешки. Была только голая, неприкрытая правда. — Все они хотят что-то от меня. Власть, покровительство, любовь. Никто… никто не видел просто тяжесть.

Он наклонился и прижал лоб к моему плечу. Это был жест такой невероятной уязвимости, что у меня перехватило дыхание. Я обняла его, осторожно, чувствуя, как он дрожит — не от страха, а от какого-то внутреннего напряжения, которое наконец нашло выход.

Мы стояли так, может, минуту. Потом он выпрямился, и его лицо снова стало привычным, но трещина уже была видна. Он взял мою руку и повёл меня не в спальню, а обратно к креслу у камина. Он сел и потянул меня к себе, усадив на колени. Я сидела боком, прижавшись к его груди, а он обнял меня, и мы просто смотрели на огонь.

— Расскажи мне, — попросил он, и его голос был тихим, уставшим. — Расскажи что-нибудь о своём доме. Не о политике. О чём-нибудь… простом.

И я рассказала. О том, как в детстве убегала в сады и лазила по яблоням. О своей старшей сестре, которая вышивала ужасные узоры, но мы все хвалили её, чтобы не ранить. О запахе хлеба из дворцовой пекарни по утрам. О первом пони, которого мне подарили, и как я его боялась.

Он слушал, не перебивая, его пальцы медленно перебирали мои волосы. И я видела, как напряжение постепенно покидает его плечи.

— Это звучит… тепло, — сказал он наконец. — Шумно, беспорядочно, быстротечно… но тепло.

— А здесь? — спросила я. — Разве здесь не тепло?

Он покачал головой.

— Здесь… красиво. И вечно. Но вечность может быть очень холодной.

Он замолчал, и мы снова смотрели на огонь. Потом его рука опустилась с моих волос на плечо, скользнула по руке. Его прикосновения стали медленными, задумчивыми, исследующими. Не было спешки, не было требования. Было… любопытство. Желание чувствовать жизнь, тепло, которое я только что описала.

Он повернул моё лицо к себе и поцеловал. На этот раз поцелуй был нежным, почти благодарным. Он встал, не отпуская меня, и понёс в спальню, но не бросил на кровать, а осторожно уложил, как что-то хрупкое.

Он раздевал меня медленно, целуя каждую открывающуюся часть кожи: плечи, ключицы, грудь. Его губы были тёплыми, а язык — ласковым. Когда он снял с меня последнюю одежду, он просто смотрел на меня при свете лунного света, льющегося из окна.

— Ты красива, — сказал он просто. — Не так, как эльфийки. Иначе. Как пламя свечи после тысячелетия холодных звёзд.

Он лёг рядом и начал ласкать меня. Его руки скользили по моему телу, будто запоминая каждый изгиб. Он целовал мои бёдра, внутреннюю поверхность бедер, и я замирала под его прикосновениями, чувствуя, как возбуждение нарастает медленно, сладостно, без прежней острой боли и унижения.

Он переместился между моих ног и опустил голову. Его язык коснулся меня там, и я вскрикнула от неожиданности и невероятного удовольствия. Он не торопился, изучая мои реакции, находя самые чувствительные места, заставляя меня извиваться и стонать. Это была не просто прелюдия. Это был ритуал. Поклонение.

Когда я уже была на грани, дрожа и моля его о пощаде, он поднялся и вошёл в меня. Медленно, бережно, давая привыкнуть к каждому дюйму. Он не начинал двигаться сразу, а просто лежал, прижавшись лбом к моему, глядя мне в глаза.

— Видишь? — прошептал он. — Иногда это может быть вот так. Без борьбы. Без боли. Просто… быть.

И тогда он начал двигаться. Медленно, глубоко, с такой сосредоточенной нежностью, что слёзы навернулись у меня на глаза. Это было не похоже ни на одну из наших предыдущих связей. Это было соединение. Его руки держали меня, но не сковывали. Его губы ловили мои стоны, но не заглушали их. Мы двигались в унисон, как два потока, наконец нашедшие одно русло.

Оргазм подкрался незаметно, не как взрыв, а как половодье. Он накрыл меня теплой, всеобъемлющей волной, заставив выгнуться и тихо закричать в его губы. Он последовал за мной почти сразу, издав низкий, сдавленный стон и замирая во мне, наполняя теплом.

Он не выходил сразу. Он лежал на мне, тяжёлый и тёплый, его дыхание постепенно выравнивалось. Потом он перевернулся на бок, унося меня с собой, и мы лежали, сплетённые, в тишине.

— Спасибо, — прошептал он мне в волосы.

За что — за то, что выслушала? За то, что увидела? За эту ночь? Я не спросила.

Я просто прижалась к нему, чувствуя биение его сердца. И понимала, что всё изменилось. Я увидела трещину в его маске. Увидела человека под королём, эльфа под богом. И этот человек был одинок, устал и, возможно, так же потерян, как и я. И эта мысль была страшнее и прекраснее всего, что происходило до этого.

Глава 9: Добровольный плен

Следующее утро застало меня в его покоях, а не в моей башне. Я проснулась первой. Он спал, его лицо, лишённое привычной напряжённости, казалось моложе. Темные ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были слегка приоткрыты. Я смотрела на него и чувствовала не страх, не ненависть, а странную, сжимающую сердце нежность. Вчерашняя ночь стёрла последние иллюзии. Я не была его пленницей. Я была его… чем? Союзницей? Утешительницей? Больше, чем наложницей, но меньше, чем возлюбленной. Где-то в этом промежутке.

Я осторожно выбралась из-под его руки и направилась в купальню. Вода была прохладной, я окунулась с головой, пытаясь привести мысли в порядок. «Он доверился мне». Эта мысль звучала громче всех. Он, Верховный Лорд, который столетиями никому не показывал слабости, разбился у меня на плече. И позволил мне увидеть это.

Когда я вернулась, он уже не спал. Он сидел на краю кровати, спиной ко мне, его плечи были напряжены. Услышав мои шаги, он обернулся. На его лице снова была маска, но теперь я видела трещины. И видела усталость в уголках глаз.

— Тебе нужно идти, — сказал он без предисловий. — Совет собирается через час. Будут обсуждать северную границу и… твой статус.

— Мой статус? — моё сердце ёкнуло.

— Лиран не успокоился. Он требует официального решения. Либо ты — заложница с чёткими условиями, либо… — он запнулся, — либо что-то ещё. Что-то, что даст им повод требовать твоего удаления. Или худшего.

Он встал и начал одеваться с той же эффективной быстротой.

— Вернись в свои покои. Оставайся там до моего прихода. Не выходи, кем бы тебя ни звали.

Я кивнула, чувствуя, как холодный страх снова прокрадывается в душу, оттесняя теплоту ночи. Я накинула платье, которое лежало на стуле (свежее, не моё, но подходящее по размеру), и направилась к двери.

— Алерия, — он окликнул меня. Я обернулась. Он стоял посреди комнаты, уже одетый в свои простые, но властные одежды, и смотрел на меня. — Что бы ты ни услышала сегодня… помни вчерашнюю ночь. Это была не ложь.

Я не знала, что ответить. Просто кивнула и ушла.

День в моей башне тянулся невыносимо медленно. Я не могла читать, не могла смотреть на долину. Я ходила из угла в угол, чувствуя, как петля затягивается. «Официальное решение». Что это могло быть? Признание меня шпионкой? Публичное объявление о том, что я всего лишь проститутка, купленная за мир? Или… или что-то похуже?

Я вспомнила его слова: «помни вчерашнюю ночь». Это была не ложь. Значит, всё остальное — ложь? Игра? Но тогда что есть правда?

К вечеру я была на грани паники. Я ждала его. Ждала, что он придёт и расскажет, что решил совет. Но он не приходил. Часы пробили полночь, а его всё не было.

И тогда во мне что-то переключилось. Страх сменился яростью. Яростью на эту неопределённость, на его молчание, на то, что я снова превратилась в беспомощную куклу, которую дергают за ниточки. Нет. Не после вчерашнего. Не после того, как он показал мне свою уязвимость.

Я не стала ждать его приказа. Я не стала «быть готовой». Я сбросила платье и надела то самое полупрозрачное шёлковое одеяние, в котором он впервые увидел меня в купальне. Я не стала укладывать волосы, позволила им рассыпаться по плечам. Я подошла к двери в его покои — той самой потайной двери в купальне, которой он пользовался. Она была заперта, конечно. Но рядом, на мраморной полке, стояла небольшая ваза с живыми цветами. Я взяла её и с силой швырнула на пол у двери. Фарфор разбился с оглушительным треском в тишине ночи.

Я замерла, прислушиваясь. Ничего. Потом — тихие шаги. Щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась его тень.

— Что происходит? — его голос был сонным, но настороженным. Он был в одних штанах, босой, волосы растрёпаны. Увидев меня, он замер. Его взгляд скользнул по моему полупрозрачному наряду, по разбитой вазе, по моему лицу, которое, я уверена, пылало решимостью и гневом.

— Я пришла сама, — сказала я, и голос мой звучал твёрдо, без дрожи. — Мне надоело ждать.

Он молчал секунду, две. Потом отступил, открывая дверь шире.

— Входи.

Я вошла в его спальню. Она была больше моей, мрачнее, менее обжитой. Огромная кровать, тяжёлые тёмные драпировки, письменный стол, заваленный бумагами. Пахло им, кожей, древесиной и чем-то ещё — магией, что ли.

Он закрыл дверь и облокотился на неё, скрестив руки на груди, изучая меня.

— Это что? Бунт? — спросил он, и в его голосе не было гнева. Было… любопытство.

— Нет, — я шагнула к нему, останавливаясь в шаге. — Это выбор. Ты сказал, что я должна выбирать, когда показывать когти. Я выбираю сейчас.

Я протянула руку и положила ладонь ему на грудь, на тёплую кожу над сердцем. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Сегодняшний совет… что они решили? — спросила я, глядя прямо в его глаза.

— Ничего хорошего, — ответил он, не отводя взгляда. — Лиран настаивает на твоём публичном допросе. Под влиянием магии правды. Чтобы выяснить все твои «настоящие намерения».

— А ты?

— Я отложил решение. Сказал, что мне нужны доказательства твоей лояльности. Или, наоборот, измены.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Магия правды… это означало бы полное обнажение не только моих мыслей, но и, возможно, чувств. Всей той смеси ненависти, страха, влечения и… того нового, тёплого чувства, которое родилось прошлой ночью.

— И какие доказательства ты можешь предъявить? — спросила я, и мои пальцы непроизвольно сжались на его коже.

— Я ещё думаю, — он положил свою руку поверх моей, прижимая её к груди. — Но твой сегодняшний визит… это интересный ход.

Он потянул меня к себе, и я уперлась в него всем телом. Через тонкий шёлк я чувствовала каждую мышцу его торса, тепло, исходящее от него. Он был возбуждён — я чувствовала твёрдость у себя в нижней части живота.

— Ты пришла сдаваться? — прошептал он, его губы почти коснулись моих.

— Я пришла напомнить, — прошептала я в ответ, и, встав на цыпочки, прикоснулась губами к его губам. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение. — Напомнить, что есть вещи важнее политики.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поцелуй, который последовал, был не похож ни на один предыдущий. Это не была его атака или моя капитуляция. Это был танец. Равный, страстный, полный немого диалога. Я отвечала ему с той же силой, с той же яростью, с которой он набрасывался на меня. Наши языки сплетались, зубы стукались, дыхание смешивалось. Это была битва, в которой не было победителей и проигравших, было только взаимное признание.

Он сорвал с меня шёлковое одеяние одним резким движением. Ткань порвалась с тихим шелестом и упала на пол. Он оторвался от моего рта, его губы опустились на мою шею, оставляя горячие, влажные поцелуи, переходящие в лёгкие укусы.

— Ты права, — прошептал он, его голос был хриплым от желания. — Есть вещи важнее.

Он поднял меня на руки, и я автоматически обвила его бёдра ногами. Он понёс меня к кровати, но не бросил, а осторожно опустил на край. Он встал на колени передо мной, его руки легли на мои бёдра, раздвигая их.

— Сегодня… — сказал он, глядя на меня снизу вверх, и в его золотых глазах пылал огонь, в котором смешались власть, благодарность и неутолимый голод, — сегодня ты моя. Не по сделке. По твоей воле. И это… это меняет всё.

Он склонился между моих ног, и его язык коснулся меня. Нежно сначала, потом настойчивее, исследуя, заставляя вздрагивать и стонать. Он знал моё тело уже лучше, чем я сама, и использовал это знание безжалостно. Его пальцы присоединились к языку, растягивая, готовя, находя те самые точки, от которых сознание уплывало. Я вцепилась пальцами в его волосы, не пытаясь руководить, просто держась за него, как за якорь в бушующем море ощущений.

— Кэлан… — вырвалось у меня, и это было первый раз, когда я назвала его по имени без принуждения, по собственному желанию.

Он поднял голову, его губы блестели. Он встал, скинул штаны, и его член, длинный и твёрдый, подпрыгнул, ударившись о мой живот. Он направил его к моему входу, но не вошёл сразу, а просто водил головкой по чувствительной коже, доводя до исступления.

— Скажи, — потребовал он, его дыхание было горячим на моей коже. — Скажи, что ты хочешь этого. Сейчас. Здесь.

— Я хочу, — прошептала я, и это была чистая правда. — Я хочу тебя.

Он вошёл. Медленно, преодолевая сопротивление, но на этот раз это была не боль, а сладкое, невыносимое растяжение. Он заполнил меня целиком, и мы оба застонали в унисон. Он замер, давая мне привыкнуть, его лицо было искажено наслаждением и усилием сдержаться.

— Видишь? — прошептал он, и его бёдра начали двигаться. Медленно сначала, затем всё быстрее, глубже. — Когда ты выбираешь сама… это совсем другое. Это… божественно.

Я не могла говорить. Я могла только чувствовать. Каждый толчок достигал самой глубины, каждый уход оставлял болезненную пустоту, которую нужно было немедленно заполнить. Я встретила его движения, поднимая бёдра навстречу, впиваясь ногтями ему в спину. Мы нашли ритм — дикий, неистовый, но абсолютно гармоничный. Не было ведущего и ведомого. Мы были партнёрами в этом древнем, прекрасном безумии.

Он перевернул меня на живот, и я послушно встала на колени, чувствуя, как он снова входит сзади, ещё глубже в этой позе. Его руки обхватили мои бёдра, пальцы впились в плоть. Он наклонился, прижимаясь грудью к моей спине, его губы нашли моё ухо.

— Они хотят тебя забрать, — прошептал он между толчками, и в его голосе звучала ярость и… страх. — Но они не смогут. Потому что ты теперь моя. По-настоящему.

Его слова были топливом для моего собственного огня. Я почувствовала, как внутри всё сжимается, как волна нарастает где-то в самой глубине. Он почувствовал это и ускорился, его движения стали резче, жёстче, но в этой жёсткости была какая-то отчаянная нежность.

— Вместе, — прошипел он. — Кончай со мной.

Его рука скользнула между моих ног, и его пальцы нажали на тот чувствительный бугорок. Этого было достаточно. Оргазм вырвался из меня с тихим, пронзительным криком. Всё внутри сжалось в серии ослепительных спазмов, и я почувствовала, как он тоже теряет контроль, его тело напрягается, и он с рыком изливается в меня, заполняя горячим потоком.

Мы рухнули на кровать, он лёг сверху, не вынимая себя, тяжело дыша. Потом перевернулся на бок, унося меня с собой, и мы лежали, сплетённые, в тишине, нарушаемой только нашим дыханием.

Он первый нарушил молчание, его губы коснулись моего плеча.

— Завтра, — сказал он тихо, — я объявлю совету, что ты под моей личной защитой. Что любое посягательство на тебя будет рассматриваться как посягательство на меня самого.

— Они не примут это.

— Им придётся, — в его голосе снова зазвучала привычная, железная уверенность. — У меня есть рычаги. И теперь… теперь у меня есть причина их использовать.

Он обнял меня крепче.

— Ты сегодня совершила очень глупый и очень смелый поступок, — прошептал он. — И этим изменила правила игры. Теперь это не просто сделка, Алерия. Теперь это война. За тебя.

Я прижалась к нему, слушая стук его сердца. Страх ещё не ушёл, но его затмило новое чувство — не всепоглощающая страсть, а что-то более глубокое и прочное. Доверие. И решимость. Он сражался за меня. А я… я только что доказала ему и себе, что готова сражаться за это место рядом с ним. Добровольно.

Я была его пленницей. Но теперь это был добровольный плен. И в этом плену было больше свободы, чем на любом троне в моём старом мире.

Глава 10: Опасное доверие

Он сдержал слово. На следующее утро, пока я ещё спала в его постели, над городом эльфов разнёсся чистый, серебряный звук колокола. Не тревожный, а торжественный. Он будил меня, и я, ещё не открыв глаз, почувствовала, как напряглось тело Кэлана рядом со мной.

— Это сигнал к Общему Сбору, — сказал он тихо, уже бодрствуя. — Раз в год. Или в случае чрезвычайных событий.

Я открыла глаза. Он сидел на краю кровати, спиной ко мне, уже одетый в простые, но явно церемониальные одежды из тёмно-серого бархата, отороченные серебром. Его поза была прямой, но я видела, как напряжены мышцы на его шее.

— Это из-за меня, — не спросила, а констатировала я.

— Из-за нас, — поправил он, не оборачиваясь. — Я вызываю Сбор, чтобы положить конец сплетням и интригам. Однажды и навсегда.

Он встал и подошёл к большому деревянному ларю у стены, который я раньше не замечала. Он открыл его, и оттуда пахнуло кедром и стариной. Он достал что-то, завёрнутое в тёмную ткань, и вернулся ко мне.

— Ты пойдёшь со мной, — сказал он, разворачивая ткань. В ней лежало ожерелье. Не изысканное эльфийское, а мощное, почти варварское. Тяжёлая серебряная цепь, на которой висел кулон в виде сплетённых ветвей дуба и кинжала — его личная эмблема. — Надень это. Публично. При всех.

Я взяла ожерелье. Оно было холодным и невероятно тяжёлым. Символ его власти. Надеть это… это значило принять не только его защиту, но и всё, что с ней связано: врагов, ответственность, неизбежную ненависть.

— Если я это надену… обратной дороги не будет, — прошептала я, глядя на переплетение металла.

— Её и так уже нет, — сказал он просто. — Но теперь у тебя будет право голоса. И право на ответный удар.

Он помог мне надеть ожерелье. Металл упал на грудь с ощутимой тяжестью, холодный сначала, но быстро нагреваясь от кожи. Он смотрел, как я его поправляю, и в его глазах было что-то твёрдое и непоколебимое.

— Вставай. Оденься во что-нибудь… достойное. Зелёное или серебряное. Я пришлю за тобой.

Он ушёл, оставив меня одну с тяжестью серебра на шее и тяжестью решения в сердце. Я выползла из постели и направилась в свои покои. Там меня уже ждали служанки — не две, а целых четыре, и их лица были полны не брезгливости, а почтительного страха. Они омыли меня, умастили маслами, а затем принесли платье. Оно было цвета лесной зелени, с вышитыми серебряными нитями узорами, повторяющими узор на моём новом ожерелье. Это был не наряд наложницы. Это был наряд консорта.

Меня провели не в тронный зал, а на огромную открытую террасу у самой вершины главной башни. Здесь уже собрались сотни эльфов. Они стояли рядами, молчаливые и прекрасные, как изваяния. В центре, на возвышении, стоял Кэлан. Рядом с ним — члены Совета. Лиран, Илдерия, Фаэнор и другие. Лицо Лирана было бледным от ярости, Илдерия смотрела на меня ледяным взглядом смертельной обиды.

Когда я появилась в сопровождении стражей, все взгляды устремились на меня. Тишина стала оглушительной. Я шла по расчищенному проходу к возвышению, чувствуя, как горит под взглядами кожа, но спину держала прямо, а подбородок — высоко. Ожерелье Кэлана сияло на моей груди, крича о его выборе всем без слов.

Я поднялась на несколько ступеней и остановилась чуть ниже и левее него. Он не смотрел на меня, его лицо было обращено к собравшимся, но его рука, лежавшая на рукояти церемониального кинжала, была расслаблена — знак для тех, кто умел читать.

— Эльфы Сияющих Лесов! — его голос, усиленный магией или просто силой воли, разнёсся над толпой, чистый и властный. — Я собрал вас, чтобы положить конец ядовитым слухам и раздорам, которые гложут наш двор изнутри. Да, среди нас находится человек. Алерия фон Даркель, посол королевства Люден. И да, между нами… есть связь.

В толпе пронёсся сдержанный ропот. Он поднял руку, и тишина вернулась.

— Эта связь — не слабость. Не каприз. И уж тем более не измена нашим интересам. — Его голос стал жёстче. — Это союз. Союз, который я, ваш Верховный Лорд, считаю необходимым и стратегически верным. Она находится под моей личной защитой и покровительством. С этого момента любое оскорбление, нанесённое ей, любая угроза в её адрес будет рассматриваться как прямое оскорбление мне и будет караться по всей строгости наших законов.

Он обернулся и взглянул на членов Совета, и в его взгляде была сталь.

— Вопрос о её статусе закрыт. Навсегда.

Лиран сделал шаг вперёд, его лицо исказила гримаса.

— Кэлан! Ты не можешь просто… она человек! Она…

— Она носит мой знак, — перебил Кэлан, и его голос упал до опасного шёпота, который, однако, услышали все. — Следующее слово против неё будет твоим последним в этом Совете, Лиран. Попробуй.

Лиран замер, склонив голову, но я видела, как дрожат его сжатые кулаки. Илдерия отвела глаза, её губы были сжаты в тонкую белую линию. Фаэнор кивнул, как будто ожидал этого.

Церемония была короткой. Кэлан произнёс ещё несколько фраз о единстве и бдительности, а затем объявил Сбор закрытым. Толпа стала расходиться — медленно, негромко переговариваясь, но я чувствовала волну шока, недовольства и… страха. Они боялись его. И теперь, через ожерелье на моей шее, эта часть его власти перетекала и на меня.

Когда терраса опустела, он наконец обернулся ко мне. Его лицо было бледным от напряжения, но глаза горели.

— Всё, — сказал он коротко. — Теперь ты официально под прицелом. Но у тебя есть щит. И он достаточно прочен.

Он не повёл меня обратно в мои покои или даже в свои. Он повёл меня вниз, в самую глубину дворца, по лестницам, которые, казалось, вели в самое сердце горы. Воздух стал прохладнее, пахнущим сыростью и камнем. Он остановился перед неприметной дверью из тёмного дерева, положил на неё ладонь, и по дереву пробежал слабый синий свет. Дверь бесшумно отъехала в сторону.

Мы вошли в комнату. Это была не комната. Это был… грот. Естественная пещера, освещённая мягким светом светящихся мхов и кристаллов, растущих из стен. В центре бил источник, вода стекала в небольшое озерцо с водой такого чистого бирюзового цвета, что дух захватывало. В воздухе витал запах влажного камня и чего-то древнего, древесного.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это место знают только я и земля, — сказал Кэлан, его голос звучал приглушённо в тишине пещеры. — Здесь я прихожу, когда бремя становится невыносимым. Здесь… я могу быть просто собой.

Он подошёл к озерцу, снял церемониальный плащ и опустился на колени, зачерпнув воду ладонями. Он умыл лицо, и я увидела, как с него смывается маска правителя, остаётся только усталость и какая-то глубокая, вековая печаль.

— Почему ты привёл меня сюда? — спросила я тихо, боясь нарушить магию этого места.

— Потому что доверие должно быть полным, — ответил он, не оборачиваясь. — Ты видела мою слабость. Теперь увидишь моё убежище. И мою… самую большую рану.

Он встал и подошёл к дальней стене пещеры. Там, среди кристаллов, висел на стене в простых ножнах один-единственный меч. Но не эльфийский, изящный и смертоносный. Он был тяжёлым, широким, с простой железной гардой и потёртой кожей на рукояти. Человеческий меч.

Кэлан снял его со стены и повернулся ко мне. Его лицо было искажено болью, которую я никогда раньше не видела.

— Его звали Элион, — сказал он, и голос его дрогнул. — Он был… другом. За много веков до тебя. Первым и единственным человеком, которого я допустил так близко. Мы сражались плечом к плечому, делили хлеб и вино, говорили о наших мирах… таких разных.

Он провёл пальцами по лезвию, которое, несмотря на прошедшие века, всё ещё было острым.

— Его убили. Его люди. Те, кому наша дружба казалась предательством их расы. Они подослали к нему убийцу с отравленным клинком. Он умер у меня на руках. — Кэлан закрыл глаза. — Он умер, и я ничего не мог сделать. Ни магия, ни знания… ничто не помогло. Только наблюдать, как гаснет этот яркий, короткий огонёк.

Он открыл глаза, и в них стояли слёзы. Настоящие, невыплаканные, может, столетиями.

— После этого я поклялся никогда больше не подпускать к себе людей. Не позволять этой боли повториться. Пока не появилась ты. С твоей глупой храбростью, с твоими глазами, полными такой же ярости и жизни… и так же обречёнными на скоротечность.

Он протянул меч мне. Я взяла его. Он был невероятно тяжёлым.

— Это не просто память, Алерия. Это предупреждение. Для меня. Тот, кто подпускает к себе смертного, обречён снова пережить эту потерю. И я… я подпустил тебя. Очень близко.

Я положила меч на каменный выступ и подошла к нему. Я не знала, что сказать. Слова казались пустыми. Я просто обняла его. Крепко. Прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — так же быстро и тревожно, как у смертного. Он обнял меня в ответ, прижал лицо к моим волосам, и его тело слегка дрожало.

— Я не Элион, — прошептала я наконец. — И ты — не тот, кем был тогда.

— Нет, — согласился он, его губы коснулись моей макушки. — Я стал жёстче. Холоднее. И, возможно, именно поэтому я думаю, что смогу удержать тебя. Уберечь.

Он отстранился и провёл рукой по моей щеке.

— Но это опасно. Для тебя. Теперь, когда на тебе мой знак, ты стала мишенью не только для моих врагов, но и для тех, кто ненавидит саму идею нашего союза. Это та рана, о которой я говорил. Она никогда не заживёт полностью. И она может стать твоей.

— Я знаю, — сказала я, и это была правда. Я всё понимала. Но страх перед этим был меньше, чем страх вернуться в прежнюю жизнь — жизнь без этого дикого, сложного, жестокого и нежного эльфа. — И я принимаю этот риск.

Он смотрел на меня долго, а потом его губы тронула тень улыбки — печальной, но настоящей.

— Тогда, возможно, нам стоит перестать думать о будущем и пожить настоящим. Пока оно у нас есть.

Он развернулся и начал снимать с себя одежду. Не с церемониальной торжественностью и не с животной похотью, а просто, как сбрасывает бремя. Я последовала его примеру. Зелёное платье упало на каменный пол, ожерелье звякнуло, когда я положила его сверху. Мы остались обнажёнными перед этим древним источником, под светом вечных кристаллов.

Он подошёл ко мне, взял за руку и повёл к озерцу. Вода была прохладной, но не холодной, когда мы вошли в неё. Она доходила нам до пояса. Он притянул меня к себе, и наши тела встретились в воде. Его кожа была гладкой и горячей на ощупь.

— Здесь, в этом месте, — прошептал он, целуя моё плечо, — нет лордов и послов. Нет врагов и союзников. Есть только мы.

Его руки скользнули по моей спине, по бокам, ладони легли на ягодицы, прижимая меня к его возбуждённому члену. Я обвила его шею руками, чувствуя, как под водой его сила кажется ещё больше, а моя уязвимость — острее.

Он поднял меня, и я автоматически обхватила его бёдра ногами. Он нёс меня к краю озера, где был гладкий, отполированный водой каменный выступ. Он посадил меня на него, так что я оказалась чуть выше его. Вода теперь доходила мне до груди, а ему — до живота.

Он стоял между моих ног, его руки на моих бёдрах, а глаза смотрели в мои с такой интенсивностью, будто хотел впитать в себя каждый мой вздох.

— Я хочу тебя помнить, — сказал он. — Даже через тысячу лет. Каждую деталь. Каждую искру в твоих глазах.

Он вошёл в меня. Медленно, бесконечно медленно, давая воде смазать и облегчить движение. Ощущение было неземным: прохладная вода снаружи и его горячая, твёрдая плоть внутри. Я закинула голову назад, и он прильнул губами к моей шее, к тому месту, где бился пульс.

Он начал двигаться. Ритм был плавным, глубоким, подобным течению подземной реки. Каждое движение было наполнено не страстью, а… благоговением. Его руки ласкали мою грудь под водой, пальцы перебирали соски, которые затвердели от контраста температур. Его губы нашли мои, и поцелуй был солёным — от слёз или от воды, я не знала.

Я отвечала ему, двигаясь в такт, чувствуя, как внутри всё закручивается в тугой, сладкий узел. Вода хлюпала вокруг нас, её звук смешивался с нашим прерывистым дыханием и тихими стонами. Это была не просто близость. Это было освящение этого места, этого момента, этого опасного доверия, которое мы друг другу подарили.

— Я не позволю им забрать тебя, — прошептал он между поцелуями, и в его голосе снова зазвучала та железная решимость, что была на террасе. — Никогда.

Его движения участились, стали более требовательными. Я чувствовала, как нарастает давление, как спазм подбирается всё ближе. Он почувствовал это и одной рукой опустился между наших тел под воду. Его пальцы нашли тот чувствительный бугорок и начали стимулировать его в такт своим толчкам.

Этого было достаточно. Оргазм нахлынул на меня не как волна, а как само озеро — глубоко, всеобъемлюще, унося с собой все мысли, все страхи. Я закричала, и мой крик отразился от стен пещеры, умножившись эхом. Он продержался ещё несколько мощных толчков, а затем я почувствовала, как его тело содрогнулось, и он с тихим, сдавленным рыком излился в меня, заполняя теплом.

Мы замерли, тяжело дыша, лоб в лоб. Вода успокаивающе плескалась вокруг. Он медленно вышел из меня, и я почувствовала, как его семя вытекает, смешиваясь с водой озера. Он обнял меня, и мы сидели так, на каменном выступе, в священной тишине пещеры.

— Это наше место теперь, — сказал он наконец. — Тайное. Только наше. Если станет невыносимо… приходи сюда. Я буду знать.

Я кивнула, не в силах говорить. Он помог мне выйти из воды, и мы молча оделись. Ожерелье снова легло на мою грудь, но теперь его тяжесть была другой. Это был не только знак власти. Это был ключ. К его доверию. К его боли. К этой тайной пещере в сердце горы. И, возможно, ключ к чему-то такому, что было страшнее и прекраснее, чем всё, что я знала до сих пор. Мы шли обратно по тёмным коридорам, и я понимала, что между нами больше нет барьеров. Остались только враги вокруг — и эта хрупкая, невероятная связь, которую мы только что скрепили в водах подземного источника.

Глава 11: Свидание в масках

Через несколько дней во дворце началась подготовка к чему-то грандиозному. Повсюду развешивали гирлянды из живых цветов и светящихся шаров, в залах устанавливали дополнительные столы, а по коридорам сновали эльфы с озабоченными, но оживлёнными лицами. Даже воздух казался наполненным предвкушением.

— Это Праздник Лунных Теней, — объяснил Кэлан, когда я спросила. Мы были в его кабинете, он просматривал какие-то отчёты, а я пыталась читать книгу по истории эльфийских кланов, но не могла сосредоточиться. — Раз в сто лет, когда три луны сходятся в одной точке неба. Праздник иллюзий и тайн. Все носят маски. Все равны под покровом ночи. Даже я.

Он произнёс последние слова с какой-то странной интонацией, между усталостью и надеждой.

— И я… я могуприсутствовать? — спросила я неуверенно.

— Ты должна будешь присутствовать, — поправил он, откладывая свиток. — И не просто присутствовать. Ты будешь моей спутницей. Но под маской. Никто не должен знать, кто ты. Это… будет интересным экспериментом.

Идея одновременно пугала и манила. Быть среди них, но инкогнито. Слышать, что говорят, когда не знают, что я рядом.

Вечером праздника в мои покои принесли платье и маску. Платье было из тёмно-синего, почти чёрного бархата, такого глубокого цвета, что он казался бездной. Оно облегало фигуру, но не вызывающе, а с достоинством, с длинным шлейфом, расшитым серебряными нитями, изображавшими звёзды. Маска была из того же бархата, закрывала верхнюю часть лица, но была украшена перьями цвета ночного неба и мелкими сверкающими кристаллами, имитирующими созвездия. Это был наряд не гостя, а хозяйки. Или, по крайней мере, той, кто имеет право стоять рядом с хозяином.

Когда я была готова, за мной пришёл Элрон. Его лицо также было скрыто простой серебряной полумаской.

— Его Сиятельство ждёт вас в Зеркальной галерее, — сказал он, и в его голосе я впервые услышала нечто похожее на почтительность.

Зеркальная галерея была полна теней и отражений. Сотни свечей горели в хрустальных подсвечниках, их свет множился в бесчисленных зеркалах, создавая иллюзию бесконечного праздника. В центре зала, спиной ко мне, стоял он.

Кэлан был одет в одежды из чёрного шёлка и серебряной парчи, столь же тёмные и роскошные, как мои. Его маска была из чёрного лакированного дерева, простая, но страшная в своей простоте — она изображала стилизованную морду лесного хищника, волка или рыси. Он обернулся, услышав мои шаги, и я замерла.

Даже под маской его присутствие было подавляющим. Он был олицетворением ночи, власти и тайны. Его золотые глаза сверкнули в прорезях маски, и он медленно оглядел меня с ног до головы.

— Идеально, — произнёс он тихо. — Никто не узнает. Даже я, будь мы незнакомы, задержал бы на тебе взгляд.

Он протянул руку. Я положила свою в его, и его пальцы сжались вокруг моих, тёплые и уверенные.

— Запомни, — сказал он, ведя меня к выходу из галереи, — сегодня ночью мы — просто маска и маска. Ни имён, ни титулов. Ты свободна говорить и делать, что захочешь. Но будь осторожна. Под некоторыми масками скрываются знакомые тебе лица.

Бальный зал был похож на сон. Под высоким куполом, усеянным светящимися шарами, похожими на захваченные звёзды, кружились пары. Музыка была неземной — струнные инструменты и голоса пели что-то печальное и бесконечно красивое. Маски были самыми разными: изящные, гротескные, звериные, птичьи. Глаза сверкали в прорезях, полные веселья, любопытства, интриг.

Кэлан ввёл меня в зал, и несколько пар глаз тут же устремились на нас. Шёпот пробежал по толпе. Кто эта новая пара? Он держал мою руку на своём предплечье, его осанка говорила о собственности, но маска скрывала личность.

— Танцуем, — сказал он, не спрашивая, и повёл меня в вихрь вальса.

Я никогда не танцевала так. Его ведущая была безупречной, мощной, но в ней была и нежность. Мы скользили по паркету, и мир вокруг превращался в калейдоскоп масок, огней и шёлка. Я забыла о страхе, о врагах. Была только музыка, его рука на моей талии, его тело, ведущее моё в этом древнем, прекрасном ритуале.

— Видишь вон того, в маске ворона? — тихо прошептал он мне на ухо, его губы почти касались моей кожи. — Это Лиран. Он уже выпил достаточно, чтобы стать опасным. А та фея с крыльями из слюды — Илдерия. Она не сводит с нас глаз.

Я кивнула, чувствуя, как тревога возвращается, но его рука на моей спине слегка надавила, успокаивая.

— Не бойся. Сегодня они не посмеют. Сегодня ночь иллюзий.

Танец закончился. Он провёл меня к столу с напитками, взял два бокала с искрящимся вином и протянул один мне.

— За тайну, — сказал он, приподнимая свой бокал. — И за тех, кто решается её раскрыть.

Мы выпили. Вино было сладким и пьянящим, с лёгким привкусом мёда и звёздной пыли. Он предложил мне руку, и мы начали медленный обход зала. Он тихо комментировал, указывая на разных гостей, рассказывая смешные или злые истории о них. Я смеялась, чувствуя себя свободной под покровом маски и его защиты.

В какой-то момент ко мне подошёл незнакомый эльф в маске лисы и пригласил на танец. Я посмотрела на Кэлана. Он кивнул, почти незаметно. Я приняла приглашение. Эльф был галантным, но его руки были слишком навязчивыми.

— Вы, должно быть, новая звезда при дворе, — прошептал он, его пальцы впились мне в талию. — Я не видел вас раньше. Чья вы?

— Я принадлежу ночи, — парировала я, повторяя одну из услышанных фраз. — И тем, кому она открывает свои секреты.

Он засмеялся, но его смех звучал фальшиво. К счастью, танец закончился. Когда я вернулась к Кэлану, он стоял в тени колонны, и я видела, как его глаза в прорези маски сузились, следя за удаляющейся «лисой».

— Хорошо ответила, — сказал он. — Но в следующий раз ударь его каблуком по ноге.

Мы снова танцевали. На этот раз музыка была медленнее, чувственнее. Он притянул меня ближе, чем позволял этикет. Наши тела соприкасались по всей длине, и сквозь слои ткани я чувствовала его тепло, его силу. Его рука опустилась ниже на мою спину, почти на ягодицы. Его дыхание стало горячим у моего уха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я хочу тебя, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. — Здесь. Сейчас. Пока все эти маскированные дураки кружатся вокруг.

Его слова и близость зажгли во мне ответный огонь. Всё тело вспыхнуло, внизу живота закрутилось знакомое, сладкое напряжение. Я прижалась к нему сильнее, и он издал низкий, одобрительный звук.

— Следуй за мной, — сказал он, когда танец закончился. — Не сразу. Через минуту.

Он растворился в толпе. Я ждала, как он велел, чувствуя, как сердце колотится в груди. Потом медленно пошла в сторону, откуда он ушёл. Он ждал меня за тяжёлой драпировкой в одном из боковых выходов. Его рука вынырнула из темноты, схватила меня за запястье и втянула в узкий, тёмный коридор, освещённый только редкими светящимися мхами.

Он прижал меня к стене, его тело придавило моё, а губы нашли мои в пьянящем, требовательном поцелуе. Его руки скользнули по моим бокам, сжали бёдра.

— Быстро, — прошептал он, и его голос был хриплым от желания. — У нас мало времени.

Он поднял моё платье, бархат шуршал, подчиняясь его сильным рукам. Его пальцы нашли пояс моих тонких панталон и развязали его. Ткань упала на пол. Холодный камень стены коснулся моей обнажённой кожи, но его тело было обжигающе горячим. Он расстегнул свои штаны, и его возбуждённый член выпрыгнул наружу, упёршись мне в живот.

Он поднял одну мою ногу, обвив её вокруг своего бедра, открывая меня для себя. Кончик его члена нащупал вход, уже влажный от возбуждения и пьянящей атмосферы праздника. Он вошёл одним резким, глубоким движением. Я вскрикнула, но он заглушил мой крик своим ртом. Мы были в тёмном коридоре, в нескольких шагах от бального зала, где кружились сотни эльфов, а он трахал меня со всей яростью накопившегося за вечер напряжения.

Его движения были быстрыми, жёсткими, но точными. Каждый толчок достигал самой глубины, заставляя меня вздрагивать и издавать сдавленные стоны. Он держал меня одной рукой под ягодицей, другой — прижимал к стене, не давая соскользнуть. Его губы переместились на мою шею, оставляя влажные, горячие поцелуи и лёгкие укусы.

— Тише, — прошептал он, чувствуя, как я теряю контроль. — Они могут услышать.

Но это только подливало масла в огонь. Опасность быть обнаруженными, дикость ситуации, его неистовство — всё это слилось в один ослепляющий вихрь. Я впилась ногтями в его плечи через ткань одежды, чувствуя, как внутри всё сжимается, как волна наслаждения поднимается из самой глубины.

Он почувствовал это. Его рука скользнула между наших тел, и его большой палец нашёл тот чувствительный бугорок. Нескольких круговых движений было достаточно. Оргазм накрыл меня беззвучным взрывом. Всё тело выгнулось, внутренние мышцы схватили его член в серии бесконечных судорожных спазмов. Я закусила губу до крови, чтобы не закричать.

Его собственное наслаждение последовало почти сразу. Он вогнал себя в меня в последний, глубокий раз и замер, издав тихий, хриплый стон. Я почувствовала горячую волну его семени, заполняющую меня. Он тяжело дыша, прислонился лбом к стене над моим плечом.

Мы стояли так минуту, пока наше дыхание не выровнялось. Потом он осторожно вынул себя из меня и помог мне опустить ногу. Он достал из кармана платок (изысканный, шёлковый) и вытер меня между ног с практичной нежностью, затем поднял мои панталоны и помог их завязать. Сам привёл в порядок одежду.

— Никогда ещё я не испытывал такого, — прошептал он, поправляя мою маску, которая съехала набок. Его глаза в прорези горели. — Танцевать с тобой на виду у всех и знать, что под этим платьем я только что взял тебя… это опьяняет больше любого вина.

Он взял меня за руку.

— Вернёмся. Как ни в чём не бывало.

Мы снова вошли в бальный зал. Никто не обратил внимания. Мы были просто ещё одной парой масок, вернувшейся с прогулки по террасам. Он снова взял бокал и окинул взглядом зал, и его поза снова была позой правителя, но теперь я знала, что под маской хищника скрывается человек, только что потерявший голову от страсти в тёмном коридоре.

Мы провели в зале ещё час. Он представлял меня нескольким важным гостям как «Леди Ноктюрну», и я поддерживала легкую, загадочную беседу, чувствуя, как его семя медленно вытекает из меня, согревая внутреннюю поверхность бедер. Это было неприлично, порочно и невероятно возбуждающе.

Когда часы пробили три, он наклонился ко мне:

— Пора. Мы уходим первыми. Пусть гадают.

Он повёл меня из зала, и за нашими спинами воцарилась тишина, полная вопросов. Мы шли по пустынным теперь коридорам обратно в Зеркальную галерею. Там, в центре, под отражениями тысячи свечей, он снял свою маску, а затем и мою.

Его лицо было радостным, глаза сияли.

— Сегодняшняя ночь, — сказал он, глядя на меня, — возможно, лучшая за последние сто лет. Ты была… неотразима. И моя. Только моя.

Он поцеловал меня, и этот поцелуй был сладким, полным вина, страсти и чего-то нового — гордости, может быть.

— Завтра слухи будут гулять по всему дворцу, — сказал он, улыбаясь тому, что было для него редкой, настоящей улыбкой. — Кто была таинственная незнакомка с Лордом Ночи? Но они не узнают. Это будет нашим секретом.

Он поднял мою руку к своим губам и поцеловал тыльную сторону ладони.

— Спасибо, — сказал он просто.

Мы вернулись в его покои, но не сразу легли. Мы стояли у огромного окна, глядя, как три луны медленно расходятся по небу, положив конец Празднику Теней. Он обнял меня сзади, его подбородок лежал у меня на макушке.

— Ты видела их сегодня, — сказал он тихо. — Настоящих. Без масок придворного этикета. Ты слышала их смех, их сплетни. И они видели тебя. Не заложницу. Не наложницу. А женщину, которая стоит рядом со мной. И не дрогнула.

Он повернул меня к себе.

— Это был не просто праздник, Алерия. Это была проверка. Для тебя. Для них. И ты прошла её. Блестяще.

Он поцеловал меня снова, и на этот раз поцелуй перешёл в нечто медленное, нежное, полное обещаний, которые не нужно было произносить вслух. Мы закончили ночь не в страстной схватке, а в медленном, сладком соединении на его огромной кровати, где каждый взгляд, каждое прикосновение говорили больше, чем слова.

Засыпая в его объятиях, я думала о масках. Мы сняли их. И под ними оказалось нечто более реальное и опасное, чем любая иллюзия праздника. Оказались мы. И это было страшнее и прекраснее любой тайны.

Глава 12: Яд ревности

Слухи, как и предсказывал Кэлан, поползли по дворцу густым, ядовитым туманом. Кто была та загадочная маска в синем бархате? Откуда она взялась? Почему Лорд Ночи не отходил от неё ни на шаг? Шёпот шёл по коридорам, затихал при моём появлении, но я чувствовала на себе взгляды — теперь уже не только ненавистные, но и полные жгучего любопытства. Я была «Леди Ноктюрна». Мифом. А мифы всегда опаснее реальности.

Но была одна, для кого я оставалась слишком реальной. Илдерия.

Она не подходила, не заговаривала. Она просто… присутствовала. На приёмах, в садах, на прогулках. Она появлялась там, где были мы с Кэланом, всегда безупречная, холодная, как сосулька на солнце. Её ледяные глаза следовали за нами, и в них читалась не просто ненависть. Там была личная, сжигающая обида. Она была не просто врагом. Она была отвергнутой женщиной.

Кэлан, казалось, не замечал. Или делал вид. Он был погружён в дела — участились стычки на северной границе, и он проводил долгие часы в Военном Совете. Но когда он возвращался, его внимание принадлежало только мне. Он приносил мне редкие цветы, найденные на дальних склонах, показывал новые звезды в ночном небе через магический телескоп, читал вслух строчки эльфийской поэзии, переводя их на человеческий язык. Это были крошечные, интимные жесты, которые значили больше, чем любые публичные признания.

И именно это, я чувствовала, сводило Илдерию с ума.

Однажды утром, когда я одна прогуливалась по Висячим Садам (теперь мне было позволено выходить из покоев без сопровождения, но с ожерельем Кэлана на шее как пропуском), я столкнулась с ней нос к носу у фонтана, изображавшего плачущих нимф. Она стояла, созерцая воду, её белые одежды сливались с мрамором. Увидев меня, она не дрогнула.

— Наслаждаешься победой, человечиха? — её голос был тихим, мелодичным и смертельно ядовитым.

— Я не считаю это победой, леди Илдерия, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие. — Я просто живу.

— «Живёшь», — она повторила, и её губы искривились. — В постели нашего повелителя. В его внимании. В его… милостях. Это быстротечно. Как и всё в вашей жалкой расе.

Я сжала кулаки, но вспомнила урок Кэлана о выборе поля боя.

— Возможно. Но пока это длится, я предпочитаю не тратить время на зависть.

— Зависть? — она засмеялась, и её смех был похож на звон разбитого стекла. — О, нет, милая. Не зависть. Отвращение. Видеть, как он опускается до… до такой, как ты. После всего, что у нас было. После столетий.

Она сделала шаг ближе, и я почувствовала холод, исходящий от неё.

— Ты думаешь, ты что-то значишь? Ты — просто новая игрушка. Я знаю его. Он увлекается, погружается с головой, а потом… бац. Находит что-то новое. И забывает. А старое выбрасывает. Или ломает.

Её слова били точно в цель. В ту самую тайную, глубокую трещину в моей уверенности. Что, если она права? Что, если это — лишь ещё одна, пусть и более яркая, глава в его бесконечной жизни?

— Он говорил тебе о других? — спросила она, видя мою бледность. — О тех, кто был до тебя? Обо мне? Думаю, нет. Потому что для него мы — пыль. Прошлая пыль. И ты скоро станешь такой же.

Она повернулась, чтобы уйти, но бросила через плечо:

— Наслаждайся, пока можешь. И постарайся не оставить после себя слишком много… беспорядка. Мне потом убирать.

Она ушла, оставив меня стоять у фонтана с ледяным комом в груди. Я вернулась в покои, но не могла ни читать, ни есть. Её слова жужжали в голове, как осы. «После всего, что у нас было». «Столетия». Я представляла их вместе. Её совершенную, вечную красоту. Его страсть, обращённую не на меня. Ревность, острая и уродливая, впилась в меня когтями.

Когда Кэлан пришёл вечером, он сразу почувствовал напряжение. Он отложил свиток, который принёс, и подошёл ко мне. Я сидела у камина, уставившись в огонь.

— Что случилось? — спросил он, опускаясь на колени передо мной и беря мои руки в свои.

— Ничего.

— Не ври мне, Алерия. Твоё лицо говорит иначе.

Я выдернула руки.

— Встретила твою бывшую фаворитку. Она была очень… откровенна.

Он вздохнул, и тень раздражения промелькнула на его лице.

— Илдерия. Я должен был предвидеть. Что она сказала?

— Что я — временное развлечение. Что ты увлекаешься и бросаешь. Что я стану пылью, как и все до меня.

Он замолчал, его золотые глаза изучали моё лицо.

— И ты ей поверила.

— Я не знаю! — взорвалась я, вскакивая. — Как мне знать? Для тебя столетие — как год для меня! Как мне понять, что то, что я чувствую… что происходит между нами… для тебя больше, чем просто очередное увлечение?

Он встал, его лицо стало жёстким.

— Ты думаешь, я трачу своё время, свой политический капитал, рискую единством моего двора ради… «очередного увлечения»?

— А как мне думать иначе? Ты никогда ничего не говорил!

— Я показывал! Каждый день! — он шагнул ко мне, и в его глазах вспыхнул гнев. — Или для тебя слова важнее дел? Хочешь, чтобы я произнёс красивую речь о вечной любви? Я могу. Я знаю тысячи таких речей на дюжине языков. Они ничего не значат!

— Для меня значат! — закричала я, и слёзы, наконец, хлынули из глаз. — Я не эльфийка! Я не проживу тысячу лет, чтобы видеть твои «дела»! Мне нужно слышать! Мне нужно знать, что я не просто… игрушка, которая скоро надоест!

Он замер, и гнев в его глазах сменился чем-то другим — осознанием, болью.

— Боже, — прошептал он. — Я забыл. Забыл, как быстро для вас всё течёт. Как нужны вам эти… уверения.

Он подошёл и обнял меня, прижав к своей груди. Я сопротивлялась, вырывалась, но он держал крепко.

— Слушай меня, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. — Да, у меня были другие. Много других. Илдерия была среди них. Да, она значила для меня что-то… когда-то. Но то, что между нами, Алерия… этого никогда не было. Ни с кем. Никогда.

Он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза, держа за плечи.

— Ты не игрушка. Ты — риск. Самый безумный риск, на который я пошёл за последнюю тысячу лет. Ты — боль, страх, головная боль и… и единственный свет в этой бесконечной, холодной вечности. Я не знаю, как это назвать. Не знаю, сколько это продлится. Но я знаю одно: пока ты здесь, ты — моя. И я не позволю никому, даже тебе самой, в этом сомневаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он поцеловал меня. Жёстко, почти жестоко, выжигая яд ревности, сомнений, страха. Поцелуй был полон гнева и отчаяния, и я отвечала ему с той же силой, кусая его губы, цепляясь за его одежду.

Когда мы оторвались, оба тяжело дыша, он сказал:

— И раз уж речь зашла о «демонстрациях»… я покажу тебе сейчас кое-что, что отнимет все твои глупые мысли.

Он схватил меня за руку и почти потащил за собой из покоев. Мы шли по ночным коридорам, мимо удивлённых стражей, мимо служанок, поспешно склонявших головы. Он вёл меня не в свою спальню, не в мою башню. Он вёл меня на самую высокую смотровую площадку дворца, открытую всем ветрам и звёздам.

Ночь была ясной, три луны уже разошлись, но их свет заливал мир серебристым сиянием. Внизу лежал спящий город эльфов, а вокруг простирались бесконечные леса. Воздух был холодным и свежим.

Кэлан отпустил мою руку и сделал несколько шагов вперёд, к краю площадки. Он поднял руки, и по его телу пробежала волна энергии. Воздух затрепетал. И тогда… случилось чудо.

Из леса, из-под земли, из самой ткани ночи потянулись тонкие, серебристые нити света. Они поднимались вверх, как тысячи невидимых лоз, и на них распускались цветы. Но не простые. Это были иллюзии, созданные чистой магией — светящиеся орхидеи, пылающие розы, хрупкие лилии из лунного света. Они заполнили воздух вокруг площадки, образуя вращающуюся сферу из живого света и красоты. Это было ослепительно, невероятно, невозможно.

— Никто, — сказал Кэлан, оборачиваясь ко мне. Его лицо в этом свете было похоже на лицо бога. — Никто никогда не видел этого. Эту магию я создал для себя. Как напоминание, что красота может рождаться из ничего. Из одиночества. Сегодня… сегодня я делюсь ею с тобой.

Я стояла, не в силах вымолвить слово, слёзы снова текли по моим щекам, но теперь от потрясения и восторга.

Он подошёл ко мне, и светящиеся цветы расступились перед ним.

— Это не слова, — прошептал он. — Это правда. Моя правда. Теперь ты её часть.

Он начал целовать меня снова, но теперь его поцелуи были медленными, сладкими, полными благоговения. Его руки скользнули под моё платье, и ткань, подчиняясь его желанию, сама расстегнулась и упала на каменный пол. Я осталась обнажённой под светом магических цветов и трёх лун. Холодный ветер обжёг кожу, но его тело было рядом, горячее и твёрдое.

Он снял с себя верхнюю одежду, затем штаны. Мы стояли друг перед другом, обнажённые, в этом вращающемся коконе из света, высоко над спящим миром. Он был прекрасен. Его тело, освещённое изнутри его же магией, казалось вырезанным из живого мрамора.

Он подошёл, взял меня на руки и унёс к каменной скамье у края площадки. Он положил меня на неё, на прохладный камень, и стал на колени между моих ног. Его руки раздвинули мои бёдра, а его взгляд, полный огня и обещаний, приковал меня к месту.

— Я хочу, чтобы ты запомнила это, — сказал он, и его голос гремел в тишине, смешиваясь с шёпотом магического сада. — Каждое прикосновение. Каждый вздох. Запомнила, кому ты принадлежишь.

Он склонился, и его губы коснулись моей внутренней поверхности бедра. Поцелуй был лёгким, как прикосновение лепестка. Потом ещё один, ближе к центру. Его язык провёл длинной, медленной линией по самой чувствительной коже, и я вздрогнула, издав тихий стон. Он не торопился. Он исследовал, пробовал, заставлял каждый нерв петь. Его руки держали мои бёдра, пальцы впивались в плоть, оставляя отметины.

— Кэлан… — прошептала я, когда его язык коснулся того самого чувствительного бугорка. Ощущение было таким острым, что я выгнулась, вцепившись пальцами в камень скамьи.

Он ответил, обхватив его губами и начав сосать с такой интенсивностью, что мир поплыл перед глазами. Светящиеся цветы кружились вокруг, их свет смешивался со звёздами, и я теряла границы между телом и небом. Его язык и губы были безжалостны, опытны, они вели меня к краю, не давая упасть, снова и снова.

Когда я уже была на грани, дрожа и моля о пощаде, он поднялся. Его член, длинный и твёрдый, сиял в лунном свете. Он направил его к моему входу, уже мокрому от его ласк и моего возбуждения.

— Смотри на меня, — приказал он, и я послушалась. Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидела не просто желание. Я увидела обет. Обещание, которое не могло быть нарушено.

Он вошёл. Медленно, неуклонно, заполняя меня до самых глубин. Ощущение было настолько интенсивным, что я закричала, но мой крик поглотил ветер и магия. Он замер, полностью внутри, и мы просто смотрели друг на друга, связанные не только телами, но и этим ослепительным моментом.

Потом он начал двигаться. Ритм был мощным, глубоким, властным. Каждый толчок вгонял меня в камень, но боль была ничто по сравнению с наслаждением. Он наклонился, его губы нашли мои, и поцелуй был таким же диким и влажным, как соединение наших тел. Его руки держали мои бёдра, поднимая их, чтобы проникнуть ещё глубже.

Светящиеся цветы кружились вокруг нас, их лепестки касались нашей кожи, оставляя ощущение лёгкого электрического покалывания. Это добавляло новые грани к и без того невыносимому наслаждению. Я чувствовала, как нарастает давление, как внутри всё закручивается в тугой, горячий узел.

— Вместе, — прошептал он, и его голос был хриплым от усилия. — Кончай со мной. Под этим небом. В моём свете.

Его рука скользнула между наших тел, и его пальцы снова нашли ту чувствительную точку. Прикосновение стало последней каплей. Оргазм вырвался из меня с тихим, пронзительным криком, который разнёсся в ночи. Всё внутри сжалось в серии ослепительных спазмов, и я почувствовала, как он тоже теряет контроль, его тело напрягается, и он с низким рыком изливается в меня, заполняя горячей волной.

Мы замерли, тяжело дыша, сплетённые в один клубок на холодном камне. Светящиеся цветы медленно начали гаснуть, один за другим, как угасающие звёзды. Когда последний цветок погас, нас окутала тёплая, тёмная ночь, нарушаемая только нашим дыханием и далёким шёпотом леса.

Он поднялся, взял меня на руки и отнёс обратно в покои. Он уложил меня в постель, сам лёг рядом и притянул к себе.

— Запомнила? — тихо спросил он.

— Да, — прошептала я.

— Хорошо. Потому что яд ревности больше никогда не должен касаться тебя. Ты не она. Ты — это ты. И ты здесь. И пока это так… всё остальное не имеет значения.

Я прижалась к нему, слушая стук его сердца, и думала о светящихся цветах, о его глазах, полных обещаний, и о том, что, возможно, Илдерия была не совсем права. Может, я и стану пылью. Но пылью, которую он навсегда вплел в магию своей ночи. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.

Глава 13: Клинок обмана

Он начал учить меня магии. Нет, не высоким искусствам, доступным лишь древним эльфийским родам. А чему-то более приземлённому, но оттого не менее ценному — магии ощущений, магии тонких энергий, которые текут в каждом живом существе. «Чтобы чувствовать ложь, — говорил он, — нужно сначала научиться чувствовать правду. Всё тело говорит. Нужно только услышать».

Мы сидели в его кабинете. Я с закрытыми глазами, а его пальцы мягко водили по моим ладоням, по запястьям.

— Концентрация. Не думай. Чувствуй. Энергия моей руки… тёплая? Холодная? Спокойная? Встревоженная?

Это было сложно. Но постепенно я начала улавливать едва заметные вибрации, изменения температуры. Он улыбался — редкая, настоящая улыбка, когда я правильно определяла его настроение, просто положив руку ему на предплечье.

— Неплохо, для грязнули-человечки, — поддразнивал он, но в его глазах светилась гордость.

Эти уроки были передышкой. Оазисом доверия в пустыне придворных интриг. Я начала чувствовать себя… полезной. Не просто телом в его постели, а ученицей, возможно, даже будущей союзницей. И это чувство было опасным. Оно рождало надежду. А надежда, как я уже усвоила, в этих стенах была самым хрупким товаром.

Однажды днём, когда Кэлан был на очередном долгом совете, ко мне в покои без стука вошёл Лиран.

Я замерла за книгой. Он был один, его лицо, обычно искажённое насмешкой, сейчас было серьёзным, почти… скорбным.

— Нам нужно поговорить, — сказал он без предисловий. — Наедине.

Моя рука непроизвольно потянулась к кинжалу, лежавшему рядом на столе. Он заметил это движение и усмехнулся без веселья.

— Не бойся. Я не пришёл причинять вред. Я пришёл открыть тебе глаза.

— Глаза и так открыты, — холодно ответила я.

— На Кэлана? — его усмешка стала шире. — Думаешь, ты видишь его настоящего? Он мастер иллюзий, девочка. И ты — самая большая его иллюзия.

Он сделал шаг вперёд, и я встала, держа кинжал в руке, но не поднимая его.

— Что тебе нужно, Лиран?

— Справедливости. И, как ни странно… чтобы ты не стала следующей жертвой. — Он сел в кресло без приглашения, его поза была усталой. — Ты знаешь, что такое «Сердце Леса»?

Я покачала головой. Я слышала это словосочетание в разговорах, но всегда в контексте чего-то священного, неприкосновенного.

— Это источник нашей магии, нашей жизни, — объяснил Лиран, глядя куда-то в пространство. — Древний артефакт, скрытый в самых глубинах гор. Он поддерживает баланс, защищает наши земли. И он… угасает.

Лёд пробежал у меня по спине.

— Угасает? Почему?

— Из-за шахт твоего отца, — сказал Лиран, и его голос стал резким. — Они копают слишком глубоко, нарушают древние пласты, отравляют подземные реки. Их жадность убивает Сердце Леса. А с ним умрём и все мы.

Я чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Кэлан… Кэлан знает?

— Знает? — Лиран горько рассмеялся. — Он и есть та самая причина! Он вступил в сговор с твоим отцом! Он получает долю от добычи самых богатых рудников в обмен на то, что будет закрывать глаза на ущерб! Ваш «конфликт» — фикция! Игра для публики! Единственная причина, по которой ты здесь, — чтобы быть разменной монетой и прикрытием! Пока он с тобой возится, пока двор занят сплетнями о его человеческой наложнице, никто не задаёт правильных вопросов о том, почему гибнет лес на севере, почему слабеет магия!

Его слова обрушивались на меня, как удары молота. Всё встало на свои места. Слишком лёгкое согласие отца отпустить меня. Странная, почти неестественная ярость Кэлана на границе. Его внезапная «страсть» ко мне… всё это была ложь. Грандиозная, отвратительная ложь.

— Доказательства, — выдохнула я, чувствуя, как холодеют пальцы, сжимающие кинжал. — Где доказательства?

— В его кабинете. В потайном ящике стола. Там лежит договор. Подписанный им и твоим отцом. Смотри сама, если не веришь. Но делай это сегодня. Завтра может быть уже поздно. Для тебя. И для нас всех.

Он встал.

— Я ненавижу тебя, человечиха. Но я ненавижу предательство своего народа ещё больше. Решай, на чьей ты стороне.

И он ушёл, оставив меня в комнате, которая вдруг стала похожа на склеп.

Я не хотела верить. Но сомнения, как черви, точили мою уверенность. Вспоминались его редкие, но жёсткие отказы говорить о деталях договора с отцом. Его странная осведомлённость о самых богатых жилах в наших горах. Даже его «доверие»… а что, если это тоже часть игры? Чтобы привязать меня, сделать послушной пешкой?

Я ждала вечера в ледяном оцепенении. Когда Кэлан пришёл, он сразу заметил что-то не так.

— Что случилось? — спросил он, снимая плащ. — Ты бледна.

— Голова болит, — соврала я, и тут же поймала себя на мысли: вот оно, начало. Ложь. — Просто устала.

Он подошёл, положил руку мне на лоб.

— Температуры нет. Может, прогулка? Лунный свет сегодня особенно ярок.

— Нет, — я отстранилась. — Я… я хочу остаться одна. Почитать.

Он замер, и в его глазах мелькнуло удивление и лёгкая обида. Но он кивнул.

— Как знаешь. Я буду в кабинете, если что.

Как только дверь за ним закрылась, я подскочила. Моё сердце колотилось так, как будто хотело вырваться из груди. Я подождала десять минут, потом осторожно выскользнула из комнаты и направилась в его кабинет. По пути не встретила ни души — словно сама судьба расчистила мне путь.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Внутри горел только один светильник. Он сидел за столом, склонившись над картами, но… он спал. Голова лежала на руках, дыхание было ровным. Необычайная удача. Или ловушка?

Я затаила дыхание и подкралась к его массивному столу. Потайной ящик… Лиран сказал «под правой рукой». Я осторожно провела пальцами по резной панели под столешницей. Ничего. Потом надавила на узор в виде сплетённых ветвей. Раздался тихий щелчок, и небольшая панель отъехала в сторону.

Внутри лежал один-единственный свёрток пергамента. Мои руки дрожали, когда я развернула его.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И увидела. Подписи. Печати. Условия. Всё, как сказал Лиран. Кэлан гарантировал неприкосновенность самых глубоких, самых разрушительных шахт в обмен на двадцать процентов от добычи редчайшего минерала, который, как я теперь соображала, был ключом к какой-то его личной магической работе. А отец… отец согласился. И в качестве «жеста доброй воли» и «залога» передавал свою дочь — меня — в «распоряжение» Верховного Лорда на неопределённый срок.

Меня не продали за мир. Меня продали за руду. И он… он знал. Все эти дни, все эти ночи, все эти признания, эта «уязвимость», этот волшебный сад из света — всё это было ложью. Игра в сентиментального правителя, чтобы я не копала глубже, не задавала вопросов, была счастливой, покорной игрушкой.

Пергамент выпал у меня из рук. Мир перевернулся и рассыпался. Боль была такой острой и всеобъемлющей, что я не могла даже дышать. Я стояла, глядя на его спящую фигуру, и ненавидела его так, как никогда никого не ненавидела в жизни. Я хотела убить его. Прямо сейчас. Кинжал был у меня за поясом.

Но я не сделала этого. Какая-то холодная, безумная часть моего разума подсказывала: смерть будет слишком лёгкой. Он заслуживает большего. Он заслуживает той же боли, что чувствую я.

Я осторожно положила пергамент обратно, закрыла ящик и выскользнула из кабинета. Я вернулась в свои покои, встала посреди комнаты и ждала. Ждала, пока ярость не переплавится в ледяную, кристальную решимость.

Он пришёл через час. Он вошёл, всё ещё выглядея усталым, но встревоженным.

— Алерия? Ты уже в постели? — он подошёл к кровати, но я стояла у окна.

— Нет.

Он остановился, почувствовав тон.

— Что-то случилось. Говори.

Я обернулась. В лунном свете моё лицо, наверное, было похоже на маску из мрамора.

— Я была в твоём кабинете. Видела договор.

Он замер. Полная тишина. Даже его дыхание, казалось, остановилось. Потом его лицо изменилось. Маска упала, и передо мной стоял не влюблённый, не уставший правитель, а тот самый холодный, расчётливый лорд, которого я встретила в первый день.

— Глупо было лезть туда, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни капли сожаления. Только холодная констатация. — Теперь ты всё испортила.

«Всё испортила». От этих слов что-то окончательно сломалось внутри.

— Испортила? — мой голос прозвучал тихо и чудовищно спокойно. — Я? Я испортила твой прекрасный, грязный план? Прости, я не знала, что быть обманутой, использованной и проданной собственной кровью — это часть «всего»!

— Это было необходимо! — его голос прозвучал резко, в нём впервые зазвучали нотки раздражения. — Сердце Леса умирает, и единственный способ его стабилизировать — это магия, заключённая в той руде! Мне нужны были ресурсы! А твой отец был счастлив продать что угодно, включая тебя, за право рыть глубже!

— И ты воспользовался этим! Ты сделал из меня шлюху в обмен на минералы!

— Я сделал из тебя козырь! — он шагнул вперёд, его глаза горели холодным огнём. — И ты им отлично справлялась! Ты отвлекала двор, ты давала мне повод откладывать жёсткие решения, ты… ты была идеальной ширмой!

Каждое слово было ударом ножа. Но я уже не чувствовала боли. Только ледяную пустоту.

— И всё остальное? — спросила я. — Пещера? Сад из света? Твоя «усталость»? Это тоже было частью игры?

Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, но это «что-то» было тут же задавлено холодом.

— Эффективные методы управления не исключают… личного удовольствия. Ты была приятным бонусом.

Этого было достаточно. Последняя искра надежды погасла. Я двинулась к нему. Не с кинжалом. Я просто подошла и ударила его изо всех сил по лицу.

Звук был громким, сухим. Его голова дёрнулась в сторону. Он медленно повернул её обратно, по его щеке расползалось красное пятно. В его глазах не было ни злости, ни удивления. Было только пустое, ледяное ожидание.

— Кончай, — сказал он тихо. — Вымести свой гнев. А потом мы поговорим о том, что будет дальше.

«Что будет дальше». Словно я была солдатом, получившим приказ. Ярость, холодная и всепоглощающая, наконец вырвалась наружу. Я не стала его бить снова. Я сорвала с себя ожерелье — его ожерелье — и швырнула ему в лицо.

— Вот твой знак обратно. Я больше не твоя вещь.

Он поймал ожерелье на лету, не мигнув.

— Ты ошиблась. Ты была, есть и будешь моей вещью, пока я не решу иначе. Договор подписан. Твой отец получил своё. Ты — моя собственность. И собственность не имеет права на гнев. Только на послушание.

Он сделал шаг вперёд, и его рука схватила меня за запястье с такой силой, что кости хрустнули.

— А теперь, поскольку ты нарушила правила, наказание будет суровым.

Он потащил меня к кровати. Я сопротивлялась, пиналась, царапалась, но он был сильнее, как скала. Он швырнул меня на матрас, и прежде чем я успела вскочить, его тело придавило моё. Его руки схватили мои запястья и прижали их к изголовью.

— Сегодня не будет нежности, — прошептал он мне в ухо, и его голос был полон той самой, первобытной опасности, которую я ощутила в первый день. — Сегодня будет правда. Голая, грубая, неприкрытая правда о том, кто ты и для чего ты здесь.

Он зубами сорвал с меня одежду. Ткань рвалась с сухим треском. Я кричала, плевалась, пыталась укусить его, но он лишь прижал моё лицо к подушке, лишая воздуха. Его свободная рука рвала остатки ткани на мне, обнажая кожу.

— Перестань, — приказал он, и в его голосе прозвучала магия, от которой мои мышцы на мгновение ослабли. — Ты только сделаешь себе больнее.

Он освободил свои штаны, и его член, уже возбуждённый, упёрся мне в ягодицу. Не было прелюдии, не было ласк. Была только ярость и потребность утвердить власть. Он раздвинул мои ноги и вошёл сзади одним резким, болезненным толчком.

Я вскрикнула от боли — это было как в первую ночь, только хуже, потому что теперь к физической боли добавлялась душевная. Он начал двигаться, жёстко, быстро, без намёка на удовольствие для меня. Каждый толчок был наказанием. Каждый уход — угрозой.

— Вот кто ты, — говорил он сквозь зубы, его дыхание было горячим на моей шее. — Вещь. Собственность. И вещи не предают. Не крадутся. Не задают вопросов.

Он шлёпнул меня по ягодице — не для возбуждения, а для унижения. Боль была острой, жгучей.

— Ты думала, что что-то значишь? Ты думала, что эти слёзы, эти разговоры по душам что-то значат? Они значили ровно столько, сколько нужно было, чтобы ты была тихой и послушной!

Его слова жгли сильнее, чем его член внутри меня. Слёзы душили меня, но я не издавала ни звука. Я не дам ему этого удовольствия. Я стиснула зубы и просто терпела, глядя в стену, пока он использовал моё тело как инструмент для своего гнева и разочарования.

Но тело — предатель. Даже через боль, через ненависть, оно начало отвечать. Знакомые мурашки побежали по коже, внизу живота закрутилось что-то тёплое и липкое. Я ненавидела себя за это. Ненавидела его за то, что он мог вытягивать эту реакцию даже из разбитого сердца.

Он почувствовал изменение. Его движения стали ещё жёстче, ещё глубже.

— Да… даже сейчас… — прошипел он. — Даже когда ты ненавидишь меня… твоё тело знает своего хозяина. Признай это. Кончи. Кончи от того, как я тебя трахаю, когда ты меня презираешь.

Я зажмурилась, пытаясь отключиться, но его рука скользнула между моих ног, и его пальцы нашли тот чувствительный бугорок. Прикосновение было грубым, почти болезненным, но оно подожгло фитиль. Волна стыдного, неконтролируемого наслаждения прокатилась по мне, и я издала тихий, сдавленный стон.

— Вот так! — он торжествующе рыкнул и ускорился, его толчки стали хаотичными, животными.

Мой оргазм был не взрывом, а обвалом. Грязным, унизительным, полным слёз и ненависти к себе. Всё внутри сжалось в серии судорожных спазмов, и я чувствовала, как он тоже кончает, изливаясь в меня с низким, хриплым рыком.

Он замер, тяжело дыша, всё ещё внутри меня. Потом медленно вышел. Я лежала неподвижно, чувствуя, как его семя вытекает из меня, смешиваясь с моими слезами на простыне.

Он встал с кровати, привёл в порядок одежду. Потом подошёл и бросил на меня моё же разорванное платье.

— Утром служанки принесут тебе новое. И запомни, — он наклонился, и его лицо было холодным и абсолютно чужим. — Попытка побега, ещё один визит в мой кабиет или любое неповиновение будет иметь последствия. Не для тебя. Для твоего отца. И для твоих шахт. Я сдержу свою часть договора и уничтожу их, если ты заставишь меня. Поняла?

Я не ответила. Я просто лежала, глядя в потолок. Он развернулся и ушёл. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Я осталась одна. Разорванная, использованная, преданная со всех сторон. Отец продал меня. Он обманул меня. И моё собственное тело предало меня в самый отвратительный момент.

Я свернулась калачиком на мокрых простынях и наконец разрешила себе тихо, безутешно рыдать. Это были не слёзы боли. Это были слёзы смерти. Смерти иллюзий. Смерти надежды. Смерти той женщины, которой я начала становиться в его объятиях. От неё осталась только пустая, холодная оболочка, наполненная ненавистью и одной-единственной мыслью: он заплатит. За всё. Я заставлю его заплатить. Даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.

Глава 14: Побег

Три дня. Семьдесят два часа ледяного ада. Меня не выпускали из покоев. Дверь охраняли двое стражей, чьи лица были бесстрастнее каменных масок. Еду приносили служанки, которые не смотрели мне в глаза, а их движения были отточены, как у машин. Новые платья — простые, серые, без намёка на роскошь — появлялись на стуле, как и обещал Кэлан. Он сам не приходил. Его отсутствие было ещё одной пыткой. Я была выброшена, как сломанная игрушка, которой больше не интересно играть.

Но я не была сломлена. Я была выкована заново. Из ненависти, из боли, из обжигающего стыда. Каждую минуту, каждую секунду я думала об одном: о побеге. И о мести. Я не могла причинить ему физического вреда — он был слишком силён. Но я могла нанести удар там, где он не ждал. Я могла сбежать. И я могла забрать с собой то, что ему было нужно больше всего: информацию. Я знала о договоре. Я знала о Сердце Леса. И я знала, что Кэлан был готов на всё, чтобы это скрыть.

На четвёртый день у меня появился шанс. Меня, под усиленным конвоем, повели в купальню для омовения. Обычно это делалось в моих покоях, но, видимо, там что-то чинили. Дорога шла через старые, редко используемые коридоры в восточном крыле. Я шла, опустив голову, но мои глаза жадно искали детали. И я увидела её — слабую трещину в каменной кладке, почти невидимую, если не знать, где искать. Потайной ход. О нём упоминалось в одной из старых книг по архитектуре дворца, которые я читала в первые дни заточения. Там говорилось, что он ведёт в старые винные погреба, а оттуда — к скрытому выходу в лес, построенному на случай осады.

План созрел мгновенно, с кристальной ясностью отчаяния. Мне нужно было время. И отвлекающий манёвр.

Вечером, когда принесли ужин, я не стала есть. Я разбила кувшин с водой о каменный пол, взяла самый крупный осколок и, не колеблясь, провела им по внутренней стороне своего бедра. Боль была острой и чистой. Кровь хлынула тёмной струёй. Я закричала — не от боли, а для эффекта.

Стражи ворвались внутрь. Увидев кровь и бледное, якобы полуобморочное моё лицо, они запаниковали. Убить «собственность» Лорда было выше их полномочий. Один остался со мной, пытаясь заткнуть рану тряпкой, другой побежал за целителем.

Это давало мне минуты. Возможно, пять. Я лежала, притворяясь слабой, но когда страж склонился надо мной, я ударила его осколком кувшина в шею, туда, где не было доспехов. Удар был не смертельным, но он захрипел и потерял сознание от шока и боли. Я стащила с него ключ от двери (он висел у него на поясе) и плащ с капюшоном. Накинула плащ поверх серого платья, подпоясалась ремнём, на котором висел его короткий меч — не мой изящный кинжал, а грубое, но эффективное оружие. Кинжал я взяла тоже.

Я выскользнула в коридор. Он был пуст. Шум и беготня доносились из дальнего конца — там, куда побежал второй страж. Я двинулась в противоположном направлении, к восточному крылу.

Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен по всему дворцу. Каждый шаг отдавался гулко в тишине. Я нашла ту самую трещину. Нужно было надавить на три камня в определённой последовательности. Я вспоминала схему из книги. Первый… второй… третий… Ничего. Паника начала подниматься к горлу. Я попробовала ещё раз, с большей силой. Раздался глухой скрежет, и секция стены отъехала внутрь, открывая чёрную пасть туннеля.

Запах сырости, плесени и старого камня ударил в нос. Я шагнула внутрь, и стена закрылась за мной, отрезав последний свет. Темнота была абсолютной. Я стояла, прижавшись к холодной стене, пытаясь успокоить дыхание. Потом начала двигаться на ощупь.

Туннель шёл вниз. Долго. Иногда под ногами скользили ступени, иногда был просто наклонный пол. Я шла, ведя рукой по стене, боясь пропустить поворот. Мысль о том, что я могу наткнуться на что-то… или на кого-то… сводила с ума. Но страх быть пойманной гнал вперёд.

Наконец, туннель выровнялся. Впереди забрезжил слабый свет. Я ускорила шаг. Свет шёл из-за полуразрушенной решётки. За ней был винный погреб. Огромные бочки, покрытые паутиной, стояли в ряд. Воздух пах забродившим виноградом и пылью.

Решётка была заперта, но замок висел на ржавой цепи. Я ударила по нему эфесом меча несколько раз, пока цепь не лопнула. Звон железа о камень прозвучал оглушительно громко в тишине. Я замерла, прислушиваясь. Ничего. Только капающая где-то вода.

Я проскользнула в погреб. Согласно книге, выход был за самой дальней, самой большой бочкой. Я пробиралась между рядами, и вдруг услышала шаги. Не сзади, а спереди. И голоса. Два эльфа, погребальных смотрителя, судя по их разговору о прокисшем вине. Они шли прямо на меня.

Мне некуда было отступать. Я прижалась к огромной бочке, натянув капюшон плаща поглубже, и замерла, надеясь, что темнота скроет меня.

— …а эту партию точно нужно списать, — говорил один.

— Подожди, что это? — второй остановился в нескольких шагах от меня. Его фонарь выхватил из мрака край моего плаща.

Я не стала ждать. Я бросилась вперёд, выхватив меч. Первый эльф отпрыгнул с криком, второй замер от неожиданности. Я не стала атаковать. Я просто побежала. Мимо них, вглубь погреба.

— Стой! Кто там?! — крикнули мне вслед, но я уже была у дальней стены. Там, за бочкой, как и было указано, была небольшая деревянная дверь, почти сгнившая. Я толкнула её плечом. Дерево треснуло, и я вывалилась наружу.

Ночь. Свежий, холодный воздух. Лес. Я была за пределами дворца! Я побежала, не разбирая дороги, просто вглубь деревьев, подальше от света и этой каменной тюрьмы.

Я бежала, пока не стали гореть лёгкие и не подкосились ноги. Споткнувшись о корень, я упала в густой папоротник и лежала, задыхаясь, слушая стук собственного сердца и далёкие, тревожные крики со стороны дворца. Они уже начали поиски. У меня было мало времени.

Я поднялась и, уже не бежала, а быстро шла, используя навыки, которым научил меня Кэлан — как ориентироваться по звёздам, как двигаться бесшумно. Как прятать следы. Ирония не ускользала от меня: он сам дал мне инструменты, чтобы сбежать от него.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я шла всю ночь. К рассвету я была глубоко в лесу, далеко от дворца. Я нашла небольшой ручей, промыла рану на бедре (она была неглубокой, но болезненной), перевязала её полоской от платья. Потом съела немного лесных ягод и устроилась на ночлег в дупле огромного старого дерева. Я была измучена, но сон не шёл. Перед глазами стояло его лицо — то холодное, безжалостное, каким я увидела его в последний раз. И его слова: «Вещь. Собственность». Ненависть грела меня изнутри, не давая замёрзнуть.

На следующий день я продолжила путь. Моей целью была граница. Если я смогу добраться до людских земель, до отца… но мысль об отце вызывала теперь только отвращение. Он продал меня. Нет, я не могла вернуться к нему. Но я могла добраться до нейтральных территорий, до каких-нибудь торговых путей. А потом… потом я могла найти способ раскрыть правду. О договоре. О Сердце Леса. Пусть весь мир узнает, каков на самом деле благородный Верховный Лорд эльфов.

Но лес, казалось, был против меня. Деревья стояли стеной, тропинки вели в тупик, а странное чувство, будто за мной наблюдают, не покидало меня. Я вспомнила слова Кэлана: «Лес чувствует мою печать на тебе». Возможно, это была не просто метафора.

На закате второго дня я вышла к небольшой поляне. В центре бил чистый родник. Я бросилась к воде, жадно пила, а когда подняла голову, то увидела его.

Он стоял на другом краю поляны. Не в доспехах, не с оружием. В простых дорожных одеждах, цвета коры и мха. Его лицо было бледным, волосы растрёпаны ветром, а в золотых глазах горела смесь ярости, усталости и… чего-то ещё, что я не могла понять.

— Довольно бегать, Алерия, — сказал он тихо, но его голос нёсся через поляну с ледяной чёткостью. — Игра окончена.

Я вскочила на ноги, выхватив меч. Сердце упало в пятки. Как он нашёл меня? Как он добрался так быстро?

— Не подходи! — крикнула я, и мой голос дрогнул.

— И что ты сделаешь? Убьёшь меня? — он сделал шаг вперёд. — Попробуй. Но знай, что если ты это сделаешь, твой отец и все его шахтёры умрут завтра же. Я приказал своим лучникам занять позиции. Одно моё слово.

Это был удар ниже пояса. Но он всегда бил туда, где больнее всего.

— Ты монстр, — прошептала я.

— Нет. Я правитель. И ты нарушила договор. Теперь будут последствия.

Он сделал ещё несколько шагов. Я отступила, но спина уже упиралась в ствол огромного дерева. Бежать было некуда.

— Ты не уйдёшь отсюда, Алерия. Лес слушается меня. Он вёл тебя сюда. Ко мне.

Вот оно. Так он нашёл меня.

— Тогда убей меня и покончи с этим, — выпалила я, и слёзы снова подступили к глазам от бессилия.

— Убить? — он покачал головой. — Слишком просто. Слишком… милосердно. Нет. Я пришёл забрать своё. И преподать тебе последний урок.

Он был уже в двух шагах. Я замахнулась мечом, но он ловко парировал удар голой рукой, выбил клинок из моих ослабевших пальцев и прижал меня к дереву. Его тело придавило моё, его руки схватили мои запястья и прижали их к коре над головой.

— Видишь? — прошептал он, его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание. — Ты не могла уйти. Ты никогда не сможешь. Ты связана со мной. Печатью. Договором. И… чем-то ещё.

Его губы опустились на мои, но это не был поцелуй. Это была печать. Властная, безжалостная, заявляющая права. Я пыталась отвернуться, но он держал меня крепко. Его язык вторгся в мой рот, и я чувствовала вкус его гнева, его силы, его отчаяния. Почему отчаяния? Мне показалось? Нет, он просто злится, что игрушка взбунтовалась.

Он отпустил мои запястья, но прежде чем я смогла ударить его, его руки разорвали моё платье. Ткань, уже порванная и грязная, не оказала сопротивления. Холодный вечерний воздух обжёг обнажённую кожу. Он отступил на шаг, снимая с себя пояс и верхнюю одежду, его глаза не отрывались от меня.

— Здесь, на земле, под открытым небом, — сказал он, и его голос дрожал от какого-то странного напряжения. — Ты хотела свободы? Вот она. Свобода быть той, кем ты являешься. Моей.

Он подошёл снова, и его руки обхватили мои бёдра, подняли меня, прижав спиной к шершавому дереву. Я пыталась брыкаться, но он прижал меня сильнее. Его член, уже возбуждённый, упёрся в моё лоно.

— Нет, — прошептала я, но это было уже молитвой, а не приказом.

— Да, — ответил он, и это было похоже на клятву. — Всегда да.

Он вошёл. Не с яростью, как в ту ночь, а с какой-то неумолимой, всепоглощающей решимостью. Медленно, преодолевая сопротивление, но не останавливаясь, пока не заполнил меня целиком. Мы оба застонали — он от наслаждения, я от боли и от этой чудовищной, неистребимой связи, которая, казалось, физически втягивала его в меня.

Он начал двигаться. Глубоко, мощно, его бёдра бились о мои с силой, от которой дерево содрогалось. Его руки держали меня за ягодицы, пальцы впивались в плоть. Он не целовал меня. Он смотрел в мои глаза, и его взгляд был полон такой сложной смеси эмоций, что я не могла их разобрать: гнев, боль, триумф, отчаяние и… тоска.

— Ты думала, что можешь уйти? — говорил он между толчками, его дыхание было горячим на моей коже. — Ты думала, что договор, печать — это всё, что связывает нас? Ты ошибалась. Ошибалась так же, как и я.

Его ритм ускорился, стал почти животным. Я закинула голову назад, упираясь затылком в кору, и просто принимала это. Принимала его, его силу, его власть, его боль. Моё тело, предательское и слабое, начало отвечать. Тепло разливалось по жилам, спазмы удовольствия смешивались со спазмами боли. Я ненавидела себя за это. Ненавидела его за то, что он мог вытащить это даже из разбитого, ненавидящего сердца.

— Видишь? — прошептал он, и одна его рука опустилась между наших тел, его пальцы нашли тот чувствительный бугорок. — Даже здесь, в лесу, когда ты ненавидишь меня больше всего на свете… твоё тело знает правду. Твоя душа знает правду. Мы связаны. Навсегда.

Его прикосновение и его слова стали последней каплей. Оргазм вырвался из меня с тихим, сдавленным криком, больше похожим на рыдание. Всё внутри сжалось, схватив его член в тисках невероятной силы. Он продержался ещё несколько глубоких, резких толчков, а затем я почувствовала, как его тело содрогнулось, и он с низким, хриплым стоном излился в меня, заполняя теплом.

Он замер, всё ещё внутри меня, прижимая меня к дереву, его голова упала мне на плечо. Мы стояли так, тяжело дыша, и слёзы текли по моим щекам — от унижения, от боли, от этого невыносимого, необъяснимого чувства, которое было сильнее ненависти.

Он медленно опустил меня на ноги, и его член вышел. Я едва устояла, но он подхватил меня, не давая упасть. Он снял с себя плащ и завернул меня в него, затем поднял на руки, как ребёнка.

— Всё кончено, — сказал он тихо, не глядя на меня. — Ты пыталась. Ты проиграла. Теперь мы возвращаемся.

Он нёс меня через лес обратно к дворцу. Я не сопротивлялась. Во мне не осталось сил. Только пустота. И одна-единственная мысль, которая крутилась в голове, как заезженная пластинка: «Мы связаны. Навсегда». И самое страшное было то, что в глубине души, под всеми слоями ненависти и боли, я знала, что это правда. Бежать было бесполезно. Я была поймана не только его магией или договором. Я была поймана им. И это была самая прочная клетка из всех возможных.

Глава 15: Выбор

Обратный путь во дворец был похож на похоронную процессию. Он нёс меня через спящий лес, и его шаги были тяжёлыми и неспешными. Я не видела его лица, только чувствовала твёрдость его рук и глухую вибрацию его голоса, когда он отдавал короткие приказы своим людям, вышедшим нам навстречу из темноты. Меня не заковали в цепи, не связали. Просто закутали в его плащ и несли, как трофей, или как раненого зверя.

Меня доставили не в мои старые покои и не в его. Меня принесли в новое место — комнату в одной из самых высоких и неприступных башен. Здесь не было прозрачной стены с видом на водопад. Было одно маленькое, забранное решёткой окно, камин, простая кровать и крепкая дверь с засовом снаружи. Это была не клетка для драгоценной птицы. Это была тюрьма.

Меня уложили в кровать. Кэлан стоял у камина, спиной ко мне, и смотрел на огонь. Его силуэт в прыгающих отблесках пламени казался огромным и одиноким.

— Всё, что тебе нужно, будут приносить, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Но ты не выйдешь отсюда. Никогда.

Его голос был монотонным, лишённым эмоций. Как будто он вынес приговор не мне, а самому себе.

— Почему? — прошептала я. Голос мой звучал хрипло от слёз и усталости. — Почему не убил меня там, в лесу? Или сейчас? Было бы проще.

Он обернулся. Его лицо в полумраке было измождённым, а глаза горели лихорадочным блеском.

— Потому что смерть — это милосердие. А ты милосердия не заслужила. Ты заслужила наказание. И наказание — это жизнь. Жизнь в четырёх стенах, с мыслями о том, что ты сделала и что потеряла. Это гораздо хуже.

Он подошёл к кровати, и я невольно отпрянула. Но он лишь сел на край, не касаясь меня.

— Я даю тебе выбор, Алерия. Единственный и последний.

— Какой выбор? — я усмехнулась беззвучно. — Между виселицей и пожизненным заключением?

— Между правдой и удобной ложью, — сказал он тихо. — Ты можешь остаться здесь. Ненавидеть меня. Мечтать о мести. Жить этой болью и гневом. Или… — он замолчал, как будто слова давались ему с трудом. — Или ты можешь выслушать меня. Всю правду. Не ту, что тебе рассказал Лиран. Не ту, что ты вычитала в договоре. А настоящую. И после этого… после этого решить, что делать.

Я смотрела на него, пытаясь понять, в чём подвох. Его лицо было серьёзным. В нём не было насмешки, не было триумфа. Была только усталость и какая-то глубокая, затаённая боль.

— А что изменится? — спросила я. — Правда сделает твой обман менее отвратительным?

— Нет, — он покачал головой. — Но она может изменить причину. И причину… иногда это всё.

Он ждал. Минуту. Две. Огонь в камине потрескивал. Где-то за окном завывал ветер.

— Говори, — наконец выдохнула я. Что мне терять? Кроме последних остатков рассудка.

Он глубоко вдохнул, как будто готовясь к прыжку в бездну.

— Договор с твоим отцом… он существует. И он именно такой, каким ты его видела. Я получаю руду, он получает право копать, а ты… ты была частью сделки. Но не так, как ты думаешь.

Он встал и начал медленно ходить по комнате.

— Сердце Леса умирает. Это правда. Но не из-за шахт твоего отца. Шахты — симптом, а не причина. Причина… древнее. Темнее. Есть сила, старая как сами горы, которая просыпается. Она питается жизненной силой земли, и шахты, проникая так глубоко, стали для неё… капиллярами. Она использует их, чтобы высасывать энергию Сердца. Я знал об этом. Я пытался найти способ остановить это. И та руда… она нужна была не для личной магической работы. Она нужна была для создания щита. Огромного, сложного заклинания, которое могло бы изолировать Сердце Леса от этой тёмной силы.

Он остановился и посмотрел на меня.

— Но ресурсы были огромны. Больше, чем могла позволить себе даже моя казна. И тогда… тогда твой отец сам вышел на меня. Он предложил сделку. Руду в обмен на право эксплуатировать самые богатые жилы. Я знал, какой ущерб это нанесёт. Но я видел только один выбор: позволить тёмной силе поглотить Сердце и погубить весь мой народ… или принести в жертву часть земли и… тебя.

— Меня? — я не поняла.

— Твой отец знал о моей… репутации. О том, что у меня были человеческие любовницы в прошлом. Он предложил тебя как «дополнительный стимул», как знак «особого доверия». Он сказал, что ты умна, красива и… послушна. Что ты станешь идеальной наложницей, которая не будет задавать лишних вопросов. Я согласился. Не потому, что хотел тебя. Потому что не видел другого выхода. Ты была частью цены, которую я должен был заплатить за шанс спасти свой народ.

Он снова сел на кровать, и теперь его глаза были полны той самой муки, которую я видела в лесу.

— Но потом я встретил тебя. И всё пошло не по плану. Ты не была послушной. Ты не молчала. Ты сражалась. Ты горела. И ты… ты увидела меня. Не Лорда. А человека под ним. И я… я позволил тебе увидеть. Потому что это было невозможно скрыть. Потому что я сам начал забывать, где заканчивается игра и начинается… правда.

Он провёл рукой по лицу.

— Лиран знал о договоре. Но он не знал о тёмной силе. Он думал, что я просто продаю интересы эльфов за богатство. И он использовал тебя, чтобы подорвать мою власть. Он дал тебе ту информацию, которая заставит тебя ненавидеть меня больше всего. И он преуспел.

— А тёмная сила? — спросила я, чувствуя, как мир снова начинает качаться под ногами. — Она реальна?

— Подойди к окну, — сказал он.

Я нехотя выбралась из-под одеяла (на мне было простое льняное платье, которое кто-то успел надеть на меня) и подошла к узкому окну. Он встал рядом. Внизу, далеко на севере, за грядами гор, небо было не чёрным, а багрово-лиловым. И там, среди этого неестественного свечения, иногда пробегали тени, слишком большие и быстрые для облаков.

— Это оно. Оно просыпается. С каждым днём всё больше. Мой щит почти готов. Но теперь… теперь у меня нет руды, чтобы его закончить. Твой отец, узнав о твоём побеге и о том, что договор раскрыт, разорвал все соглашения. Он отозвал своих людей и пригрозил войной, если я попытаюсь возобновить добычу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я обернулась к нему.

— Значит, ты проиграл. Всё, что ты делал… всё это было напрасно.

— Не всё, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то невыносимо нежное и горькое одновременно. — Я приобрёл тебя. И потерял тебя. И это… это оказалось самой высокой ценой из всех.

Мы стояли молча. Правда висела в воздухе между нами, тяжёлая и сложная. Он не был невинной жертвой. Он был расчётливым правителем, принявшим ужасное решение. Но он не был и тем монстром, каким я его представляла. Он был чем-то посередине. Таким же разбитым и запутавшимся, как и я.

— И что теперь? — спросила я тихо.

— Теперь — выбор. Твой. — Он сделал шаг ко мне. — Ты можешь остаться здесь, в этой башне, с этой правдой. Я не буду тебя трогать. Ты будешь в безопасности, пока не решишь, что делать дальше. Можешь попытаться сбежать снова. Можешь потребовать, чтобы я отправил тебя к отцу. Или… — его голос дрогнул, — или ты можешь остаться со мной. Не как пленница. Не как часть сделки. Как… как та, кто решает остаться. Несмотря ни на что.

Он протянул руку, не касаясь меня, просто предлагая.

— Но знай: если ты останешься, будет больно. Будут враги, будет опасность, будет эта тёмная сила, которая, возможно, поглотит нас всех. И будет я. Со всей своей тяжестью, со всеми ошибками, со всей этой невыносимой сложностью. Выбирай, Алерия. Тюрьму ненависти… или свободу выбора, полную неизвестности и боли.

Я смотрела на его руку. На его лицо, которое было открытой книгой страданий, надежды и страха. Всё во мне кричало, что нужно бежать. Что это ловушка. Что он снова обманывает. Но что-то другое, более глубинное, шептало, что та боль, которую я чувствовала в лесу, когда он взял меня, была не только от ненависти. Это была боль от разрыва. От того, что связь, которую я так отчаянно пыталась отрицать, была реальной. И что, возможно, он был прав. Мы были связаны. И, возможно, единственный способ выжить — не разрывать эту связь, а принять её. Со всей её уродливой, болезненной правдой.

Я не взяла его руку. Я сделала шаг вперёд и прижалась к нему. Просто прижалась лбом к его груди. Он замер, а потом его руки медленно, почти нерешительно обняли меня. И тогда что-то в нём сломалось. Он издал тихий, сдавленный звук, похожий на стон, и прижал меня к себе так крепко, что стало больно. Но это была хорошая боль. Боль живого.

— Я ненавижу тебя, — прошептала я в ткань его рубашки.

— Знаю, — он прошептал в ответ, его губы коснулись моих волос.

— И я боюсь тебя.

— Я тоже. Боюсь тебя. Боюсь этой силы, которую ты имеешь надо мной.

Мы стояли так, и постепенно объятие из отчаянного стало просто… крепким. Держащим. Он отстранился, чтобы посмотреть на меня, и его глаза были влажными.

— Твой выбор? — спросил он, и в его голосе была уязвимость, которую я никогда раньше не слышала.

Я не сказала «да». Я не сказала «остаюсь». Я поднялась на цыпочки и поцеловала его. Это был не поцелуй страсти или прощения. Это был поцелуй выбора. Грязного, сложного, опасного выбора. Он ответил мне с такой благодарностью и такой жадностью, что у меня перехватило дыхание.

Он поднял меня на руки и понёс к кровати. Но на этот раз он положил меня не как трофей, а как что-то драгоценное. Он смотрел на меня, пока раздевал, и его руки дрожали. Когда мы оба оказались обнажёнными, он просто лежал рядом, касаясь меня, как будто проверяя, реальна ли я.

— Я не буду просить прощения, — сказал он тихо. — Потому что я не заслужил его. Но я обещаю… я обещаю, что отныне между нами будет только правда. Какой бы уродливой она ни была.

Он начал целовать меня. Медленно, с невероятной нежностью, исследуя каждый дюйм моей кожи, как будто впервые. Его губы касались шрамов — старых и новых, в том числе свежей царапины на бедре. Он целовал их, как будто пытаясь исцелить. Его руки гладили меня, не требуя, а просто давая ощущение.

Я отвечала ему. Сначала осторожно, потом всё смелее. Мои пальцы скользили по его спине, ощущая шрамы под кожей — свидетельства его долгой, трудной жизни. Мы не говорили. Мы просто чувствовали. После лжи, после предательства, после всей этой грязи… это прикосновение было очищением.

Он вошёл в меня, когда мы оба были готовы — не только физически, но и эмоционально. Это было медленное, глубокое соединение, лишённое прежней животной ярости или театральной страсти. Это было принятие. Принятие друг друга со всеми тёмными углами, шрамами и страхами.

Мы двигались в унисон, и это был самый медленный, самый пронзительный секс в моей жизни. Каждое движение было наполнено смыслом, каждое касание — обещанием. Он смотрел мне в глаза, и я не отводила взгляд. Мы видели друг друга. По-настоящему. Впервые.

Когда оргазм приблизился, он не торопил его. Он просто держал меня, двигался внутри меня, и его губы шептали что-то на эльфийском — может, молитву, может, клятву. А потом волна накрыла нас одновременно, тихо, глубоко, без криков, только с прерывистыми вздохами и слёзами, которые текли по моим вискам.

Он не выходил сразу. Он остался внутри, обняв меня, и мы лежали так, слушая, как бьются наши сердца, постепенно успокаиваясь.

— Завтра, — сказал он наконец, его губы касались моей шеи, — всё начнётся снова. Враги, советы, тёмная сила… всё. Но теперь… теперь мы будем смотреть на это вместе.

— Вместе, — прошептала я, и это слово, такое простое, было самым трудным и самым правильным, что я произнесла за всё это время.

Он уснул первым, его дыхание стало ровным, а рука, лежавшая на моём животе, расслабилась. Я лежала без сна, глядя в потолок, и думала о выборе. Я выбрала не его. Я выбрала нас. Эту странную, непредсказуемую, болезненную «нас», которая только что родилась из пепла лжи и предательства. Это был не happy end. Это было начало чего-то нового. И чего-то безумно опасного.

Но впервые за долгое время я не чувствовала себя в клетке. Я чувствовала себя на краю пропасти, держащей за руку того, кто толкнул меня туда, но теперь готового прыгнуть вместе со мной. И, возможно, это и была настоящая свобода. Свобода выбирать, с кем падать. И во что верить. Даже если это вера в то, что твой палач может стать твоим единственным спасителем. Или наоборот.

Глава 16: Союзники

Утро после выбора было странным. Я проснулась оттого, что он уже не лежал рядом, а сидел на краю кровати, одетый в простые штаны и рубашку, и смотрел на меня. В его глазах не было утренней нежности или собственнического удовлетворения. Была сосредоточенность. И… неуверенность.

— Мы начинаем сегодня, — сказал он без предисловий. — Если ты всё ещё… если твой выбор остаётся в силе.

Я села, натягивая на себя простыню. Солнечный свет, пробивавшийся через решётку окна, казался слишком ярким для нового мира, который только что родился из крови и слёз.

— Я сказала, что остаюсь.

— Слова — это одно. Готовность действовать — другое. — Он встал и подошёл к небольшому сундуку у стены. Открыл его и достал оттуда… моё старое платье. То самое, зелёное, с серебряной вышивкой. Оно было постирано и отглажено. Рядом лежало ожерелье — его знак. — Оденься. Мы идём на Военный Совет.

Я замерла. Военный Совет? Туда, где сидели его генералы, где решались судьбы армий? Туда, где всего несколько дней назад его офицер требовал моей головы?

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Если мы союзники, то ты должна знать всё. Видеть всё. И они должны видеть тебя рядом со мной. Не как пленницу. Как часть команды.

Это было испытание. И для меня, и для них. Я медленно надела платье. Оно пахло травами и чистотой. Когда я надела ожерелье, оно снова легло на грудь с привычной тяжестью, но теперь эта тяжесть была иной — не цепью, а доспехами.

Он подошёл и застегнул пряжку ожерелья сзади, его пальцы коснулись моей шеи.

— Не бойся. Я буду рядом.

Зал Военного Совета был куда менее роскошным, чем тронный. Длинный стол из тёмного дерева, карты, разложенные повсюду, и суровые лица эльфов в практичных доспехах. Их было человек десять. Когда мы вошли, все разговоры смолкли. Десять пар глаз уставились на меня с нескрываемым удивлением, недоверием и, в некоторых случаях, откровенной враждебностью. Особенно жёстко смотрел тот самый Галандор, которого Кэлан отправил на дальний пост. Видимо, его вернули.

Кэлан провёл меня к столу и указал на стул справа от своего во главе. Не почётное место гостя, а место заместителя. Я села, стараясь держать спину прямо, а лицо — непроницаемым. Он остался стоять.

— Вы все знаете леди Алерию, — начал он, и его голос, привычно властный, заполнил зал. — Отныне она будет присутствовать на всех советах, касающихся обороны и угрозы с севера. Она обладает информацией и… уникальной перспективой, которая может быть полезна. Любые приказы, отданные ею, будут иметь тот же вес, что и мои. Это не обсуждается.

В зале повисло гробовое молчание. Потом поднялся один из старших командиров, седовласый эльф по имени Тэрон.

— Мой лорд, с величайшим уважением… но она человек. И дочь того самого короля, который только что разорвал договор и угрожает нам войной. Как мы можем доверять ей наши планы?

Кэлан не моргнул.

— Она осталась здесь, когда могла бежать. Или потребовать, чтобы её отправили обратно. Она выбрала нас. И я выбрал доверять ей. Если этого недостаточно для вас, то ваша преданность мне тоже под вопросом.

Это был жёсткий ультиматум. Тэрон покраснел, но сел, склонив голову. Галандор не выдержал.

— А как насчёт её «уникальной перспективы»? Она что, будет советовать нам, как воевать с её же отцом?

Все взгляды устремились на меня. Кэлан тоже посмотрел, но не сказал ни слова. Он ждал. Это была часть испытания.

Я медленно встала. Мои колени дрожали, но голос, к моему удивлению, звучал ровно.

— Мой отец предал меня, продав вашему лорду. Он предал и ваш народ, разорвав договор в момент кризиса. У меня нет к нему лояльности. Есть только знание. Я знаю, как думают люди. Знаю их тактику, их слабости, их гордость. И я знаю, что сейчас они не готовы к полномасштабной войне. Они рассчитывают на то, что вы ослаблены угрозой с севера. Их первым шагом будут не открытые атаки, а диверсии. Поджоги складов, отравление источников, наём рейдеров из горных племён, чтобы ударить вам в спину.

Я сделала паузу, оглядывая лица. Некоторые всё ещё смотрели с недоверием, но в глазах других появился интерес.

— И, — добавила я, глядя прямо на Галандора, — я знаю, где находятся их самые уязвимые точки снабжения. Потому что я изучала карты и договоры не для того, чтобы вязать носки, а чтобы понять, как защитить свой народ. Теперь этот народ — вы. Если вы примете это.

Я села. В зале снова воцарилась тишина, но теперь она была задумчивой. Кэлан кивнул, почти незаметно, и начал говорить о текущей ситуации с тёмной силой. Он показывал карты, где багровое свечение с севера продвинулось ещё на несколько миль. Говорил о странных созданиях, замеченных на окраинах — искажённых тварях, которые когда-то были зверями леса.

Совещание длилось два часа. Я в основном молчала, слушала, впитывала информацию. Когда оно закончилось, и командиры стали расходиться, Кэлан остановил Тэрона.

— Останься. И ты, Галандор.

Когда зал опустел, он повернулся к нам.

— Леди Алерия будет координировать разведку на южных границах, касающуюся действий Людена. Тэрон, ты обеспечишь её всеми необходимыми ресурсами и людьми. Галандор, ты будешь её непосредственным подчинённым в этом вопросе.

Галандор побледнел.

— Мой лорд, я…

— Это не предложение, — холодно оборвал его Кэлан. — Это приказ. Ты доказал свою храбрость. Теперь докажи свою преданность, выполняя приказы, даже если они исходят от того, кого ты презираешь. Или я найду для тебя пост ещё дальше. Настолько дальний, что оттуда не вернутся.

Галандор сглотнул и кивнул, не в силах вымолвить слово. Тэрон же смерил меня оценивающим взглядом и слегка склонил голову — не как лорду, а как коллеге, которую пока стоит проверить.

Когда они ушли, Кэлан тяжело опустился в кресло и провёл рукой по лицу.

— Первый шаг сделан. Дальше будет только сложнее.

— Ты отдал мне Галандора, чтобы унизить его? — спросила я.

— Нет. Чтобы дать ему шанс. И чтобы дать тебе возможность либо завоевать его уважение, либо сломать его. Всё в твоих руках.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Весь день я провела, погружаясь в работу. Тэрон, хоть и недоверчивый, оказался профессионалом. Он предоставил мне отчёты разведки, карты, списки агентов. Я сидела в маленьком кабинете, выделенном мне рядом с залом Совета, и изучала документы. Мир стратегии и шпионажа был знаком мне — отец заставлял учиться, но применять эти знания против своего же народа… это оставляло горький привкус. Но я вспоминала лицо отца на том договоре. И привкус становился ещё горче, но уже от решимости.

Галандор явился ближе к вечеру. Он стоял в дверях, его поза была скованной.

— Леди Алерия. Я к вашим услугам. — Слова были правильными, но тон выдавал внутреннюю борьбу.

— Войди. Закрой дверь.

Он повиновался. Я отложила перо.

— Ты ненавидишь меня. Это понятно. Но сейчас на кону стоит не моя репутация или твоя гордость. На кону — жизни твоих людей. Тёмная сила с севера реальна. И пока мы выясняем отношения, мой отец может ударить вам в спину. Я не прошу доверия. Я прошу профессионализма. Можешь ли ты дать его?

Он смотрел на меня несколько секунд, его молодое, честное лицо было искажено конфликтом.

— Я служу Верховному Лорду, — наконец сказал он. — И если он приказал мне слушать вас… я буду слушать. Но если ваши приказы поставят под угрозу эльфов…

— Тогда ты имеешь право оспорить их. При нём. Но не саботировать. Договорились?

Он кивнул, неохотно. Это было начало.

Когда я вернулась в наши покои (он перевёл меня обратно из башни, в комнаты, смежные с его собственными), было уже поздно. Я была mentally истощена. Кэлан сидел у камина, в руке у него был кубок с вином, но он не пил. Просто смотрел в огонь.

— Как первый день в роли генерала? — спросил он, не оборачиваясь.

— Убийственный. Тэрон смотрит на меня как на необходимую занозу. Галандор — как на личное оскорбление.

— Это лучше, чем я ожидал. — Он повернулся, и в его глазах я увидела усталую нежность. — Ты справилась. Блестяще.

Он протянул руку, и я подошла, взяла её. Он потянул меня к себе, усадив на колени перед камином. Его руки обняли меня, и я почувствовала, как напряжение дня медленно начинает уходить.

— Сегодня ты увидела мир моими глазами, — прошептал он мне на ухо. — Бремя решений. Недоверие подчинённых. Постоянный груз ответственности. Теперь ты понимаешь?

— Понимаю, — кивнула я, прижимаясь к его груди. — И мне жаль, что я добавила тебе этого груза.

— Ты не добавила. Ты разделила его. Это… незнакомое чувство. Но приятное.

Он начал расстёгивать застёжки на моём платье, его движения были медленными, почти ленивыми.

— Сегодня… сегодня не будет политики. Не будет врагов. Только ты и я. И благодарность.

Он снял с меня платье, затем свою рубашку. Мы остались в полумраке, освещённые только огнём. Он не торопился. Он уложил меня на мягкий ковёр перед камином и просто лежал рядом, касаясь, целуя, вдыхая мой запах. Его губы скользили по моим плечам, по ключицам, спускались к груди. Он взял сосок в рот, и нежное, влажное тепло его языка заставило меня выгнуться с тихим стоном.

— Ты была такой сильной сегодня, — бормотал он между поцелуями. — Такой уверенной. Видеть тебя там, за тем столом… это зажгло во мне огонь, который не имеет ничего общего с политикой.

Его рука скользнула вниз по моему животу, пальцы нашли пояс моих панталон и развязали его. Ткань уступила, и его пальцы коснулись самой чувствительной кожи. Я вздрогнула, и он застонал в ответ.

— Вся эта ярость, вся эта решимость… а здесь ты всё такая же мягкая, такая же отзывчивая, — прошептал он, и его пальцы начали осторожные, круговые движения. — Это сводит с ума.

Он опустился ниже, его губы поцеловали мой живот, затем опустились ещё, целуя внутреннюю поверхность бёдер. Его дыхание было горячим на моей коже. Когда его язык коснулся меня там, я вскрикнула, вцепившись пальцами в ковёр. Он не торопился, изучая каждую реакцию, находя самые чувствительные места, заставляя меня извиваться и стонать. Это было не просто прелюдия. Это было поклонение. Благодарность за то, что я осталась. За то, что сражаюсь.

— Кэлан… я не могу… — лепетала я, когда волны наслаждения стали слишком интенсивными.

— Можешь, — прошептал он, поднимаясь. Его лицо в свете огня было серьёзным. — Для меня. Пожалуйста.

Он вошёл в меня, когда я уже была на грани. Медленно, давая каждому дюйму почувствовать каждую складку. Мы оба замерли на мгновение, связанные не только телами, но и этим новым, хрупким доверием. Потом он начал двигаться. Ритм был глубоким, размеренным, полным невероятной нежности. Он смотрел мне в глаза, и я видела в них не страсть хищника, а что-то более глубокое — признательность, уважение, и ту самую связь, о которой он говорил.

Мы двигались вместе, и это было не битвой за доминирование, а танцем. Танцем двух людей, которые наконец-то нашли общий язык после стольких лжи и боли. Его руки держали меня, но не сковывали. Его губы ловили мои стоны, но не заглушали их. Каждое движение было обещанием: «Я здесь. Мы вместе».

Оргазм подкрался незаметно, не как взрыв, а как восход солнца — постепенно, неумолимо, заполняя всё тёплым, золотым светом. Я закричала тихо, выгибаясь, чувствуя, как всё внутри сжимается в бесконечной пульсации. Он последовал за мной почти сразу, издав низкий, сдавленный стон и замирая во мне, наполняя теплом.

Он не выходил сразу. Он лежал на мне, тяжёлый и тёплый, его дыхание постепенно выравнивалось. Потом перевернулся на бок, унося меня с собой, и мы лежали, сплетённые, перед угасающим огнём.

— Завтра будет труднее, — сказал он наконец, его губы касались моего виска. — Лиран и Илдерия не простят тебе сегодняшнего. Они будут копать.

— Пусть копают, — прошептала я. — У нас есть что защищать.

Он обнял меня крепче.

— Да. У нас есть.

Глава 17: Битва и Клятва

Кризис наступил внезапно, как удар грома в ясном небе. На рассвете ворвался гонец, покрытый пылью и кровью, с вестью о том, что передовые заставы на северном рубеже пали. Не просто были отброшены — они были стёрты с лица земли. Те самые искажённые твари, о которых докладывали, теперь двигались сплошной стеной, пожирая магию и жизнь на своём пути. И они направлялись прямо к Сердцу Леса.

Великий Зал дворца, обычно полный сдержанного величия, гудел, как потревоженный улей. Командиры кричали, предлагая противоречивые планы. Лиран настаивал на полном отводе всех сил к столице, чтобы «защитить самое ценное». Тэрон рвал на себе седые волосы, требуя немедленного контрудара всеми наличными силами. Галандор, бледный, но собранный, стоял у карты, указывая на узкое горное ущелье — единственное место, где можно было задержать врага до подхода основных сил.

Кэлан стоял на возвышении, его лицо было каменной маской. Он слушал, но взгляд его был устремлён куда-то внутрь себя, будто он взвешивал не предложения, а саму судьбу. Я стояла рядом, в полном боевом облачении, которое мне выдали утром — лёгкий, но прочный кожаный доспех эльфийского образца, поверх которого было накинуто плащ-накидка цвета охры. На поясе висел не церемониальный кинжал, а настоящий боевой клинок, и лук за спиной. Я была готова. И я видела, как на меня косятся — не только с ненавистью, но и с вопросом: «А она-то что здесь делает?»

— Молчание! — голос Кэлана разрезал гул, как меч. Все замолчали. — Отступление к столице оставит Сердце Леса без защиты. Враги его поглотят за день. Контрудар всеми силами оставит наши тылы открытыми для удара людей с юга.

Он сделал паузу, и его золотые глаза нашли меня в толпе.

— Алерия. Что скажешь?

Все взгляды устремились на меня. Лиран фыркнул. Я сделала шаг вперёд, к карте, и ткнула пальцем в то самое ущелье, на которое указывал Галандор.

— Здесь. Но не просто задержка. Здесь — уничтожение.

— Уничтожение? — переспросил Тэрон. — Их тысячи! И они сильны магией тьмы!

— Значит, нужно лишить их этой силы, — сказала я, глядя на Кэлана. — Ты говорил, что они питаются жизненной силой земли. А что, если создать «вакуум»? Взрывом чистой, неискажённой магии? Такой, который сожжёт всё в радиусе, но и перекроет им «пищу»?

Кэлан замер. В его глазах вспыхнула искра понимания, а затем — холодный, расчётливый огонь.

— Ритуальное заклинание Астрального Огня, — прошептал он. — Оно есть в древних свитках. Но для него нужны невероятные затраты энергии и… якорь. Живой якорь в эпицентре, чтобы сфокусировать взрыв. Тот, кто им станет… — он посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнула тень ужаса.

— Умрёт, — закончила я за него. В зале стало тихо. — Но если это остановит волну и спасёт Сердце… это приемлемая цена. Я пойду.

— Нет! — это вырвалось у него не как приказ лорда, а как крик человека. — Это безумие!

— Это единственный шанс, — парировала я, не отводя глаз. — И кто, как не я? Я не эльф. Моя жизнь коротка и так. И… и у меня нет больше ничего, кроме этого. Кроме тебя. И если мой выбор — отдать жизнь за то, чтобы ты и твой народ жили… то это мой выбор. Как ты и хотел.

Мы смотрели друг на друга через зал, и между нами пронёсся целый вихрь немых слов, боли, обещаний. Он видел, что я не отступлю. И я видела, как в нём борются правитель и человек. Правитель победил. Он кивнул, один раз, резко.

— Хорошо. Галандор, Тэрон — собирайте всех, кто может держать оружие. Держите ущелье любой ценой, пока мы готовим ритуал. Лиран… — он повернулся к своему старому врагу, — ты отвечаешь за защиту дворца и… за отход, если всё пойдёт не так.

Лиран, к своему удивлению, кивнул без возражений. Даже он понимал серьёзность момента.

Всё завертелось с бешеной скоростью. Через час мы уже летели на крылатых ишках (странных, похожих на орлов существах) к северному рубежу. Ветер бил в лицо, вырывая слёзы из глаз. Кэлан сидел впереди, его спина была напряжённой. Я обнимала его за талию, прижимаясь щекой к его плащу, и думала, что, возможно, это в последний раз.

Ущелье, когда мы достигли его, было похоже на врата в ад. Внизу, на равнине перед узким проходом, кипела битва. Эльфийские воины, сияющие в своих доспехах, сходились с чудовищными созданиями из тьмы — сплавленными из тени, костей и гниющей плоти. Воздух дрожал от криков, звонкого лязга стали и низкого, животного рычания тварей. Запах крови, гари и чего-то кислого, разлагающегося, резал ноздри.

Мы приземлились на утёсе над ущельем, где уже суетились маги-ритуалисты, вычерчивая на камне сложнейшие символы. Кэлан соскочил с ишака и схватил меня за плечи.

— Ещё есть время передумать. Я могу найти другого…

— Нет времени, — перебила я. — И нет другого, кому ты мог бы доверить это. Ты сам сказал — мы связаны. Используй эту связь. Сфокусируй через неё всю свою силу. И покончим с этим.

Он сжал мои плечи так, что стало больно, потом резко притянул к себе и поцеловал. Это был поцелуй прощания, отчаяния и такой безумной, всепоглощающей страсти, что мир вокруг поплыл. Потом он отстранился, его глаза были влажными.

— Если ты умрёшь… я снесу эти горы до основания. Я найду того, кто стоит за этой тьмой, и я уничтожу его. Даже если на это уйдёт вечность.

— Обещай, что будешь жить, — прошептала я. — Обещай, что спасёшь их.

— Обещаю.

Он развернулся и закричал магам: «Начинайте!»

Меня поставили в центр круга из рун. Камни под ногами начали светиться, отливая холодным синим светом. Маги запели на древнем, гортанном языке, и воздух зарядился статикой. Кэлан встал напротив меня, по другую сторону круга, и поднял руки. Из его ладоней полился поток золотого света, такой яркий и плотный, что было больно смотреть. Свет потянулся ко мне, обвил, как лоза, вошёл в меня через кожу, через дыхание, через самую душу. Это было невыносимо. Я чувствовала, как каждая клетка моего тела наполняется нечеловеческой силой, расширяется, готовая разорваться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Внизу, в ущелье, битва достигала пика. Твари прорвали левый фланг. Я видела, как Галандор, окровавленный, но не сломленный, встал во главе горстки воинов и пошёл в контратаку с криком: «За Сияющие Леса!». Это был красивый, обречённый жест.

— Сейчас! — закричал главный маг.

Кэлан встретился со мной взглядом. В его глазах было всё: боль, любовь, гордость, ужас. Он кивнул.

Я закрыла глаза и представила не взрыв, а вспышку. Такую яркую, что она сожжёт всю тьму. Я представила его лицо. И выпустила всё.

Мир взорвался белым светом.

Не было звука. Не было боли. Было только всепоглощающее сияние, которое вырвалось из меня и понеслось вниз, в ущелье, как волна. Оно смыло тварей, коснувшись их, они рассыпались в пепел с тихим шипением. Оно коснулось земли — и почва, тронутая разложением, на мгновение вспыхнула чистым, зелёным светом новой жизни, а затем снова потемнела, но уже без того ядовитого оттенка.

А потом свет ударил в меня обратной волной.

Я почувствовала, как что-то рвётся внутри. Как будто все нити, связывающие душу с телом, оборвались разом. Я упала на колени, но не на камни — меня подхватили чьи-то руки. Кэлан. Он кричал что-то, но я не слышала. Я видела только его лицо, искажённое ужасом, и губы, складывающиеся в слово «Нет!».

Потом тьма.

***

Я очнулась от ощущения движения. Меня несли. И от боли — всепоглощающей, разлитой по всему телу, как будто меня разобрали на молекулы и собрали заново, но неправильно. Я открыла глаза. Было темно. Мы были в пещере. В нашей пещере, у подземного источника. Он нёс меня к воде.

— Живи, — бормотал он сквозь зубы, его лицо было мокрым — от пота или слёз, я не знала. — Держись, проклятая женщина. Ты не имеешь права уйти. Не после всего.

Он опустил меня в воду. Прохладная, живительная влага обняла моё пылающее тело. Он держал меня на плаву, одной рукой поддерживая за голову, а другой водил по моей коже, будто пытаясь ощутить жизнь под ней.

— Ритуал… — прошептала я, и голос мой был чужим, хриплым.

— Сработал. Волна остановлена. Твари уничтожены. Сердце Леса в безопасности. Ты… ты всё сделала.

Он говорил, но его голос дрожал. Он вытащил меня из воды, завернул в что-то мягкое и уложил на плоский камень у источника. Потом опустился рядом на колени и просто смотрел на меня, его руки дрожали, касаясь моего лица.

— Я думал, ты умерла. Когда свет погас… ты была холодной, бездыханной…

— Я… я, наверное, и была, — я попыталась улыбнуться, но получилась гримаса. — Но, видимо, я слишком упряма, чтобы умирать, когда от меня что-то зависит.

Он издал что-то среднее между смешком и рыданием и прижался лбом к моей груди, слушая сердцебиение.

— Никогда больше. Никогда не проси меня отправить тебя на смерть.

— Обещаю, — прошептала я, проводя пальцами по его волосам. Они были влажными. — Только если это будет абсолютно необходимо.

Он поднял голову, и в его глазах бушевала буря. Боль, облегчение, и что-то дикое, первобытное.

— Ты отдала всё. Теперь моя очередь.

Он сорвал с меня мокрую ткань и начал целовать. Не как любовник, а как голодный зверь, нашедший свою добычу живой. Его губы, его язык, его зубы — всё требовало подтверждения, что я здесь, что я жива, что я его. Я отвечала ему с той же яростью, впиваясь ногтями в его спину, кусая его губы, пока не почувствовала вкус крови.

Он вошёл в меня прямо там, на камне, не спрашивая, не готовя. Это было не соитие, а утверждение. Жесткое, глубокое, неумолимое. Каждый толчок был клятвой: «Ты жива. Ты моя. Я не отпущу». Боль от его вторжения смешалась с болью от ритуала и превратилась в какое-то новое, ослепительное ощущение бытия. Я кричала, но не от боли, а от этого дикого, животного подтверждения жизни.

Он двигался с такой силой, что камень под нами, казалось, дрожал. Его руки держали мои бёдра так крепко, что наутро останутся синяки. Он не закрывал глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде было всё: благодарность за жизнь, ярость за риск, и та самая всепоглощающая связь, которую не мог разорвать даже взрыв магии.

Когда я почувствовала, как внутри всё сжимается, как волна нового, чистого наслаждения поднимается из самых глубин, он наклонился и прошептал мне на ухо:

— Кончай. Кончай для меня. Дай мне почувствовать, что ты живая. Вся.

Его слова стали спусковым крючком. Оргазм вырвался из меня с тихим, разбитым криком. Это было не излияние, а освобождение. От страха, от боли, от близости смерти. Я чувствовала, как всё внутри сжимается в серии бесконечных, исцеляющих спазмов, и он последовал за мной, издав низкий, сдавленный рёв и изливаясь в меня потоком горячего, живого семени.

Мы замерли, сплетённые, тяжело дыша. Потом он осторожно вышел из меня, лёг рядом и притянул к себе, прикрыв своим телом, как будто боялся, что меня снова попытаются отнять.

— Я видел, как ты умираешь, — прошептал он в темноту. — И это было хуже, чем тысяча поражений. Хуже, чем падение Сердца. Я понял… я понял, что без тебя всё это — трон, власть, вечность — просто пыль. Бессмысленная, холодная пыль.

Я повернулась к нему, касаясь его щеки.

— Ты же обещал жить. Для них.

— Я буду жить. Но теперь… теперь я буду жить для тебя. Пока ты здесь. А если тебя не станет… — он не договорил, но в его голосе прозвучала такая ледяная решимость, что стало страшно.

Мы лежали молча, слушая, как капает вода в пещере. Боль от ритуала медпенно отступала, сменяясь глубокой, костной усталостью и странным, мирным опустошением.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь мы возвращаемся героями, — сказал он, и в его голосе снова появились знакомые, властные нотки. — Ты спасла Сияющие Леса. Никто не посмеет сказать против тебя ни слова. А потом… потом мы найдём того, кто стоит за этой тёмной силой. И уничтожим его. Вместе.

«Вместе». Это слово звучало уже не как угроза или ловушка, а как обещание. Как клятва, скреплённая кровью, магией и этой дикой, животной близостью на камне у подземного источника.

Он помог мне одеться (моя одежда была разорвана, пришлось накинуть его плащ) и понёс меня обратно к выходу из пещеры. На пороге он остановился и обернулся, глядя на тёмные воды.

— Это место… оно стало нашим. По-настоящему. Здесь ты умерла и родилась заново. Для меня.

Он вышел в ночь, неся меня на руках, и я знала, что всё изменилось. Я была больше не заложницей, не наложницей, не даже союзницей. Я была частью его. Такой же, как его воля, его магия, его ярость. И он был частью меня. Со всеми своими тёмными углами, своей тяжестью и своей безумной, всепоглощающей преданностью.

Впереди были враги, интриги, война. Но сейчас, прижавшись к его груди и слушая ровный стук его сердца, я чувствовала только одно: какой бы выбор я ни сделала в тот день в башне — это был правильный выбор. Потому что иногда единственный способ выжить в битве — это найти того, кто будет сражаться за тебя спиной к спине. Даже если этот кто-то — сам дьявол, в которого ты влюбилась.

Глава 18: Моя

Возвращение во дворец было триумфальным, но триумф этот был окрашен в тёмные, почти похоронные тона. Крылатые ишаки опустились на главную площадь перед рассветом, и первое, что мы увидели, — это ряды эльфийских воинов, стоящих в молчаливом карауле. Не для приветствия. Для прощания. Они думали, что мы несём тело. Меня, завёрнутую в плащ Кэлана, несли на руках, и я была слишком слаба, чтобы идти.

Но когда Кэлан ступил на брусчатку и поднял голову, его голос, усиленный магией, прорвался сквозь утреннюю тишину:

— Леса спасены! Волна тьмы разбита! И та, благодаря кому это случилось, — жива!

Он развернул плащ, открыв моё лицо. В толпе пронёсся сдержанный, но мощный вздох — смесь облегчения, изумления и… чего-то нового. Уважения? Возможно.

Меня отнесли в покои, где уже ждали целители. Они осмотрели меня, покачали головами в изумлении — энергетические ожоги от ритуала должны были быть смертельными, но я дышала, сердце билось. «Сила связи», — бормотали они на своём языке, бросая на Кэлана почтительные взгляды.

Целый день я провела в полудрёме, отходя от шока. Кэлан появлялся лишь ненадолго — чтобы сменить компресс, дать выпить какого-то горького отвара, или просто посидеть рядом, держа мою руку в своей. Его присутствие было тихим, но неотступным. Как будто он боялся, что если отойдёт, я снова исчезну.

К вечеру ко мне заглянули «гости». Первым был Галандор. Он вошёл, скованно поклонился, и я увидела на его лице не прежнюю ненависть, а неловкое, суровое уважение.

— Вы держали слово, леди, — сказал он коротко. — Выстояли там, где многие пали бы. Мои люди… они благодарят вас. И я тоже.

За ним пришёл Тэрон. Старый воин принёс небольшой свёрток — в нём был простой, но искусно сделанный браслет из тёмного дерева и серебра, традиционный эльфийский оберег для воина, вернувшегося с поля боя.

— Носите на здоровье, — сказал он, и в его голосе звучала не просто формальность. — Вы доказали, что достойны стоять среди нас. Даже если вы… другие.

Самым неожиданным был визит Лирана. Он пришёл без предупреждения, его лицо было бледным и напряжённым.

— Я пришёл не извиняться, — начал он резко. — Моя позиция относительно людей неизменна. Но… я признаю храбрость. И жертву. И я вижу, что наш лорд… — он запнулся, подбирая слова, — что он сделал свой выбор. Окончательный. Больше я не буду мешать. Не из уважения к тебе. Из верности ему.

Илдерия не пришла. Но на следующий день мне принесли от неё небольшой флакон с бледно-голубым эликсиром. «Для восстановления сил», — сказала служанка. И добавила, глядя в пол: — Леди Илдерия просила передать, что «долги оплачены». Что бы это ни значило.

Постепенно я начала вставать. Силы возвращались, хоть и медленно. А с ними возвращалось и понимание того, что произошло. Я не просто выжила. Я изменила баланс сил при дворе. Я больше не была чужаком. Я была героем. Со всеми вытекающими последствиями.

Вечером на третий день после возвращения Кэлан пришёл ко мне не один. С ним был пожилой эльф в роскошных, но строгих одеждах — хранитель печатей и закона.

— Алерия, — сказал Кэлан, и в его голосе звучала официальная торжественность. — Ты спасла королевство Сияющих Лесов. По нашим законам, такой подвиг должен быть вознаграждён. Ты можешь просить что угодно. Земли, титул, богатство… всё, что в моей власти дать.

Я посмотрела на него, потом на хранителя печатей.

— А если я попрошу свободы? Полной и безоговорочной? Чтобы уйти куда захочу?

Кэлан не дрогнул, но в его глазах мелькнула тень. Хранитель печатей кивнул.

— По закону — да. Такой дар в пределах власти Верховного Лорда.

Я улыбнулась. Слабо.

— Тогда я прошу… остаться.

Хранитель печатей поднял бровь. Кэлан замер.

— Объясни, — тихо сказал он.

— Я прошу не просто разрешения остаться, — сказала я, глядя прямо в его золотые глаза. — Я прошу места. Настоящего места. Не как награждённой героини, не как любовницы правителя. А как… равной. Как той, чей голос будет иметь вес. Чьи решения будут учитываться. Кто будет не просто стоять рядом с тобой, но и делить с тобой бремя власти. На законных основаниях.

В комнате повисла тишина. Хранитель печатей выглядел шокированным. Кэлан смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря эмоций.

— Ты просишь… со-правления? — наконец произнёс хранитель.

— Я прошу партнёрства, — поправила я. — В том виде, в каком это возможно между эльфом и человеком. Официального. Признанного. Чтобы больше никто не мог назвать меня наложницей или пленницей. Чтобы я была… твоей консортой. В полном смысле этого слова.

Кэлан медленно выдохнул. Он подошёл ко мне, взял мои руки в свои и опустился на одно колено. Хранитель печатей ахнул. Для Верховного Лорда это был беспрецедентный жест.

— Ты уже всё это имеешь, — прошептал Кэлан, глядя снизу вверх. — С того момента, как ты осталась в башне. С того момента, как бросилась в центр ритуала. Но если тебе нужны печати, клятвы и законы… ты их получишь. Все.

Он повернулся к хранителю.

— Составь указ. Отныне Алерия фон Даркель признаётся моей официальной консортой, соправительницей в вопросах, касающихся обороны, внешней политики и отношений с человеческими королевствами. Её слово — моё слово. Её приказы — мои приказы. И да будет это известно всем.

Хранитель, всё ещё бледный, кивнул и, бормоча что-то о «прецеденте» и «вековых устоях», поспешно ретировался.

Когда дверь закрылась, Кэлан поднялся и притянул меня к себе.

— Ты только что совершила государственный переворот, — сказал он, и в его голосе звучала смесь восхищения и ужаса. — Самый мирный и элегантный из всех, что я видел.

— Я просто попросила того, что уже было моим, — ответила я, обвивая его шею руками. — Но теперь у них не будет выбора. Ни у кого.

Он поцеловал меня. Нежно сначала, потом всё страстнее. Его руки скользнули под мою ночную рубашку, ладони легли на мою спину, прижимая ближе.

Он поднял меня на руки и понёс не к кровати, а обратно в нашу пещеру. Но не через тёмные туннели, а через потайную дверь прямо из его покоев, которую он открыл мановением руки. Оказалось, он проложил прямой путь сюда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Подземное озеро сияло в свете сотен светящихся кристаллов, которые он, видимо, приказал установить. Вода переливалась всеми оттенками синего и зелёного. В центре, на небольшом каменном островке, было разложено ложе из мягких шкур и шёлковых подушек.

— Я подготовил это, — признался он, опуская меня на шкуры. — Для нашего… официального празднования.

Он начал раздевать меня медленно, с благоговением, снимая с меня простую рубашку, затем лёгкие штаны. Когда я осталась обнажённой, он отступил на шаг и просто смотрел. Его взгляд был тяжёлым, влажным от эмоций.

— Ты невероятна. Знаешь это? После всего… ты всё равно здесь. Со мной.

Он сбросил с себя одежду. Его тело в свете кристаллов казалось высеченным из мрамора — сильное, израненное, прекрасное. Он подошёл и опустился передо мной на колени, его руки легли на мои бёдра.

— Сегодня я буду служить тебе, — прошептал он. — Ты отдала всё для меня, для моего народа. Теперь позволь мне отдать всё тебе.

Он наклонился, и его губы коснулись моего живота, оставляя горячие, влажные поцелуи. Его язык вычерчивал узоры на коже, спускаясь всё ниже. Когда он достиг лобка, он замер, вдыхая мой запах.

— Моя, — прошептал он, и это было не заявление, а молитва. — Навсегда моя.

Затем его язык коснулся самой чувствительной точки. Осторожно сначала, потом увереннее, находя идеальный ритм. Его руки держали мои бёдра, пальцы впивались в плоть, но не причиняя боли. Ощущения были настолько интенсивными, что я закинула голову назад с тихим стоном, впиваясь пальцами в шкуры. Он не торопился. Он исследовал, пробовал, заставлял каждый нерв петь, каждый мускул дрожать. Его мастерство было абсолютным, но в нём не было холодной техники. Была жгучая, почти отчаянная нежность.

— Кэлан… я не могу… — лепетала я, когда волны наслаждения стали невыносимыми.

— Можешь, — прошептал он, поднимая голову. Его губы блестели. — Для меня. Дай мне всё.

Он встал, его член, длинный и твёрдый, сиял в свете кристаллов. Он лёг рядом со мной, повернув меня к себе, и мы лежали лицом к лицу. Он вошёл в меня медленно, не отрывая взгляда. Ощущение наполнения было таким глубоким и полным, что у меня перехватило дыхание. Мы замерли, связанные не только телами, но и этим моментом, этой клятвой, которая висела в воздухе.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я, Верховный Лорд эльфов, проживший тысячу лет, люблю тебя, смертную, упрямую, прекрасную женщину. И я буду любить тебя, пока последняя искра жизни не покинет это тело. И даже после.

Слёзы навернулись мне на глаза. Я не сказала ничего. Я просто поцеловала его. И тогда он начал двигаться.

Это не был секс. Это было освящение. Каждое движение было клятвой. Каждый толчок — обещанием. Он двигался глубоко, медленно, с такой сосредоточенной нежностью, что мир вокруг переставал существовать. Мы смотрели друг другу в глаза, и в его взгляде я видела всё: боль прошлого, страх будущего, и ту всепоглощающую, безумную любовь, которая родилась из пепла лжи и предательства.

Я отвечала ему, двигаясь в такт, чувствуя, как внутри всё закручивается в тугой, сладкий узел. Его руки гладили мою спину, мои бёдра, затем одну руку он опустил между наших тел, и его пальцы снова нашли ту чувствительную точку. Прикосновение было точным, безжалостным в своей нежности.

— Вместе, — прошептал он. — Всегда вместе.

Оргазм нахлынул на нас одновременно, без предупреждения, как волна, вышедшая из берегов. Это было не извержение, а слияние. Наши тела напряглись, слились в один спазм, и я закричала в его губы, чувствуя, как он изливается в меня, горячим и бесконечным. Мир взорвался белым светом, но на этот это был свет не разрушения, а созидания. Созидания нас.

Мы лежали, сплетённые, тяжело дыша, пока спазмы не утихли. Он не выходил из меня. Он просто лежал, прижимая меня к себе, его губы касались моей шеи.

— Завтра, — сказал он наконец, — я представлю тебя народу официально. Будет церемония. Клятвы. Вся эта мишура.

— А после? — спросила я.

— После мы начнём править. Вместе. Искать источник тёмной силы. Строить мир с твоим отцом… или уничтожать его, если он не захочет мира. Жить. — Он отстранился, чтобы посмотреть на меня. — Просто жить. Каждый день, который у нас есть. Как один.

Я кивнула, чувствуя, как на душе становится спокойно и страшно одновременно. Это был выбор. Окончательный. Я выбрала его. Его мир. Его борьбу. Его любовь. И он выбрал меня. Со всей моей человечностью, со всей моей смертностью, со всеми моими шрамами.

Он осторожно вышел из меня, перевернулся на спину и утянул меня с собой, чтобы я лежала на его груди. Я слушала стук его сердца — такого же быстрого и живого, как у смертного.

— Алерия, — сказал он тихо.

— Да?

— Спасибо. За то, что осталась. За то, что сражалась. За то, что… любишь меня.

Я подняла голову и поцеловала его в губы.

— Не благодари. Просто… не отпускай.

— Никогда, — пообещал он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая могла сокрушать горы. — Ты моя. Навеки.

Мы лежали в свете кристаллов, над тёмными водами подземного озера, и я знала, что это только начало. Нашей истории. Нашей войны. Нашей любви. Но каким бы ни был конец, сейчас, в этот момент, я была там, где хотела быть. В его объятиях. В его мире. Его.

И это было всё, что имело значение.

Эпилог. Наш трон

Шесть месяцев. Полгода, которые изменили всё. Сияющие Леса больше не были просто эльфийским королевством. Они стали нашим королевством. Моим и его.

Церемония интронизации, прошедшая под открытым небом, на той самой террасе, где он когда-то объявил меня под своей защитой, стала легендой ещё до того, как стихли последние звуки песен. Я стояла рядом с Кэланом не в роскошных одеждах, а в практичном, но изысканном наряде цвета лесной зелени и серебра — не королевской мантии, а платье-доспех консорта. На моей голове не было короны, но на шее сияло его ожерелье, а на пальце — простое серебряное кольцо с резным узором из дубовых листьев и кинжалов. Его кольцо было у меня. Моё — у него.

Когда Верховный Жрец объявил меня «Алерией, Консортой и Защитницей Лесов, Чьё Слово Равно Слову Лорда», над толпой пронёсся не просто ропот согласия. Раздался гул одобрения. Ропот превратился в крики. Сначала осторожные, потом всё громче: «Алерия! Алерия и Кэлан!»

Он взял меня за руку и поднял наши сцепленные ладони над головой. И в этот момент я увидела не подданных, а народ, который принял меня. Не всех, конечно. Но многих.

После церемонии началась работа. Настоящая. Кабинет, который когда-то был только его, стал нашим. За большим столом из тёмного дерева теперь стояло два кресла. И если сначала советники и послы обращались только к нему, то вскоре привыкли, что вопросы обороны, отношений с соседями и человеческих дел может решать и я. Моё решение о возобновлении переговоров с отцом (но уже с позиции силы и полного раскрытия информации о тёмной угрозе) было встречено в штыки, но Кэлан поддержал меня безоговорочно. И когда первая партия гуманитарной помощи от Людена (лекарства, инструменты) пересекла границу, даже скептики приумолкли.

Лиран был назначен послом в горные кланы — почётная ссылка, которая использовала его амбиции на благо государства. Илдерия удалилась в свои поместья на юге. Говорили, она пишет поэмы о «вечной, трагической любви». Я желала ей вдохновения.

Галандор стал моим правой рукой в военных вопросах. Его прежняя ненависть превратилась в фанатичную преданность. Он был тем, кто лично возглавил экспедицию в северные руины, откуда, как мы выяснили, и исходила тёмная сила. Они нашли там не живого врага, а древний, полуразрушенный артефакт — машину, питавшуюся жизненной силой земли. Её удалось деактивировать. Угроза была устранена, но тень её ещё долго будет лежать на тех землях.

И была ещё одна перемена. Более личная, более пугающая и более прекрасная. У меня прекратились месячные. Сначала я не придала значения — стресс, восстановление после ритуала. Но когда к утренней слабости добавилась тошнота и обострившееся обоняние (теперь я за версту чувствовала, если на кухне жарили рыбу), я поняла.

Целительница, старая эльфийка с мудрыми глазами, подтвердила мои догадки после короткого осмотра. Она улыбнулась — редкая, тёплая улыбка.

— Да, леди. В тебе бьётся новая жизнь. Сильная. Упрямая. Как и его родители.

Я сидела на кровати в наших покоях, положив руку на ещё плоский живот, и не знала, что чувствовать. Страх? Радость? Ужас? Ребёнок. Полукровка. В мире, где чистота крови значила так много. Его наследник… или его позор?

Кэлан застал меня в такой позе. Он вошёл, сбрасывая с плеч дорожный плащ — он только что вернулся из инспекционной поездки. Увидев моё лицо, он мгновенно насторожился.

— Что случилось? Ты ранена? Болен кто?

— Нет, — прошептала я. — Не болен. Растёт.

Он замер. Понял мгновенно. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, только глаза расширились. Он медленно подошёл, опустился на колени передо мной и положил свою большую ладонь поверх моей на животе.

— Ты уверена?

— Целительница подтвердила.

Он долго молчал, глядя на место, где под нашей двойной ладонью зарождалась жизнь. Потом поднял на меня глаза, и в них я увидела не ужас, не разочарование, а такую бездонную, благоговейную нежность, что у меня перехватило дыхание.

— Наш, — произнёс он тихо, как самое священное слово. — Наш ребёнок. Часть тебя. Часть меня. Связь, которую уже ничто не разорвёт.

Он прижался щекой к моим ладоням на животе, закрыл глаза.

— Я думал, что уже достиг предела счастья. Оказалось, нет. — Он открыл глаза, и они сияли влажным блеском. — Ты даруешь мне чудеса, Алерия. Одно за другим.

Он встал, поднял меня на руки (так легко, будто я ничего не весила) и закружил по комнате, смеясь — редким, звонким, по-настоящему счастливым смехом.

— Наследник! Или наследница! Не важно! Они будут сильны! Они будут мудры! Они будут любить эти леса так же, как мы!

Потом он осторожно поставил меня на ноги, и его лицо стало серьёзным.

— Ты… ты хочешь этого? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность. — Это риск. Твоё тело… оно не такое, как у эльфиек. Беременность, роды… это может быть опасно.

— Я сильная, — сказала я, хотя внутри всё сжималось от страха. — И у меня есть лучший целитель в мире. И самый беспокойный отец. Мы справимся.

Он обнял меня, прижал к себе, и я почувствовала, как бьётся его сердце — часто-часто, как у испуганной птицы.

— Я не отпущу тебя ни на шаг. Ни на мгновение.

И он сдержал слово. Следующие недели он стал тенью моей тени. Отменил все дальние поездки, передал часть текущих дел Тэрону и Галандору, а сам был постоянно рядом. Он читал вслух древние тексты о беременности (оказывается, у эльфов такие тоже были, хоть и редко), сам пробовал еду, прежде чем дать мне, и каждую ночь укладывал руку мне на живот, как будто пытался ощутить то крошечное биение жизни, которого ещё не было слышно.

А ещё… ещё наша близость изменилась. Она стала другой. Не менее страстной, но… более осознанной. Более нежной. Как будто он боялся повредить хрупкое сокровище, которое я носила в себе.

Однажды ночью, когда я не могла уснуть из-за странных ощущений в груди и лёгкой тошноты, он разбудил меня нежным поцелуем в плечо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не спится?

— Немного странно.

— Я могу помочь. — Его голос был тёплым и соблазнительным в темноте.

Он начал с того, что уложил меня на спину и сел между моих ног. Его руки медленно, с невероятной нежностью, начали массировать мои ступни, затем икры, бёдра. Его прикосновения были волшебными — они снимали напряжение, разгоняли дурные мысли. Когда его пальцы достигли внутренней поверхности бёдер, я вздрогнула, и он замер.

— Больно?

— Нет. Просто… чувствительно.

Он продолжил, но теперь его прикосновения стали ещё более осторожными, исследующими. Он наклонился и поцеловал мою кожу там, где пульсировала кровь. Потом вышел, снял с себя одежду и вернулся, лёг рядом, обнимая меня сбоку. Его рука скользнула на мой живот, ладонь тёплой чашей легла на низ.

— Он здесь, — прошептал он. — Наше будущее.

Потом его губы нашли мои, и поцелуй был бесконечно сладким и медленным. Его рука переместилась с моего живота на грудь, которая стала больше и чувствительнее. Он ласкал её, осторожно перебирая пальцами сосок, и я застонала, чувствуя, как волна тепла разливается по всему телу, минуя живот, спускаясь ниже.

— Можно? — прошептал он, его пальцы уже касались моих половых губ, которые были удивительно влажными.

— Да… только осторожно.

Он улыбнулся в темноте.

— Всегда.

Его пальцы нашли ту самую чувствительную точку и начали водить по ней медленными, идеально выверенными кругами. Это было не так интенсивно, как раньше, но оттого не менее приятно. Ощущения были более глубокими, более разлитыми. Я лежала, раскинувшись, позволяя ему делать со мной всё, что он хочет, и наслаждаясь каждой секундой.

Когда я уже была на грани, он переместился между моих ног, но не стал подниматься сверху. Он лёг рядом, лицом к моим бёдрам, и попросил меня повернуться к нему боком. Он вошёл в меня сзади, в позе ложек, так медленно и бережно, будто входил в святилище. Его член был твёрдым и горячим, но каждое движение было контролируемым, плавным, лишённым прежней животной ярости.

Он обнимал меня одной рукой за грудь, другой — за живот, и шептал мне на ухо нежности на эльфийском, перемежая их словами на моём языке.

— Моя любовь… моя жизнь… мать моего ребёнка… ты прекрасна… ты совершенна…

Его движения были неглубокими, но невероятно точными. Каждый толчок достигал именно той точки, которая заставляла меня вздрагивать и издавать тихие, прерывистые стоны. Это было не безумие страсти, а глубокая, медитативная близость. Мы были двумя частями одного целого, защищающими третью, самую хрупкую.

Оргазм пришёл не как взрыв, а как долгий, тёплый прилив. Я кончила тихо, с содроганием, которое больше походило на глубокий, целительный вздох. Он почувствовал это, и его собственное наслаждение последовало — серия мягких, глубоких толчков и тихий стон в моё плечо.

Он не выходил сразу. Мы лежали, сплетённые, его рука на моём животе, а моя — поверх неё.

— Я никогда не думал, что смогу быть так счастлив, — прошептал он. — Ты дала мне всё. Смысл. Любовь. Будущее.

— Ты и мне, — ответила я, уже засыпая. — Всё.

Утром он собрал Тайный Совет и объявил новость. Реакция была сдержанной, но не враждебной. Тэрон первым склонил голову.

— Новый союз между нашими народами рождается в буквальном смысле. Это добрый знак.

Даже старые консерваторы не посмели выступить против — после подвига у ущелья и месяцев моей работы мой статус был непререкаем.

Сейчас, пишу я эти строки, сидя на террасе наших личных покоев (у нас теперь общие покои, просторные и светлые, с видом не на водопад, а на расцветающий весенний лес), я кладу руку на уже заметный, круглый живот. Внутри шевелится. Сильно. Упрямо. Как и его отец. Как и я.

Кэлан подходит сзади, обнимает меня, его руки ложатся поверх моих на животе.

— Он сегодня активный, — говорит он, и в его голосе звучит отцовская гордость.

— Она, — поправляю я. Я почему-то уверена, что будет девочка. С его упрямством и моей способностью выживать.

— Она, — соглашается он, целуя мою шею. — Наша принцесса. Или наша маленькая воительница.

Он поворачивает меня к себе, и его поцелуй наполнен вкусом будущего — сладким, тревожным, бесконечно дорогим.

— Завтра прибудет посольство твоего отца, — говорит он, отстраняясь. — Он наконец согласился на переговоры без предварительных условий.

— Хочешь, чтобы я присутствовала?

— Ты будешь сидеть на троне рядом со мной, — говорит он твёрдо. — Как моя консорта. Как мать его будущего внука или внучки. И он увидит, кого он потерял. И кого приобрёл.

В его глазах горит не злорадство, а спокойная уверенность. Мы прошли через огонь, воду и медные трубы. Мы предали друг друга и нашли путь назад. Мы почти потеряли всё и обрели больше, чем могли мечтать.

Я смотрю на наш лес, на первые весенние цветы, пробивающиеся из-под снега, и думаю, что, возможно, это и есть настоящая магия. Не взрывы света или древние артефакты. А эта тихая, непоколебимая уверенность в том, что ты не один. Что у тебя есть дом. Что у тебя есть тот, кто будет сражаться за тебя спиной к спине, и тот, ради кого стоит сражаться.

Кэлан кладёт руку мне на живот, и ребёнок отвечает ему толчком. Мы смеёмся — оба, вместе.

Да, завтра будут переговоры, интриги, возможно, новые угрозы. Но сегодня, в этот момент, под весенним солнцем, в объятиях моего эльфа, с нашим будущим, бьющимся внутри меня, я знаю одно: какой бы путь ни ждал нас впереди, мы пройдём его. Вместе.

Потому что мы — больше, чем любовники. Больше, чем правители. Мы — союз. Нерушимый и вечный. Наш союз. И наш трон — не каменное кресло в зале, а это место здесь, между нашими сердцами, где бьётся одна жизнь на двоих. И скоро — на троих.

Он целует меня снова, и в этом поцелуе — обещание завтрашнего дня, и благодарность за сегодняшний, и клятва всех вчера, которые привели нас сюда.

Конец. И начало. Наше.

Конец