Ходячая сквозь миры. Ты Моя

Глава 1 Начало

Моё сердце в тот день было не органом, а гробницей. В нём, среди осколков доверия и наивных девичьих фантазий, лежал новый тяжёлый, обледеневший камень — предательство Дима. Каждый его удар о рёбра отзывался тупой, ноющей болью. «Полгода встречались, и ты не дала!» — этот возглас преследовал меня, как навязчивый дух. А что я могла дать, если бабушкины предостережения висели над моей девственностью дамокловым мечом? «Раскроется сила, и демоны почуют...» Так и жила — в платоническом аду, где любое проявление чувств со стороны парня упиралось в глухую стену моих запретов.

Но сегодня эта стена рухнула. Не от любви, а от горького, ядовитого разочарования. Решение созрело мгновенно, кристально ясное и безумное: пора. Пора лишиться этого гика, этого клейма, ставшего причиной моего одиночества. Сделаю это с первым встречным в первом попавшемся клубе для «наших». Пусть это будет холодный, безликий акт, чтобы просто стереть эту веху, вычеркнуть её из списка проблем. От людей — один лишь геморрой. И вот будь что будет, иобо просто надоело. Видимых угроз нет, не видимых не видно. И правда, бабушкины предостережения казались и мне чем то из разряда старых сказок. Ни разу за всю жизнь ни одного выпада от демона, ни одного проялвения, что меня зачем то ищут. А раз так, может у предостережения вышел срок годности и я уже не интересна демонам, а жить тясячелетия в страхе и не попробовать секс..Блин, это звучит ужасно.

Дома, в тишине своей квартиры, я скинула платье, в котором пришла к нему, полная глупых надежд. Оно пахло его дешёвым одеколоном и ложью. Я швырнула его в дальний угол шкафа, возможно, навсегда. Надев короткую клетчатую юбку, обтягивающий белый топ и новенькие кеды, я поймала своё отражение в зеркале. Во взгляде горел вызов. Себе. Ему. Всему миру.

Села за ноутбук

Итак, самые горячие клубы Москвы для сверхъестественных существ, - набрала я в поисковой строке.. Хм... В топе бар «Перекрёсток» для сливок общества . Интересно. «Для заполнения анкеты свяжитесь по телефону». Ну, свяжемся.

Набрала номер. Мне ответил приятный, бархатный голос.

— Слушаю.

— Добрый день, я хочу посетить ваш клуб и, как поняла, нужно заполнить анкету принадлежности к сверхъестественному сообществу.

— Да, всё верно. У нас клуб без людей, поэтому, если вы вампир, то кровь под заказ.

— Нет... я не вампир.

— Хорошо. Имя, возраст, раса.

— Эмма, 23... — И тут пауза. Бабушка всегда говорила: не произносить, но это ж бар, что может случиться?

— Эмма, нужна еще раса, — мягко, но настойчиво напомнил голос.

Я выдохнула.

— Ходячая сквозь миры.

На том конце провода повисло молчание. Такое густое, что его, кажется, можно было потрогать. Потом я услышала приглушённый возглас:

— Да ладно! Ну ничего себе, бля! Я думал, вас истребили! Микаэль, в твоей коллекции новая гостья!

Тут же трубку взял кто-то другой. Голос был другим — глубоким, бархотным, от которого по спине побежали мурашки.

— Добрый день, я владелец этого заведения. Не пугайтесь, я дракон. Очень приятно познакомиться с вами. Мы ждём вас сегодня вечером.

— Ого, как неожиданно... Вы Микаэль, тот самый? — выпалила я, вспомнив бабушкины рассказы о золотом драконе, коллекционирующем диковинки.

— Да, деточка, тот самый, — он рассмеялся, и в его смехе слышались нотки радости. — Всё записал. Жду!

Связь прервалась. Я сидела, уставившись в экран телефона. Ну что ж, Ба всегда говорила: «Не суйся в драконье логово, если не готова быть добавленной в коллекцию». Но, какая разница? У меня в груди — камень, а впереди — ночь, обещающая стать куда интереснее, чем очередной вечер с тем ублюдком Димой и его вечными оправданиями.

Вечером я стояла перед массивной, старинной дверью «Перекрёстка», затерявшейся на самой окраине Москвы. Воздух здесь был иным — густым, плотным, пропитанным тысячью ароматов: шерстью оборотней, холодным камнем вампиров, сладким ядом нагов и чем-то ещё, древним и могущественным. Музыка, доносившаяся из-за дверей, была не просто набором звуков — она была зовом плоти, ритмом, что вибрировал в самой крови.

Очередь из сверхсуществ растянулась на добрых полсотни метров. Я чувствовала на себе любопытные, оценивающие взгляды. Чужак. Новичок. И тут мой взгляд упал на него.

Он стоял у входа, словно высеченный из мрамора и плоти. Высокий, с плечами квотербека, облачённый в чёрные кожаные штаны и белую рубашку, расстёгнутую до самого низа, открывающую идеальный рельеф торса. Его кудри, зоотистые, словно лучи солнца, ниспадали до плеч, обрамляя лицо с почти божественными чертами. Но главное — глаза. Золотые, как расплавленное солнце, горящие изнутри собственным светом. Они упёрлись в меня, и мир сузился до точки.

— Ооо, какая конфетка! — его голос был густым мёдом, в котором тонуло всё вокруг. — Деточка, ты в наш клуб? Чую интересную ауру...

Сердце заколотилось в груди, сжимаясь в комок нервов и странного, щекочущего предвкушения.

— Вы Микаэль?, - спросила аккуратно я

— Да, а ты?,- прищурившись, спросил дракон

— Эмма, — выдохнула я.

На его устах расцвела медленная, ослепительная улыбка. В ней было столько первобытной, животной силы, что у меня подкосились ноги.

— О, да это моя уникальная жемчужина! — он сделал шаг вперёд, и его аура, горячая и тяжёлая, окутала меня. — Дорогая, ты прекрасна! Сексуальна и опасна!

Я почувствовала, как краска заливает щёки. Его комплимент был не пустой любезностью, а констатацией факта, вызовом.

— Ой, не смущайся на правду, — рассмеялся он, и в его смехе слышались веселые, озорные нотки. — Ну всё, забегай в клуб, весь алкоголь за мой счёт. Там уже отличная компания собралась.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить и слова, и шагнула внутрь, проходя мимо него. От его близости воздух вспыхнул, а по спине побежали огненные мурашки.

И я обомлела.

«Перекрёсток» был не клубом. Это была другая вселенная. Сводчатый потолок был копией ночного неба, но с тремя лунами, что медленно и величаво плыли по искрящемуся бархату. Воздух пах озоном после грозы, дорогим сигаретным дымом, пьянящими нектарами и магией. Чистой, неразбавленной властью. Здесь струились потоки сил, которые я чувствовала кожей — каждая пора на моём теле пела от их прикосновения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я протиснулась к барной стойке, чувствуя себя затерянной песчинкой в этом водовороте могущества и красоты. За стойкой стоял он. Демон. Его улыбка была ослепительной и чуть опасной, а в глазах плясали чёрные огоньки. Я сглотнула комок в горле.

— О, наслышан, наслышан о Ходячей, — он щёлкнул пальцами, и между ними вспыхнуло маленькое, послушное пламя. — Не боись, у меня пара есть, — подмигнул он, и его взгляд скользнул по моей фигуре, быстрый, но на удивление приятный. — Меня, кстати, Алексий зовут. А ты Эмма?

— Да... — мой голос прозвучал сипло.

— Что будешь, Эмма?

— Что-нибудь... для того, чтобы забыться.

Его улыбка стала шире, хищнее и в то же время понимающей.

— Ооо, это моё любимое, — он взял в руки бокал, и его пальцы двигались с гипнотической грацией. — «Огненный драконий» коктейль. С огоньком., и вот возьми мою визитку, мало ли, что понадобится.

Я взяла темную прямоугольную карточку, на ней было написано "Алексий", консуьтант по сверхсообществу и просто хороший демон и номер телефона. Мда, так и разит самомнением. Убрала карточку в карман юбки.

Алексий щёлкнул пальцами над бокалом, и пламя вспыхнуло — ослепительно-синее в центре, с оранжевыми языками по краям. Оно озарило его острое, с правильными чертами лицо, высветило насмешливые искорки в глазах и погасло, оставив шлейф дыма и пряный, сладковатый аромат.

— Ничего себе! — вырвалось у меня, и я почувствовала себя неловкой девочкой, впервые попавшей во взрослый мир.

— Ты никогда демонов что ли не видела? — он смотрел на меня с нескрываемым любопытством, опершись локтями о стойку. Его близость была осязаемой, тёплой. — В Академии сверхсуществ «Предел» не училась что ли?

— Нет... — я потянулась за бокалом, чувствуя, как жар от напитка и его взгляда смешиваются в один коктейль. — Ба... воспитывала дома. Говорила, лучше держаться подальше от... ну, от всего этого.

Я сделала глоток. Пламя, что жило в напитке, обожгло горло, спустилось в грудь и разлилось по венам жидким, золотистым теплом. Оно согревало холодный камень внутри, заставляя его таять, а кожу — трепетать от тысяч крошечных иголочек. Забыться? О, да. Это было именно то, что нужно.

— Жаль, — Алексий наклонился чуть ближе, его голос стал тише, интимнее. — Многое потеряла. Хотя... — его взгляд, тяжёлый и томный, медленно проплыл от моих щиколоток до губ, задерживаясь на изгибах тела. Этот взгляд был почти физическим прикосновением, от которого по коже бежали мурашки, а низ живота сжался тёплым, тревожным комком. — ...кое-что уникальное, я смотрю, всё же приобрела.

Он улыбнулся и отошел к другим клиентам.

...Я опустошила бокал до дна, чувствуя, как «Огненный дракон» разливается по мне жидкой отвагой. Музыка, странная и завораживающая, вплеталась в ритм моего сердца, призывая двигаться. Я отодвинулась от стойки, кивнув Алексию, чей взгляд всё ещё неотступно следил за мной с томной усмешкой, и шагнула на танцпол.

Здесь, в центре вихря тел и магии, я позволила себе отпустить всё. Закрыв глаза, я отдалась ритму, чувствуя, как каждое движение разбивает оковы страхов и запретов. Моё тело изгибалось, юбка вздымалась вокруг бёдер, воздух свистел в ушах. Я была больше не Эммой-жертвой, Эммой-дурочкой. Я была Силой. Я была Опасностью. Я танцевала, сжигая прошлое в пламени настоящего, и это было пьяняще. И тут я почувствовала его. Присутствие. Не горячее и могучее, как у Микаэля, а другое — леденящее, пронзительное, словно зимний ветер. Оно подошло сзади, и всё моё существо замерло, сменив жар на настороженную прохладу. Сильные руки легли на мои бёдра, но их прикосновение было иным — не обжигающим, а властным, неумолимым. Он притянул меня к себе, и я ощутила спиной твёрдые, накачанные мышцы.

Я обернулась, и дыхание застряло у меня в горле.

Передо мной стоял он. Высокий, с телом, сошедшим с обложки брутального глянца, облачённый в простую чёрную футболку, облегающую каждый мускул, и чёрные кожаные штаны. Но главное — его лицо. Черты были настолько идеальными и резкими, что казались высеченными изо льда резцом безумного скульптора. А волосы... белые, как полярная ночь, коротко стриженные, оттеняли матовую бледность кожи. И его взгляд... пронзительно-холодный, цвета арктического льда, просканировал меня с ног до головы, в его глубине таилась бездонная, хищная пустота.

Он не сказал ни слова. Его руки на моих бёдрах сжались чуть сильнее, владея мной, заявляя права. Он не улыбался. Его ледяные глаза впивались в меня, выискивая, вычисляя, пробуждая во мне странную смесь страха и пьянящего любопытства. Музыка сменилась на что-то более томное, ритмичное, чувственное. Моё тело, ещё секунду назад расслабленное в танце, напряглось под его властными ладонями. Но это было не отторжение. Нет. Это был вызов. Холод его ауры вступал в противоречие с огнём, всё ещё бушующим у меня в крови от коктейля. Контраст был настолько резким, что сводил с ума. Он начал двигаться, и его движения были не танцем, а ритуалом. Чёткими, сдержанными, полными сокрытой силы. Он вел меня, а я, загипнотизированная этим ледяным пламенем в его глазах, позволила. Мои движения стали медленнее, более осознанными, повторяя его ритм. Мы не сводили друг с друга глаз. В его взгляде не было ни капли тепла, лишь чистейшее, неразбавленное желание.

Одна его рука скользнула с моего бедра на талию, прижимая меня ещё ближе. Я ощутила каждый его мускул, каждую линию его тела. Воздух вокруг нас сгустился, стал тягучим, как смола. Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха.

— Ты пахнешь иначе, — его голос был низким, без единой эмоции, и от него по спине побежали ледяные мурашки. — Не как они.

Он отклонился назад, чтобы снова увидеть мою реакцию. Его слова были не комплиментом, а констатацией. Естественно, я пахла по другому, я была другой

— А ты? — выдохнула я, едва слышно, мои пальцы невольно впились в его руки. — Кто ты?

Уголки его идеальных губ дрогнули в подобии улыбки. В ней не было ни дружелюбия, ни тепла.

— Тот, кто нашёл, как скрасить свой вечер.

Он не стал ничего объяснять. Вместо этого он развернул меня к себе, притянул и его губы нашли мои.

Его поцелуй был таким же, как и он сам — холодным, властным и безжалостно искусным. В нём не было страсти, в нём было что-то более древнее и опасное. Он не просил — он брал. Его язык, прохладный, вторгся в мой рот, и вкус его был, как морозный воздух на рассвете, с примесью чего-то металлического. Это было пугающе... и невыносимо соблазнительно. Всё моё тело отозвалось на этот холод диким, парадоксальным жаром. Бабушкины предостережения о демонах зазвучали в висках набатом, но было уже поздно. Слишком поздно.

Он оторвался от меня, его ледяной взгляд пылал теперь странным внутренним огнём. Его дыхание, ровное и холодное, касалось моего разгорячённого лица.

— Пойдём.

Это не было предложением. Это был приговор. Он взял мою руку, и его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья стальным обручем. Его кожа была прохладной, почти холодной, и это ощущение было таким же пьянящим, как и сам коктейль. Мы двинулись сквозь толпу, и она расступалась перед ним. В глазах обитателей клуба я читала нечто большее, чем просто уважение — смесь страха и почтения. Да кто он, черт возьми. Я шла за ним, утопая в вихре противоречивых чувств: леденящий страх, щекочущее нервы предвкушение и всепоглощающее, темное любопытство.

Он вел меня к роскошной лестнице, что вела наверх. К уединению. К точке невозврата. И я понимала, что тот первый, неловкий, «человеческий» план — трахнуться с первым попавшимся — начал свое исполнение. Жар в моей крови кричал «да», в то время как разум пытался выкрикнуть слова Ба. Но я заглушила все крики сознания, надоело, не сейчас. Сейчас я сама принимаю решение и пусть это будет ошибкой, но это будет моей ошибкой. А с проблемами я привыкла разбираться по мере их поступления.

Глава 2. Эммануэль Дионис

— Кто ты? — Спросила я, когда мы поднялись на второй этаж

— Зови меня Сэм – сказал он весьма таинственно

— Сэм.. хорошо..

Дверь в вип-покои закрылась с тихим, но весомым щелчком, отсекая нас от бушующего внизу хаоса. Воздух здесь был другим — прохладным, пропитанным ароматом дорогой кожи, старого дерева и чего-то ещё, неуловимого, что щекотало нервы. Я огляделась. Комната была просторной, с низким освещением, отбрасывающим длинные тени на стены. В центре стоял массивный диван, больше похожий на трон. Он, не спеша, подошёл к мини-бару, плеснул в толстостенный бокал янтарного виски. Звук ударившейся о стекло жидкости был громким в давящей тишине. Он обернулся, его ледяной взгляд скользнул по мне, изучая, оценивая.

— И что искала здесь ты? — его голос был ровным, без единой нотки любопытства, лишь констатация. — Приключение?

Я заставила себя выпрямиться, встретив его взгляд. Внутри всё трепетало, но я убрала свою страх, как ненужный аксессуар. Смущаться было нечего. Цель была ясна, как московское небо после дождя. — Да, — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Первое. И единственное. Он медленно отпил, не сводя с меня глаз.

— Мм, интересно. Он приблизился, и пространство между нами сжалось до предела. Его пальцы, длинные и удивительно тёплые, теперь, провели по моему бедру поверх ткани юбки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по всему телу пробежал разряд. Я не шелохнулась, позволив ему это. Моя кожа загорелась под его прикосновением, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— И ты меня не боишься? — спросил он, его губы изогнулись в едва заметную усмешку.

— Нет, — выдохнула я, глотая комок в горле. — Раз пришла.

— Хм, интересная ты. Как зовут?

— Эмма. — Эмма... — произнёс он, и моё имя на его языке звучало иначе — холодно, сладко, обладающе. Он как бы пробовал его на вкус, и от этого что-то ёкнуло глубоко внутри. Он медленно обошёл меня, словно хищник, оценивающий добычу, и опустился на диван. Одну руку он небрежно закинул на спинку, в другой всё ещё держал бокал. Его поза была позой полного владения ситуацией, этим местом, мной.

— И что же ты умеешь, Эмма? — его вопрос повис в воздухе, наполненный скрытыми смыслами и намёками. Я почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. Нужно было парировать. Сохранить лицо. Хотя бы на немного.

— А что нужно? — ответила я вопросом на вопрос, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Внутренне я молилась, чтобы он не распознал во мне неопытную девчонку. Конечно, позже он всё поймёт... но сейчас эта игра, это напряжение было пьянящим и волнующим. А внешне... внешне он был воплощением скрытых фантазий любой девченки, горячим, сексуальным, мрачноватым. Самое то для первого раза. И, чёрт возьми, наверняка опыт богатый. Значит, сделает всё правильно, без этой дурацкой боли и неловкости.

— А ты, значит, вся такая загадка, — на его губах наконец-то появилась настоящая, хоть и короткая, улыбка. Она преобразила его ледяное лицо, сделав его невыносимо притягательным. — Ну что ж, иди сюда.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я сделала шаг, потом другой. Он протянул руку, не для рукопожатия, а властным жестом, приглашая на свой «трон» из его колен. Его пальцы обхватили моё запястье, и он усадил меня на него. Я ахнула, коротко и резко, едва сдержав возглас. Через тонкую ткань его штанов и моей юбки я с пугающей отчётливостью ощутила твёрдый, мощный бугор его члена. Он упирался в мою промежность, и волна жара накрыла меня с головой.

— А вот и смущаться начала, — прокомментировал он, его голос стал тише, гуще. — Значит, не такая уж и смелая всё-таки.

Прежде чем я нашлась что ответить, он наклонился и поймал мои губы своими. Этот поцелуй был уже другим — не таким холодным и исследующим, а более настойчивым, требовательным. В нём чувствовалась уверенность человека, знающего себе цену. Он оторвался, его дыхание было тёплым на моей коже.

— Красивая, — прошептал он, его губы скользнули по моей щеке к уху. — Только мне кажется, ты совсем не опытная.

— С чего ты взял, Сэм? — попыталась я парировать, но голос предательски дрогнул.

— Потому что смущаешься, — он откинулся назад, чтобы снова видеть моё лицо, его взгляд был пронзительным. — По тому, как замерла. По тому, как дышишь. Ну, да ладно. Раз пришла, значит, явно искала секса.

— Да, — прошептала я, и в этом признании было странное облегчение.

— Хорошо.— Его рука, тёплая и уверенная, скользнула под мой топ. Кожа к коже. Его пальцы нашли мой сосок, уже твёрдый и чувствительный, и сжали его — не больно, но властно, заявляя о своих правах. Я вскрикнула, мои пальцы впились в его плечи. В то же время его вторая рука, оставив бокал на столике, опустилась на мою ягодицу, сжимая её с той же самой, не оставляющей сомнений силой. Мир сузился до его прикосновений, до его дыхания, до всепоглощающего огня, что растекался из каждого места, которого он касался. Мысль о том, что будет дальше, пугала и манила одновременно, и я понимала, что обратного пути уже нет.

— Какая ты вкусная, Эмма, — его шёпот был густым и влажным. — Аура интересная... и такая непонятная. Люблю загадки.

Прежде чем я успела что-то ответить, он легко, будто перышко, подхватил меня под попу и перенёс на широкую кровать, утопающую в подушках. Мир на мгновение поплыл перед глазами. Он стоял надо мной, и в его ледяных глазах плясали тени, а на губах играла хищная улыбка. Его пальцы ловко расстегнули ремень, приспустили штаны, и... Боги. Он был огромный. Могучий и пугающий, он казался воплощением самой его сущности — древней, безжалостной и не знающей преград.

— Как у тебя глаза округлились, Эмма, — усмехнулся он, наслаждаясь моим неподдельным ужасом и возбуждением. Я сглотнула, пытаясь прогнать сухость во рту. Он навалился на меня всем своим весом, и его тело, горячее теперь, как раскалённый уголь, прижало меня к шелковистой ткани. Его рука скользнула между моих ног, и одним резким движением он стянул мои трусики. Ткань порвалась с тихим шелестом.

— О-о, да ты мокрая, — констатировал он с одобрением в голосе. — Посмотрим, насколько опытная. Его палец, удивительно ловкий и точный, немедленно нашёл мой клитор, и я взвыла, впиваясь ногтями в его мускулистые плечи. Волны удовольствия, острые и невыносимые, заставили мое тело выгнуться.

— Красиво стонешь, — прошептал он, и его палец, скользнув ниже, с лёгким усилием вошёл внутрь меня. Боль была короткой и тупой, но достаточной, чтобы я замерла. Он почувствовал это мгновенно. Его палец замер в глубине. — О-о, девственница, — его голос стал тягучим, медовым, полным соблазна и торжества. — Так и знал. Ну, что ж, Эмма, развлечёмся.

Он медленно вынул палец, и я почувствовала, как всё внутри сжалось в предвкушении.

— Пожалуй, я бы даже тебя сделал своей фавориткой. Так сексуально губу прикусываешь... — его большой палец провёл по моей нижней губе, заставляя её дрогнуть. — Не сдерживайся. Стони.

И он вставил уже два пальца. Боль заставила меня вскрикнуть и отпрянуть. Но его железная хватка удержала меня на месте. Его глаза блеснули диким огнём, он наклонился и губами поймал слезу, скатившуюся по моей щеке, слизав её.

— Ты прекрасна, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, почти нежная страсть. — Ты волнуешь меня, Эмма. Знаешь, какое моё полное имя?

— Нет, — сглотнула я, пытаясь совладать с дрожью, пробиравшей всё тело.

— Самаэль.

Воздух вырвался из моих лёгких, как из проколотого шарика. Самаэль. Имя, которое Ба шептала в самых страшных своих историях. Князь демонов, падший серафим, предвестник погибели. И как оказзалось, моей.. Инстинкт самосохранения взревел внутри меня. Я резко дёрнулась, пытаясь вырваться, отползти, убежать.

— Нет, Эмма, от меня не убегают, — его голос прозвучал как удар хлыста, полный ледяной власти. Он грубо повалил меня на спину, его сила была абсолютной. Раздвинул мои ноги шире, встав между ними. Кончик его члена, огромный и пугающий, упёрся между ног

— Тш-ш-ш, привыкай, — его шёпот снова стал обманчиво ласковым. — Ты мне понравилась. Сейчас... ещё чуть-чуть, и боль пройдёт. Останется только наслаждение.

Он начал входить. Медленно, неумолимо, растягивая меня, наполняя до предела, за которым уже не было ничего, кроме него. Я зажмурилась, стиснув зубы, пытаясь сдержать крик. А потом был резкий, разрывающий толчок. Боль, острая и яркая, как удар молнии, пронзила меня насквозь. Я чувствовала, как что-то рвётся внутри, и из моих уст вырвался сдавленный, горловой стон. В тот самый миг, когда физическая боль достигла пика, что-то внутри меня прорвалось наружу. Моя сила, та самая, что дремала в крови, запертая печатью, вырвалась на свободу. Ослепительная аура, мерцающая всеми цветами радуги и оттенками иных миров, окутала нас, заставив воздух трепетать и искриться.

За его спиной с треском ткани прорезались огромные, кожистые крылья, отливавшие антрацитовым блеском. Из белоснежных волос выросли изящные, но неоспоримо демонические рога. Его глаза, прежде ледяные, теперь пылали алым пламенем ада. Я застыла, насаженная на его член, не в силах пошевелиться, глядя на истинный облик того, кому только что отдала свою невинность.

— Ходячая сквозь миры, — произнёс он, и его голос был уже голосом не Сэма, а Самаэля — многоголосым, эхом отдающимся в самой душе. Я тяжело дышала, пытаясь оттолкнуть его, но мои усилия были тщетны. Он не отступил. Напротив, он двинулся вперёд, войдя в меня до самого предела, заполнив собой всё пространство, и боль, и ужас. И пока моя сила пульсировала вокруг нас диким, неконтролируемым вихрем, он наклонился и поцеловал меня. Этот поцелуй был уже не поцелуем демона, соблазняющего девушку. Это был поцелуй властителя, заявляющего свои права на то, что теперь принадлежало ему по праву завоевания. И он неумолимо двинулся, его бёдра врезались в мои, и новый виток боли, уже смешанной с пронзительным, запретным наслаждением, заставил меня застонать. Он наклонился так, что наши лбы почти соприкоснулись. Его крылья, огромные и кожистые, сомкнулись за его спиной, отсекая внешний мир, создавая кокон из тьмы и жара его тела.

— Ты моя, Эмма, — прошипел он, и в его многоголосом шёпоте не было места возражениям. Это была не просьба и не констатация. Это был закон, высеченный в самой ткани мироздания.

— Я нашёл тебя.

Он снова двинулся, и на этот раз движение было не для боли, а для утверждения своей власти. Моё тело, всё ещё плачущее от разрыва, начало отзываться на этот настойчивый, ритмичный напор. Стоны, которые я не могла сдержать, становились глубже, продолжительнее, рождаясь где-то в самой глубине моего существа, помимо моей воли.

— Тебе не рассказывали легенду про Самаэля и его истинную пару? — его голос был ласковым ядом, вливаемым прямо в сознание. Он на секунду остановился, позволив мне перевести дух. Я лежала под ним, разбитая, поражённая, всё ещё не в силах осознать как его размер, заполнивший меня до краёв, так и устрашающую красоту его истинного облика — рога, венчавшие его голову, и крылья, отбрасывающие тени на стены. Воздух пах озоном, серой и чем-то диким, первозданным — моей собственной силой, смешавшейся с его.

— Так вот, — продолжил он, его горячее дыхание обжигало мою кожу. — Истинной парой Самаэля станет та, что способна ходить по мирам. Последняя в своём роду... Эммануэль Дионис.

Я ахнула. Воздух застрял в лёгких. Это имя... Я не слышала его... Как будто кто-то ударил в колокол, висящий на дне моей памяти и имя откликнулось на мою душу... Я не знала этого. Бабушка... она никогда... она скрывала это.

— Нет... — выдохнула я, но это был не отказ, а признание собственного невежества, собственной слепоты.

— Да, — его губы растянулись в торжествующей улыбке, обнажив идеальные, но оттого не менее хищные зубы. — Ты. Ты та самая. Запечатанная сила. Ключ, который я искал веками.

Он снова начал двигаться, и теперь каждое его движение было наполнено новым смыслом. Это был не просто секс. Это было скрепление печати. Притязание на собственность. Его пальцы впились в мои бёдра, прижимая меня к себе ещё сильнее, и я чувствовала, как с каждым его толчком наша ауры — его, тёмная и всепоглощающая, и моя, сияющая и хаотичная — сплетались в комок, создавая новую, чудовищную и прекрасную симфонию. Боль окончательно отступила, уступив место чему-то гораздо более опасному. Волны удовольствия накатывали на меня, мощные и неотвратимые, как прилив. Я уже не пыталась бороться. Мои руки, вместо того чтобы отталкивать, обвили его шею, мои пальцы вцепились в его волосы у затылка, чувствуя твёрдую, прохладную поверхность рогов у своих костяшек.

— Дай угадаю, тебя прятали, знали и прятали, — прошептал он, его губы скользили по моей шее, оставляя горячие следы. — Но твоя кровь... твоя сила... они всегда вели тебя ко мне.

Он вошёл в меня особенно глубоко и я взвыла, запрокинув голову. Мир распался на осколки ощущений: его тело внутри моего, его крылья вокруг нас, его имя, моё предназначение, вбиваемое в меня с каждым его движением.

— Принадлежишь мне, Эммануэль, — прозвучал его финальный приговор, прежде чем волна оргазма накрыла меня с головой, унося в червоточину чистого, неразборчивого экстаза. И в последний момент перед тем, как сознание помутнело, я почувствовала, как что-то щёлкает внутри, словно последний замок на двери, которую мне никогда не следовало открывать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3 .Бежать

Сознание вернулось ко мне медленно, пробиваясь сквозь ватную пелену истощения и остаточного удовольствия. Первое, что я ощутила — ноющая, глубокая боль между ног, напоминание о том, что случилось. Настоящее, не стираемое. Я потянулась рукой к пустому месту рядом. Холодная, смятая простыня.

Его не было.

И тут же, как удар током, в висках застучало: «Бежать».

Словно кто-то вложил эту команду прямо в мой спинной мозг. Адреналин, горький и стремительный, выжег последние следы сна. Я метнулась с кровати, ноги подкосились, но я удержалась, схватившись за спинку. Тело кричало от протеста, но инстинкт самосохранения был сильнее.

«Истинная пара Самаэля». «Эммануэль Дионис».

Эти слова звенели в ушах, смешиваясь с эхом его голоса. Это был не просто секс. Это было... посвящение. Проклятие. Бабушка была права. Связь с демоном... но это был не просто демон. Это был Князь. Архидемон. И я, по какому-то чудовищному недоразумению, оказалась его парой, просто шик, блеск и красота! Выиграла дьявольскую лотерею. Усмехнулась сама этой мысли и так и слышала: иии вааааш прииииз, Самаэль, Владыка Ада.. Хотя..Скорее я его приз, а он теперь кто...Хозяин? Боги, за что!

Одежда. Где моя одежда? Юбка и топ валялись на полу. Я натянула их на себя с такой поспешностью, что чуть не порвала ткань. Кеды. Где чёртовы кеды? Один под кроватью, второй у бара. Я не стала их зашнуровывать, просто втолкнула ноги внутрь.

Дверь. Нужно было добраться до двери. Я приоткрыла её, высунула голову. Коридор был пуст. Музыка снизу уже не доносилась — клуб, похоже, закрывался. Пахло остывшим дымом и магией.

Я выскользнула, как тень, и почти бегом, пригнувшись, пустилась по длинному коридору к лестнице. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышно на весь этаж. Каждый шаг отдавался болью внизу живота, но я игнорировала её, заставляя ноги двигаться быстрее. Внизу было пусто. Бармен Алексий уже исчез. Только уборщик со шваброй лениво водил по полу. Он поднял на меня глаза, но я уже мчалась к выходу, к тяжелой двери, за которой была свобода. Нет, не свобода. Передышка.

С силой толкнула дверь и вывалилась на улицу. Предрассветный московский воздух, прохладный и пропитанный выхлопами, ударил в лицо, но показался мне самым сладким нектаром. Я сделала несколько судорожных вдохов.

«Такси. Нужно такси».

И как по заказу, на дороге замаячила знакомая жёлтая шашечка. Я, не раздумывая, метнулась к ней, рывком открыла дверь и рухнула на заднее сиденье.

— Куда едем? — равнодушно спросил водитель, даже не оборачиваясь.

Я не сразу смогла выговорить. Горло пересохло.

— Просто... прямо. Поезжайте просто прямо, — выдавила я, закусывая губу, чтобы не расплакаться.

Машина тронулась. Я обернулась и прилипла к стеклу, глядя на удаляющееся здание «Перекрёстка». Оно стояло тёмное и безмолвное, но мне казалось, что из-за каждой его щели на меня смотрят его ледяные глаза. Я откинулась на сиденье, закрыла лицо руками. Дрожь, которую я сдерживала, вырвалась наружу. Всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью.

— Мне конец, — прошептала я в ладони, и голос сорвался на истеричный смешок. — Истинная пара Самаэля... Это же пиздец какой-то! Это не уровень «ой, я переспала с демоном». Это уровень... «теперь я вечная невеста Ада, и мой брак расторгнуть может только апокалипсис, и то вряд ли»!

Я сжала кулаки, чувствуя, как по щекам текут горячие, горькие слёзы. Это была не просто потеря невинности. Это была потеря себя. Той Эммы, которая думала, что ищет приключений. Та Эмма умерла сегодня ночью, и на её месте родилось нечто другое. Нечто, что теперь навеки было связано с самим воплощением тьмы и имя ей Эммануэль Дионис. Какая к черту Эммануэль, имя то какое, под стать Самаэлю...Всю жизнь Эммой была, надо выведать у Ба, но это позже...

Такси плавно тронулось, увозя меня от этого проклятого места. Но облегчения не наступало. С каждой сотней метров паника сжимала горло всё туже.

«Как скрыться? Боги, как скрыться от Самаэля? Это ж трЫндец!» — мысли метались в голове, как подстреленные птицы. Он не просто демон. Он — князь. Архидемон. Он чуял мою силу, когда я даже сама её до конца не осознавала. Он нашёл меня в многомиллионной Москве, в клубе, затерянном для обычных людей. Он знал моё истинное имя, о котором я и сама не подозревала.

«Он меня везде найдёт!» — этот вывод был не предположением, а леденящей душу аксиомой. Бежать к бабушке? Подвергнуть её этой опасности? Нет, ни в коем случае. Уехать в другой город? Страну? Континент? Смешно. Для существа, способного перемещаться между мирами, земные расстояния — не более чем пыль на карте.

В голове всплыли обрывки бабушкиных рассказов, которые я всегда считала сказками. «Сильнейших демонов не остановить ни железом, ни заклятьями, дитя. Только воля может стать щитом. Или другая, столь же великая сила». Но у меня не было ни того, ни другого. Была только паника, отчаяние и ноющая боль между ног — клеймо того, что произошло.

Водитель, пожилой мужчина с усталым лицом, прервал мои мучительные размышления, свернув с переулка на более оживлённую улицу.

— Девушка, ну куда едем-то? Уже скоро пять утра, мне смену заканчивать.

Его голос вернул меня в салон такси, в реальность, которая трещала по швам. Куда? Боже, куда можно поехать, чтобы спрятаться от князя тьмы?

— Так, дядечка, — мой голос прозвучал хрипло и неестественно высоко. — Кружите по МКАДу, я пока подумаю, куда ехать.

Он бросил на меня через зеркало заднего вида удивлённый, слегка неодобрительный взгляд.

— МКАД? Денег не жалко? Кругов сорок накрутим — ползарплаты как не бывало.

«Деньги... Какие сейчас деньги?» — с истеричной внутренней усмешкой подумала я.

— Всё нормально, — отрезала я, глядя в тёмное окно. — Кружите.

Он пожал плечами и взял курс на кольцевую. Машина выехала на простор многополосной трассы. За окном замелькали огни рекламных щитов, редкие фары таких же полуночников. Этот бесконечный поток, эта иллюзия движения успокаивала. Пока я двигалась, он не мог меня поймать. Так ведь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я прислонилась лбом к прохладному стеклу, пытаясь унять дрожь в руках. Что мне было известно о Самаэле? Только обрывки, страшилки. Князь соблазна, князь обвинителей. Существо, в чьей природе было не просто уничтожать, а овладевать, подчинять, развращать саму душу. И теперь я была отмечена им. Не просто как очередная любовница, а как «истинная пара». Что это вообще значило? Я чувствовала себя пешкой в игре, правил которой не знала.

Таксист снова крякнул.

— Ну что, решили? А то бензин-то кончается.

Я закрыла глаза. Бежать некуда. Прятаться бесполезно. Оставался только один, безумный вариант. Вернуться к началу. К единственному человеку, который, возможно, знал правду и мог хоть что-то посоветовать, как выжить в этом кошмаре.

Таксист, услышав новый адрес, лишь молча кивнул, свернул с завораживающего гипнозом МКАДа и погрузился в лабиринт спальных районов. Я смотрела в окно на проплывающие панельные гиганты, чувствуя себя загнанным зверьком, который ищет самую тёмную нору. Бежать к Ба? Нет. Это первое место, где он станет искать. Я не могла подвести к её порогу эту тень. К тому же, её запуганные шепотом предостережения уже не казались паранойей — они были жалкой попыткой оградить меня от неизбежного. Мне нужны были не упрёки и не «я же предупреждала», а факты. Оружие. Любая зацепка.

— Останавливайте вот здесь, — бросила я, когда мы зарулили в тихий, почти безлюдный двор-колодец.

Я расплатилась наличными, которые нашла в кармане куртки, и вышла из машины. Утренний воздух был холодным и колючим. Я закуталась в куртку, чувствуя, как вся моя сущность кричит о необходимости спрятаться. Но просто прятаться было бесполезно. В голове, сквозь панику, начала вырисовываться единственная логичная цель. Если Бабушка воспитывала меня в изоляции, значит, где-то должна существовать противоположность — место, где хранятся знания. Не сказки и страшилки, а реальные архивы.

«Библиотека Сверхсуществ».

Это название мелькало в анкетах для получения доступа в элитные клубы, его с придыханием произносили в пабликах. Место, где хранится всё — от древних бестиариев, до трактатов по высшей демонологии. Если я хотела понять, кто такой Самаэль, что значит «истинная пара» и как скрыть от него себя, мне нужен был доступ туда.

Я достала телефон, нащупала визитку Алекия, бармена из «Перекрёстка». Он демон, в библиотеку.

Набрала. Сердце бешено колотилось.

— Алё? Кто? — его голос прозвучал бодро, будто он и не ложился спать.

— Алексий, это Эмма. Ходячая.

— О, уникальная! Что случилось-то? — в его голосе слышалась ухмылка.

— Мне нужна инфа. Срочно. Как попасть в Библиотеку Сверхсуществ?

На том конце провода повисла короткая пауза.

— Серьёзно? Туда не каждый вампир-старейшина сходу попадёт. Нужен пропуск. Или рекомендация от кого-то... весомого.

— У меня нет ни того, ни другого. Но мне ОЧЕНЬ нужно. Просто скажи, где она и как туда пролезть.

Алексий вздохнул.

— Ладно, слушай. Она в старом городе, во дворе на Арбате, за неприметной дверью с символом всевидящего ока. Но дверь откроется, только если ты на пороге прочтёшь ключ. А ключ... — он замялся. — Меняется каждый день. Его знают те, у кого есть доступ. Порочный круг, да.

Отчаяние снова накатило волной.

— Других вариантов нет?

— Ну... — он снова помолчал. — Есть слух. Что туда проскальзывают через... эфирные щели. Особенно те, у кого с пространством нет проблем. Но это опасно, Эмма. Можешь материализоваться прямиком в стену. Или в объятия к Хранителю, а он, скажем так, не любит непрошенных гостей.

Эфирные щели. Ходить сквозь миры. Моя сила. Бабушка запрещала ей пользоваться, говорила, что это маяк для них. Но теперь маяком было уже само моё существование. Что терять?

— Поняла. Спасибо, Алексий.

— Эмма, — его голос внезапно стал серьёзным. — Будь осторожна. Ты ввязалась в игру высшей лиги. Если Самаэль действительно заинтересовался тобой... беги. Не в библиотеку, а просто беги куда глаза глядят.

Но бежать было некуда. Оставалось только идти вперёд.

— Я уже не могу просто бежать, — тихо сказала я и положила трубку.

Я посмотрела на гудящий город. Мне нужно было до Арбата. И найти эту дверь. А дальше... попытаться сделать то, что у меня почти никогда не получалось контролировать — не просто шагнуть в другую точку города, а просочиться сквозь щель в одно из самых охраняемых мест нашего мира.

Я сжала кулаки, чувствуя, как по телу разливается знакомое, но теперь пугающее покалывание — пробуждение моей силы. Мне нужна была инфа про Самаэля, про амулеты сокрытия силы и про истинные пары! Это был мой единственный шанс. Не на спасение. На понимание. На осознанное противостояние. Я закрыла глаза, пытаясь представить себе тот самый двор, ту самую дверь. Я чувствовала, как пространство вокруг меня начало колебаться, как дрожащий воздух над асфальтом в зной. Это было страшно. Больно. Но не больнее, чем осознание того, что отныне я — помеченная добыча князя тьмы. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Я стояла в том самом арбатском переулке, который подсказал мне Алексий. И вот она — массивная, старая дверь из тёмного, почти чёрного дерева. Ни вывески, ни номера. Только в самом центре, на уровне глаз, было вырезано то самое всевидящее око. Оно казалось слепым и безжизненным, но я чувствовала его тяжёлый, оценивающий взгляд на себе.

«Эфирная щель...» — мысль казалась безумием. Бабушка учила меня лишь основам — чувствовать порталы, не более. Создавать их... это было сродни попытке завести машину, зная лишь, где находится замок зажигания.

Я закрыла глаза, упираясь ладонями в холодный камень стены рядом с дверью. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Я представила себе не просто другое место, а ощущение — запах старой бумаги и кожи, тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц, прохладу, хранящую знания веков. Я взывала к своей крови, к той самой силе, что дремала во мне, а теперь бушевала, напуганная и одинокая.

— Пожалуйста, — прошептала я, не зная, к кому обращаюсь. К своим предкам? К самим мирам?

И вдруг пространство вокруг содрогнулось. Не так, как в клубе — здесь всё было тоньше, острее. Воздух зазвенел, как натянутая струна, а в ушах поднялся оглушительный визг. Я почувствовала, как моё тело будто растягивается, превращается в нить, в поток. На мгновение мелькнула тень — бесконечные стеллажи, уходящие ввысь. Запахло пылью и тайной.

И тут же всё рухнуло.

Я с силой шлёпнулась на холодный каменный пол, отчаянно хватая ртом воздух. Голова кружилась, в глазах плавали зелёные круги. Я лежала, раскинувшись, в полной темноте, если не считать тусклый, мерцающий свет, исходящий откуда-то свыше.

— Ха! — прозвучал прямо над ухом насмешливый, слегка педантичный голос. — Ещё один самоубийца. Или просто крайне наглый неуч.

Я с трудом подняла голову. Передо мной, поджав ноги и глядя на меня с холодным любопытством, сидел мужчина. Нет, не мужчина. Вампир. Бесспорно. Его кожа была бледной, как старый пергамент, черты — утончёнными и острыми, а глаза... глаза были цвета старого вина, и в них светился незамутнённый веками интеллект. Он был одет в безупречно сидящий костюм-тройку и держал в руках толстенный фолиант, который, похоже, и читал до моего внезапного падения.

— Ты кто такая? — он поднял одну идеально очерченную бровь. — Сюда могут проникать только те, у кого есть пропуск. Ну и... — он махнул рукой с длинными, бледными пальцами, — ...Ходячие. Но их, если ты не в курсе, уже давно нет. Истребили, поубивали, сами повымирали. Крайне неаккуратный народ.

Я сглотнула, с трудом поднимаясь на ноги. Всё тело ныло, но страх перед этим вампиром был сильнее.

— Есть... — прохрипела я, отряхивая колени. — Я... Ходячая.

В библиотеке воцарилась такая тишина, что можно было услышать, как оседает пыль на фолиантах. Вампир медленно, очень медленно закрыл свою книгу. Звук щелчка прозвучал невероятно громко. Его винно-красные глаза сузились, изучая меня с ног до головы с новой, жгучей интенсивностью. Весь его вид, прежде расслабленный и насмешливый, стал собранным и опасным. Он поднялся, и его рост оказался куда более внушительным, чем казалось сидя.

— Неужели? — прошипел он, и в его голосе впервые появился интерес, лишённый насмешки. — Последняя из могикан? И каким же ветром тебя, простите, занесло в наши скромные архивы? Или, — его взгляд стал пронзительным, — тебя прислали?

Он сделал шаг вперёд, и я встав, инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на холодный стеллаж. Пахло знанием. И смертельной опасностью. Библиотека Сверхсуществ начала открывать мне свои тайны, и первой из них стал её Хранитель.

— Мне нужны знания, — выдохнула я, всё ещё пытаясь отдышаться после неуклюжего телепорта.

— Какие? — его вопрос прозвучал как удар хлыста, быстрый и точный.

Я заколебалась. Стоило ли раскрывать все карты первому встречному хранителю, даже если он казался всего лишь педантичным библиофилом? Но выбора у меня не было. Я была здесь нелегально, и каждая секунда могла быть последней.

— Про демона... определённого, — начала я, подбирая слова. — Про амулет... определённый. И про... истинную пару.

Я увидела, как в его глазах-виноградинах вспыхнула искра понимания, смешанная с нескрываемым любопытством. Он скрестил руки на груди, его длинные пальцы постукивали по рукаву.

— Так, — протянул он. — Понял. Что за демон и что за амулет — ты мне, разумеется, не скажешь. Слишком опасно, слишком лично. Верно?

Я молча кивнула, чувствуя, как жар стыда и страха разливается по щекам. Он видел меня насквозь.

— Ну что ж, — он издал нечто среднее между вздохом и усмешкой. — Тогда, моя дорогая незваная гостья, вон в ту секцию. — Он указал пальцем с идеально подстриженным ногтем вглубь зала, где царил почти непроглядный мрак.

— Иди прямо, не сворачивай. Мимо «Истории Некромантии для начинающих», мимо «Анатомии драконов за 10 000 лет». В самом конце будет... ну, скажем так, секция для тех, кто ищет ответы на вопросы, способные свести с ума или изменить миропорядок. — Его губы искривились в подобии улыбки. — «Запретный фонд». Там ты найдёшь всё, что тебе нужно. Если, конечно, ты сможешь это прочесть. И если... книги захотят говорить с тобой.

«Запретный фонд». Звучало так, как будто я из огня да в полымя. Но отступать было некуда.

— Спасибо, — прошептала я и, не дожидаясь его ответа, зашагала в указанном направлении.

Мои шаги глухо отдавались в каменных сводах. Стеллажи по бокам казались живыми, они нависали надо мной, а корешки книг, переплетённые в кожу неведомых существ и инкрустированные странными символами, словно следили за мной. Я чувствовала на себе взгляд вампира-хранителя, жгучий и неотступный. Он не пытался меня остановить. Возможно, ему было просто интересно, выйду ли я оттуда живой. Я шла, пока свет не стал совсем призрачным, а воздух — ледяным и густым, как сироп. И вот, наконец, я упёрлась в тупик. Не просто стену, а нечто вроде арочного проёма, завешанного тяжёлой, чёрной тканью, на которой мерцали серебряные руны. Они пульсировали в такт моему учащённому сердцебиению. Это было оно. Место, где я могла найти ответы. Или свою погибель.

Сделав глубокий вдох, я протянула руку и отодвинула завесу.

Завеса из чёрной ткани скользнула под моими пальцами, холодная и неожиданно тяжёлая, словно сотканная из самой тьмы. За ней не было комнаты в привычном понимании. Это было замкнутое пространство, своего рода грот, вырезанный прямо между бесконечными стеллажами. Воздух здесь был неподвижным и густым, пахнущим медью, ладаном и горькой полынью — запахами древних ритуалов. Свет исходил от самих книг: одни тускло светились синевой некромантских свитков, другие пульсировали багровым, как застывшая лава, а иные и вовсе были окутаны зелёным, ядовитым сиянием.

«Начнём с демонов...» — прошептала я сама себе, пытаясь заглушить нарастающую панику.

Мой взгляд скользил по корешкам, пытаясь разобрать письмена, которые, казалось, сами по себе двигались и видоизменялись. «Анналы Низших Теней», «Песни Проклятых Хоров», «Трактат о геенном пламени»... Имена были пугающими и ничего не говорили мне. Мне нужно было что-то конкретное. Фундаментальное.

И тогда я увидела её. Она стояла чуть в стороне, на отдельной, похожей на пьедестал полке. Книга была не просто большой — она была массивной. Её переплёт был сделан из тёмной, почти чёрной кожи, которую я с ужасом боялась опознать, и окован по углам тусклым, холодным металлом, похожим на обсидиан. На обложке не было ни названия, ни автора — только рельефное, сложное изображение печати, состоящей из переплетающихся кругов и шипов. Она не светилась. Она, казалось, поглощала весь окружающий свет, создавая вокруг себя сферу абсолютной черноты.

«Ага, вот она...» — мысль прозвучала скорее с отчаянием, чем с торжеством.

Я медленно протянула руку, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Воздух вокруг книги вибрировал, насыщенный запретной силой. Мои пальцы дрожали, когда я коснулась переплёта. Кожа на обложке была на удивление тёплой и... живой. Она слегка подрагивала под моим прикосновением, словно отзываясь на пульсацию моей крови. Я с силой потянула фолиант на себя. Он был невероятно тяжёлым, будто внутри были заключены не страницы, а свинцовые плиты с высеченными проклятиями. Я прижала его к груди, чувствуя, как холод от металлических оков проникает сквозь тонкую ткань топа.

Не было ни стола, ни стула. Я опустилась прямо на холодный каменный пол, скрестив ноги, и положила книгу перед собой. Сердце бешено колотилось. Я боялась открыть её. Боялась того, что найду внутри. Сделав глубокий, дрожащий вдох, я приподняла массивную крышку.

Раздался негромкий, но отчётливый щелчок. Страницы были не бумажными, а тончайшим, испещрённым письменами пергаментом. И они не просто лежали — они медленно перелистывались сами, будто невидимая рука вела их к нужному разделу. Воздух наполнился тихим, едва слышным шёпотом — шёпотом тысяч голосов, спорящих, повествующих, предостерегающих на забытых языках.

И вот перелистывание остановилось. Правая страница была усеяна плотным, витиеватым текстом, который я с трудом могла разобрать. Но левая... Левая страница содержала иллюстрацию.

Это был не рисунок. Это было магическое изображение, живое и пульсирующее. На нём был изображен он. Самаэль. Но не тот, кого я видела в клубе — красивый мужчина с холодными глазами. Здесь он был явлен во всей своей архидемонической мощи. Огромные, кожистые крылья, раскинутые как знамя тьмы. Рога, изогнутые в сложной, устрашающей короне. Тело, покрытое тенями и языками адского пламени. А глаза... глаза были двумя бездонными колодцами, полными звёздной пыли и вечного холода пустоты. И под изображением, буквами, которые, казалось, были выжжены на пергаменте, стояло его Имя. Его истинное, полное Имя, состоящее из звуков, которые человеческое горло не способно издать. И краткий, ужасающий титул:

Князь Соблазна, Владыка Обвинителей, Первый из Падших.

Я не могла оторвать от него взгляд. Это было в тысячу раз страшнее, чем наяву. Это была сама суть того, с кем я связала свою судьбу. И где-то на этих страницах должен был быть ответ. Ответ на то, что значит быть его «истинной парой». И есть ли хоть какой-то шанс вырваться из этой чудовищной судьбы. Сердце бешено колотилось, глядя на изображение Самаэля. Оно было настолько живым, что, казалось, вот-вот демон шагнёт со страницы. Я с силой оторвала взгляд от этих всепоглощающих глаз-бездн и снова сосредоточилась на книге. Страницы с лёгким шелестом, будто повинуясь моему невысказанному желанию, снова пришли в движение.

«Истинная пара». Эти слова жгли мне душу. Что они на самом деле значили? Вечную любовь? Проклятие? Или нечто более утилитарное и оттого ещё более ужасное?

Пергамент перелистывался, пропуская главы о его власти над легионами, о его роли в падении ангелов, о его способности искушать даже самых чистых. Я пролистывала всё это, пока взгляд не зацепился за заголовок, написанный киноварью, цветом свежей крови: «О Предназначенных и Партнёрстве с Силами Преисподней». Я замерла, впиваясь в текст. Письмена плясали перед глазами, но я заставляла себя читать, переводя сложные архаичные обороты.

«...истинная пара Князя — не добыча, не трофей и не инструмент. Она — ответ на многовековое одиночество души, познавшей всю полноту существования, но лишённой отзвука. Самаэль, один из первых и могущественнейших, был обречён Судьбой ждать. Пронести через эпохи тьмы и падения память о том, что где-то должна родиться та, что создана быть его отражением и противовесом...»

Меня бросило в жар. «Обречён ждать». Эти слова отозвались во мне глубокой, непонятной жалостью. Я представила его — не того властного демона из клуба, а вечного скитальца, в чьём сердце, под слоями власти и цинизма, тлела искра надежды.

И тут же внутренний голос: "

Ха, надежды, даже смешно. У него? У демонюки? Мне кажется, он и без этой истинной пары отлично себя чувствовал!

"

«...сила её, будучи сплетённой с его собственной, рождает не просто мощь, а гармонию. Там, где была пустота, возникает целостность. Их союз — это воссоединение двух половин, разлучённых при рождении миров. Она — не ключ к его амбициям, а покой для его души. Эммануэль Дионис... последняя в своём роду, ибо весь её род был лишь сосудом, хранившим эту искру для него через тысячелетия.»

«Обретение знаменуется Пробуждением Печати не силы, а сердца. Соитие — не ритуал скрепления, а акт признания, когда две души наконец-то узнают друг друга. С этого момента бегство тщетно, ибо станет бегством от самой себя, от своей истинной сути...»

«Акт признания». Да. В ту секунду, несмотря на боль и страх, было что-то... неизбежное. От этого стало жутко.

И тут я наткнулась на самый важный абзац. Буквы здесь светились мягким, тёплым светом.

«...ибо с этого мгновения их жизни и судьбы переплетаются в единую нить. Эти узы — высший дар и высшая жертва. Это любовь, выкованная в горниле самой Судьбы, не знающая преград и не признающая воли сторон. Любовь, которую Самаэль ждал вечность. Любовь, которую познает, если сможет отринуть гордыни и похоть»

Я уставилась на сияющие строки, и вся та умиротворяющая теплота, что на секунду меня охватила, испарилась, сгорев в мгновенном, яростном всплеске праведного гнева.

— Какого чёрта? — прошипела я, и мой шёпот прозвучал грубо и резко в благоговейной тишине. — Любовь? Вы что, издеваетесь, там где то высшие силы решили поиграть в Дом 2 на демоническом уровне? Так и представила, как Олечка вещает: а теперь встречайте, Эммануэль, к кому ты пришла на Дом 2- демонический уровень? И я такая: ой, к Самаэлю" Пха-ха-ха!

Я с силой ткнула пальцем в пергамент, едва не проткнув его.

— Меня только что грубо лишили девственности демоном, который оказался чуть ли не царём преисподней! Мне разорвали плоть, я чуть не померла от страха, а сейчас сижу в подвале, вся в синяках и с дикой болью между ног! И эта... эта старинная макулатура пытается впарить мне сказку про «акт признания» и «любовь»?!

Горькая, истеричная усмешка вырвалась у меня наружу. Я отшатнулась от книги, будто от ядовитой змеи.

— Да он меня даже по имени нормально не спросил! «Эмма, ах какая вкусная» — это не знакомство, это оценка товара! Он насадил меня на себя, как на кол, пока я плакала от боли, а не от умиления! Какая, нафиг, любовь? Это насилие, приправленное древним бредом сивой кобылы!

Внутри всё закипало. Все эти красивые слова о «вторых половинках» и «судьбе» были просто оправданием. Оправданием для того, чтобы украсть мою жизнь, мои выборы, моё тело и навязать мне вечную связь с тираном.

— Ждал меня, блин, тысячелетия, — продолжала я бубнить, бесцельно шагая по маленькому пространству Запретного фонда. — Так может, стоило начать с ужина и букета цветов? А не с грубого секса в вип-ложе клуба после пятиминутного танца!

Я снова подошла к книге, полная решимости вырвать из неё правду, а не сладкие сказки.

— Ладно, — выдохнула я, собирая волю в кулак. — Допустим, эта муть про «истинную пару» — не полная чушь. Допустим, между нами и правда есть какая-то связь. Но это не отменяет того, что он — мудак, а я — его жертва и пофиг, что сама секса искала. Я искала просто секс, а не секс с сюрпризом в виде Самаэля. И мне, чёрт побери, нужен способ себя защитить. Хотя бы для того, чтобы выровнять игровое поле. Чтобы в следующий раз, когда он появится, у меня был хоть какой-то козырь. А не только дрожащие колени и свежеиспечённый статус «вечной невесты ада».

Я лихорадочно снова принялась листать страницы, уже не ища романтики, а выискивая практические решения. Мои пальцы скользили по оглавлению, выискивая любые упоминания амулетов, барьеров, оберегов — всего, что могло бы скрыть мою силу или оградить меня от него.

Любовь? Нет уж. Сначала — выживание. А уж потом, может быть, когда-нибудь, если он докажет, что он не монстр, а тот самый «истинный», о котором тут так красиво написано... может быть, тогда я и подумаю. Но точно не сейчас.

Мой яростный бубнёж, должно быть, был слышен за пределами Запретного фонда, потому что следующее, что я услышала, — это тихий, но отчётливый звук, похожий сдерживаемый смех. Я обернулась.

Вампир-хранитель стоял у входа, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. На его устах играла та же самая язвительная ухмылка, что и раньше.

— И что вы смеетесь!, - зло рыкнула

— А как не смеяться при виде юной особы, которая в ярости топчет древние фолианты и сомневается в предопределении свыше.

Я покраснела от злости и смущения.

— А вас это не должно волновать! — выпалила я.

— Всё, что происходит в моей библиотеке, меня волнует, — парировал он, не моргнув и глазом. — Особенно когда это связано с такой... уникальной диковинкой, как ты. Так что случилось-то? От истинного бежишь, что ли? — Он сделал паузу, наслаждаясь моим растерянным видом. — Понял. По пергаменту видно — он весь в слезах и гневных отпечатках пальцев. Прочла про вечную любовь и воссоединение душ и... возмутилась. Вполне в духе вашего рода. Все Ходячие были ужасными скептиками и воздух сотрясали от возмущений.

От его слов стало ещё обиднее. Он говорил так, будто читал мои мысли.

— Это не любовь, а похищение с последующим... использованием! — прошипела я.

— А, — он многозначительно поднял бровь. — Ну, если ты уверена, что столь возвышенные чувства — не для тебя, и желаешь усложнить и без того запутанную судьбу... — Он лениво махнул рукой вглубь Запретного фонда, в сторону, противоположную от той, где я нашла книгу о демонах. — ...тогда тебе в тот отдел. За амулетом. Тот, что скрывает не просто ауру, а саму суть связей. «Сердце в пеленах», называется. Весьма поэтично для столь коварного артефакта. Спрячешь свою сияющую душу — и твой возлюбленный, возможно, какое-то время будет ходить по кругу, как слепой котёнок. Недолго, но для начала сойдёт.

Он ухмыльнулся ещё шире, видя мою нерешительность.

— Ну же, дикарка. Иди. Возможно, это последний раз, когда у тебя есть выбор — принять свою судьбу или объявить ей войну. И, поверь, война с Самаэлем — куда как веселее, чем вечная любовь.

С этими словами он развернулся и растворился в тенях между стеллажами, оставив меня наедине с тяжёлым решением. Я посмотрела в ту сторону, куда он указал. Там было ещё темнее, и воздух казался более спёртым. «Сердце в пеленах». Звучало как что-то, что могло помочь. Но также звучало и как очередная ловушка. Сжав кулаки, я сделала шаг вперёд. Не к любви, не к судьбе. К оружию. Пусть даже это оружие было предназначено против моего же собственного предназначения.

«Такс, мне нужен этот амулет».

Слова прозвучали как приговор самой себе. Не признание судьбы, а объявление ей войны. Пусть вампир и считал это забавным, для меня это был вопрос выживания и сохранения хоть капли собственного «я». Я двинулась вглубь указанного им отдела. Здесь было не просто темно — здесь свет, казалось, угасал, поглощаемый самой атмосферой. Воздух стал густым и тяжёлым, пахнущим застывшим воском, замшелым камнем и озоном — признаком мощной, законсервированной магии. Стеллажи здесь были не деревянными, а каменными и на них лежали не книги, а артефакты. Одни — в бархатных футлярах, другие — просто на полках, излучая тихое, зловещее свечение.

Я шла медленно, вглядываясь в каждый предмет. Вот засушенная рука, сжимающая хрустальный шар. Вот маска из отполированного чёрного обсидиана, в глазах которой клубилась тьма. Вот кинжал, клинок которого был выкован изо льда, что не таял веками.

И вот я увидела его.

Он лежал на отдельной каменной тумбе, на подушке из чёрного бархата. Это не было ни золото, ни серебро. Амулет был выточен из куска матового, молочно-белого камня, похожего на лунный. Он был простой формы — капля, почти как слеза. Но внутри него, в самой глубине, пульсировал тусклый, ровный свет, словно заточённое крошечное сердце. От него не исходило ни величия, ни угрозы. Только тихая, безмятежная грусть. «Сердце в пеленах». Название было идеальным.

Я протянула руку, ожидая ожога, отторжения, чего угодно. Но ничего. Мои пальцы коснулись камня, и он был на удивление тёплым. Тепло живой плоти, а не магии. Пульсация внутри камня на мгновение участилась, словно он отозвался на моё прикосновение. В голове пронеслись обрывки мыслей. Если я надену это, я скроюсь от него. Я получу передышку. Возможно, даже смогу вернуться к какой-то подобию нормальной жизни. Но... я также скрою и нашу связь. Ту самую «нить судьбы», о которой говорилось в книге. Не будет ли это похоже на ампутацию собственной души?

— Выбирай быстрее, — из темноты донёсся насмешливый голос вампира. — Эфирные щели имеют свойство затягиваться. Или ты передумала и решила смириться с участью невесты Повелителя Тьмы?

Его слова вонзились в меня, как иглы. «Невеста Повелителя Тьмы». Нет. Я не была его невестой. Я была его пленницей.

Сжав амулет в ладони так, что его грани впились в кожу, я сорвала его с бархатной подушки.

— Я не смирюсь, — тихо, но чётко сказала я в пустоту. — Никогда.

Я повернулась и, не оглядываясь, пошла назад, к выходу из Запретного фонда. Камень в моей руке казался всё тяжелее, как будто в нём был не просто магический кристалл, а груз принятого решения. Я не знала, сработает ли он. Не знала, сколько у меня есть времени. Но теперь у меня было оружие. Пусть и оружие, направленное против моей собственной судьбы. Я плюнула на все сомнения, на все эти дурацкие пророчества о второй половинке и вечной любви. Плюнула на его бархатный голос и пронзительный взгляд. Прямо сейчас всё, чего я хотела, — это чтобы меня оставили в покое.

С силой, от которой хрустнул кожаный шнурок, я натянула амулет через голову. Капля камня упала на грудь, и...

Фух.

Это было похоже на то, как если бы ты годами жил в комнате с оглушительно ревущей музыкой и вдруг кто-то выключил звук. Давление, которое я даже перестала замечать, рассеялось. Постоянный, едва уловимый гул моей силы, ставший после ночи с ним пронзительным визгом, умолк. Он не исчез — я всё ещё чувствовала его, как тёплую, спящую змею у себя внутри, — но он больше не кричал на весь мир. Теперь это был всего лишь шёпот. Я сделала глубокий вдох, и мне впервые за сегодняшний день показалось, что в лёгкие поступает не магия, не обещания и не угрозы, а просто воздух. Чистый, холодный, московский воздух.

Даже свет в Запретном фонде будто стал мягче, перестав фокусироваться на мне как на источнике беспокойства.

— Ну вот, — раздался голос вампира. Он снова стоял неподалёку, наблюдая с тем же научным интересом. — Поздравляю. Теперь ты — серая мышь в мире хищников. Наслаждайся анонимностью, пока она есть. Такие печати долго не держатся на таких... ярких душах.

Я проигнорировала его. У меня не было сил на препирательства.

— Как мне отсюда уйти? Обычным путём? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Он кивнул в сторону той самой чёрной завесы.

— Просто шагни. Дверь выведет тебя туда, откуда пришла. Или куда пожелаешь. В разумных пределах, разумеется.

Я кивнула и, не прощаясь, направилась к выходу. Прошла сквозь тяжёлую ткань, ожидая головокружения или боли, но ничего не произошло. Я просто оказалась в том самом арбатском переулке, где всё и началось. Рассвет уже разгорался, окрашивая небо в грязно-розовые тона.

Я потрогала амулет на груди. Он был прохладным и успокаивающе тяжёлым.

«Теперь можно ехать в мою квартиру...»

Мысль казалась одновременно и радостной, и пугающей. Квартика была моим последним оплотом нормальности. Но не станет ли она первой ловушкой? Придёт ли он туда? Сможет ли найти, даже с амулетом?

Неважно. Я не могла вечно скитаться по улицам. Мне нужен был душ, сон и хоть какая-то иллюзия контроля. Поймав первую же попавшуюся машину, я назвала свой адрес. Всю дорогу сидела, сжав амулет в ладони и смотрела в окно. Город просыпался, жил своей обычной жизнью. А я везла в себе тишину, купленную ценой отказа от самой себя. Было ли это освобождением? Или просто другой формой тюрьмы?

Я не знала. Но сейчас тишина была дороже любых ответов.

Глава 4. Обретение Самаэля

Обретение Самаэля

Она заснула. Её дыхание, ещё недавно прерывистое и взволнованное, выровнялось, став тихим и глубоким. Я лежал рядом, опираясь на локоть, и наблюдал. При свете, что пробивался сквозь щели тяжёлых штор, её кожа казалась фарфоровой, а на щеках лежал румянец пережитого потрясения. Эмма. Нет. Эммануэль. Её истинное имя сладко обжигало, как редкий нектар.

Я почувствовал это в тот миг, когда вошёл в неё. Не просто разрыв девственной плевы — разрыв печати, что скрывала её суть от мира. И от неё самой. Волна её силы, чистой, необузданной, дикой, окатила меня.

Она моя.

Мысль была требованием, победным кличем. Она была констатацией факта, столь же неоспоримого, как закон тяготения. Вселенная, наконец, встала на своё место. По праву, данному мне самим мирозданием, она принадлежала мне. И она

будет

моей. Её желание, её страх, её попытки сопротивляться — всё это было лишь временным шумом, фоном к неумолимой симфонии судьбы.

Я медленно поднялся с кровати, не желая будить её. Её сила, теперь пробуждённая и связанная с моей, витала в воздухе, сладкий и пьянящий аромат, который любой обитатель Ада учует за мили. Она была маяком. Моим маяком.

Мне нужно было уйти. Ненадолго. В Аду назревал очередной скандал — легион бесов взбунтовался из-за поставки душ и моё присутствие требовалось, чтобы разрешить спор. Светская обязанность. Рутина. Но теперь у этой рутины был новый вкус — вкус предвкушения возвращения. Я оделсь одним движением мысли, моя обычная человеческая оболочка сменилась на более соответствующую моменту — чёрные доспехи из закалённой в Геенне стали, плащ из сплетённой тьмы. Я посмотрел на неё ещё раз. Она сжалась во сне.

Спи. Отдала себя своему мужу, сама того не ведая. Но это лишь начало.

Я не оставил охраны. Не наложил следящих чар. В этом не было нужды. Наша связь была прочнее любых заклинаний. Она могла бежать на край света, могла спрятаться в самых потаённых уголках мироздания — и я нашёл бы её по одному лишь эху её души в моей. Её страх, её гнев, её смятение — всё это было лишь частью мелодии, что теперь звучала внутри меня.

Я шагнул в тень в углу покоев, и реальность смялась, пропуская меня в лимб, коридор между мирами. Вокруг проносились вихри забвенных реальностей и сгустки чистой магии, но я был невосприимчив к их зову. Мой путь был очерчен одним единственным пунктом назначения.

Через мгновение я уже стоял в своём кабинете в Чертогах Отчаяния, в самом сердце Ада. Запах серы и страданий ударил в нос, знакомый и почти домашний. Передо мной, загибаясь в почтительных поклонах, стояли три моих маршала, их демонические лики искажались беспокойством.

— Владыка, бесы...

— Я в курсе, — отрезал я, проходя к трону из и обсидиана.

Они замерли, удивлённые моей осведомлённостью и… настроением. Обычно подобные дрязги вызывали у меня лишь скуку и раздражение. Сегодня же я чувствовал странное, почти снисходительное спокойствие. Их проблемы, их интриги, вся эта бесконечная адская суета — всё это было лишь фоном. Шумом. Пока они зачитывали доклады, я откинулся на троне и позволил части своего сознания улететь вслед за той тончайшей нитью, что тянулась из моего существа куда-то в мир смертных. Я чувствовал её. Она проснулась. Испуганная, одинокая. Потом — решительная. Я ощутил всплеск её воли, её ярости. Она боролась. Отчаянно и прекрасно. Борись борись, так даже интересней.

Прошло какое то время, затем… тишина.

Не пустота, не разрыв. А словно кто-то набросил на нашу связь плотное, глухое одеяло. Её сияние, ещё секунду назад такое яркое, померкло, стало приглушённым, далёким. На моём лице появилась улыбка. Первая за многие столетия, что была не маской и не насмешкой, а настоящей.

Она надела амулет. «Сердце в пеленах». Предсказуемо. Отчаянно. Мило. Пыталась спрятаться. Подливает масло в азарт.

Мои маршалы замолчали, почуяв изменение в моей ауре.

— Владыка? Всё в порядке?

— Всё идеально, — мой голос прозвучал задумчиво. — Продолжайте.

Она пыталась спрятаться. Сделать себя невидимой. Как будто это возможно. Амулет мог скрыть её от взоров других, мог даже на время притупить остроту нашей связи. Но он не мог разорвать её. Ничто во всех мирах не было на это способно. Она могла отрицать это, могла бороться, но факт оставался фактом: она отдала себя мне. И теперь её душа навеки откликалась на мою.

Пусть поиграет в прятки. Пусть почувствует себя в безопасности. Это сделает нашу следующую встречу ещё слаще. Её бегство было частью танца, того самого, что мы начали миллионы лет назад, когда наши души были одним целым. Я знал каждую её следующую мысль, каждый шаг, ещё до того, как она их совершала. Она поедет к себе. В свою хрупкую, смертную крепость и когда я закончу здесь свои скучные дела, я найду её. Не как охотник добычу. А как море находит берег. Неотвратимо. Естественно. По праву, данному самой Вселенной. По праву сильного, единственного.

И на этот раз она примет свою судьбу. Хочет она того или нет.

Она моя.

Эта истина жгла изнутри, холодным, неоспоримым пламенем. Это была смесь чувств: голод плоти, жажда души, желание обладать, держать. По праву, старшему любого закона, любого заклинания. По праву, данному самой тканью мироздания в тот миг, когда первая тьма встретила первый свет. Мы были противоположностями, созданными друг для друга.

И она будет моей.

Её воля, её страх, её попытки отрицать очевидное — всё это было лишь лепетом ребёнка, не понимающего сути вещей. Её сопротивление лишь подогревало моё желание. Я дал ей передышку. Позволил убежать. Позволил почувствовать призрачную безопасность под сенью этого жалкого амулета. Пусть насладится последними мгновениями иллюзии выбора. Это сделает её окончательное падение в мои объятия лишь слаще.

Хочет она того или нет.

Воля смертных — хрупкая вещь. Её можно сломать. Можно переубедить. А можно... переждать. У меня была вечность. Я ждал её тысячелетия. Что значат для меня дни, недели, даже годы её упрямства? Это лишь мгновение. И в конце этого мгновения она всё равно окажется там, где ей и предназначено быть. Со мной. Мысль о её борьбе вызывала не гнев, а тёмную, собственническую нежность, вековой голод, похоть. Она была такой живой. Такой яростной в своём отрицании. Это лишь доказывало её силу. Силу, что теперь принадлежала мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я закончу здесь свои дела. Быстро, не тратя лишних сил на эти адские дрязги. А потом...

Потом я явлюсь к ней. Не как насильник или похититель. Явлюсь как муж, пришедший за своей женой. И она поймёт. Не сразу. Возможно, это займёт время. Но она поймёт, что её бегство, её гнев, её амулет — всё это было частью пути ко мне. Единственному месту, которому она по-настоящему принадлежит.

Вселенная свела нас вместе. И Вселенная не потерпит разлуки. Она моя. И скоро она сама это признает, нравится ей это или нет.

Тень надвинулась слева, нарушая моё созерцание нити, что вела к Эмме. Пахнуло серой, дорогими духами и чистой, неразбавленной похотью.

— Самаэль, что-то ты давно ко мне не заходил, — голос Александры, демоницы Четвёртого Круга, был сладким, как яд, и знакомым до тошноты.

Она скользнула рядом, её обнажённое плечо коснулось меня. Её пальцы, длинные и с идеальным маникюром цвета запёкшейся крови, провели по моей нагрудной пластине, пытаясь найти зазор, щель в моей броне, как физической, так и ментальной.

— Соскучился? — её шёпот обещал забытье, которое я так часто искал в её объятиях на протяжении последних столетий. Забытье от вечного ожидания. Попытка заполнить пустоту.

Но сегодня её прикосновение не вызвало ничего. Ни искры желания, ни даже привычной скучной снисходительности. Оно было... чужим. Неправильным. Я не двинулся с места, но моя аура, всегда находившаяся под строгим контролем, сжалась и ударила, как кнут. Невидимый, но ощутимый импульс чистой, леденящей воли.

— Не смей.

Эти два слова прозвучали не громко. Они прозвучали тише шепота, но наполнили пространство кабинета такой абсолютной, безжизненной холодностью, что пламя в жаровнях на мгновение погасло, а маршалы инстинктивно отпрянули.

Александра отдернула руку, будто обожглась о раскалённый металл. На её идеальном, прекрасном, как грех, лице смешались удивление, обида и зарождающийся гнев.

— Что с тобой? — выдохнула она, её глаза-углишки сузились. — Ты... пахнешь иначе.

Она была права. Я пах иначе. Я пах

ею

. Свежестью междумирий, озоном от пробудившейся силы и слабым, едва уловимым ароматом её страха, что стал для меня дороже любых духов. Это был ее страх и пофиг, что это страх, да хоть ненависть, это ее эмоция. Я был готов питаться любой, а потом еще раз взять ее.

Я медленно повернул к ней голову. Взгляд мой был пустым, как космический вакуум.

— Дела, Александра. У меня есть дела.

Она попыталась поймать мой взгляд, найти в нём ту искру, что позволяла ей приближаться все эти годы. Но не нашла ничего. Только бездонную, завершённую уверенность, которая не оставляла места для неё.

— Какие ещё дела? — её голос дрогнул от ярости. — Ты Самаэль! Твои дела — это вечность!

— Именно поэтому, — я отвёл от неё взгляд, снова сосредоточившись на той далёкой, приглушённой точке, что была моей женой. — Мои приоритеты изменились. Навсегда.

Я сделал едва заметный жест рукой. Тень в углу кабинета сгустилась, и двое моих стражей из безмолвного легиона материализовались по бокам от Александры.

— Проводите леди Александру. У неё больше нет ко мне дел. Никогда.

Она застыла, ошеломлённая, её демоническая гордыня была уязвлена как никогда. Но спорить было бесполезно. Она видела это в моих глазах. Эпоха наших игр закончилась. Закончилась в ту секунду, когда в клубе «Перекрёсток» я взял ту единственную душу, что была создана резонировать с моей.

Она ушла и воздух снова очистился.

Я закрыл глаза, отбросив все помехи. Там, в мире смертных, под защитой жалкого камушка, она думала, что обрела свободу. Но её свобода была лишь моей добровольной уступкой. Кратким моментом, чтобы осознать неизбежность.

Скоро я явлюсь к ней. И мы поговорим. Уже без свидетелей, без музыки, без возможности сбежать.

Жди, Эммануэль. Твой муж скоро придет за тобой.

Грохот был таким, словно в стене Чертогов проломили портал кувалдой. Массивные двустворчатые двери моего кабинета с грохотом распахнулись, ударившись о каменные стены, и на пороге возник он.

Вельзевул.

Мой «дорогой» старший брат. В отличие от моей сдержанной, сконцентрированной мощи, он был воплощением буйства и физической силы. Его демоническая форма была массивной, мускулы вздувались под багровой кожей, покрытой шрамами от бесчисленных битв. За его спиной шевелились мощные, перепончатые крылья, а с его рогов, похожих на изогнутые бивни, капала ядовитая смола. Он тяжело дышал, и от него пахло дымом сражения и серной яростью.

— САМАЭЛЬ! — его рёв заставил содрогнуться даже моих бесстрастных маршалов. — Где ты пропадаешь?! Бесы устроили бойню на Слизевых равнинах, а ты тут устраиваешь аудиенции со своими фаворитками?! — Его горящий взгляд скользнул по только что удалившейся Александре, и он фыркнул, выпустив клубок чёрного дыма.

Я не двинулся с места. Моё спокойствие было ледяной стеной против его бури.

— Вельзевул, — произнёс я, и мой голос, тихий и ровный, контрастировал с его рёвом, но перекрывал его по силе. — Ты врываешься в мой зал, как разъярённый коро́в. Успокойся.

— Успокоюсь я, когда ты сделаешь свою чёртову работу! — он тяжело ступил вперёд, его ноги оставляли вмятины на полу. — Пока ты тут философствуешь, легионы режут друг друга! Или ты уже забыл, что правление Адом — это не только сбор душ и интриги?

Он был прав. Отчасти. Рутина правления всегда была для меня обузой, игрой, в которую я играл из чувства долга, но без истинной страсти. Но сейчас... сейчас всё было иначе.

— Ситуация под контролем, — я медленно поднялся с трона. Моя тень, отбрасываемая жаровнями, удлинилась и поглотила его. — Бесы— ничто. Они будут усмирены. Но не грубой силой, брат. Грубая сила — твой удел.

Вельзевул оскалился, обнажив ряды острых, как бритва, зубов.

— Ты снова за своё! Вечные хитрости, вечные заговоры! Иногда нужен просто хороший разгром!

— И оставить после себя выжженную землю? — я покачал головой. — Нет. Я пошлю к ним Легион Шёпота. Они усыпят их бдительность и обратят вождей друг против друга. К утру они сами приползут сюда с повинной.

Вельзевул фыркнул, но в его глазах мелькнуло понимание. Он ненавидел мои методы, но не мог отрицать их эффективность.

— Ладно, — проворчал он. — Делай как знаешь. Но если это опять затянется... — он не договорил, но угроза витала в воздухе.

Его взгляд, тяжёлый и подозрительный, снова упал на меня.

— А с тобой что-то не так, брат. Ты... другой. — Его ноздри расширились, пытаясь учуять подвох. — От тебя пахнет... чужим. Чистым. Как будто ты побывал в каком-то захудалом раю.

Её след на мне был столь же очевиден для такого древнего демона, как и для меня самого.

— У меня появился новый... проект, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Нечто, что требует моего личного внимания.

— Проект? — Вельзевул усмехнулся. — Это та, что сбежала от тебя сегодня утром? Я слышал шёпоты. «Ходячая». Правда, что ли? Последняя из Дионис?

Опасность зазвенела в воздухе, острая и реальная. Если Вельзевул узнал так быстро, то она может быть в еще большей опастности, чем я предполагал.

— Не преувеличивай ее значимость, — мои слова были холоднее льдов Коцита. — Просто диковинка. Забавная игрушка, которая ненадолго развлекла меня.

Я посмотрел на него, вкладывая в свой взгляд всю силу векового превосходства.

— И она — моя. Только моя. Никто не должен касаться её. Никто. Понял?

Вельзевул замер. Он видел не просто брата. Он видел Князя Обвинителей. Архидемона, чья воля могла сокрушить целые миры. Он кивнул, коротко и резко.

— Как скажешь. Развлекайся со своей «игрушкой». — Он развернулся, его крылья задели косяк двери, осыпав каменную крошку. — Но не забывай про дела. Или я напомню тебе о них. Лично.

С этими словами он удалился, оставив за собой тяжёлое, гнетущее молчание.

Я снова остался один. Но теперь тишина была иной. Она была наполнена угрозой. Мои маршалы смотрели на меня, ожидая приказа.

— Отправьте Легион Шёпота, — отдал я распоряжение, не глядя на них. — И оставьте меня.

Когда они исчезли, я подошёл к огромному, треснувшему зеркалу из обсидиана, что висело на стене. Моё отражение смотрело на меня — могущественное, вечное, но теперь в его глубине горела новая, всепоглощающая цель.

Вельзевул почуял что то интересное в ней. Другие почуют скоро. Ад — это улей, полный змей, и появление Эммы всколыхнуло его.

У меня не было времени на игры. Её амулет был слабой защитой. Её квартира — хрупким убежищем.

Всё кончено, Эммануэль. Игры в прятки закончены.

Я протянул руку и коснулся поверхности зеркала. Обсидиан задрожал и пошёл рябью, превратившись в портал. Сквозь него я видел тусклый свет утренней Москвы, крыши домов, а в центре — хрупкую нить, что вела прямо к ней.

Пришло время забрать своё.

Глава 5. Хрупкое убежище

Я захлопнула дверь своей квартиры, повернула ключ и щёлкнула засовом. Звук был громким, почти успокаивающим в гробовой тишине. Прислонившись лбом к прохладной поверхности дерева, я закрыла глаза и попыталась отдышаться.

Я дома.

Это была моя крепость. Моё единственное по-настоящему своё место. Стиль лофт — не потому, что это модно, а потому, что это было функционально и честно. Голые кирпичные стены, высокий потолок с открытыми балками, огромные панорамные окна, за которыми сейчас разгорался обычный московский день. Никаких лишних деталей, ничего, что могло бы удерживать энергию или память. Пространство, в котором можно было быть никем. Или просто Эммой.

Я прошла вглубь, мои кеды глухо стучали по полированному бетонному полу. Бросила сумку на длинный металлический стол, служивший мне и обеденной зоной, и кухонной столешницей. Всё было на своих местах. Стеклянная дверца душевой кабины, полка с книгами по архитектуре, которые я почти не открывала, скейт, пылящийся в углу. Всё было так, как я оставила. Ничто не говорило о том, что за последние двенадцать часов моя жизнь превратилась в сюрреалистический кошмар.

Я подошла к окну, глядя на суетящийся внизу город. Люди шли на работу, сигналили машины, жизнь текла своим чередом. Всего несколько часов назад я была одним из них. Теперь я чувствовала себя инопланетянкой, наблюдавшей за нормальным миром из-за стекла. Рука сама потянулась к амулету на груди. Он всё ещё был там, тёплый и безмолвный. «Сердце в пеленах». Я сжала его в ладони. Тишина внутри была обманчивой. Она не была пустотой. Это была тишина плотины, сдерживающей бушующий за ней поток. Я чувствовала свою силу — сонную, приглушённую, но всё ещё живую. И где-то на другом конце... его присутствие. Не явное, не агрессивное, как сначала. Теперь это было похоже на далёкий гул, на лёгкое давление в самой атмосфере, которое не исчезало, сколько бы я ни пыталась его игнорировать.

«Истинная пара». Судьба. Любовь.

Я фыркнула, и звук гулко отозвался в пустом пространстве. Какая любовь? Он даже не попытался что-то объяснить. Не попытался поговорить. Он просто... взял. А теперь какие-то древние книги пытались убедить меня, что это и есть высшее проявление предназначения.

Я прошла в спальню — минималистичное пространство с низкой кроватью и встроенным шкафом. Скинула с себя одежду, пахнущую дымом, чужими духами и страхом, и забросила её в дальний угол, возможно, навсегда. Включила воду в душе, и когда горячие струи ударили по коже, я почувствовала, как напряжение начинает понемногу отступать. Я стояла, позволив воде смыть с себя пот, остатки косметики и, как мне хотелось верить, следы его прикосновений. Но одно было не смыть. Ту самую, новую, пугающую реальность. Я была связана с ним. Навеки. И амулет был лишь временной отсрочкой. Передышкой.

Выйдя из душа и завернувшись в большой, мягкий халат, я почувствовала истощение, валившее с ног. Я рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Глаза сами закрывались, но стоило мне погрузиться в забытье, как перед внутренним взором вставали его глаза — сначала холодные, а потом пылающие адским огнём. Его голос. Ощущение его силы, сокрушающей мою волю.

Я вскочила, сердце бешено колотилось, страх был густым и липким, как смола. Он найдёт меня. Я знала это с леденящей душу уверенностью. Все эти засовы и амулеты — детские забавы против того, кем он был. Вопрос был не в том,

придёт

ли он. Вопрос был в том,

когда

.

И что я буду делать, когда он появится на пороге моей хрупкой, функциональной, человеческой крепости? Снова побегу? Но куда? Библиотека дала мне знание, но не дала спасения. Я снова сжала амулет. Он был моим единственным щитом. Хрупким, временным, но единственным.

Прижав колени к груди, я уставилась в темноту за окном. Моя квартира, моё убежище, внезапно показалось огромной, пустой ловушкой. Я была как птица, загнанная в стеклянный ящик, пока за стеклом медленно, неумолимо сгущалась тень сокола.

«Истинная пара». «Муж». Эти слова вызывали не сентиментальные чувства, а приступ горького, истерического хохота.

Да, конечно! Он не знал, когда начинал трахать меня в тех своих

роскошных вип-покоях

! Не знал, что я — та самая, последняя в роду, Эммануэль Дионис, «ключ к его душе» и прочая пафосная хрень! Он просто увидел очередную легкомысленную дурочку, пришедшую в клуб «забыться», и решил воспользоваться ситуацией. И воспользовался. С шиком, конечно. Не в грязном углу, а на шёлковых простынях. Без церемоний. Без нежностей. Как... как используют дорогую, но одноразовую игрушку.

Но потом... потом что-то щёлкнуло. Он почувствовал мою силу, эту дурацкую печать, что раскрылась в момент, когда он лишил девственности. И что? Это сделало его ласковее? Заботливее? Чёрта с два!

Как узнал — трахал так, как в последний раз...

С какой-то животной, окончательной яростью! Как будто не просто удовлетворял сиюминутную похоть, а вбивал меня, как гвоздь, в нашу «общую судьбу». Каждый его толчок был не про страсть, а про обладание. Про «теперь ты моя, и никуда не денешься».

И этот... этот мажорный выродок с рогами и крыльями, этот садист, который называет сексом акт болезненного заклеймения — мой «муж»? Мой «спутник судьбы»?

Я подняла голову и уставилась в тёмный потолок, словно могла увидеть сквозь него тех, кто там наверху за всем этим наблюдает.

— Небеса! — прошипела я в пустоту. — Вы там вообще охренели?! Это ваш план? Свести невинную (ладно, не совсем невинную в мыслях) девушку с демоническим мудаком, который даже не потрудился представиться настоящим именем, прежде чем затащить её в постель? Это ваша идея великой любви? Романтика по-адски?

От ярости у меня задрожали руки. Нет уж. Я не согласна. Я не какая-то вещь, которую можно найти, пометить и положить в свою коллекцию, пусть даже и под соусом «вечной судьбы». Этот амулет на мне — не просто защита. Это мой протест. Мой первый и единственный на данный момент способ сказать ему и всей этой кривой Вселенной: «Идите к чёрту без меня»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пусть он ищет. Пусть придёт. Но когда он появится на пороге, он увидит не покорную невесту, а человека, готового драться за своё право на выбор. Мысль возникла внезапно, ярко и до абсурда ясно. Не магия, не побег через портал, не заклинания из древних фолиантов. Нет. Нечто более приземлённое, более... человеческое.

Да-да, я возьму сковородку и огрею его по его надменной физиономии!

Картинка вспыхнула в воображении во всех красках: он, весь такой могущественный и уверенный в себе, в своих доспехах, появляется в моём лофте с видом законного владельца. А я, вместо того чтобы падать в обморок или молить о пощаде, с невозмутимым видом подхожу к кухонной островной стойке, хватаю свою тяжёлую чугунную сковородку (идеально подходит для стейков, кстати) и со всей дури — бам! — прямо по его высокомерной, идеально выточенной роже.

Звук должен быть сочным. Глухим. И очень, очень унизительным.

Мысль звучала настолько бредово, настолько неадекватно ситуации и настолько...

классно

, что я рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче, пока смех не превратился в истерические рыдания, смешанные с хохотом. Я села на пол трясясь от хохота, слёзы текли по моему лицу, а в руке я сжимала воображаемую сковородку. Это было прекрасно. Это было моё маленькое, никчёмное, но такое сладкое бунтарство. Он — князь тьмы. Я — ходячая сквозь миры. Наша встреча должна потрясать миры, порождать новые реальности и менять баланс сил во вселенной.

А я мечтаю треснуть его сковородкой.

Небеса определённо охренели, но и я, кажется, не на много от них отстаю.

Смех постепенно стих, оставив после себя странное, щемящее чувство облегчения. Страх никуда не делся. Предчувствие беды тоже. Но к ним добавилась крошечная, тлеющая искра чего-то своего. Не смирения, а готовности дать бой. Пусть и смешной, пусть и безнадёжный.

Я поднялась с пола, подошла к кухонному блоку и потрогала ручку той самой чугунной сковороды. Она была тяжёлой, холодной и очень, очень реальной.

— Готовься, «муж», — прошептала я, и на моих губах дрогнула улыбка. — У тебя будет... горячий приём.

Ходячая сквозь миры...

Звучит так, будто я какая-то космическая путешественница, повидавшая тысячи вселенных.

А по факту? Максимум, где я побывала — это в той дурацкой библиотеке, куда меня едва не вырвало от тошноты при телепортации. И... один раз в Аду. Чисто случайно, по детской глупости, когда в двенадцать лет от испуга непроизвольно рванула портал прямо в вулкан. Ба чуть не поседела, вытаскивая меня оттуда. После этого все мои «способности» были закованы в такой плотный запрет, что я сама начала в них сомневаться. Я не повелительница пространств. Я — Эмма. Эмма Градская. Девушка с кучей проблем, нелепой судьбой и парой кривых трюков, которые доставили мне больше боли, чем пользы.

И именно меня Вселенная удостоила чести стать «второй половинкой» князю демонов. Меня, которая нормально пройти даже в соседний район без того, чтобы не вывернуть себе кишки, не может. Это была не судьба. Это был плохой анекдот. Я плюхнулась на барный стул, уставившись в тёмный экран телевизора. В своём отражении я видела просто испуганную девушку в большом халате. Никакой таинственной власти, никакого величия. Только усталость и страх.

Может, они все ошибаются? Может, я не та? Просто какая-то накладка в великом космическом реестре «истинных пар».

Голова шла кругом. Я закрыла глаза, чувствуя, как накатывает новая волна истощения. Бунт — это энергозатратно. Особенно когда твоё главное оружие — кухонная утварь, а противник — бессмертное воплощение зла.

Сковородка — это, конечно, символично, но пора переходить к реальной разведке. Если уж я связалась с демоном, пусть даже и «по праву вселенной», то должна знать врага в лицо. А где в наше время ищут правду? Правильно, в интернете. Я плюхнулась на диван, достала ноутбук и открыла браузер. Пару лет назад я наткнулась на скрытый от обычных пользователей форум «Тени и печати». Туда пробивались только свои, и доступ открывался после проверки магическим «капчи» — нужно было мысленно сдвинуть виртуальный артефакт. Тогда мне было просто любопытно, сейчас — вопрос выживания.

Я прошла проверку и форум загрузился. Интерфейс был выдержан в тёмных тонах, с анимированными рунами вместо стандартных иконок.

Поиск: «Самаэль»

Результаты выдали сотни тем. Я открыла первую попавшуюся, с названием «Иерархия Тьмы: от низших до верховных».

Пользователь

ShadowWeaver125

писал:

«...не путайте Самаэля с рядовыми искусителями. Это Князь. Один из Первых. Его сфера — не просто соблазн, а разложение самой воли, доведение до добровольного саморазрушения. Если почуял его внимание — беги. Не оглядывайся. Шансов нет».

Ниже пользователь

KeeperOfScrolls

ехидно добавил:

«Беги куда, Уивер? От Самаэля не убежишь. Он не преследует. Он является. Как закон природы. Как восход солнца. Только восход этот отбрасывает очень длинные и очень холодные тени».

Я сглотнула и открыла следующую тему: «Личный опыт: встреча с Повелителем Обвинителей».

Анонимный пользователь (видимо, чтобы не навлечь на себя гнев) делился:

«Он пришёл за моим контрактом. Не с угрозами. Он сел напротив, посмотрел своими пустыми глазами, и ты сам начинаешь вспоминать ВСЕ свои грехи, все мелкие пакости, всю ту грязь, что пытался забыть. И понимаешь, что он — твоё заслуженное наказание. Подписал всё, что он просил. Лишь бы он ушёл. Лишь бы этот взгляд прекратился».

Комментарий ниже был от

BloodyMary

:

«Повезло, что ты вообще остался жив. Говорят, он редко собирает контракты лично. Значит, ты был ему для чего-то нужен. Молись, чтобы больше не понадобился».

Становилось не по себе. Я открыла ещё один тред, просто озаглавленный «Самаэль».

Fallen_One_666

задавал вопрос:

«Ребят, а он правда коллекционирует диковинки? Слышал, у него есть целая галерея существ, которых больше нигде нет».

Ответ от

Strix

был кратким и пугающим:

«Коллекционирует. Но не вещи. Души. Или тех, кто представляет для него интерес. Если попал в его поле зрения — ты уже в коллекции. Разница лишь в том, на какой полке окажешься».

Я откинулась на спинку дивана, пытаясь переварить информацию. Всё, что я читала, сходилось в одном: он был неумолим, всесилен и опасен на уровне, который я даже не могла осознать. Моя дерзкая идея со сковородкой теперь казалась не просто смешной, а откровенно суицидальной.

В самом низу страницы я нашла то, что искала. Небольшой комментарий в старой теме о пророчествах.

Пользователь под ником

Echo_of_Chaos

написал:

«Шепчутся, что Князь нашёл свою Пару. Ту самую, из старых легенд. Ходячую. Если это правда, то всем нам — и Тьме, и Свету — скоро придёт нехилый пиздец. Баланс сил треснет по швам».

Кто-то спросил: «А кто она?»

Ответ был таким:

«Кто её знает. Говорят, последняя в роду. Древняя сила. Самаэль её уже отметил. Теперь никому не подступиться — он её в свою коллекцию записал, и он с ней разбираться будет. Лично».

Я медленно закрыла ноутбук. Мои пальцы дрожали.

Всё было правдой. Хуже того, об этом уже знали. Обо мне сплетничали на форумах, как о каком-то редком экспонате. «Отметил». «Записал в коллекцию». «С ней разбираться будет».

Я была не его судьбой. Я была его новой диковинкой. И, судя по всему, у его «диковинок» не было возможности отказаться.

Ну супер! Просто прекрасно. Демон-собственник. Мой так называемый «муж».

Это слово теперь вызывало во рту вкус гари и железа. Не партнёр, не возлюбленный, не вторая половинка.

Собственник.

Как владелец раритетной машины или редкой картины. Нашёл, приобрёл, поместил под стекло. И теперь имеет полное право делать с экспонатом что захочет: любоваться, переставлять с полки на полку, а если надоест — выбросить на свалку. Только вот, согласно тем же дурацким пророчествам, выбросить он меня не мог. Значит, вечная пыль на самой дальней полке его коллекции.

Я снова представила его лицо — то самое, надменное и прекрасное, с холодными глазами, в которых читалось лишь одно: «Ты моя вещь». И моя ярость, недавно такая яркая и почти что победоносная, начала закипать с новой силой. Но теперь это была не истеричная злость, а холодное, обдуманное бешенство.

Он думает, что всё решено? Что он может просто объявить меня своей и ждать, когда я смирюсь? Как он посмел? Даже не спросив, даже не попытавшись... что? Объясниться? Ухаживать? Нет, для него всё это — ненужные формальности. Судьба, мол, всё расставила по местам.

Я вскочила с дивана и принялась метаться по лофту. Мои шаги отдавались гулко в пустом пространстве.

— Нет уж, — бормотала я себе под нос. — Нет, дорогой «муж». Так не пойдёт.

Он — сила. Древняя, всесокрушающая. Я — пока что никто. «Ходячая», которая нигде не была. Но у меня есть кое-что, чего нет у него. Упрямство. И полное, тотальное, до мозга костей непринятие того, чтобы мной владели. Хренушки!

Я подошла к окну и уперлась ладонями в холодное стекло. Где-то там, в этих адских чертогах, он, наверное, уже строит планы, как обустроить своюы новую «коллекционную» жизнь с новым «экспонатом». Может, готовит для меня особую клетку, где он будет брать меня.. Или, что более вероятно, просто явится сюда, чтобы забрать.

Ну что ж. Пусть явится.

Он думает, что пришёл за своей собственностью. А найдёт дикую кошку, которая будет царапаться до последнего вздоха.

— Приезжай, «муж», — прошептала я в стекло, за которым сгущались сумерки. — Приезжай и попробуй забрать. Посмотрим, кто кого коллекционировать будет.

Воинственность, подпитанная отчаянием и яростью, — штука энергичная, но недолговечная. Она выгорела так же быстро, как и вспыхнула, оставив после себя тяжёлую, давящую пустоту. Я стояла посреди своего лофта, и всё моё «бунтарство» вдруг показалось жалким детским утренником. Сковородка против Князя Тьмы. Да он, наверное, сдохнет... от смеха.

Нужно было что-то делать. Что-то, что помогло бы склеить разбитые осколки моей реальности. И мой мозг, отчаянно ища выход, выдал единственное логичное в данной ситуации решение.

Алкоголь.

Я подошла к минималистичной стойке-бару, выдернула из неё первую попавшуюся бутылку — выдержанный шотландский виски, купленный когда-то для вида, — и налила себе добрую порцию в стакан. Плеснула туда колы из банки, стоявшей в холодильнике. Пить виски в чистом виде было выше моих сил — горькое напоминание о его вкусе во рту, о его дыхании, пахнущем дорогим дымом и вечностью.

Я сделала большой глоток. Сладковато-горькая жидкость обожгла горло, и тепло тут же разлилось по телу, притупляя острые углы страха и гнева. Да, определённо. Без этого сейчас — никуда. Я плюхнулась обратно на диван, прижав стакан к груди, и почувствовала волну такого тоскливого, такого всепоглощающего одиночества, что у меня перехватило дыхание.

С кем я могу этим поделиться? Позвонить подруге и сказать: «Привет, а мне сегодня ночью архидемон, оказывается, власть имущий, лишил девственности, и теперь я его «истинная пара» по велению судьбы, и он, наверное, скоро придёт меня забирать»? Меня бы либо подняли на смех, либо моментально сдали в психушку.

Друзей в мире сверхъестественных существ у меня не было. Бабушка растила меня в изоляции, в страхе, что меня обнаружат. И её страх оказался пророческим. Сейчас она — последний человек, которому я могу всё это рассказать. Ей уже за... даже не знаю, за сколько. За тысячу? Больше? Она всегда была просто «Ба» — древняя, строгая, пахнущая травами и тайнами. Но я видела этот ужас в её глазах, когда она говорила о демонах. Рассказать ей, что её худшие кошмары сбылись? Что её внучка, которую она пыталась уберечь, теперь помечена самим Самаэлем? Я представляю, как побледнеет её морщинистое лицо, как задрожат руки... Нет. Я не могу нанести ей такой удар. Она вырастила меня, защищала как могла. Теперь моя очередь защищать её. Хотя бы от правды.

Значит, я была совсем одна. Одна с бутылкой виски, стаканом колы и невероятной, абсурдной судьбой, с которой мне предстояло разбираться в одиночку.

Я допила свой коктейль и налила ещё, уже не разбавляя. Второй глоток был уже не таким жгучим. Третьим я попыталась смыть вкус его поцелуя. Четвёртым — заглушить эхо его голоса: «Ты моя».

Так, ладно. К чёрту этого так называемого «будущего мужа». К чёрту судьбу, пророчества и всю эту сверхъестественную хрень. Мне завтра на работу.

Мысль прозвучала настолько абсурдно-нормально, что на мгновение вернула меня в реальность. Да-да, не удивляйтесь. Всё так запутанно и мистически, а у меня смена в семь утра.

Я работаю медсестрой. В травматологии, если конкретно. После того как Ба перестала меня чему-то учить — видимо, решив, что лучше быть серой мышью, — мне нужно было как-то существовать в человеческом мире. Я пошла в медучилище. И знаете что? У меня получилось. Я ставлю уколы, делаю перевязки. Вид крови и сломанных костей меня не пугает. После бабушкиных сказок о вырванных сердцах и демонических ритуалах это сущие пустяки.

Я посмотрела на свои руки. Те самые руки, которые только что сжимали амулет и воображаемую сковородку, завтра будут уверенно держать шприц, накладывать лонгету, успокаивать испуганных пациентов. И да, острые предметы я держать умею. Скальпели, иглы — пожалуйста. Пусть он со своей демонической мощью попробует подойти ко мне, когда у меня в руке будет игла.

Я допила виски, поставила стакан в раковину и твёрдо направилась в ванную чистить зубы. Завтра — работа. А там посмотрим. Может, за день ничего катастрофического не случится. Может, он передумает. Может... Сотня других «может», в которые я отчаянно пыталась верить, пока зубная паста заполняла рот свежей мятной прохладой, смывая вкус алкоголя и... его.

Глава 6. Реальность трещит по швам

Утренний свет, пробивавшийся сквозь панорамные окна, казался слишком ярким и нарочито обыденным. Тело ныло, напоминая о ночном потрясении, но я заставила себя встать, принять душ и натянуть привычную униформу — белые штаны и блузку, которые были моим повседневным доспехами. В них я была не Эммануэль Дионис, не «ходячей» и уж тем более не «истинной парой». Я была просто Эммой Градской, Эммой Викторовной, медсестрой.

Амулет я спрятала под блузку. Пока он на мне, я могла притворяться, что всё в порядке.

Метро было переполнено, как всегда. Я втиснулась в вагон, чувствуя, как меня сдавливают со всех сторон. Обычно я ненавидела эти утренние поездки, но сегодня давка и запах чужих тел, пота и кофе были... утешительными. Это была реальность. Человеческая, простая, понятная. Никаких демонов, никаких пророчеств. Только уставшие люди, едущие на работу.

Я закрыла глаза, позволяя ритму подземки укачать свои тревоги. Всего на несколько часов. Всего на одну смену.

Клиника встретила меня знакомым запахом антисептика. Я прошла к регистратуре, где за стойкой, как всегда, сидела Линда.

— Привет, Эмма! — её голос, хрипловатый от многолетнего курения, прозвучал бодро.

Линда была нашей «мамочкой» — тётечкой лет пятидесяти с добрыми глазами и вечной чашкой чая в руке. Она всегда знала, у кого из персонала какие проблемы и пыталась всех примирить.

Я заставила себя улыбнуться. Настоящей, широкой улыбкой, от которой щёки начали болеть.

— Привет, Линда! Ты сегодня просто секси!

Линда смутилась, покраснела и захихикала, махнув на меня рукой.

— Ах, Эммочка, перестань! Старуху разводишь! Сама-то ничего, не помятая что-то сегодня, а обычно после выходных, как зомби приходишь.

Её слова были как глоток свежего воздуха. Никакого подтекста, никакого знания о том, что творится у меня внутри. Просто обычный, лёгкий трёп.

— Да так, выспалась, — соврала я, чувствуя, как маска нормальности начинает прирастать к лицу.

— Ну, беги, красавица, — Линда кивнула в сторону отделения. — У нас сегодня полное отделение. Драка в баре, похоже. Двоих уже привезли.

— Отлично, — бодро ответила я, и на секунду мне стало искренне хорошо. Драка в баре. Сломанные носы, рассечённые брови. Что-то простое, что можно починить. Зашить, загипсовать, выписать обезболивающее. Никаких вечных уз, никаких душ, сплетённых воедино.

Я прошла в отделение, в ординаторскую. Надела белый халат, поправила волосы. В отражении в стеклянной дверце шкафчика на меня смотрела обычная девушка. Немного уставшая, но собранная. Ничто не выдавало в ней ни жертву демонического насилия, ни невесту апокалипсиса.

Прозвенел звонок, оповещающий о поступлении нового пациента. Я глубоко вздохнула, взяла планшет с историями болезней и вышла в коридор. На несколько часов я могла забыть. Я была просто медсестрой. А всё остальное... всё остальное могло и подождать.

Я как раз заканчивала перевязку парню с рассечённой бровью — результат той самой ночной драки. Он кряхтел, но терпел. Я чувствовала странное удовлетворение, наблюдая, как аккуратные швы превращают кровавое месиво обратно в лицо. Всё можно починить. Ну, почти всё.

И тут дверь в перевязочную приоткрылась, и внутрь просунулась знакомая ухмыляющаяся физиономия.

— Опа, Эмма! — бархатный голос Алексия прозвучал так же непринуждённо, как и за стойкой своего бара.

Я вздрогнула так, что чуть не уронила пинцет. Мой пациент удивлённо перевёл взгляд с меня на демона.

— Алексий? — выдавила я, пытаясь сохранить профессиональное спокойствие. — А ты что здесь делаешь?

Он вошёл, ловко прикрыв за собой дверь. На нём была не барная униформа, а дорогой костюм, но от него всё равно веяло лёгким хаосом и запахом озона. Он бегло окинул взглядом перевязочную, моего пациента и мои руки в перчатках.

— Да вот, заходил по делу, — небрежно махнул он рукой. — Контракт с одним... человечком подписывали. Обычная рутина. А тебя увидел — ну, думаю, зайду, поздороваюсь.

Он подошёл ближе, игнорируя ошарашенный взгляд моего пациента, и понизил голос до интимного, заговорщицкого шёпота, который, однако, был отлично слышен в маленькой комнате.

— А тут, слушок, один прошел... — его глаза блеснули одновременно с сочувствием и злорадством. — Решил предупредить. Говорят, наш общий друг, Самаэль... в тебе свою

жену

почуял.

Последнее слово он произнёс с таким сладким ударением, что у меня по спине пробежали мурашки. Всё моё временное спокойствие рухнуло в одно мгновение. Маска нормальности треснула.

— Что? — выдохнула я, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Ага, — Алексий кивнул, явно наслаждаясь эффектом. — По всему Нижнему Миру только и разговоров. Князь наш обрёл, понимаешь, свою вторую половинку. Ходячую. Последнюю в роду. Все в шоке, все в трепете. Ну, я сразу подумал — да это ж про нашу Эмму! Так и есть?

Я не могла пошевелиться. Это был кошмар. Не только он знал. Все. Весь этот... «Нижний Мир» обсуждал мою личную жизнь, как последние сплетни.

— Не сеййчас! Алексий!, — прошипела я, сжимая пинцет так, что металл впился в перчатку.

— Ладно, ладно, не кипятись, — он поднял руки, но ухмылка не сходила с его лица. — Хотел как лучше. Чтобы ты, так сказать, была в курсе. Теперь готовься, дорогая. Тебя уже, считай, на аукционе купили. Осталось только забрать лот.

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.

— И, кстати, с контрактами у него, у Самаэля, железно. Никаких отказов. Так что... смирись.

Дверь закрылась за ним. В перевязочной повисла гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием моего пациента. Он смотрел на меня круглыми глазами.

— Эмма... а это... кто? — робко спросил он.

Я медленно выдохнула, пытаясь вернуть себе самообладание. Руки дрожали.

— Это... — я заставила себя улыбнуться, и улыбка получилась кривой и вымученной. — ...мой бывший. Неадекват. Не обращайте внимания.

Я закончила перевязку на автопилоте, движениями, выученными до автоматизма. Но внутри всё кричало. Слухи. Уже слухи. Значит, времени у меня ещё меньше, чем я думала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Выйдя из перевязочной, я прислонилась к холодной стене коридора, пытаясь перевести дыхание. Моё укрытие, моя иллюзия нормальной жизни только что была грубо взломана. И теперь я знала — ждать осталось недолго. Я стояла в коридоре, прислонившись лбом к прохладной кафельной плитке, пытаясь загнать обратно поднимающуюся панику. Демон в перевязочной, слухи в Аду... Всё рушилось с оглушительной скоростью.

И тут раздался тихий шорох и озабоченный голос:

— Деточка... а я слышала разговор.

Я вздрогнула и резко выпрямилась. Передо мной стояла Линда. Её доброе лицо было сморщено от беспокойства, а в глазах читалось неподдельное участие. Она украдкой оглядела коридор и понизила голос до конспиративного шёпота.

— Этот твой... Алексий, кажись... говорил про какого-то Самаэля. И что он, выходит, твой муж? — она выжидающе посмотрела на меня.

У меня перехватило дыхание. Она слышала. Она слышала

имя

.

— Линда, нет... это не... — я попыталась найти хоть какое-то вменяемое объяснение, но мозг отказался работать.

— А имя-то какое прикольное! — вдруг весело сказала Линда, и её лицо расплылось в улыбке. — Самаэль. Звучит-то как! Сейчас модно по-всякому называть, не то что в наше время — все сплошь Лены да Светы. Так и Люциферами скоро детей называть будут, ничего удивительного!

От этой невероятной, сюрреалистичной реакции у меня внутри что-то надорвалось. Смех, горький и истеричный, подкатил к горлу и вырвался наружу в виде громкого, нелепого ика. Я икнула, зажала рот рукой, но это не помогло — второе икание прозвучало ещё громче.

Это была истерика. Смесь абсолютного ужаса от того, что она услышала, и дикого, неконтролируемого веселья от её простодушной реакции. Князь Тьмы, Предвечный Обвинитель... и «прикольное имя».

— Вот, вот, — Линда одобрительно кивнула, приняв мою икоту за смущение. — Я же вижу, ты вся в радости! Ну и хорошо! Главное, чтобы человек хороший был, а как звать — дело десятое. Хоть Самаэлем, хоть... Абаддоном! — она сама рассмеялась своему шутку.

Я икала, пытаясь одновременно сдержать смех и слёзы. Это было слишком. Слишком абсурдно.

— Лин... Линда, — я икнула снова, едва выговаривая слова. — Он... он не совсем... человек.

— Ну и что? — она махнула рукой. — Лишь бы не пил и по морде не бил. А остальное — ерунда. Ну, беги, работай! А то у нас там новый пациент с вывихом плеча заскучал уже.

Она повернулась и зашаркала в сторону регистратуры, оставив меня одну в коридоре с приступом икоты и с сознанием, что реальность окончательно и бесповоротно поехала кукухой.

Я стояла, икая и пытаясь прийти в себя. Линда с её «прикольным именем» и готовностью принять моего «мужа» Абаддона была лучшим и одновременно худшим, что случалось со мной за последние сутки. Это доказывало, что я всё ещё могу быть частью этого нормального, глупого, прекрасного человеческого мира. Но это же и подчёркивало всю пропасть, которая лежала между этим миром и моей новой реальностью.

Где-то там, в демонических чертогах, архидемон Самаэль решал, когда явиться за своей «женой». А здесь, в травматологии, милая тётя Линда беспокоилась, чтобы он меня не бил.

Я с силой выдохнула, и икота наконец отступила. Оставалась только горькая, солёная на вкус решимость. Каким бы безумием это ни было, я должна была держаться за этот мир. За Линду, за перевязки, за драки в барах. Потому что это было всё, что у меня осталось.

— Кстати, Эмма, тебя там в третьей перевязочной ждут! — крикнула Линда, уже отходя.

— Да, спасибо, иду! — бросила я через плечо, автоматически направляясь в нужную сторону.

Мозг всё ещё перерабатывал абсурдность ситуации с Линдой, а тело действовало на автопилоте. Я натянула свежую пару стерильных перчаток, отточенным движением расправляя резину у запястья. Подойдя к двери третьей перевязочной, я, не глядя в стеклянное окошко, боком толкнула дверь плечом, привычно экономя секунды.

— Здравствуйте, я ваша медсестра Эмма, — произнесла я стандартную фразу, всё ещё поправляя перчатку на левой руке. — Что у вас стряслось?

Я подняла глаза.

И мир остановился.

Он стоял, облокотившись о стену, в самом центре небольшой стерильной комнаты. Как тогда, в черной футболке и кожаных брюках. Руки были скрещены на груди, а его взгляд — эти бездонные, холодные глаза — был прикован ко мне. На его губах играла та самая, едва заметная, властная улыбка.

— Ну, привет, жена.

Его голос был тихим, но он заполнил собой всё пространство, вытеснив воздух, звуки из коридора, саму реальность. Он прозвучал не как нежное приветствие, а как констатация факта. Как напоминание о моём новом, неоспоримом статусе.

Я замерла на пороге, не в силах пошевелиться. Перчатка на моей правой руке так и осталась не до конца натянутой, болтаясь беспомощным синим лоскутом. В ушах зазвенело. Амулет под блузкой внезапно стал ледяным, будто пытался противостоять его близости, но его приглушающий эффект был теперь подобен паутине против урагана.

Он был здесь. В моём мире. В моей больнице. В моей перевязочной.

И он смотрел на меня так, словно это была не перевязочная, а его личные покои, а я — его собственность, которая наконец-то была доставлена куда следует.

Все мои планы, вся моя воинственность, все мысли о сковородках и медицинских иглах — всё это испарилось, оставив лишь один, первобытный, всепоглощающий страх.

Он нашёл меня. Игра в прятки была окончена.

— Простите, вы ошиблись дверью, — выпалила я на одном дыхании, голос дрогнул, но выдержал.

Я не стала ждать ответа. Рывком выскочила назад, в коридор, и с силой захлопнула дверь, словно пытаясь запереть в той комнате самого дьявола. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Я прислонилась спиной к холодной стене, пытаясь перевести дух.

— Эмма, ты уж всё что ли? Быстро справилась! — донёсся голос Линды из-за угла.

Я зажмурилась, заставляя свой голос звучать ровно, почти безразлично.

— Да, Линда, давай следующего!

— Тогда во вторую или...

— Хорошо! — перебила я её, слишком быстро, почти отчаянно. — Во вторую! Иду!

Я оттолкнулась от стены и почти побежала в противоположном конце коридора, подальше от третьей перевязочной. Ноги были ватными, в висках стучало. Каждый нерв звенел тревогой.

Он здесь. Он прямо здесь.

Я заскочила во вторую перевязочную, захлопнула дверь и прислонилась к ней, как будто могла удержать её силой собственного ужаса. Комната была пуста. Стерильный белый свет, запах антисептика. Убежище. Хрупкое и ненадёжное.

Он не стал меня останавливать. Не вышел вслед. Это было самое пугающее. Его уверенность была абсолютной. Он позволил мне убежать, как кошка, которая знает, что мышке некуда деться.

Я сжала дрожащие руки в кулаки, пытаясь взять себя в руки. Но внутри всё кричало одно: побег не удался. Он нашёл меня. И теперь знает, где я работаю. Моя последняя крепость пала.

Я стояла, прислонившись к двери, и вся моя сущность взбунтовалась против одной только мысли. Эта его самодовольная, всеведущая ухмылка! Эти глаза, которые смотрели на меня, будто я уже была его вещью, аккуратно упакованной и ожидающей на полке!

Боги, он уже знает, что я его!

От этой мысли по коже пробежали мурашки, но следом за ними хлынула новая, ядрёная волна ярости. Та самая, что заставляла меня хвататься за сковородку и строить безумные планы.

Чёрта с два! Хрен ему!

Он может быть кем угодно — Князем Тьмы, Первым из Падших, владыкой чёрт знает чего. Он может чувствовать нашу связь, может читать мою судьбу в звёздах, для всех желающих. Но он не может заставить меня принять это и сказать "да".

Пусть идёт и трахает кого угодно! Ангелов, демониц, целый легион бесов — мне плевать! Но ко мне не приближается!

Мысль была дикой, дерзкой и, возможно, самоубийственной, но она заставила кровь снова бежать быстрее, вытесняя парализующий страх. Я выпрямилась, с силой выдохнув.

Муж, блин... Муж объелся груш!

Эта простая, грубоватая поговорка, которую я когда-то слышала от Ба, пришла на ум сама собой. Она идеально описывала всю абсурдность его притязаний. Он вообразил себя моим мужем? Фантазёр. Выдумщик.

Я резко расправила плечи, скомкала дрожащие перчатки и выбросила их в урну. Затем подошла к раковине и с силой умылась ледяной водой, стараясь смыть с лица следы паники и прикосновение его взгляда. Он думал, что всё предрешено? Что он может просто явиться и объявить меня своей женой? Ну уж нет. У меня есть своя воля. Своя жизнь. Своя работа, где я кому-то нужна не как «ходячая» или «истинная пара», а как Эмма, которая может остановить кровь и наложить швы.

Я вытерла лицо бумажным полотенцем и твёрдо посмотрела на своё отражение в зеркале. Глаза были ещё слишком широкими, но в них уже не было прежнего ужаса. Теперь в них горел вызов.

Хорошо. Он нашёл меня. Он заявил о своих правах. Но это ещё не конец. Это только начало войны. А на войне все средства хороши. Даже самые дурацкие. Даже сковородки. Я до конца вытерла лицо, пытаясь собраться с мыслями, как почувствовала знакомое леденящее присутствие. Я резко обернулась и отпрыгнула от раковины, как ошпаренная.

Он стоял в дверях второй перевязочной, заполняя собой всё пространство. Его взгляд медленно, с томной насмешкой скользнул по моей униформе.

— Мм... униформа медсестры, — произнёс он, и его голос был густым, как тёплый мёд, с примесью яда. — Мне нравится.

— Уйди, извращенец! — вырвалось у меня, голос дрогнул от ярости и унижения.

Его брови чуть приподнялись, а на губах заиграла та самая раздражающе самодовольная ухмылка.

— Почему же извращенец? — он сделал шаг вперёд, и комната казалась меньше. — Это ведь ты пришла в клуб лишаться девственности. И лишилась её. Со своим мужем. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — По-моему, это не извращение. Это ирония судьбы. Довольно изящная, не находишь?

От его слов меня затрясло. Он вывернул всё наизнанку, превратив мой отчаянный поступок в нелепую шутку, в подтверждение его прав.

— Это не ирония, это кошмар! — прошипела я, отступая, пока спиной не уперлась в холодную кафельную стену. Бежать было некуда.

— Смотря для кого, — он парировал, всё так же не спеша приближаясь. Его взгляд приковал меня к месту. — Ты получила то, что хотела. А я... я обрёл то, что искал тысячелетия. Все довольны.

— Я не довольна! — почти крикнула я, сжимая кулаки. — Я не вещь! И ты не мой муж!

— О, но это уже не ты решаешь, моя строптивая невеста, — он оказался в сантиметре от меня, его дыхание опалило кожу. — Печать пробуждена. Узы скреплены. Ты можешь сколько угодно топать ножкой и размахивать сковородкой... — он бросил взгляд на мои сжатые кулаки, — ...но от себя не убежишь. И уж тем более — от меня.

Он протянул руку, собираясь коснуться моего лица, но я рванулась в сторону, к столу с инструментами.

— Не подходи! — мой голос сорвался на визг. Я схватила первый попавшийся предмет — большой хирургический зажим. Он блеснул в свете лампы. — Я тебя... я тебя пошью!

В его глазах вспыхнула искра настоящего, живого интереса, смешанного с насмешкой.

— Уже пытаешься примерить на себя роль жены? Заботиться о моём... здоровье? — он рассмеялся, и звук был низким и вибрирующим. — Мило. Но драгоценность не должна марать руки оружием. Её удел — сиять в оправе.

Он сделал ещё один шаг, и пространство вокруг нас сгустилось, стало тягучим. Моя рука с зажимом задрожала.

— А теперь, — его голос стал тише, но от этого лишь властнее, — мы закончим этот фарс. Ты уходишь со мной. Сейчас.

— Иди ка ты в жопу сиять в оправе! — выкрикнула я, и слова, грубые и полные отчаяния, прозвучали как боевой клич. — Я лучше руки замараю, чем буду твоей куклой!

Я с силой сжала хирургический зажим, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. Это было не оружие. Это был символ. Символ моего выбора. Моей грязной, неидеальной, но

моей

жизни.

— А сейчас — брысь отсюда, демонюка!

Я сделала шаг вперёд, вопреки всему инстинкту самосохранения, который кричал отступать. Я замахнулась зажимом, не для того чтобы ударить — я не была настолько глупа, — а как жестом, отгоняющим нечисть. Чтобы отвоевать своё пространство. Свою волю.

Его ухмылка не исчезла, но в глазах промелькнуло нечто новое, азарт охотника, чья добыта внезапно показала клыки.

— Демонюка? — он мягко повторил, и в его голосе слышалось насмешливое удивление. — Как трогательно. Ты пытаешься оскорбить меня, называя тем, кем я являюсь. Это всё равно что назвать солнце — горячим.

Он не отступил, но и не приблизился дальше. Его взгляд скользнул с моего лица на зажим в моей дрожащей руке.

— Ты предпочитаешь пачкать руки, — констатировал он, и в его тоне появилась странная, почти философская нота. — Лечить этих хрупких, смертных существ. Чинить их ломающиеся тела. Это и есть твой бунт? Жалко.

— Это не жалко! — парировала я, всё ещё держа зажим наготове. — Это реально! Они чувствуют боль, они боятся, они надеются! Это жизнь! А не какая-то... космическая предопределённость для украшения твоего трона!

Впервые на его лице мелькнула тень настоящей эмоции. Лёгкое, едва заметное раздражение.

— Ты думаешь, их жизнь чего-то стоит? — он мягко спросил. — Миг между рождением и тлением. Вспышка, которую даже не заметят.

— Для меня стоит! — крикнула я, и в голосе прозвучали слёзы, которые я отчаянно сдерживала. — И для них тоже! И это моё право — выбирать, что для меня важно!

Мы стояли друг напротив друга в стерильной белой комнате — архидемон и медсестра с хирургическим зажимом. Абсурдная, невозможная картина.

Он медленно покачал головой.

— Твоё право... — произнёс он, и слово «право» прозвучало как нечто чужеродное, детское. — Ты ещё поймёшь, как ошибаешься. Но сегодня... — он отступил на шаг, и давление его ауры ослабло. — ...я дам тебе насладиться этой иллюзией. Играй в свою игру. Пачкай руки. Но помни...

Он повернулся, и тень от него удлинилась, коснувшись меня.

— ...я не прошу. Я жду. И моё терпение не вечно. И когда оно закончится, а это, поверь, произойдет очень скоро, я возьму тебя в Ад.

Дверь захлопнулась, оставив меня в оглушительной тишине, нарушаемой лишь бешеным стуком собственного сердца. Я стояла, опираясь о холодный металл стола, и дрожала — не от страха теперь, а от чистой, концентрированной ярости.

— Боги, за что?! — прошипела я в пустоту, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Что это за альфа-самец среди демонов?!

Воздух, казалось, всё ещё вибрировал от его напыщенного, властного присутствия. Этот взгляд, полный собственнического удовлетворения! Эти слова, будто высеченные на каменных скрижалях его бесконечного эго!

— С чувством собственничества до тошноты! — я с силой выдохнула, чувствуя, как меня чуть ли не рвёт от отвращения. — Они что, все такие в Аду? Прошли курс молодого демона-самца? «Увидел — значит твоё, хочу — беру, возражения не принимаются»? Тьфу!

Я схватила со стола упаковку со стерильными салфетками и швырнула её в урну. Не от того, что она была ему чем-то неугодна, а просто чтобы выпустить пар.

— И самое мерзкое... — я продолжила, обращаясь теперь к воображаемому собеседнику, — ...что он с женщиной общаться не умеет! Вообще! Ни капли! Ни намёка на диалог! Только приказы, заявления и этот... этот взгляд свысока, будто я не человек, а интересный экспонат, который внезапно заговорил невпопад!

Я представила его лицо — это самодовольное выражение, будто он только что решил сложнейшую математическую задачу, а я — всего лишь переменная в его уравнении.

— «Печать пробуждена. Узы скреплены», — передразнила я его бархатный голос, коверкая его в гнусный, напыщенный шёпот. — Да иди ты! Может, тебе ещё на лоб себе печать поставить, что ты царь и бог? Или на свою корону? А то вдруг забудешь, какой ты важный!

Горькая усмешка вырвалась наруху. Всё это было так чудовищно, так нелепо, что уже не пугало, а бесило до глубины души.

Вот он, мой «супруг», подаренный судьбой. Не чуткий возлюбленный, не пылкий соблазнитель, а ходячее воплощение токсичной маскулинности, возведённой в абсолют и приправленной силой, способной уничтожать миры. Просто подарок. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. Нет. Он не получит того, чего хочет. Он может быть сильнее, древнее, могущественнее. Но он не заставит меня смириться. Никогда.

На нервах, всё ещё переполненная адреналином и яростью, я направилась к стойке медсестёр, где Линда разбирала какие-то бумаги. Она подняла на меня взгляд, полный неподдельного любопытства и заботы.

— Эмма, а я слышала разговор... — начала она, понизив голос. — Это твой муж, что ли, был? Тот, в чёрном? Я его в коридоре мельком видела, когда он уходил.

Она присвистнула, её глаза блеснули чисто женским восторгом.

— Сексуальный, надо сказать. Такой... брутальный. Мужик, что надо. — Она сделала паузу, и на её лице появилось понимающее выражение. — Но характер, я смотрю, сразу видно — с говнецом.

От этой неожиданной, но на удивление точной характеристики моё напряжённое внутреннее состояние лопнуло. Я заржала. Громко, истерично, с оттенком горького облегчения. Слёзы выступили на глазах, но на этот раз — от смеха.

— Да-да, Линда, — выдавила я, пытаясь отдышаться. — Точно. С говнецом. Прямо целый запасник.

— Ну, я так и поняла! — Линда удовлетворённо кивнула, как будто только что поставила точный диагноз. — По походке видно. Идет так, будто весь мир ему должен. И взгляд... пустой какой-то, без души. Красивая упаковка, а внутри — сплошное самолюбование.

Она вздохнула и потянулась за своей кружкой.

— Такие, деточка, редко меняются. Или смирись, или беги, пока не поздно. Хотя... — она снова окинула меня оценивающим взглядом, — ...тебе, кажись, смирение — не в характере. Вижу я тебя.

Её слова, такие простые и житейские, снова вернули меня на землю. В этом безумии, в котором я оказалась, Линда со своим «с говнецом» была якорем нормальности.

— Не в характере, — подтвердила я, и улыбка на моём лице наконец стала чуть менее вымученной. — Совсем не в характере.

— Ну и правильно! — Линда хлопнула меня по плечу. — Теперь иди, работай, отвлекись. А то щас начнёшь о нем думать, ещё жалеть начнешь. Не надо жалеть мужиков с характером. Они этого не стоят.

Я кивнула и, с новыми силами, отправилась к следующему пациенту. Линда была права. Нельзя было давать ему занимать все мои мысли. У меня была работа. Была жизнь. И пусть у моего «мужа» характер был не просто с «говнецом», а с целой токсичной свалкой, это не значило, что я должна была дышать этим воздухом.

Глава 7. Не про любовь

Она вышла. Захлопнула дверь. Я остался в пустой, пахнущей антисептиком комнате, и тишина, которую она оставила после себя, была оглушительной.

Интересно.

Слово отозвалось во мне, как низкий удар колокола. Я не ожидал такого… напора. Такой яростной, почти животной реакции. В её глазах читался не просто страх — отторжение. Глубокое, фундаментальное, как сама её природа.

Она кричала. Размахивала хирургическим инструментом, как первобытный воин дубиной. Это было одновременно смешно и… восхитительно. Большинство существ при виде меня либо падали ниц, либо обращались в бегство. Эта же — эта хрупкая, взъерошенная

девчонка

— бросала мне вызов.

«Иди ка ты в жопу сиять в оправе!»

Я мысленно повторил её слова, и на моих губах появилась улыбка.

Грубая. Примитивная. Но какая живая. В её голосе не было подобострастия, присущего обитателям моих чертогов. Не было и подобранной лести придворных. Была лишь голая, ничем не приукрашенная правда её гнева.

Она предпочла бы «замарать руки», чем принять предназначенную ей роль. Она цеплялась за свой жалкий, мимолётный мир сломанных костей и человеческих страданий, как будто в этом был какой-то смысл.

Наивно. Прелестно в своей наивности.

Я вышел из перевязочной, не касаясь двери. Пространство сжалось и выплюнуло меня в безлюдный коридор больницы. Мимо прошла пожилая женщина в белом халате, бросив на меня любопытный взгляд. Я проигнорировал её. Её сознание было простым, как лужа, в нём не было ничего, кроме бытовых забот и лёгкого любопытства к незнакомцу.

Но Эмма… Эмма была другим. Океаном, лишь тронутым льдом на поверхности, а под ним — буря. Буря, которую я вызвал к жизни.

Какой милый, детский бунт. Она не понимает, что её сопротивление лишь разжигает аппетит. Охота — это не только погоня и захват. Это и наблюдение. Игра. Наслаждение каждым вздохом добычи, каждым её отчаянным рывком.

Она назвала меня «демонюкой».

Никто,

никто

за последние тысячелетия не позволял себе подобного.

Она права в одном — я не прошу. Я никогда не прошу. Но я и не требую немедленной капитуляции. Нет. Я дам ей наиграться в её иллюзию свободы. Позволю ей думать, что она может отстоять свой маленький мирок.

Потому что когда она наконец поймёт тщетность своих усилий, когда её гордыня будет сломлена не моей силой, а её собственным бессилием… вот тогда она станет по-настоящему моей. Не из-за пророчества или печати. А потому, что ей больше некуда будет бежать.

Пусть пока пачкает руки. Пусть лечит своих смертных. Это не имеет значения. Время работает на меня. Оно всегда работало на меня.

Да, пусть злится. Пусть бунтует. Это лишь сделает её окончательное падение слаще. А я подожду. У меня есть вечность.

И каждая её секунда отчаяния будет принадлежать мне.

Портал сомкнулся за моей спиной, отсекая запах антисептика и остатки её яростной ауры. Я оказался в своём кабинете. Вернее, в том, что служило ему на этом уровне реальности.

Снаружи это был ничем не примечательный бизнес-центр в одном из небоскрёбов Москвы. Стекло, сталь, спешащие на переговоры люди в дорогих костюмах. Идеальная маскировка. Но за потертой дверью с табличкой «Служба логистики» открывалась иная реальность.

Мой личный контрольный пункт. Пересечение границы. Одна из многих щелей между Адом и Землёй, что находились под моим надзором. Часть моих бесчисленных обязанностей — регулировать поток грешных душ, контрабанды магических артефактов и… отлавливать тех, кто пытался проскользнуть туда или обратно без разрешения.

Сегодняшняя встреча оставила во мне странный осадок. Не гнев. Скорее… невысказанная энергия, требующая выхода. Её дерзость, её попытка противостоять мне, как ни парадоксально, пробудила во мне не желание немедленно сломить её, а нечто иное. Древний, почти забытый инстинкт охоты. Но сейчас мне требовался более прямой способ сбросить напряжение.

Я прошёл через анфиладу залов, где низшие клерки-демоны в человеческом обличье склонились над магическими консолями, отслеживая энергетические всплески и миграцию душ. Они замирали, едва замечая меня, их страх был густым и сладким, как патока. Я не обратил на них внимания.

Мой путь лежал вниз, в Зал Расплат. Это было моё любимое место в этом комплексе. Пространство, где я мог… расслабиться. Дверь в Зал была отлита из закалённого грехами обсидиана. Она отворилась беззвучно, впуская волну звуков — отчаянных криков, рыданий и сухого, методичного скрежета. Воздух был густым от запаха страха, пота и сожжённой плоти.

В центре Зала, прикованный к массивному блоку, изъеденному рунами, извивался преступник. Некогда могущественный некромант, попытавшийся контрабандой провести в мир живых легион призраков. Глупец. Его душа, искажённая магией и самомнением, пылала передо мной яркой, грязной свечой.

Он увидел меня. Его глаза, полные безумия и боли, расширились.

— Самаэль! Пощади! Я… я всё отдам! Все знания!

Я медленно снял с себя человеческий облик, как стесняющую одежду. Тень от меня вытянулась, крылья из тьмы расправились, наполняя пространство. Я не сказал ни слова.

Гнев — прекрасный инструмент. Чистый, неразбавленный. И сегодня он был особенно острым. Не её дерзость — нет. А та искра чего-то настоящего, живого, что она в себе несла. Та самая искра, что заставляла её бороться за свой жалкий мирок. Она напомнила мне о чём-то, что я давно забыл. Это и есть ключ к моей так называемой душе? Хорошо, буду наслаждаться каждой эмоцией, каждым всплеском. Пророчество говорит о любви? Мне нет до нее дела. Она - единица из миллиона эмоций и чувств. Ненависть, гнев, страх и еще куча других Ее эмоций. Я буду пить каждую с упоением. Их у нее в избытке.

Я протянул руку. Не тронув некроманта, я просто…

сжал

его ауру.

Его крик был не голосовым, а душевным. Вибрацией самой его сущности, которую я растягивал и рвал, как тухлую ткань. Он был всего лишь упражнением. Способом сбросить накопившуюся энергию. Направить первобытную ярость, пробуждённую этой девчонкой, в конструктивное русло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это было эффективно. Практично. И, чёрт возьми, приятно. С каждым затухающим всплеском его страданий внутреннее напряжение во мне ослабевало, сменяясь холодным, привычным удовлетворением.

Вот так должно быть всё. Просто. Понятно. Сила. Подчинение. Наказание за неповиновение.

Я отпустил его. Он безжизненно повис в цепях, его душа потускнела, став блеклым, почти неразличимым пятном.

Тишина в Зале снова стала абсолютной, нарушаемая лишь потрескиванием жаровен.

Да. Она может играть в своё сопротивление. Пока у меня есть это. Пока у меня есть вечность, чтобы сломать её. И когда это случится, это будет не просто победа. Это будет… катарсис.

Я развернулся и вышел, снова облачившись в человеческую форму. Предстояло ещё много скучной бумажной работы. Но теперь я был к ней готов.

Глава 8. Напоминание

Смена подошла к концу с ощущением выжатого лимона. Ноги гудели, спина ныла, а в голове стоял оглушительный гул от смеси адреналина, ярости и остаточного ужаса. Я сдала дежурство, машинально ответила на прощальное «Хороших выходных!» Линды и вышла на улицу.

Вечерний воздух был прохладным и влажным. Обычный будний день. Если не считать того, что в его середине тебя посетил князь преисподней, чтобы напомнить о своих матримониальных планах.

Я шла к метро, засунув руки в карманы куртки и город вокруг казался чужим, ненастоящим. Каждый прохожий, каждый огонёк в окне — всё это было частью хрупкой декорации, за которой скрывалась совершенно иная, пугающая реальность. И он, Самаэль, мог в любой момент разорвать этот тонкий занавес и снова появиться передо мной.

Он так легко нашёл!

Это было самым страшным. Не его сила, не его угрозы, а то, с какой лёгкостью он вломился в мой мир. В мую работу. В перевязочную, святое место, где всё подчинено логике и порядку! Амулет висел на груди, холодный и бесполезный, как пуговица. Бракованный какой-то, — с горькой усмешкой подумала я. Или просто бессильный против того, кто, по всей видимости, и был его создателем, или, по крайней мере, существом того же порядка.

Завтра выходной. Целый день, который можно было потратить на счастливое забытье перед телевизором, Но идея провести его в четырёх стенах, в ожидании нового визита, вызывала тошноту. Нет, так нельзя.

Надо снова в библиотеку...Или все таки посетить Ба...Уже не шутки, а то так и правда утащит в свой Ад, а я даже не попрощаюсь.

Я спустилась в метро и на этот раз давка не казалась утешительной. Каждое прикосновение незнакомца заставляло вздрагивать. Я ловила себя на том, что вглядываюсь в лица людей, с иррациональным страхом ожидая увидеть знакомые холодные глаза или белую прядь волос.

Доехала до своей станции как в тумане. Поднялась наверх, зашла в свой дом. Дверь квартиры закрылась за мной с таким же щелчком, как и утром, но ощущения безопасности оно уже не приносило. Я прислонилась к двери, глядя на свой стерильный, функциональный лофт. Он был моим убежищем, но после сегодняшнего дня чувствовался... проницаемым.

Завтра. Завтра я снова поговорю с Ба. А пока... пока нужно было просто пережить эту ночь. И надеяться, что у князей тьмы тоже бывают выходные. Сон накатил на меня, как тяжёлая, чёрная волна, смывая остатки дневного стресса и страха. Но это был не покой. Это была ловушка.

Я стояла в зале, который не мог существовать в реальности. Пол был из отполированного до зеркального блеска черного камня, в котором отражалось несуществующее небо с пурпурными и изумрудными спиралями вместо звёзд. Колонны, вырезанные из гигантских окаменевших костей, упирались в свод, теряющийся в вышине. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим остывшей лавой и дымом. В центре этого немыслимого пространства, на троне, высеченном из цельного куска того же материала, сидел он.

Не в человеческом обличье, каким я видела его в больнице, а в демоническом, втором облике, когда крылья и рога украшали его псевдочеловеческий облик. Его черты были теми же — идеальными и острыми, но масштаб был иным. Он был центром этой вселенной, её осью и законом.

Он улыбнулся. Это не была ухмылка собственника или насмешка. Улыбка была медленной, глубокой, и от этого лишь более пугающей.

— Жена моя, — его голос был тихим, но заполнил собой каждый уголок огромного зала, проник в самую суть моей души. — Ты пришла. Я ждал. Между прочим, соскучился.

Он поднялся с трона. Его движение было плавным и неумолимым, как движение ледника. Он не шагал — пространство сжималось перед ним, приближая его ко мне.

Ужас, холодный и бездонный, сковал меня. Это был сон, но он ощущался реальнее самой реальности.

— Не подходи! — мой крик прозвучал жалко и глухо, потерявшись в грандиозности зала.

Он лишь рассмеялся. Звук был низким и бархатным, и от него по моей коже побежали мурашки.

— Не могу понять, забавная ты или просто отчаянная. — Он был уже в двух шагах. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по мне и я почувствовала себя абсолютно обнажённой, лишённой не только одежды, но и мыслей, и самой воли. Инстинктивно я закрылась руками, от чего вызвала только еще одну волну смеха

— Мне нравится. С тобой, я чувствую, будет не скучно. И прекрати закрываться, напомню, я уже все видел и запомнил в деталях.

Он протянул руку, не чтобы схватить, а как бы приглашая, предлагая, но в этом жесте была такая уверенность в моём неизбежном согласии, что меня снова затрясло от ярости.

— Я не твоя жена! И я не хочу тебя развлекать! Отстань от меня!

Его улыбка стала шире, в ней читалось наслаждение от моего сопротивления.

— Но ты уже здесь. В моих чертогах. В моём сне. — Он сделал последний шаг, и теперь я чувствовала исходящее от него тепло, странное и притягательное, как жар далёкой звезды. Смущение достигло пика в виде краски на лице.

— Ты можешь отрицать это наяву, но твоя душа… твоя душа уже знает, кому принадлежит и пришла сама ко мне.

Его пальцы почти коснулись моей щеки…

Я проснулась. Резко, с одышкой, сердце колотилось где-то в горле. Я сидела на кровати в своей тёмной спальне, вся в холодном поту.

Комната была пуста, но ощущение его присутствия, тяжести его взгляда и звук его голоса витали в воздухе, как ядовитый дым. Я сорвалась с кровати и почти бегом бросилась в ванную. Сердце выскакивало из груди, по спине ползли ледяные мурашки. Нужно было смыть это. Смыть ощущение его взгляда, звук его голоса, сам запах того кошмарного зала.

Я включила воду, почти не чувствуя рук, и забралась под ледяные, а потом обжигающе горячие струи. Закрыла глаза, прижалась лбом к кафельной стене, пытаясь отдышаться, но за веками не было темноты. Там, в водяных бликах и паре плясали его глаза — холодные, всевидящие, насмешливые и сквозь шум воды я услышала это: тихий, бархатный смех.

Я резко обернулась, сердце замерло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он стоял там, прислонившись к косяку двери. Не в демоническом обличье, а в том, в котором видела в больнице — в чёрной футбоке и штанах.

— Уйди! — выдохнула я, инстинктивно прикрывшись руками и отвернувшись к стене душевой кабины — Отвернись! Я голая!

Его взгляд, томный и оценивающий, медленно проплыл по моему телу и ощущался он, как физическое прикосновение. На его губах играла та самая, невыносимая ухмылка.

— Хорошие формы, — произнёс он с невозмутимым видом, словно комментировал погоду.

От этой наглой, животной констатации у меня в груди всё перевернулось. Стыд, ярость, унижение — всё смешалось в один клубок.

— Я тебя убью! — прошипела я

— Вряд ли, — парировал он, не двигаясь с места. — Но попытки будут восхитительны. Продолжай.

Он скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что собирается стоять здесь и наблюдать столько, сколько захочет.

— Это мой дом! — голос мой срывался на визг. — Убирайся!

— Всё, что связано с тобой, имеет ко мне отношение, жена, — ответил он мягко. — Твой дом, твоя работа, твоё тело… — его взгляд снова скользнул по мне, и кожа загорелась, будто от прикосновения. — Всё это в сфере моих интересов.

Я потянулась к полке за шампунем, единственному подобию оружия, но мои пальцы дрожали так, что я едва не уронила бутылку.

— Не смей, — его голос прозвучал тише, но с внезапной сталью. — Не заставляй меня вмешиваться. Или ты наоборот хочешь, что бы я вмешался?

Я замерла. Бутылка выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на дно душевой кабины. Бессилие охватило меня с новой силой. Я не могла убежать. Не могла спрятаться. Даже здесь, в самом интимном пространстве, у меня не было защиты от него.

Мы стояли так, глядя друг на друга сквозь запотевшее стекло и струи воды. Он — спокойный и властный. Я — голая, мокрая и униженная.

— Я не твоя жена, — прошептала я. — Пожалуйста, просто уйди.

Он смотрел на меня ещё мгновение, его выражение лица было нечитаемым. Потом он медленно качнул головой.

— Пока уйду, но скоро я вернусь за тобой, считай, что это уступка тебе за то, что веселишь меня

И растворился. Не вышел за дверь. Просто исчез, как будто его и не было. Только лёгкий запах озона и серы смешался с паром.

— Чёртов извращенец! — выкрикнула я в пустоту, мой голос, сдавленный рыданиями, прозвучал хрипло и громко в маленькой комнате. — Врываться так в ванну! У тебя недотрах, что ли, поэтому нравится подглядывать за голыми?!

И тут воздух в ванной снова сгустился. Он не материализовался полностью, но его присутствие стало осязаемым, тяжёлым, как свинцовое покрывало. И сквозь шум воды донёсся его голос. Тихий, без эмоций, но от этого лишь более пронзительный.

«Я Князь Соблазна, Эмма. Мне не нужно «подглядывать». Ко мне приходят, ползают, умоляют. Тысячелетиями. Ты — одна из немногих, к кому мне пришлось... явиться самому. И единственная, кто кричит о «недотрахе», сидя на полу собственной душевой.»

Слова повисли в воздухе, наполненном паром. В них не было ни злости, ни насмешки. Была лишь холодная, неоспоримая констатация факта. Я сидела, обняв колени, и его слова эхом отдавались в моей голове.

Я резко встала, выключила воду и накинула полотенце. Дрожь не утихала. Срочно к Ба и пофиг, что ночь.

Глава 9. Осознание

Дрожь не проходила. Она сидела глубоко в костях, эта ледяная вибрация от его присутствия, от его слов, брошенных в пространство моей ванной, как перчатка. «Явиться самому». Будто это была такая честь. Будто мне следовало пасть на колени и благодарить за внимание.

«Нет уж, ублюдок. Спасибо, не надо».

Я натянула на мокрое тело первую попавшуюся одежду — старые штаны и растянутый свитер. Волосы, собранные в мокрый хвост, струйкой воды текли за шиворот. Я не стала их сушить. Мне было плевать. Все мысли свелись к одной, простой и неумолимой, как удар топора:

Сейчас. Прямо сейчас.

Он сказал: «Пока уйду». Значит, у меня есть время. Секунды? Минуты? Неважно. Я должна была видеть Ба. Последний раз. Прежде чем он снова явится и заберёт меня в свой идиотский ад, превратив в экспонат коллекции под названием «жена».

Я выскочила из квартиры, даже не проверив, взяла ли ключи и телефон. Инстинкт гнал меня вперёд, к единственному месту, которое ещё имело хоть какой-то смысл. К единственному человеку, который знал правду, даже если скрывал её от меня. Ночь была глухой и холодной. Улицы пустынны. Я бежала, не чувствуя усталости, подошвы кедов шлёпали по мокрому асфальту. Дождь только что прошёл, и лужи отражали жёлтые пятна фонарей и моё перекошенное от страха отражение.

Её дом стоял на самой окраине, там, где город сдавался, уступая место чахлому лесу и старому кладбищу. Не избушка на курьих ножках, конечно — Ба давно адаптировалась. Обычный, покосившийся бревенчатый домик с резными наличниками. Но воздух вокруг него всегда был другим — густым, пахнущим сушёными травами, грибами и старой, дремучей силой. Порог её дома был границей между мирами. И сейчас мне нужно было её пересечь.

Я влетела во двор, споткнувшись о старую кадушку, и с силой забарабанила в дверь.

— Ба! Ба, открой! Это я! — мой голос прозвучал хрипло и срывающе.

Изнутри послышалось шарканье, бормотание, потом щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в щели показалось морщинистое, как печёное яблоко, лицо. Бабушкины глаза, маленькие и пронзительные, как бусинки, мгновенно проткнули ночную мглу и уставились на меня.

— Эмма? Дитятко, что случилось? В такую пору… — её голос был хриплым от сна, но в нём тут же появилась стальная струнка тревоги.

Она распахнула дверь шире, и я ввалилась внутрь, едва не сбив её с ног. Запах дома обволок меня — сушёная мята, полынь, тёплые печёные яблоки и что-то неуловимо древнее, «бабушкино». Обычно он успокаивал. Сейчас он лишь подчёркивал, как далеко я откатилась от этой простой, защищённой жизни.

— Ба, — я схватила её за руки, тонкие и жилистые, как корни старого дерева. — Ба, ты была права. Всё. Всё правда.

Я заговорила. Слова вылетали бессвязным, горячим потоком. Про «Перекрёсток», про демона, который назвался Сэмом, про первую ночь, боль, его истинный облик, имя — Самаэль. Про книги в Запретном фонде, про «истинную пару» и печать судьбы. Про его визит в больницу, про сон, про то, как он стоял в ванной и смотрел… Всё. Я вывалила на неё этот ком грязи, ужаса и абсурда, не давая перевести дух.

Ба слушала молча. Не перебивала. Её лицо становилось всё строже, морщины вокруг рут затягивались в тонкую, белую ниточку. Её пальцы сжали мои так сильно, что кости захрустели.

Когда я закончила, в избе повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печи. Ба отпустила мои руки, медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом, развернулась и пошла к старому дубовому столу. Она достала из потайного ящика глиняную кружку, налила в неё чего-то тёмного и терпко пахнущего из берестяного туеска и протянула мне.

— Пей. Не вздумай нюхать.

Я выпила залпом. Жидкость обожгла горло, спустилась в желудок тяжёлым, тёплым шаром и начала расползаться по телу, притупляя дрожь. Это был не алкоголь. Это было что-то другое. Сильное.

Ба опустилась на лавку рядом, тяжело вздохнув. В её взгляде не было ужаса, которого я боялась. Там была печаль. Глубокая, старая, как сами миры.

— Так он всё же нашёл, — прошептала она, больше себе, чем мне. — Пророчество… Я надеялась, оно ошиблось. Или что тебя пронесёт. Скрывала твою силу, прятала тебя среди людей… Всё зря.

— Ба, что это за пророчество? Что значит «истинная пара»? — я придвинулась к ней, вцепившись в рукав её старого ватника. — Ты знала! Ты всегда знала, кто я!

— Знать-то знала, дитятко, — она кивнула, её взгляд стал отстранённым, ушедшим в прошлое. — Род твой, Эммануэль Дионис, древний. Не от драконов, нет. От тех, кто ходил меж мирами, когда миры только рождались. Вы — хранители дверей. Последние в роду. А твоя сила… она не просто для телепортов. Она — ключ. К нему.

Она произнесла последнее слово с таким отвращением, что я снова почувствовала холодок по спине.

— К нему? К Самаэлю? Какой ключ? К чему?

— Ключ к дверям миров. В этом твоя сила. И в этом твоя беда. Его интерес к тебе — интерес к артефакту. Самому могущественному, что он мог найти.

Она помолчала, собираясь с мыслями, выбирая слова, которые не разобьют окончательно, но и не дадут надеяться на чудо.

— «Истинная пара»… — она произнесла это с отвращением. — По ихним меркам, может, так и есть. По воле Вселенной ты теперь связана с ним. И да, скорее всего, эта связь… она не только про пространство. Она про душу. Твоя — живая. Его — мёртвая, скрюченная, но… в ней есть место. Пустое. Ты можешь быть ключом и к ней. К тем ощущениям, что у него отняли или что он сам выжег. К эмоциям. К чувствам. Вот тебе и «истинная пара» по-демонически: ты — отмычка к его собственной пустоте.

Она встала и подошла вплотную, взяв моё лицо в свои шершавые ладони. Её взгляд стал пронзительным, почти жестоким в своей правоте.

— Слушай меня теперь, девочка, и запомни на всю свою, уж прости, вероятно, долгую жизнь. Он не полюбит тебя. Не ищи в его глазах того, что ищут человеческие девки. Там нет любви. Там может быть одержимость. Жажда обладания. Интерес к диковинке. Может, даже какая-то своя, кривая, демонская нежность. Но не любовь. Никогда. Забудь это слово, когда думаешь о нём.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я попыталась отвести взгляд, но её пальцы мягко, но неумолимо вернули его к себе.

— И чёрта с два, слышишь, чёрта с два не влюбляйся в него сама. Он красив. Он могущественен. Он будет искушать не только твоё тело, но и эту твою глупую, жаждущую чуда душонку. Не поддайся. Это ловушка. Самая страшная из всех. Он сожрёт тебя, если почувствует, что ты начала ему верить. Твоя сила — в твоём «нет». В твоей ярости. В твоём страхе, если надо. Но не в надежде его изменить.

Она отпустила меня и отступила на шаг, словно давая пространство для этого страшного урока.

— Он придёт. И он попытается забрать. Ты не сможешь диктовать условия, детка. Не та сила. Но ты можешь не сдаваться. Можешь не подчиняться. Можешь быть неудобной. Грубой. Колючей. Пусть каждый шаг к тебе будет для него как по битому стеклу. Используй то, что дала Вселенная — эту свою дурацкую связь. Пусть чувствует через неё не покорность, а свою собственную… недосягаемость. То, что даже имея ключ, он не может открыть тебя насильно. Это — твоя единственная победа. Единственное, что может заставить его хоть на секунду остановиться и задуматься.

Ба вздохнула, и в этом вздохе была тяжесть тысячелетий.

— А теперь сними эту игрушку, — кивнула она на амулет. — И встреть его с открытым лицом. Без фальши. Пусть видит, с кем имеет дело. Не с драгоценностью. А с проблемой. С самой сложной проблемой за всю его долгую жизнь.

Я медленно подняла руку к шее. Сердце колотилось, но уже не от паники, а от холодной, чистой решимости. Я потянула за шнурок. Он порвался с тихим, таким громким в тишине избы, щелчком.

Амулет упал на пол.

И мир… схлопнулся и переродился.

Не взрывом, а беззвучным, всепоглощающим гулом. Я ощутила не пространство, а его швы, разрывы, тонкие места. И я ощутила Его. Не где-то далеко. Он был уже здесь, в самой ткани реальности вокруг бабушкиного дома. Его присутствие было не вниманием — оно было заявлением. Тихим, неумолимым, абсолютным. Как закон физики. Как гравитация. Он не шёл. Он уже был. И теперь просто проявлялся.

Воздух в избе стал тяжёлым, пахнущим озоном перед бурей и холодным камнем глубин.

Ба вздрогнула, её глаза метнулись к окну, за которым сгущалась тьма, чернее ночной.

— Он здесь, — просто сказала она. — Помни, что я сказала. Никаких иллюзий. Только правда.

Я встала. Ноги держали. Я подошла к двери, положила ладонь на холодное дерево. С другой стороны чувствовалось… ожидание. Нетерпеливое. Властное.

Я — Ключ. Он — Владелец. Истинная пара по воле слепой Вселенной.

Ладно. Посмотрим, насколько прочен этот «брак».

Я толкнула дверь, и холодный ночной воздух ударил в лицо. Но я замерла на пороге, обернувшись. Слова вырвались сами, тихие и натянутые, как струна:

— Ба… а родители? Ты так и не рассказала…

Она стояла посреди горницы, и в свете мигающей лампы её лицо стало похоже на древнюю, потрескавшуюся маску. Приближение Самаэля отступило на второй план перед этим внезапным вопросом. В её глазах мелькнуло нечто пустое и страшное — не горе, а леденящий ужас.

— Убили, — выдохнула она, и слово упало в тишину как камень в колодец. — Охотник.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Какой охотник? Кто?

Ба медленно покачала головой, её взгляд ушёл в прошлое, в то, от чего она десятилетия пыталась спрятаться и спрятать меня.

— Не знаю кто. Оно охотилось на твой род, Эмма. На Ходячих. Выслеживало. И когда находило… выкачивало силу до последней капли, оставляя лишь пустую оболочку. Как выжатый лимон. Твои родители… твоя мать… они были сильными. Попытались дать отпор. Исчезли на три дня. Потом я нашла их… здесь, на пороге. Тебя, живую, полугодовалую, завёрнутую в плащ отца. И их… — голос Ба сорвался. — Пустых. Дышащих, с открытыми глазами, но пустых. Ни мысли, ни души, ни силы. Через неделю их тела развеялись прахом.

От её слов внутри всё превратилось в лёд. Я думала, я — последняя Ходячая потому, что род вымер. А оказалось — вырезали.

— И… этот охотник? Он ещё…

— Не знаю, — резко оборвала Ба. — С тех пор ни слуху, ни духу. Может, насытился на время. Может, истребление было почти полным. А может… — её взгляд, тяжёлый и полный вины, упёрся в меня, — …может, ждёт, когда последний ключ, ты, наберётся силы, чтобы сделать из тебя самый ценный трофей. Я скрывала тебя, Эмма. Не только от демонов. От всего мира. Надеялась, что если ты будешь слабой, если твоя сила не проснётся… оно тебя не почует.

Она сделала шаг вперёд, и её пальцы впились мне в плечи.

— А теперь твоя сила раскрылась. И на тебя вышел не охотник… а муж. Не знаю, что хуже. Но знай: у тебя не просто судьба «истинной пары». У тебя над головой две гири. Он, который хочет тебя иметь. И Оно, которое, быть может, ещё хочет тебя уничтожить. И я не знаю, какая из этих угроз страшнее.

За окном тьма сгустилась окончательно. Воздух затрепетал, и в нём проступили очертания — высокие, могущественные, не терпящие более промедления. Ба отшатнулась от меня, её лицо побелело.

— Он здесь. И теперь он знает всё, что слышал. — Она посмотрела на меня с выражением, в котором была и жалость, и усталость, и чёртова гордость. — Встречай своего «мужа», внучка. И молись, чтобы его интерес оказался сильнее, чем у того… охотника. Потому что под крылом архидемона — возможно, единственное место, где у тебя есть шанс выжить.

Она оттолкнула меня к открытой двери, в чёрную, живую от демонического присутствия ночь. Я стояла на пороге, разрываясь между прошлым, только что обретённым и оказавшимся кошмаром, и будущим, которое приближалось с тихим скрипом замерзающей земли.

Родителей убили. На меня охотились с рождения. А теперь за мной пришёл муж-архидемон. Кажется, моя жизнь только что стала ещё на один слой адовее.

— Самаэль, — выдохнула я его имя, впервые вслух обращаясь к нему. Не «Сэм». Его истинное имя. Оно обожгло губы.

На его идеальных губах не было улыбки. Его лицо было маской спокойной, леденящей власти, но в глубине золотых глаз вспыхнула искра — не гнева, а живого, хищного интереса.

— Ты сняла пелену, — произнёс он, и его голос был ровным, как поверхность горного озера. — И позволила Хранительнице вложить в твою голову её правду.

Он сделал лёгкий, почти незаметный наклон головы в сторону избы. Жест не уважения, но признания. Признания силы, границ, древнего права.

— Баба Яга всегда была… красноречива в своих предостережениях. Она растила тебя. Её мнение имеет вес. — Он сделал паузу, его взгляд, тяжёлый и неумолимый, вернулся ко мне. — Но её правда — не единственная. И её страхи — не мои.

Он говорил не свысока, а констатируя факт, как два полководца перед битвой обсуждают расположение войск. Это было в тысячу раз страшнее любой насмешки.

— У тебя есть вопросы, — продолжил он. — Это разумно. Ключ должен понимать, в какой замок его вставляют. Задавай.

Его спокойствие, эта уверенность, что он контролирует всё, включая сам факт этого разговора, взбесила меня ещё сильнее. Он не просто демон-хулиган. Он — империя. Холодная, расчётливая, вечная. И я была… спорной территорией.

— Почему я? — выпалила я первое, что пришло в голову. — Из всех во вселенных, почему твоей… «истинной парой» оказалась я? Просто потому что я Ходячая?

Он медленно покачал головой, и в его взгляде заиграл холодный, расчётливый огонёк.

— Ты — последняя Ходячая. В тебе сконцентрирован потенциал всего твоего рода. Ты не просто ключ, Эмма. Ты — исключительный ключ. — Он сделал лёгкую паузу, давая словам осесть. — А что до «пары»… Вселенная обладает чёрным юмором. Она дала мне не просто инструмент. Она дала… вызов. Интригу. Тебя. Сопротивляться этому так же бессмысленно, как сопротивляться приливу. Куда интереснее… плыть по его течению.

Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию.

— А теперь, раз уж ты сняла все свои защитные игрушки и вышла на разговор… — его голос снизился, стал бархатным, обволакивающим, — …неужели не обнимешь своего мужа? После такой долгой разлуки?

В его тоне не было ни наглой похоти, как в больнице, ни властного приказа. Это был флирт. Тонкий, опасный, играющий на самой грани между насмешкой и обещанием. Он проверял не только мои границы, но и мою реакцию на эту новую, более изощрённую игру. Предлагал не просто контакт, а признание связи. Мол, если ты согласилась на «брак», вот тебе первое супружеское право.

Вся ярость во мне сжалась в маленький, раскалённый шар. Он не лез напролом. Он

соблазнял

. И от этого стало ещё страшнее.

— Обнимают — по желанию, — отрезала я, не отступая. — А не по долгу службы или по приказу Вселенной. И уж точно не того, кто считает объятие трофеем.

Уголок его рта дрогнул. Мне показалось, ему понравился ответ.

— Прямо как дикобраз. Колючая. — Он склонил голову набок, изучая меня. — Это хорошо. Дикобраза сложно проглотить, не уколовшись, но от этого он не становится менее желанной добычей.

— Я не добыча.

— Нет? — он мягко парировал. — А кто же тогда? Сожительница? Компаньонка? — Он сделал ещё микроскопический шажок, и я почувствовала исходящее от него тепло. Не человеческое. Более глубокое, как тепло от раскалённого камня. — Жена, которая отказывается от элементарных супружеских ласк… это как ключ, который не хочет поворачиваться в замке. Бесполезная красивая вещь.

Его слова били точно в цель. Он брал мою же логику («жена», «ключ») и выворачивал её против меня.

— Может, замок не тот, — бросила я, чувствуя, как закипаю. — Может, ключ ищет, куда бы его вставить

сам

, а не ждёт, пока его схватят и начнут тыкать во все дырки подряд.

Впервые за весь разговор в его глазах вспыхнуло нечто похожее на искреннее, живое удивление, быстро сменившееся ещё более острым интересом.

— Ого, — тихо выдохнул он. — Хочешь перенять инициативу? — Он откинул голову назад и рассмеялся. Тихий, низкий смех, от которого по моей коже побежали мурашки. — Ну что ж, жена. Ты продолжаешь меня удивлять. Договорились. Ты получишь свои ответы. А я… я получу удовольствие, наблюдая, как ты пытаешься взять в свои руки то, что по силам лишь мне. — Его взгляд стал томным, обещающим. — Это будет захватывающе. Для нас обоих.

Он отступил на шаг, разрывая сгустившееся между нами напряжение. Жест был уступкой, но чувствовалось, что контроль по-прежнему у него.

— Итак, первый вопрос, который на самом деле волнует тебя, — сказал он, и его голос снова стал деловым, хотя в глубине глаз тлела та самая опасная искра. — Спроси. Пока я в настроении отвечать.

Я сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Его флирт, эта игра, сбивали с толку, смешивали страх с чем-то другим, тёмным и запретным.

— Охотник, — выпалила я. — Тот, что убил моих родителей. Ты знаешь, кто это?

Всё веселье мгновенно исчезло с его лица. Оно стало каменным, холодным, как сама ночь вокруг. Но не просто холодным — в нём вспыхнуло что-то острое, первобытное.

Ненависть.

Такая старая и глубокая, что казалась частью самого ландшафта его души.

— О, — произнёс он, и этот звук был похож на скрежет обсидиана по кости. — Так она рассказала и об этом. — Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, смотрящим сквозь века, в какое-то давно забытое проклятое прошлое. — Да, я знаю. И это… единственное существо во всех мирах, которое может заставить меня забыть о правилах и этикете.

Он перевёл на меня тяжёлый, пронзительный взгляд.

— Его имя — Абаддон. Когда-то он был… одним из нас. Архидемоном. Князем Бездны. Но он пресытился адской иерархией. Счёл её слишком тесной, слишком… предсказуемой. Он жаждал не власти над легионами, а власти над самой первозданной силой. Он отверг свой трон, разорвал узы и растворился в мирах. Не для того, чтобы творить добро, — здесь в голосе Самаэля прозвучало ледяное презрение, — а чтобы стать пожирателем. Охотиться на редкие, чистые виды магии. Высасывать их до дна, чтобы питать свою вечную, ненасытную жажду. Твой род… Ходячие… были для него величайшим деликатесом. Источник силы пространства. Последний, недопитой глоток которого — ты.

От его слов по коже пополз ледяной пот. Это был не безликий ужас. Это был конкретный, именной кошмар. Бывший архидемон. Сильнее? Слабее? Но явно — иной.

— И он… всё ещё охотится?

— Он спит, — ответил Самаэль, и в его глазах вспыхнуло что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение хищника. — После того, как он «обработал» твоих родителей и других твоих сородичей, он насытился на долгое время. Но твой пробуждённый ключ… твоя сила, раскрывшаяся на полную, когда ты сняла амулет… — Он сделал паузу, и его взгляд стал оценивающим. — Это может разбудить его. Как звонок к обеду. Абаддон ненавидит шум. И обожает… изысканные блюда.

Он снова посмотрел на меня и теперь в его взгляде, рядом с ненавистью к сопернику, читалось что-то иное. Собственнический интерес.

— Видишь ли, жена, — его голос снова приобрёл тот опасный, бархатистый оттенок, — теперь у тебя появилась не просто одна проблема. Их две. И одна из них, возможно, хочет тебя просто использовать. А другая… — он позволил на губах появиться тому самому, тонкому, хищному подобию улыбки, — …другая хочет тебя иметь. И я, в отличие от того изгнанного гурмана, не собираюсь высасывать из тебя силу. Я собираюсь ею обладать. А для этого тебе нужно быть живой, здоровой и… благосклонной. Что, как ни крути, делает меня на данный момент твоим лучшим, если не единственным, союзником.

Он протянул руку уже не для объятий, а в жесте, предлагающем сделку. Самую чудовищную сделку в мире.

— Иди со мной. Не как пленница. Как… жена под защитой. Я научу тебя контролировать твой ключ. Спрячу твой след от Абаддона. А ты… ты откроешь для меня те двери, которые были заперты с момента его падения. Симбиоз. Настоящий брак по расчёту. Что скажешь?

Я стояла, разрываясь между двумя безднами. Одна — безликий охотник из прошлого, пожиратель душ. Другая — архидемон передо мной, предлагающий брак с дьяволом в обмен на защиту. Выбор между кошмаром и… другим кошмаром, который, по крайней мере, называл меня женой и предлагал научить владеть собственной силой.

Ветер свистел между надгробиями, и казалось, он выкрикивал имя:

Абаддон… Абаддон…

— А если я откажусь? — прошептала я, уже зная ответ.

— Тогда, — Самаэль опустил руку, и его лицо снова стало непроницаемой маской, — я буду с интересом наблюдать, как долго ты продержишься, когда Абаддон придёт за своим десертом. И я приду уже после. Чтобы забрать то, что от тебя останется. Ключ, пусть и потрёпанный, всё ещё ключ.

Он повернулся, будто собираясь уйти, раствориться в ночи. Но замер, бросив через плечо:

— У тебя есть до рассвета, чтобы решить. В моих чертогах или здесь, на пороге своей могилы. Выбирай, жена.

— Ты циничный! — вырвалось у меня, сдавленный, хриплый крик, который разорвал мёртвую тишину кладбища. Это было не возражение на его логику. Это был плевок в лицо всей его холодной, вселенской рассудительности.

Он обернулся. Медленно. Его золотые глаза сузились, но не от гнева. Скорее, от… живого, острого любопытства. Как учёный, увидевший неожиданную реакцию в пробирке.

— Циничный? — он повторил, растягивая слово. — Нет, Эмма. Я прагматичный. Цинизм — для тех, кто разочаровался в идеалах. У меня их никогда не было. Я оперирую фактами. Реальностью. Ты — ключ. Абаддон — охотник за ключами. Я — тот, кто может тебя защитить. В обмен на доступ к твоим способностям. Это не цинизм. Это математика. Чистая и простая.

— Ты предлагаешь мне выбрать между двумя видами рабства! — голос мой дрожал от ярости и бессилия. — Это не выбор! Это… издевательство!

— Всё есть выбор, — парировал он мягко, но беспощадно. — Даже отказ выбирать — это выбор. Ты выбираешь быть жертвой. Или ты выбираешь быть… стратегическим активом. С защитой, образованием, властью над собственной судьбой, пусть и в рамках нашего… союза. — Он снова сделал тот микроскопический шаг вперёд, и его присутствие снова стало физическим грузом. — Ты называешь это цинизмом? Назови. Но пока ты ищешь моральную чистоту в учебниках по этике, Абаддон ищет тебя по следу твоей же силы. И он не будет предлагать тебе контракты.

Он был прав. Чёрт возьми, он был ужасающе прав. И от этого хотелось либо зарыться в землю, либо ударить его. Я выбрала третье.

— А если я научусь сама? Защищаться? Справляться с этой силой без тебя?

В его глазах промелькнуло что-то похожее на… одобрение? Нет, скорее, на уважение к дерзкому плану.

— Тебе понадобятся столетия, — отрезал он. — И учитель, которого не существует. Баба Яга может прятать. Но учить контролировать

это

? — Он махнул рукой, словно указывая на ту бурлящую во мне мощь, которую я только начала ощущать. — Нет. Для этого нужен тот, кто понимает природу силы на том же уровне. Кто сам — её воплощение.

— Ты.

— Я, — подтвердил он без тени ложной скромности. — Твой муж. По иронии судьбы или по её высшему замыслу — твой идеальный наставник. И твой единственный щит.

Он снова протянул руку. На этот раз не для флирта, не для сделки. А как жест, завершающий спор.

— До рассвета, Эмма. Прими свою судьбу с открытыми глазами. Со всем её цинизмом, прагматизмом и… возможностями. Или встреть рассвет здесь, в ожидании другой, менее разговорчивой судьбы. Выбор за тобой. Жена.

Я шла по тропинке, пытаясь хоть как-то упорядочить хаос в голове, когда воздух передо мной снова дрогнул. Он материализовался не впереди, а рядом, в паре шаг, нарушая любое личное пространство.

— Ну так что, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и насмешливый, — обнимешь мужа? А то секс был, а обнимать не обнимаешь.

Я обернулась, готовая к очередному раунду словесного фехтования.

— Может, мне сразу упасть перед тобой на колени? — парировала я, копируя его томную интонацию. — Или ещё чего? Цветы принести? Просить руки и сердца, как положено у смертных?

Я ждала изумления, вспышки интереса. Но вместо этого его губы растянулись в медленной, осознающей улыбке. Золотые глаза сузились, изучая моё лицо с новым, пронзительным вниманием.

— О, да, — прошептал он, и в его голосе зазвучало тёплое, опасное понимание. — Ты гордячка. Скорее сексом займёшься, чем просто обнимешь, да? Я запомнил.

И он рассмеялся. Тихо, бархатно, но в этом смехе было столько интимного знания, столько намёка на ту ночь, что у меня по щекам разлился предательский, жгучий румянец. Я покраснела. От злости, от стыда, от того, как ловко он вывернул мою же дерзость против меня, превратив в похабный намёк.

— Я не это имела в виду! — выпалила я, и мои уши горели.

— Конечно, нет, — согласился он, но его взгляд говорил обратное. Он шагнул ещё ближе. Его палец приподнял мою голову за подбородок, вынуждая встретить его взгляд. — Но твоё тело, твоя реакция… они помнят. И я помню. Каждый твой вздох. Каждый стон. Кадую дрожь. — Его голос стал тише, превратившись в опасный шёпот. — Ты можешь кричать на меня, можешь колоться словами, но эта связь… она не только в душе. Она в плоти. И ты это знаешь.

Моя ярость билась внутри, как птица в клетке, но смешивалась с тем самым воспоминанием, от которого становилось жарко и стыдно. Он был прав. Чёрт его побери, он был прав. Я могла отрицать всё на свете, но не физиологию той ночи.

— Это нечестно, — прошипела я.

— А кто сказал, что я играю честно? — он убрал палец, но его взгляд продолжал меня держать. — Я демон, Эмма. Искушение — моя природа. И ты… ты самое сложное и самое вкусное искушение за всю мою вечность. Так что да, я буду использовать всё. Логику. Угрозы. И… это. — Он сделал лёгкий жест между нами. — Потому что знаю, что это работает. Ты краснеешь. Ты дышишь чаще. Ты живая. И ты моя.

Он отступил на шаг, разрывая напряжение, которое сам же и создал.

— До рассвета, — повторил он, но теперь в этих словах был новый, тёмный оттенок. Не просто дедлайн. Это было обещание. Обещание того, что если я выберу его, то наша «супружеская жизнь» будет состоять не только из переговоров о силе и охотниках. В ней будет и это. Опасное, порочное, неотразимое влечение, против которого у меня не было ни защиты, ни иммунитета.

— Подумай, жена, — его последние слова повисли в воздухе, прежде чем он растворился.

Я осталась стоять, прижав ладони к горящим щекам, пытаясь заглушить стук сердца.

От этой наглости я захлёбывалась. Воздух словно стал густым и липким, как сироп, его невозможно было вдохнуть полной грудью. Самовлюбленный демонюка! Слово вертелось на языке, острое и ядовитое, но даже его было недостаточно.

Объятий и секса ему подавай! Как будто я — автомат по выдаче телесных утех по первому его бархатному намёку. Как будто всё, что было между нами, можно свести к этой… этой потребности. Сначала — взять, пометить. Теперь — добиться ответной реакции, пусть даже через унижение и провокацию. Заставить меня краснеть, дрожать, вспоминать. Заставить моё тело предать меня, пока разум кричит о ненависти. Он не просто хотел ключ. Он хотел всё. Мою силу, моё подчинение, мои эмоции — даже самые грязные и постыдные. Хотел, чтобы я сама, добровольно, отдавала ему кусочки себя, пока от меня не останется лишь удобная, преданная оболочка, готовая открывать для него любые двери и… обнимать по первому требованию.

Я схватилась за холодный камень ближайшего надгробия, пытаясь устоять на ногах. Внутри бушевал ураган: ярость, страх, стыд и… самое гадкое — осадок от того, как ловко он это сделал. Как мастерски надавил именно на ту самую больную точку. Он был непобедим не потому, что силён. А потому, что бесстыден. У него не было тех внутренних барьеров, тех «нельзя» и «неприлично», которые сковывали меня. Он использовал всё, как оружие. Даже мою собственную физиологию.

Да он просто… извращенец! Хотел, чтобы я «подумала» об этом? О его руках, его губах, о том, как моё тело откликалось на него, даже сквозь боль и страх? Хотел, чтобы я сама, в тишине, начала вспоминать и… и хотеть этого снова?

Я посмотрела в сторону бабушкиной избы, где теплился огонёк. Туда, где был простой мир трав, заговоров и старой, строгой любви, которая теперь казалась таким хрупким убежищем. Убежищем для ребёнка. А я ребёнком быть больше не могла.

А потом обернулась к той пустоте, где только что стоял он. К миру вечной ночи, власти, опасности и… этого невыносимого, всепоглощающего внимания, от которого горела кожа.

До рассвета.

Я медленно выпрямилась, оторвала ладони от холодного камня. Дрожь в руках понемногу утихала, сменяясь странным, ледяным спокойствием. Решение созрело не как вспышка, а как тихое, тяжёлое опускание щебня на дно. Развернулась и твёрдой походкой, не оглядываясь, пошла прочь от кладбища, от избы, в сторону пустынной дороги, ведущей к шоссе и дальше — к городу. К моей квартире. К моей последней крепости, которая уже не была убежищем, а стала просто… точкой отсчёта.

Мне нужно было побыть одной. Не под бабушкиным крылом, а в своём пространстве. Переварить этот ядовитый коктейль: Абаддон, охотник. Самаэль, муж-архидемон. Моя сила — ключ. И эта чёртова, унизительная, живая реакция моего тела на него.

Я поймала редкую попутку, молча доехала до своего района. В такси, глядя в тёмное стекло, я чувствовала, как ярость закипает во мне с новой, кристальной силой. Все его бархатные намёки, этот самодовольный блеск в глазах, когда он заставил меня краснеть…

Хренушки

!

Слово отстучало в висках в такт ударам сердца. Хватит и того, что девственности с ним лишилась! По глупости, по наивности, поддавшись на его демонический шарм и своему же отчаянию. Одного раза достаточно, чтобы навеки быть отмеченной его печатью. Больше — ни-ни. Он, наверное, от этой мысли вообще в восторге! У демонов же пунктик на этом… на обладании, на «первенстве». Что он был первым. Что он взял то, что больше никому не достанется. Эта мысль горела во мне, как раскалённый уголь. Пусть тешится. Пусть считает этот трофей своим величайшим достижением. Но это всё, что он получит по умолчанию.

Я вошла в свою квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Холодный металл двери успокаивал пылающую кожу.

— В жизни не подпущу его к себе ближе, чем на пушечный выстрел, — прошипела я в тишину лофта. — Никаких объятий. Никаких поцелуев. Никакого… повторения. Объявил меня женой? Отлично. Будет у него жена-соседка по вселенной. Жена, которая с ним разговаривает только на дипломатических переговорах. Жена, у которой болит голова. Вечно. Все мои отведенные 1000 лет.

Я представила его лицо, если я заявлю такое. Эта надменная самоуверенность, наверное, даст трещину. Нет, не даст. Он будет

заинтригован

. Ещё больше. Потому что для существа, привыкшего брать всё силой или обманом, добровольный, холодный отказ на таком базовом, физическом уровне будет… новой игрой. Сложной. Интересной.

Чёрт. Даже мой бунт играет ему на руку.

Я с силой оттолкнулась от двери и прошла к кухне, налила себе стакан ледяной воды, выпила залпом. Но это не помогло погасить внутренний пожар.

Он думает, что раз печать поставлена, раз наша связь установлена, то теперь всё будет идти по нарастающей? Сначала секс, потом объятия, потом… что там ещё у «истинных пар»? Совместное правление мирами? Рождение маленьких архидемонят?

Ты получил билет в этот «брак». Но доступ в спальню закрыт. Навсегда. Будешь спать на диване в своих чёртовых чертогах и мечтать. Пусть его демонская суть корчится от неудовлетворённого желания. Пусть его пунктик на обладании работает против него. Я — Ключ. И я сама решаю, какие замки отпирать. А доступ к моему телу — этот замок я только что залила свинцом и закопала на самом дне океана.

Я подошла к окну. Город спал. Где-то там он ждал.

— Думай, что хочешь, — прошептала я в стекло. — Строй свои коварные планы, пытайся соблазнить, запугать или переубедить. Но это — моя красная линия. Единственное, что осталось по-настоящему

моим

после всей этой чертовщины. И ты её не перейдёшь. Никогда.

Я сказала это твёрдо. Вслух. Чтобы Вселенная, если она действительно слушала, зафиксировала. Чтобы наша проклятая связь передала ему этот ультиматум. Пусть готовится к браку без секса. От этой мысли я тихо хихикнула в пустом лофте. Звук получился нервным, срывающимся, но в нём была и злорадная искра. Да, именно так.

Я прошла к бару, с силой выдернула пробку из бутылки виски и плеснула добрую порцию в стакан. Долила колы, не глядя, и залпом выпила половину. Острая, сладковато-горькая жидкость обожгла горло и разлилась внутри тёплым, обманчивым успокоением.

— Вообще-то… — громко сказала я пустоте, поднимая стакан в тост самой себе, — …вообще-то, любовника заведу. Какого-нибудь симпатичного бармена-оборотня. Или наивного студента-мага. Или, чёрт возьми, даже самого Алексия, раз уж он такой осведомлённый. Пусть мой «законный муж» подавится своей архидемонической ревностью.

Я представила его лицо. Не выражение гнева — он выше таких простых эмоций. А то самое ледяное, смертоносное внимание, которое замораживает кровь. Представила, как он

узнаёт

. Через слуг, через нашу связь, через саму ткань реальности, которая теперь, видимо, была на его стороне. Представила, как он является передо мной, весь из себя величавый и холодный, и произносит что-нибудь вроде: «Это была… плохая шутка, жена».

А я просто пожму плечами. «Не шутка, муженёк. Просто супружеская жизнь. Ты же не ждал, что я буду сидеть и сохнуть в одиночестве, пока ты решаешь свои демонические дела? Особенно если наша «брачная ночь» так и останется единственной в истории?»

От этой картинки мне стало почти весело. Пьяняще, истерично, опасно весело. Это был план самоубийцы. Провокация, которая могла обернуться катастрофой. Но это был мой выбор. Мой способ сказать «нет» на языке, который он, возможно, поймёт.

Я отпила виски и поставила стакан со звоном. Голова уже начала приятно кружиться, смывая острые углы страха.

— Решено, — объявила я тишине. — Завтра, после того как решу, выживать мне под его крылом или нет, начну поиски. Кандидата в любовники. Чтобы у моего «мужа» было чем заняться, кроме как открывать двери вселенных. Пусть учится… делиться.

Я обернулась, и вся алкогольная бравада мгновенно испарилась, сменившись леденящим ужасом.

На моём диване, в позе полного, расслабленного владения, сидел он. Один его локоть был откинут на спинку, нога закинута на ногу. В руке он держал мой стакан с остатками виски, лениво вращая его. Его золотые глаза горели в полумраке ровным, холодным пламенем.

— Люовника? — повторил он мягко, и в его голосе не было ни насмешки, ни бархатного флирта. Был лёд. Острый, как бритва, и смертельный. — Серьёзно?

Адреналин выжег из меня весь алкоголь. Сердце вжалось в рёбра. Но я стиснула зубы, пытаясь удержать остатки дерзости.

— Да! — выкрикнула я, но голос сорвался.

Он медленно, невероятно медленно поставил стакан на стол. Звук был оглушительно громким в тишине. Потом он поднялся. Он не шагал. Он

надвигался

. Казалось, пространство сжималось, подтягивая его ко мне. Он остановился так близко, что я чувствовала каждый его выдох на своём лице. Его взгляд пригвоздил меня к месту.

— Только попробуй, — прошептал он. И это был не шёпот. Это было тихое, ясное обещание апокалипсиса. — Только попробуй осквернить нашу связь хоть одним прикосновением другого, и я… — он наклонился, его губы почти коснулись моего уха, а голос стал ещё тише, ещё ужаснее от этой интимности, — …я на твоих же глазах оторву ему член. Аккуратно. Потом засуну ему в рот. И ты будешь стоять и смотреть, как он захлёбывается, как истекает кровью и бьётся в предсмертных конвульсиях, понимая, что это ты его убила. А потом… — он отстранился, чтобы видеть моё лицо, и в его глазах бушевала настоящая, неконтролируемая тьма, — …потом, на репите, я заставлю проживать тебе этот момент снова. И снова. И снова. Каждый сон будет начинаться с его крика. Каждое воспоминание о нём будет пахнуть кровью и страхом. Пока ты не будешь молить меня о забвении. И я его не дам. Никогда.

Он говорил без эмоций. Констатируя факт. Как будто описывал погоду. И от этого было в тысячу раз страшнее. Это не была угроза в порыве гнева. Это был закон, который он только что установил.

Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Вся моя дерзость, все планы насчёт «любовников» рассыпались в прах перед этой голой, первобытной жестокостью. Я увидела его настоящего. Не соблазнителя, не переговорщика, а древнего, абсолютно безжалостного хищника, для которого я была не партнёром, а собственностью. Самой ценной. И потому самой охраняемой.

— Понимаешь? — спросил он тихо, его палец провёл по моей щеке, и это прикосновение было похоже на поцелуй змеи. — Ты можешь злиться. Можешь ненавидеть. Можешь даже пытаться убежать. Но ты не можешь быть ни с кем, кроме меня. Никогда. Это не ревность, Эмма. Это — защита актива. Самого важного актива во всех мирах.

Он отступил на шаг, и давление его ауры чуть ослабло, позволив мне глотнуть воздуха.

— Так что выбрось эти глупые мысли из головы, жена. Они опасны. Не для меня. Для всех, кого ты можешь втянуть в эту игру. И для тебя самой.

Он посмотрел на меня ещё мгновение, словно проверяя, проникли ли его слова достаточно глубоко. Увидел ли он в моих глазах тот ужас и слом, которых добивался. Увидел.

— До рассвета, — произнёс он в последний раз на этой ночи. Но теперь эти слова звучали не как предложение, а как приговор. — Выбирай мудро. Потому что выбор «против» меня… будет выглядеть именно так, как я только что описал.

Я стояла посреди своего лофта, дрожа всем телом. В ушах звенело. Перед глазами плясали кровавые образы, которые он так спокойно нарисовал. В носу стоял запах виски, но теперь он вызывал тошноту. Я медленно сползла на пол, обхватив колени. Всё кончено. Все иллюзии. Весь бунт. Он только что показал мне настоящую цену неповиновения. И эта цена была не моей смертью. Она была чужими муками, которые он заставил бы меня наблюдать снова и снова, пока я не сойду с ума.

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить эхо его голоса, но оно звучало внутри, в самой нашей связи, теперь отравленной этим обещанием.

Любовника? Серьёзно?

Да. Серьёзно. Но теперь я поняла — этот путь вёл не к свободе. Он вёл в ад, который был куда страшнее любого другого. Ад, созданный специально для меня. Рассвет был уже недалеко. И выбор… какого чёрта выбор? Его не было. Был только один способ выжить и не стать причиной чьих-то невыносимых страданий.

Его слова, его ужасающая угроза, ещё висели в воздухе, но теперь сквозь ужас пробивалось нечто другое. Возмущение. Дикое, несправедливое, детское возмущение. Ему, значит, можно! Он, архидемон, князь соблазна, у которого, я уверена на тысячу процентов, есть целый гарем демониц, наложниц и кто знает кого ещё! Он, который столетиями предавался утехам, теперь диктует мне правила целомудрия?

Нельзя осквернять нашу связь?

Да он её осквернил, едва появившись, своей самой сутью!

Я подняла голову и уставилась в пустоту, где он только что был.

— Лицемер! — прошипела я в тишину. — Ты же сам сказал — «любовь для смертных»! «У меня есть потребность, интерес, право»! Так где твоё «право» заканчивается и начинается моё? А, «муж»? Или в нашем «брачном контракте» пункт о супружеской верности написан только для жены, мелким шрифтом, а для мужа — жирным: «МОЖНО ВСЁ»?

Я встала, всё ещё шатаясь, но уже не от страха. От ярости, которая придавала сил.

— Так не пойдёт, — сказала я уже твёрже. — Ты хочешь брак? Хочешь, чтобы я была твоей женой, а не просто ключом под замком? Тогда изволь играть по тем же правилам. Взаимность. Или это понятие тоже «для смертных»?

Я подошла к бару, но уже не за виски. Я налила себе стакан воды и выпила его, чувствуя, как холодная жидкость прочищает сознание.

— Гарем распустить, — бросила я в пространство, зная, что он слышит. Через связь, через саму реальность. — Всех своих фавориток и наложниц. Раз и навсегда. Если я не могу иметь никого, то и ты — тоже. Никаких двойных стандартов. Это пункт номер один.

Я сделала паузу, готовая продолжить свой список требований, как вдруг почувствовала знакомое присутствие за спиной. Холодок пробежал по позвоночнику.

Медленно обернулась.

Он стоял в дверном проёме спальни, прислонившись к косяку. На его губах играла не улыбка, а скорее… удивлённо-изумлённая усмешка. Как будто он слушал лепет ребёнка, который пытается объяснить теорию относительности.

— Гарем? — повторил он, и в его голосе прозвучал откровенный, живой смех. Он рассмеялся. Не тихо, а громко, искренне, от души. Звук был красивым, бархатным и невыносимо унизительным. — Ты серьёзно? Ты романов перечитала или фильмов пересмотрела? Любовницы, да, были. И весьма… постоянны. Но, милая моя ревнивая жена, это называется не «гарем», а «светская жизнь». Или, если угодно, удовлетворение базовых потребностей за долгие века ожидания.

Он оттолкнулся от косяка и сделал несколько медленных шагов в мою сторону. Его взгляд стал томным, оценивающим.

— Но, Эмма, — продолжил он, и его голос снизился до опасного, интимного шёпота, — тебе не кажется, что лишение меня… альтернатив, будет автоматически накладывать на тебя их обязанности? Полностью и безоговорочно?

Он остановился в двух шагах, и его глаза медленно, с преувеличенным вниманием, скользнули по моему лицу, шее, груди, вниз и снова вверх. Этот взгляд был физическим прикосновением.

— Если я должен быть верен только тебе, то я буду ожидать, что все мои… потребности… будешь удовлетворять ты. Исключительно ты. День и ночь. Вечно. Готова ли ты к такому… графику, моя строптивая супруга?

От его слов и этого взгляда по мне разлился жгучий, предательский румянец. Я покраснела. Не от стыда за свою глупость, а от внезапного, острого осознания всей глубины этой ловушки. Я потребовала моногамии, не подумав о последствиях. Для него это не романтический жест. Это контракт на эксклюзивное обслуживание. И он тут же, с присущим ему демоническим остроумием, выставил счёт.

— Я… я не об этом, — выдавила я, чувствуя, как горит лицо.

— А о чём же? — он мягко парировал, делая ещё один микрошаг. — Ты требуешь верности. Я, как законопослушный муж, соглашаюсь. Но верность — улица с двусторонним движением. Ты запрещаешь мне других женщин. Что ж. Значит, вся ответственность за… мое благополучие… ложится на тебя. Это справедливо, не находишь?

Он улыбнулся. Это была не ухмылка победителя. Это была улыбка хищника, который только что заманил добычу в идеально расставленную ловушку её же собственными руками.

— Так что, пересматриваем пункт номер один? Или принимаем его… со всеми вытекающими?

— Но тогда и у меня будет любовник! — выпалила я в ответ, отчаянно пытаясь вырваться из логической ловушки, в которую сама же и угодила.

Ответ пришёл мгновенно. Не словом. Действием

.

Он не двинулся с места. Просто его рука метнулась вперёд — не чтобы ударить, а чтобы

схватить

. Его пальцы впились мне в подбородок, жёстко, без возможности вырваться, и заставили поднять голову, встретив его взгляд.

— Нет

.

Это было одно слово. Тихий, ледяной, абсолютный приговор. В его золотых глазах не было ни игры, ни насмешки, ни томного флирта. Там была только тьма. Бездонная, древняя, не знающая компромиссов воля.

— Ты не поняла, — прошипел он, и его дыхание обожгло мои губы. — Я не веду с тобой переговоры о равноправии. Я объясняю тебе реальность. Ты — моя. Только моя. Никто не имеет права прикасаться к тебе. Никто. Это не обсуждается. Это — закон. Мой закон. Поняла?

Он говорил спокойно, но каждое слово било, как молот. Его пальцы на моём подбородке не причиняли боли, но были железными тисками, напоминанием о его силе.

— Твои «условия» — это блажь, которую я могу потерпеть, если они меня забавляют. Но не более. Ты требуешь верности? Хорошо. Я могу быть верен. Как дракон верен своему золоту. Но это не даёт тебе права раздавать

моё золото

кому попало. Ты — сокровище. А сокровища хранят в целости и сохранности. В одиночестве. И под надёжной охраной.

Он отпустил мой подбородок, но его взгляд продолжал держать.

— Забудь о любовниках, Эмма. Это не просто опасно. Это — невозможно. Потому что я не допущу этого. Никогда. И лучше тебе принять это сейчас, чтобы потом не пришлось хоронить кого-то из-за своей глупой, детской бравады.

Он отступил на шаг, и его лицо снова стало непроницаемой маской, хотя в глазах ещё тлели угли только что проявленной ярости.

— Пункт номер один остаётся. Но с моей поправкой: верность — обязательна. Для тебя. Для меня — на моё усмотрение, если ты наконец то в полной мере возьмешь на себя роль жены, а не глупого ребенка. Потому что я — архидемон. А ты — моя жена. И некоторые неравенства в нашем браке просто неизбежны. Смирись.

Он повернулся и направился к выходу, но на пороге обернулся.

— И перестань краснеть. Это отвлекает. До рассвета.

И на этот раз он ушёл по-настоящему, оставив меня стоять посреди комнаты с горящими щеками, сжатыми кулаками и с холодным, бесповоротным пониманием: в этой игре у него все козыри.

— Мужлан

!

— вырвалось у меня вслед ему, в уже пустой лофт.

Слово повисло в воздухе, жалкое, детское, беспомощное против той каменной стены реальности, которую он только что возвёл вокруг меня. Оно не достигало его. Оно даже не было протестом. Это был стон. Стон униженной, загнанной в угол твари, которая уже не может драться, но ещё может шипеть.

Я стояла, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Щёки горели — теперь не от его намёков, а от чистой, концентрированной ярости и беспомощности. Он поставил точку. Жирную, чёрную, демоническую точку.

«Верность — обязательна. Для тебя. Для меня — на моё усмотрение, если ты наконец то в полной мере возьмешь на себя роль жены, а не глупого ребенка. Потому что я — архидемон. А ты — моя жена.»

Вот и весь их «брак». Весь «контракт». Несвобода в обмен на защиту от ещё большего зла. Позолоченная клетка вместо бойни. И никаких иллюзий о партнёрстве, равноправии или… или чём-то человеческом.

Он даже не стал спорить. Он просто констатировал. Как закон природы. Как то, что трава зелёная, а небо — синее. Ты моя собственность, у собственности нет прав, кроме тех, что даёт владелец. Всё.

Я медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к дивану, на котором он сидел несколько минут назад. Оттуда ещё пахло озоном и холодом. Я обхватила колени, прижала к ним лоб. Он выиграл. Не потому, что переубедил. А потому, что сломал сопротивление одной только демонстрацией своей абсолютной, неоспоримой власти. Он показал мне красные линии — кровь, муки, безумие — и сказал: «Выбирай». И я… я выбрала. Не его. Я выбрала не быть причиной этого кошмара.

Рассвет уже серел за окнами. Скоро он придёт за ответом. И ответ у меня был только один. Молчаливый, горький, полный ненависти и отвращения к самой себе.

«Мужлан». Последнее слово моей свободы. Теперь начиналась вечность под другим словом.

Жена.

Глава 10. Игра началась

Портал сомкнулся за моей спиной, отсекая запах человеческого мира — пыли, страха, дешёвого виски и её ярости. Мои покои в Чертогах Отчаяния встретили меня привычной гнетущей тишиной, нарушаемой лишь далёкими воплями с Глубинных Уровней.

Я стоял, глядя на пустоту перед собой, и медленно, откровенно рассмеялся.

«Гарем. Серьёзно?»

Звук смеха был низким и одиноким в огромном зале. Боги, ну что у них в головах, у этих смертных? Романы? Фильмы? Они действительно думают, что у нас, у существ, для которых время — пыль, а плоть — временная оболочка, есть время и желание на бесконечные оргии и содержание «гаремов»? Конечно, демоницы есть. Они — часть ландшафта, как тени или пламя. Инструменты. Союзницы по необходимости. Способ сбросить напряжение или заключить временный союз. Но гарем? Это слово подразумевает какую-то личную привязанность, заботу, вовлечённость. У меня нет на это ресурсов. Да и желания тоже.

Её требование было одновременно смешным и… трогательным в своей человеческой наивности. Она пыталась навязать мне свою мораль, свои представления о браке. Как будто наши «узы» можно было регулировать сводом правил, позаимствованных у её вида, но в её глазах, когда она это говорила, горело не просто упрямство. Горела

воля

. Та самая, что заставляет её стоять передо мной, даже дрожа от страха. Эта воля — часть того, что делает её ценной. Часть того, что делает её

моей истинной парой

, а не просто ключом. Сломать её было бы просто. Глупо. Неэффективно. Но направить… о, направить в нужное русло — вот это уже интересная задача.

Её угрозы завести любовника были детским лепетом, но реакция, которую они во мне вызвали… была неожиданной. Не гнев. Не ревность в человеческом понимании.

Собственнический инстинкт.

Чистый, первобытный, не терпящий даже намёка на посягательство. «Моё» — значит только моё и любая попытка оспорить это будет уничтожена с демонстративной, предупреждающей жестокостью. Я показал ей эту грань. Чётко. Непрозрачно. Пусть боится. Страх — хороший фундамент для уважения.

Все еще улыбаясь, я направился в смежные с тронным залом покои — нечто вроде гостиной, где иногда принимал… гостей. Воздух здесь был гуще, пропитан ароматами чужих духов и застарелой магии.

И, как по расписанию, она была там.

Александра. Демоница Четвёртого Круга. Столетняя (по меркам демонов — совсем юная) интриганка с телом, выточенным для соблазна, и умом, острым как бритва, но направленным исключительно на удовлетворение собственных амбиций. Она полулежала на софе, её платье из теней и шёпота оставляло мало для воображения.

— Самаэль, — её голос был сладким, как запёкшийся мёд. — Я начала думать, ты забыл дорогу в эти покои.

Я остановился на пороге, скрестив руки на груди.

— Тебе не понятно, что теперь тебе сюда закрыт путь? — спросил я ровно, без эмоций.

Она приподнялась, и в её глазах-уголках вспыхнуло что-то опасное — смесь обиды, удивления и расчётливого любопытства.

— Ну как же, Самаэль, — она подошла, и её рука, прохладная и уверенная, легла мне на грудь. — Я соскучилась. Хочу тебя. А ты… ломаешься? — Её пальцы начали водить по моей груди, очерчивая мышцы. — Неужели какая-то человечиха…

— У меня есть жена, — отрезал я, мои слова упали между нами, как ледяные глыбы.

Она замерла на секунду, потом рассмеялась. Звонко, искусственно.

— Ой, перестань! Давно ли ты, Самаэль, Князь Соблазна, начал руководствоваться такой… сентиментальной чепухой, как верность? Это же смешно.

Я не двинулся. Просто смотрел на неё, позволяя давлению моей ауры, обычно сдержанной в этих покоях, возрасти. Воздух стал гуще, тяжелее. На её идеальной коже выступили капельки чёрной, смолистой влаги — признак стресса у её вида.

— Это не сентиментальность, Александра, — произнёс я тихо. — Это прагматизм. Она — мой ключ. Моя истинная пара. Её лояльность, её готовность сотрудничать напрямую зависят от стабильности условий. А стабильность начинается с чётких границ. И ты… ты теперь за этими границами.

Её рука дрогнула, но не убралась. В глазах загорелся настоящий, неигровой гнев.

— Так это правда? Ходячая? Последняя? И ты… ты отказываешься от всего из-за неё? От меня? От других? — Она с силой ткнула пальцем мне в грудь. — Ты сошёл с ума! Она же смертная! Хрупкая! Она сломается при первом же серьёзном испытании!

— Её прочность — моя забота, — парировал я. — А твоя — уйти. Сейчас. И не возвращаться. Никогда.

Я не стал усиливать угрозу. Не нужно. Она была умна. Она видела это в моих глазах. Видела ту самую абсолютную, холодную решимость, которую я редко демонстрировал так открыто.

Её рука наконец упала. Красивое лицо исказила гримаса ярости и горького поражения.

— Ты пожалеешь об этом, Самаэль. Когда она предаст тебя или сломается. И ты останешься один. И тогда… тогда я буду смеяться.

— Уходи, Александра, — я повернулся к ней спиной, демонстрируя полное пренебрежение к её угрозам. — Пока я не передумал и не решил, что лучший способ обеспечить лояльность жены — это подарить ей твою голову на блюде. Как символ моих серьёзных намерений.

За моей спиной повисло тяжёлое, ядовитое молчание. Потом я услышал тихий, злобный шип и шорох перемещения. Она ушла. Не хлопнув дверью. Просто растворилась, унося с собой запах чужих духов и злобу.

Я остался один. Тишина снова стала полной.

«Гарем». Смешно. Но её требование… оно было не совсем нелогичным. Хаос, интриги, отвлекающие факторы — всё это мешало сосредоточиться на главной цели. На ней. Возможно, в её наивном требовании был здравое зерно. Упрощение. Чистота фокуса. Я подошёл к огромному, тёмному окну, за которым клубились вечные туманы Геенны. До рассвета в мире смертных оставалось немного. Она там, в своей хрупкой крепости, кипит от ярости, называет меня «мужланом» и решает, примет ли свою судьбу. Пусть думает, что вынудила меня пойти на уступки. Пусть считает, что её бунт имел какой-то эффект. Это сделает её сговорчивее. А я… я просто убрал с доски ненужную пешку, чтобы лучше видеть игру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В конце концов, какая разница, есть ли у меня демоницы по бокам или нет? Важен только Ключ. И ярость, и страх, и эта дикая, живая воля внутри него… внутри неё. Это то, что мне нужно. Всё остальное — просто фон.

Я позволил себе лёгкую, беззвучную усмешку. Через некоторое время я услышал звук хлопка — негромкий, но отчётливый, как разрыв пергамента. Знакомый сигнал. За ним последовал насмешливый, знакомый до раздражения голос:

— Ну что, влюблённый голубок, прервал свои мечтания о смертной девице?

Азазель. Не подчинённый. Не вассал. Если у демонов вообще могут быть что-то вроде «друзей» — то это он. Союзник по древним договорам, коллега по управлению определёнными… беспокойными сферами Ада. Его присутствие означало не отчёт, а проблему. Или, что чаще, язвительный комментарий к моим делам.

Я не обернулся, но позволил раздражению слегка окрасить ауру.

— Азазель. Ты пришёл по делу или просто потрогать языком мои личные дела?

Он материализовался рядом, приняв облик человека в потрёпанном, но дорогом костюме, с вечной сигарой из проклятого табака между пальцев.

— Дело всегда есть. Но иногда интереснее поговорить о твоих… новых увлечениях. — Он выпустил кольцо дыма, которое приняло форму хрупкой женской фигуры, прежде чем рассеяться. — Слушок идёт, что ты распустил весь свой скромный гарем в лице Аександры. По просьбе. Это правда или просто сплетни для развлечения толпы?

Я наконец повернулся к нему. В его глазах, цвета мутного янтаря, светился неподдельный, чёртов интерес.

— Ты пришёл обсуждать мои домашние дела? Серьёзно? — я прошёл мимо него к консоли, где уже мигали сигналы о нестыковках в поставках душ с третьего уровня. — У меня работа.

— Работа не ждёт, я знаю, знаю, — Азазель лениво последовал за мной, опершись о спинку моего кресла. — Но и я не жду. Отвечай. Правда? Из-за той самой… Ходячей?

Я вздохнул, концентрируясь на цифрах передо мной, но его настойчивость требовала ответа

— Она потребовала взаимности. В рамках нашего… брачного контракта. Я счёл это разумным шагом для обеспечения её лояльности. Упрощает картину.

Азазель рассмеялся — громко, искренне, давясь сигарным дымом.

— Боже, она тебя обвела вокруг пальца! Ты, Самаэль, Князь Обвинителей, подписал эксклюзивный контракт со смертной! Да ещё и по её условиям! — Он вытер несуществующую слезу. — Это восхитительно. Я должен её увидеть. Обязательно.

— Ты к ней не подойдёшь, — мой голос стал плоским и абсолютно безэмоциональным. От такого тона даже Азазель на мгновение замолчал.

— Ого. Защищаешь. Серьёзно защищаешь. Ну ладно, ладно, не буду трогать твою драгоценность. — Он затянулся, изучая меня. — Но скажи честно… тебе самому-то это надо? Эта… верность? У тебя же всегда всё было проще.

Я оторвался от консоли и встретил его взгляд.

— У меня всегда всё было эффективно, — поправил я. — С ней… это эффективно. Она — ключ. Её настроение, её воля — часть механизма. Если для его бесперебойной работы требуется убрать несколько отвлекающих факторов, я их уберу. Всё просто.

Азазель покачал головой, но в его ухмылке появилось что-то вроде понимания. Не человеческого. Демонического. Он видел не романтику, а холодный расчёт.

— Понял. Не жена, а… высокоприоритетный актив с особыми условиями содержания. — Он хмыкнул. — Ну что ж, удачи тебе в этом новом виде менеджмента. А теперь о деле. На третьем уровне эти идиоты снова начали…

И он перешёл к сути. Работа. Бесконечная, утомительная, необходимая работа по поддержанию порядка в нашем общем хаосе.

Я слушал, давая указания, но часть сознания оставалась там, в мире смертных, где до рассвета оставались считанные минуты. Где моя «драгоценность», мой «актив», моя жена решала, принять ли свою судьбу. Расчёт был верным. Действовать нужно эффективно. А эффективность с ней начиналась с того, чтобы дать ей иллюзию контроля. Даже если вся эта иллюзия держалась на одном моём решении — и на готовности в любой момент раздавить любого, кто посмеет эту иллюзию разрушить.

Когда отчёт был закончен и планы на усмирение бесов утверждены, Азазель не ушёл. Он затянулся своей вонючей сигарой и испытующе посмотрел на меня сквозь дым.

— Знаешь, при всём моём восхищении твоей новой… бизнес-стратегией, — начал он с притворной невинностью, — есть в ней один фатальный изъян.

Я поднял на него бровь, давая продолжить.

— Такими темпами, — Азазель сделал театральную паузу, — она сама любовниками обзаведётся. Прямо у тебя под носом. Из принципа. Из мести. Из скуки, в конце концов. А ты… ты будешь сидеть здесь, в своих чертогах, и добросовестно выполнять её условия. Не смешно?

Он улыбнулся, довольный своей логикой. В его словах была доля правды. Та, что могла бы свести с ума смертного мужа. Но я не был смертным.

— Она не обзаведётся, — сказал я спокойно, отводя взгляд к консоли, где уже всплывали новые данные.

— О, уверен? — Азазель фыркнул. — Она же живая, она гордая, она только что получила от тебя урок абсолютного подчинения. Что ей остаётся, как не найти способ досадить тебе в ответ? И что ты сделаешь? Устроишь ещё одну кровавую демонстрацию? Это быстро надоест. И тебе, и ей.

Я медленно повернулся к нему. В моих глазах не было гнева. Было холодное, абсолютное знание.

— Она не обзаведётся, Азазель, — повторил я, и каждое слово было отчеканено из льда, — потому что она даже не успеет подумать об этом. Её мысли, её желания, её самый мимолётный интерес к другому… я буду чувствовать раньше, чем она сама их осознает.

Я коснулся пальцем собственной груди, в области, где горела наша связь — теперь яркая, неумолчная нить.

— Наша печать — это не просто метка. Это канал. Двусторонний. Я буду знать. Всегда. И в тот самый миг, когда в её душе зародится намёк на подобную мысль… — я сделал крошечную паузу, — …я просто явлюсь. Не с угрозами. Я явлюсь с… альтернативой. С тем, что затмит любой её жалкий, мимолётный интерес к кому-либо другому. Страхом. Или… чем-то иным.

Азазель замер, его насмешливое выражение сменилось настороженным интересом. Он понимал. Понимал, что я говорю не о простом надзоре.

— Ты… будешь её соблазнять? Снова и снова? Заново? — он прочихался от дыма. — Чтобы у неё не оставалось сил и мыслей на кого-то ещё? Чёрт, Самаэль, это гениально в своей извращённости. Вечная игра в кошки-мышки, где ты одновременно и кот, и мышь.

— Это не игра, — поправил я его. — Это управление. Я убрал внешние раздражители. Теперь буду работать с внутренними. С её одиночеством. С её обидой. С её… любопытством ко мне. Со временем, когда она примет свою роль, в этом не будет необходимости. Но пока… да. Я буду заполнять собой всё её пространство. Мысленное, эмоциональное, физическое. Так, чтобы для чего-либо или кого-либо другого просто не оставалось места.

Азазель смотрел на меня несколько секунд, затем медленно закивал.

— Жестоко. Эффективно. По-твоему. — Он потушил сигару о ладонь, не моргнув. — Ну что ж, желаю удачи в этом… интенсивном курсе супружеской терапии. — Он уже начал растворяться в тени, но его голос донёсся последним: — Интересно, а что ты будешь делать, если ей это в конце концов… понравится? Если она сама захочет, чтобы ты заполнял собой всё её пространство? Не превратишь ли ты свою драгоценность в свою же рабыню по собственному желанию?

И он исчез, оставив свой вопрос висеть в воздухе.

Я остался один. Его слова не вызвали во мне сомнений. Это и был идеальный исход. Чтобы она хотела того, что я могу ей дать. Чтобы наша связь стала для неё не цепью, а… необходимостью. Единственным источником того, что ей будет нужно. Я подошёл к окну. Рассвет в её мире, должно быть, уже наступил. Скоро я узнаю её решение. Но каким бы оно ни было, я был готов. К сопротивлению. К капитуляции. К долгой, изнурительной войне, где моим оружием было бы само её одиночество и моё неотступное присутствие.

Работа, как всегда, не ждала. Но теперь у меня появился новый, самый сложный и самый важный проект. И я был полон решимости довести его до совершенства. Тем более, что спать-то мы будем в одной постели. Остальное — дело времени.

Эта мысль, простая и неоспоримая, завершила все внутренние дебаты. Азазель со своими язвительными вопросами не понимал главного: я не тороплюсь. У меня есть вечность. И у неё — тоже.

Ходячие. Последняя в роду. Её жизнь исчисляется не годами, а тысячелетиями. Веками, которые она могла бы провести в ненависти и сопротивлении. Веками, которые я мог бы потратить на то, чтобы эту ненависть превратить во что-то иное. Не в покорность. В привычку. В смирение. В принятие. А там, кто знает… может, и во что-то большее, если Вселенная, связавшая нас, заложила в этот союз хоть крупицу своего извращеного чувства юмора. Общая постель — это не про немедленное обладание. Это про неизбежность. Про пространство, которое станет общим. Про её запах, постепенно пропитывающий мои простыни. Про моё присутствие, становящееся такой же частью её ночи, как дыхание. Про то, как за столетия тело привыкает к теплу другого тела, даже если разум всё ещё протестует.

Её долгая жизнь — не препятствие. Это поле для манёвра. Шахматная доска, где у меня есть все ходы, а у неё — только один: отступать. Медленно, с боем, теряя по пяди в столетие. Но отступать.

Я вернулся к своей консоли. Данные текли ровным потоком. Бесы, души, контракты… фон. Теперь у меня был новый, самый долгосрочный проект. Проект, рассчитанный на тысячелетия. Проект под названием «Жена». Её бунт сегодня, её условия, её красные линии… это всего лишь первая глава в очень, очень длинной книге. Книге, которую мы будем писать вместе. Где я — автор, задающий структуру. А она… она — главная героиня, чью волю, чью ярость, чью долгую-долгую жизнь мне предстоит постепенно, неумолимо, с бесконечным терпением вписать в сюжет, который я задумал.

В конце концов, у нас есть общая постель.

И вечность, чтобы в ней разобраться.

А теперь, пора.

Слово отозвалось во мне не нетерпением, а спокойной констатацией. Время на размышления истекало. Пора ставить точку. Или, вернее, ставить первую запятую в очень длинном предложении.

Я не стал стучать. Не стал материализовываться в гостиной. Я просто разрезал пространство у неё в спальне — быстрым, точным движением воли, как разрезают ножом холст. Портал развернулся беззвучно, и я перешагнул из мрака своих чертогов в полумрак её лофта.

Она стояла спиной ко мне, у комода, одетая в короткую юбку, простую футболку и те самые кеды. Собиралась.

— М-м, — я позволил в голосе прозвучать низкому, одобрительному гулу. — Для меня готовилась? Сразу тебя в клубе вспомнил. Как ты двигалась.

Она вздрогнула всем телом, резко обернулась. В её широких глазах отразилась целая буря: ярость, страх, унижение от того, что её поймали, и…что-то дикое и живое.

— Самаэль! Всё! Подвинься, я в твой портал! Всё равно неизбежность, пропусти!

Она сделала рывок в сторону портала, пытаясь проскочить мимо меня, обойти, как будто это была просто дверь. Детский, отчаянный жест. Я не стал её останавливать. Я просто провёл рукой по её талии, когда она проносилась мимо. Лёгкое, быстрое, но властное прикосновение, которое знало каждый изгиб её тела.

Она тут же подпрыгнула, как от удара током, издав короткий, сдавленный звук. Её движение превратилось из направленного рывка в неконтролируемый прыжок вперёд. И она, не успев опомниться, вступила прямо в мерцающую щель портала. Я последовал за ней и пространство сомкнулось за моей спиной, отрезая её мир.

Внутри портала, в бушующем потоке между мирами, было лишь мгновение. Она, дезориентированная, пыталась сохранить равновесие. Я стоял неподвижно, как скала в этом вихре.

Наши взгляды встретились. В её — шок и ярость. В моём — обещание.

Игра в прятки, в переговоры, в установление границ — окончена.

Я позволил губам тронуться в едва заметную улыбку.

Она выпала из портала не на холодный камень моих чертогов и не в центр тронного зала. Пространство сжалось и выплюнуло её с идеальной, почти поэтичной точностью прямо на широкую кровать в моих личных покоях. Она приземлилась на спину, слегка подпрыгнула на упругой поверхности и замерла, широко раскрыв глаза, глядя в тёмный, сводчатый потолок. Её юбка задралась, оголив бедро.

Идеальная картина.

Я вышел из портала следом, и он бесшумно схлопнулся. Я стоял у края кровати, глядя на неё. Эмма медленно приподнялась на локтях, её взгляд метнулся по комнате — мрачные стены из тёмного камня, пылающие жаровни, массивная мебель, еще пара дверей ( гардеробная, ванная) — и наконец остановился на мне.

В её глазах не было страха. Была ярость. Горячая, безудержная, животная ярость, смешанная с полным, оглушающим пониманием собственного бессилия. И с тем самым стыдом, который я вызвал своим прикосновением.

— Идеально, — произнёс я тихо, не скрывая удовлетворения. — Всё как и должно быть. Ты дома, жена.

Она не ответила. Просто сжала кулаки в складках шёлковой простыни, её грудь тяжело вздымалась.

Я не стал приближаться. Не стал что-то требовать. Я просто снял свой плащ и перекинул его через спинку кресла. Потом медленно расстегнул манжеты рубашки, не сводя с неё глаз.

— Привыкай к виду, — сказал я. — Это теперь и твоя комната тоже. Твоя кровать. Твой дом. Осматривайся. У тебя… о, у тебя теперь вся вечность впереди.

Я повернулся и направился к своему рабочему столу в дальнем углу комнаты, давая ей пространство. Пусть осознаёт. Пусть кипит. Пусть ненавидит. Это тоже часть процесса.

Самое главное было сделано. Она была здесь. В моём пространстве. В нашей постели. Остальное… действительно, было делом времени.

И как бы громко она сейчас ни кричала в своей голове «мужлан!», это уже ничего не меняло. Игра началась. И первая фигура — король и королева — были поставлены на доску.

Рядом.

Глава 11. Экскурсия

Я выпрыгнула из портала прямо на кровать. Ну супер! Извращенец

!

Хорошо хоть не наложил чары и я не голой выпрыгнула.

Шёлк подо мной был холодным и скользким. Я лежала, уставившись в чёрный, безрадостный потолок, и чувствовала, как ярость закипает во мне, горячая и бесполезная. Он привёл меня прямо в постель. Буквально. Как посылку. Как мебель. «Идеальная картина», блин.

Под его тяжёлым, пристальным взглядом я с трудом поднялась. Ноги дрожали, но я выпрямилась, отряхнулась — будто с меня можно было стряхнуть ощущение его пальцев на талии — и начала осматриваться. Надо было занять мозг чем-то, кроме желания разнести вдребезги всё вокруг.

Комната была огромной, мрачной и... дорогой. Камень, тёмное дерево, металл. Ничего лишнего. Тюрьма класса «люкс». Кровать, на которую я свалилась, была размером с небольшую комнату. Рядом — массивный стол, заваленный свитками и странными устройствами. Жаровни, от которых исходил жар.

— А ванна где? — спросила я, не глядя на него. Голос прозвучал хрипло, но хотя бы не дрожал.

— О, хочешь принять вместе? — его бархатный голос прозвучал прямо за моей спиной. Я вздрогнула, не оборачиваясь.

— Нет! Я просто осматриваюсь! — рявкнула я, чувствуя, как снова краснею. Чёрт, он каждое слово выворачивает!

— Вот смежная дверь, — он парировал, и в его тоне слышалась та же мерзкая усмешка. — Всё рядом. Для твоего удобства, жена.

Я фыркнула и направилась к указанной двери, чувствуя его взгляд на своей спине. Он не следовал за мной, но его присутствие заполняло собой всю комнату.

За дверью оказалась ванная комната. И она... снова выбивала из колеи. Здесь не было никакой средневековой мрачности. Всё было выдержано в тёмных, но современных тонах. Огромная душевая кабина со стеклянными дверями. Рядом — джакузи, встроенная в пол, тоже тёмная, из какого-то матового камня. За соседней дверцей я мельком увидела туалет. Всё чисто, стерильно, функционально и безумно дорого. Как в каком-нибудь отеле для параноидальных миллиардеров адового уровня.

Я зашла внутрь и прислонилась к прохладной каменной стене, пытаясь перевести дух. Здесь его присутствие ощущалось чуть слабее. Пахло чем-то нейтральным, чистым.

Так вот он где живёт. Не в пещере с костями, а в... в аду с евроремонтом. Иронично.

Я подошла к раковине, посмотрела на своё отражение в огромном, идеально чистом зеркале. Растрёпанные волосы, растянутая футболка, перекошенное от ярости и усталости лицо. Я выглядела как заблудшая студентка на фоне всей этой демонической роскоши. Чужак. Игрушка, которую занесло не в ту песочницу.

— Ну что, обстановка устраивает? — его голос донёсся из спальни. Спокойный, деловой. Как будто спрашивал о впечатлениях от номера в отеле.

Я промолчала. Что я могла ответить? «Ах, милый, джакузи просто восхитительно, сразу чувствуется, что ты демон со вкусом»?

Я вышла обратно в спальню. Он сидел за своим столом, вроде как погружённый в свиток, но я знала — всё его внимание было на мне.

— Ну вот, — сказала я, разводя руками. — Доставил. Посадил в клетку. Покажи теперь, где мне спать. Или у этой твоей королевской кровати есть отдельная, моя, половина?

— В нашей постели, где ж ещё, — ответил он, даже не отрываясь от свитка, как будто говорил о том, что солнце встаёт на востоке.

У меня в голове на секунду всё застыло. Потом мысль с трудом просочилась сквозь лёд непонимания.

— Что????

Он наконец поднял глаза. В них не было ни злорадства, ни вызова. Была спокойная, почти утомлённая констатация факта.

— Ну, а как ты хотела? Ты моя жена, а я твой муж. Так что делим кровать. Одну.

Он произнёс это так просто, так обыденно, что от этого стало в тысячу раз страшнее. Это не была угроза или похабный намёк. Это было… расписание. Устав. Пункт брачного контракта, который даже не обсуждается.

Всё внутри меня взбунтовалось. Кровь ударила в голову.

— Ни за что! — выкрикнула я, отступая на шаг, как будто кровать была заряжена током. — Ты с ума сошёл! Я буду спать… на диване! На полу! В той ванной, в джакузи! Где угодно, но не… не там!

Он медленно отложил свиток, откинулся в кресле и скрестил руки на груди. Взгляд его стал тяжёлым, оценивающим.

— На полу? В джакузи? — он повторил, и в его голосе зазвучало лёгкое, опасное недоумение. — Ты — моя жена. Ты — часть меня. Твоё место — рядом со мной. Не на полу, как у собаки. Не в другой комнате, как служанка. Здесь. — Он указал пальцем на огромную кровать. — Это не обсуждается, Эмма.

— А твоё место — в психушке! — огрызнулась я, но голос уже дрожал. От ярости, от унижения, от панического страха перед этой неизбежностью. — Я не буду с тобой спать! Ты же… ты же демон!

— Я твой муж, — поправил он меня, и в его глазах мелькнула та самая сталь, которую я видела на кладбище. — И это решено. Ты можешь лечь сейчас, одетая, к стене, и проспать так всю ночь. Можешь сидеть в кресле до утра, но утром ты проснёшься в этой кровати, потому что я уложу тебя туда сам. Место твоё определено. Раз и навсегда.

Он снова взял свиток, давая понять, что разговор окончен.

Я стояла посреди этой чужой, пугающей комнаты, и чувствовала, как почва уходит из-под ног окончательно. Все сковородки мира, все угрозы, вся бравада — всё разбивалось об эту простую, чудовищную реальность. Нам предстояло делить не только судьбу, не только опасности, но и постель.

Он не собирался меня насиловать. Нет. Он собирался приручить. Как приручают дикое животное — не избивая, а просто настойчиво возвращая на одно и то же место. День за днём. Ночь за ночью. Пока это место не станет… своим.

Я посмотрела на кровать. Она казалась огромной и враждебной. Потом на него — спокойного, погружённого в работу, абсолютно уверенного в своей правоте.

— И да, — его голос снова нарушил гнетущую тишину, всё так же спокойный и деловой, — там гардеробная. Я уже приготовил одежду. Можешь посмотреть, если интересно. Там есть всё — от обуви до платьев. Нижнее белье не люблю, но и его добавил. Жена.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эти последние слова он произнёс с лёгким, почти невесомым акцентом, будто пробуя на вкус новое обращение. И от этого «жена» стало звучать не как статус, а как принадлежность. Как ярлык на вещи в той самой гардеробной. Я застыла на месте. Мой мозг, уже перегруженный шоком от кровати, с трудом переварил эту новую информацию. Он… приготовил мне одежду? Заранее? Значит, он был настолько уверен в том, что я соглашусь (или что у меня не будет выбора), что даже озаботился этим?

И нижнее бельё. «Не люблю, но добавил». От этой фразы по моей спине пробежали противные мурашки. Он представлял себе, какое бельё мне покупать? Выбирал размер? Фасон? Это было в тысячу раз интимнее и отвратительнее, чем его угрозы.

Я резко развернулась и, не глядя на него, прошла к другой двери в стене, которую раньше не заметила. Рывком открыла её.

Гардеробная была размером с мою старую квартиру. Стеллажи из тёмного дерева, подсветка, зеркала во весь рост. И всё это было… заполнено. С одной стороны висели явно его вещи — тёмные, мужские, простого кроя. С другой — женская одежда. Много. Платья от простых до вечерних, брюки, юбки, блузки, джинсы. На полках аккуратно стояла обувь — от кед и кроссовок до туфель на каблуках. Всё выглядело новым, дорогим и… моего размера. Жуть.

Я подошла к одному из ящиков и, сжав зубы, открыла его. Шёлк, кружево, тончайший хлопок. Чёрное, белое, тёмно-бордовое. Ничего кричащего, всё изысканное и дорогое. Точно как в самом дорогом бутике, где я никогда не смогла бы позволить себе даже носки. От этого зрелища меня затрясло. Не от благодарности. От ярости и полнейшего, всепоглощающего ощущения, что я — кукла. Манекен. Которого переодевают по чужой воле. Он не просто запер меня здесь. Он подготовил для меня роль. Со всеми реквизитами.

Я захлопнула ящик с таким звоном, что, наверное, было слышно в спальне.

— Я не буду это носить! — крикнула я в пустоту гардеробной, зная, что он слышит.

— Как хочешь, — его голос донёсся спокойно. — Тогда будешь ходить в том, в чём пришла. Или голая. Выбор за тобой, жена. Но имей в виду, прачечной здесь нет. И магазинов тоже.

Ещё одна ловушка. Ещё один «выбор» без выбора. Носить одежду, которую он для меня выбрал, как куклу. Или быстро превратиться в грязную, вонючую дикарку, что, я не сомневалась, его только позабавит. Я прислонилась лбом к прохладной деревянной стойке. Слёз не было. Было пусто. Полное, оглушающее опустошение после бури ярости.

Он думал обо всём. Продумал каждый шаг, каждую мелочь. Кровать. Ванная. Одежда. Он строил вокруг меня клетку, но такую… комфортабельную. Такую, в которой теоретически можно было бы существовать. Если смириться с тем, что ты — вещь в интерьере.

Пока я рассматривала это душераздирающее изобилие, услышала, как за моей спиной, в спальне, хлопнула дверь. Тяжёлая, уверенная. Не скрип, а именно хлопок.

Он куда-то ушел.

Я замерла, прислушиваясь. В гардеробной стояла полная тишина. В спальне — тоже. Ни шагов, ни звуков, ни этого давящего присутствия.

Сердце заколотилось, но уже по другой причине. Не от страха. От адреналина. Он оставил меня одну. В своих покоях. Со своими вещами. Своим… столом.

Ну что ж. Если уж я здесь, в логове зверя, глупо не осмотреть территорию. Особенно такую лакомую, как его рабочий стол. Может, там есть что-то, кроме древних свитков. Я быстро выскользнула из гардеробной и прикрыла дверь. Спальня была пуста.

Я подошла к его столу. Он был массивным, из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева. На нём царил странный гибридный порядок. С одной стороны — стопки древних свитков, перья, чернильница из чёрного камня. С другой — предмет, который выглядел здесь абсолютно инородно: ноутбук.

Обычный, человеческий, тонкий ультрабук матово-чёрного цвета. Крышка была закрыта. Рядом с ним лежала беспроводная мышка. Это было так нелепо и так пугающе одновременно. Архидемон… и ноутбук. Скорее всего, для работы с контрактами, слежки или чего-то ещё в человеческом мире.

Любопытство пересилило осторожность. Я осторожно приоткрыла крышку. Экран тут же загорелся. Он не был заблокирован. На рабочем столе — минимализм: несколько папок с непонятными названиями на латыни, ярлык браузера. Это все что я смогла понять с первого взгляда.

Первым делом я щёлкнула по браузеру. Он открылся. Я посмотрела в правый нижний угол. Было подключение к Wi-Fi

.

Название сети было что-то вроде «Gehenna_Guest_5G». Иронично.

Значит, здесь был выход в сеть. В обычный, человеческий интернет. Мысль была одновременно обнадёживающей и пугающей. Если у него есть доступ, значит, он может отслеживать всё. Всё, что я могла бы попытаться сделать отсюда — отправить сообщение, найти информацию — он, вероятно, видел бы.

Я открыла новую вкладку. Палец замер над строкой поиска. Что искать? «Как убить архидемона»? «Разорвать узы истинной пары»? Это было бы слишком очевидно и, скорее всего, бесполезно.

Вместо этого я вбила своё имя. Эмма Градская

.

Нажала Enter.

Результаты были обычными: мои скудные соцсети (которые я почти не вела), упоминание о работе в больнице в каких-то справочниках, пара старых фотографий с выпускного. Ничего, что связывало бы меня с миром сверхъестественного. Хорошая работа, Ба.

Потом я ввела

«

Самаэль

»

. И задержала дыхание.

Поиск выдал кучу эзотерических сайтов, форумов по демонологии, страницы из религиозных текстов. Всё то, что я уже видела раньше. Ничего конкретного, что могло бы быть его цифровым следом. Никаких «Самаэль Консалтинг» или профилей в LinkedIn. Конечно.

Я закрыла браузер, чувствуя странное разочарование. Что я хотела найти? Признания в любви ко мне? План по завоеванию миров с моим участием?

Мой взгляд упал на папки на рабочем столе. Одна называлась «Контракты». Другая — «Наблюдение». Третья — просто «А».

Я щёлкнула на «Контракты». Потребовался пароль. Попробовала несколько очевидных — снова нет. «Наблюдение» — то же самое.

А вот папка «А» открылась. Внутри было несколько файлов. Один назывался «Алгароты_бунт.pdf». Другой — «Азазель_отчёт.xlsx». Третий…

Третий назывался

«Абаддон_активность.log»

.

Я замерла. Охотник. Тот, кто убил моих родителей. Я открыла файл. Это был лог, журнал, последняя запись в котором была датирована… вчерашним днём.

Уровень угрозы: НИЗКИЙ. Объект в состоянии покоя. Паттерны потребления энергии соответствуют фазе пищеварения/ассимиляции. Прогнозируемое время пробуждения для следующего цикла охоты: 7-10 земных лет. Рекомендация: усилить мониторинг пространственных аномалий в секторах 4-7, возможная корреляция с активностью последней Ходячей.

Меня затрясло. Он не просто знал про Абаддона. Он мониторил его. Как учёный следит за спящим вулканом. И связывал его возможное пробуждение… со мной. С моей активностью.

Я резко закрыла файл и отодвинулась от стола, как будто он был раскалённым. Так вот каков был его «прагматизм». Я была не только ключом. Я была ещё и приманкой, маяком, который мог разбудить древнего хищника. И он, Самаэль, наблюдал за обоими. За охотником и за добычей. Готовясь к… чему? К защите? К тому, чтобы перехватить добычу первым? К чему-то третьему?

Дверь в спальню скрипнула.

Я вскочила, захлопнула крышку ноутбука и отпрыгнула от стола, принимая безразличный вид, будто просто разглядывала жаровню.

Он вошёл. В руках у него был поднос с двумя фарфоровыми чашками, от которых поднимался лёгкий пар. Пахло чем-то пряным и горьковатым.

— Чай? — спросил он, как ни в чём не бывало. Его золотые глаза скользнули по мне, по столу, по закрытому ноутбуку. — Или предпочитаешь продолжить изучение моей… электронной переписки?

Я сглотнула, пытаясь скрыть дрожь.

— Чай, — выдавила я. — Без сахара.

Он кивнул и поставил поднос на низкий столик у камина.

— Умный выбор, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучал тот опасный, бархатный подтекст. — Сахар здесь вреден. Как и излишнее любопытство. Но для первого раза… я прощаю. Садись, жена. Давай обсудим правила пользования моим рабочим местом. И… другие правила совместного проживания.

— А у тебя что, список правил ещё есть? — выпалила я, не в силах сдержать сарказм. — Я и так твоя «жена», запертая здесь, в этом… этом каменном мешке с евроремонтом! Может, у меня может быть хоть капля свободы? Или ты и это в правила упаковал, распечатал и положил в ту самую папку «А»?

Я ткнула пальцем в сторону стола, давая понять, что видела больше, чем следовало. Пусть знает, что я не просто испуганная дурочка.

Он не ответил сразу. Поставил свою чашку, развернулся ко мне. Его лицо было спокойным, но в золотых глазах вспыхнул тот самый опасный, оценивающий огонёк.

— Свобода, — повторил он, растягивая слово, как будто пробуя его на вкус и находя его безвкусным. — Интересное понятие. Оно подразумевает выбор. А у тебя, Эмма, на данный момент есть только два выбора: принять свою роль здесь, со всеми её ограничениями и… преимуществами. Или сопротивляться, делая свою жизнь невыносимой.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Но если тебе так нужны формальные правила, чтобы чувствовать себя… комфортнее, что ж. — Он откинулся на спинку кресла. — Правило первое: ты не покидаешь эти покои без моего сопровождения или прямого разрешения. Это для твоей же безопасности. От Абаддона. От других. Даже от некоторых моих… союзников.

— Правило второе: ты не пытаешься навредить себе или разрушить что-либо здесь. Это наш дом.

— Правило третье: ты отказываешься от любых попыток установить контакт с внешним миром без моего ведома. Как ты сама убедилась, — он кивнул в сторону ноутбука, — это бесполезно и… чревато последствиями.

Он перечислил это всё ровным, бесстрастным тоном, как зачитывает устав.

— Всё остальное… — он развёл руками, — …в пределах этих стен — твоё. Книги, которые я прикажу доставить. Фильмы, музыка — если найду, как это здесь настроить. Твоё время. Твои мысли. Твой гнев. Даже твоё любопытство к моим файлам, — он слегка приподнял бровь, — …я могу простить. В разумных пределах. Это и будет твоя «капля свободы». Свобода… быть собой. В клетке, которую я для тебя построил.

— Нет уж, — я фыркнула, отставив чашку. — Это не свобода. Ты её извратил. В четырёх стенах, даже таких роскошных, это кошмар.

— А что ты хотела? — спросил он, и в его тоне не было насмешки. Было холодное любопытство.

— Хотя бы свободу перемещения. Не в одной комнате, — я обвела рукой спальню. — Это же твой дворец! Ты же здесь хозяин. Неужели я не могу просто… выйти в коридор? Походить? Это же не опасно!

Я сказала это с вызовом, надеясь, что он не сможет аргументировать отказ, если не будет скрываться за байками об опасностях.

Он смотрел на меня, и на его лице появилось выражение, которое я уже начала узнавать — лёгкое, холодное раздражение, смешанное с… снисхождением.

— Опасно? Нет, — ответил он прямо. — Для тебя, в физическом смысле, мои чертоги относительно безопасны. Пока ты моя гостья… жена, — он поправился, — никто не посмеет тебя тронуть.

— Тогда в чём проблема? — настаивала я, чувствуя, что зацепилась за логическую ниточку.

— Проблема, — он перешёл на чуть более резкий тон, — в том, что ты ещё ничего не заслужила. Ты появилась здесь сегодня. Ты кричишь, пытаешься шпионить за моими вещами, — он кивнул на ноутбук, — и теперь требуешь права свободно разгуливать по моей личной резиденции? Ты думаешь, что статус «жены» даёт тебе все ключи от всех дверей с первого дня?

Он встал и подошёл ближе. Его аура снова стала ощутимой — не угрожающей, а давящей, напоминающей о дистанции.

— Дворец — это не просто жильё. Это центр управления. Здесь решаются дела, хранятся секреты, принимаются гости, которых тебе видеть не нужно. Твой «любопытный носик», — он произнёс это с лёгким презрением, — может сунуться куда не надо. Увидеть то, чего не следует. Или, что более вероятно, натворить глупостей, которые мне потом придётся разгребать.

Он смотрел на меня, и в его глазах не было злобы. Была холодная, чистая прагматика.

— Сначала докажи, что можешь вести себя соответственно. Что можешь следовать правилам, которые я установлю. Что можешь контролировать свою силу и своё… любопытство. Тогда, возможно, я расширю твои границы. Допущу в библиотеку. Потом — в некоторые общие залы. Но не сейчас. Сейчас твоё место — здесь. Потому что ты ещё не заслужила большего. Это не наказание. Это — испытательный срок.

Он снова отступил, взяв свою чашку.

— Так что наслаждайся своей «каплей свободы» в этой комнате. Читай, смотри, злись. Осваивайся. А когда будешь готова вести себя не как испуганный и вздорный щенок, а как хозяйка, которая понимает ответственность своего положения… тогда мы поговорим о коридорах.

Он отпил из чашки, и уголок его рта дрогнул в чём-то, что не было улыбкой.

— Начни с малого. Перестань называть меня «мужланом» вслух. Выпей чай, который я тебе приготовил. И решай, с какой стороны кровати ты предпочитаешь спать. Остальное… придёт со временем. И с правильным отношением.

Он повернулся и направился обратно к своему столу, оставляя меня с моим стыдом, с недопитым чаем и с осознанием, что первый урок в моей новой, вечной жизни я только что провалила. Но зато получила чёткое, пусть и унизительное, домашнее задание.

— Нахал

!

— вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Слово прозвучало громко, резко, по-детски обиженно. Оно повисло в воздухе, жалкое и беспомощное против его ледяной, неопровержимой логики.

Он даже не обернулся. Просто замёрз на полпути к столу, его спина оставалась ко мне прямой и недоступной. Потом, очень медленно, он повернул голову, бросив на меня взгляд через плечо. В его золотых глазах не было гнева. Было… утомлённое раздражение. Как у взрослого, которого уже в сотый раз дергают за рукав.

— «Нахал», — повторил он, и его голос был плоским, без интонации. — Интересный выбор слова. Оно подразумевает, что я перешёл какие-то твои границы, будучи наглым. Но, милая моя строптивица, — он развернулся ко мне полностью, — все границы в этом месте установил я. Я. Это мои чертоги. Мои правила. Ты находишься здесь по моей милости и по воле Вселенной, которую, замечу, ты тоже не выбирала.

Он сделал шаг в мою сторону, и его присутствие снова сгустилось, стало физическим напоминанием о его власти.

— Я предложил тебе чай. Предложил постель. Даже предложил путь к большему, если ты проявишь хоть каплю здравомыслия. А ты в ответ плюёшься детскими оскорблениями. — Он покачал головой. — Не «нахал», Эмма. Хозяин

.

Запомни это различие. И решай, хочешь ли ты продолжать эту игру в обиженного ребёнка, или начнёшь вести себя в соответствии с новым, хоть и нежеланным, статусом.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и наконец сел за свой стол, снова погрузившись в свиток, отрезав меня от своего внимания, как отрезают ненужный шум.

Я стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, чувствуя, как жар стыда и беспомощной ярости заливает меня с головы до ног. Он был прав. Снова прав. И от этого хотелось либо разбить что-нибудь, либо провалиться сквозь землю. Вместо этого я, стиснув зубы, подошла к столику, взяла свою чашку с уже остывшим чаем и залпом выпила её. Горьковатая жидкость обожгла горло. Это был не чай. Это было унижение. Но я его проглотила.

Пеереодеться..Нужно переодеться..Не спать же в юбке..Что то по надежней юбки надо.. Я прошла к гардеробной и захлопнула дверь.. Выдохнула..Ладно, пижама..Шорты, майка. Быстро скинула и надела..Пижама была чужой мне ,как и все в этом месте..

Потом я подошла к той громадной, пугающей кровати. Посмотрела на неё. На правую сторону, ближе к стене, где, видимо, спал он (на простыне лежала складка). И на левую, у края.

«Решай, в какой стороне кровати ты предпочитаешь спать».

Я плюхнулась на левый край. Далеко от него. Спиной к комнате. Лицом к холодной каменной стене.

Это не было победой. Это было белым флагом. Временным перемирием на унизительных условиях.

Тишина в комнате была густой, нарушаемой лишь тихим потрескиванием жаровен. Я лежала, уткнувшись лицом в прохладную шелковицу подушки, всем телом чувствуя его присутствие где-то за спиной. Казалось, прошла вечность. Матрас прогнулся под его весом и он лег на своей стороне.

И тогда его голос нарушил тишину. Бархатный, спокойный, и от этого ещё более пронзительный.

— Ну вот, видишь, — произнёс он, и в его тоне слышалось странное, почти отцовское удовлетворение. — Не такой уж я и страшный. И ты даже лежишь со мной в одной кровати. Как тогда, в клубе.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его слова были тихими, но они ударили, как пощёчина.

— Хотя там, — он продолжил, и его голос приобрёл тот самый, опасный задумчивый оттенок, — ты была явно смелее. Наглее. Увереннее. И… хотела секса.

Последние слова он произнёс не как упрёк, не как насмешку. Он просто констатировал. Вытащил на свет тот самый факт, который я отчаянно пыталась похоронить под грудой ярости, страха и отвращения. Тот факт, с которого всё и началось. С моего собственного, глупого, отчаянного решения.

Я не могла дышать. Стыд, острый и жгучий, затопил меня с головой. Он был прав. В «Перекрёстке» я была не жертвой. Я была ищущей. И нашла именно то, что искала. Просто оказалось, что «то» было им.

— А теперь лежишь, как побитая собака, отвернувшись, — его голос донёсся снова, уже ближе. Он не вставал с кровати, но, казалось, приблизился. — И пытаешься убедить себя, что ты невинная овечка, а я — чудовище, которое её похитило. Забавная метаморфоза, не находишь?

Я сжала простыню в кулаках. Он видел меня насквозь. Все мои защитные механизмы, весь мой бунт — для него это было просто частью шоу. Частью адаптации.

— Молчишь, — заметил он, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Что ж. Спи, жена. Первый день всегда самый трудный. Завтра… завтра начнётся твоё обучение. А пока… наслаждайся воспоминаниями. В конце концов, ты сама их выбрала.

Он повернулся, одеяло слегка зашуршало. Потом тишина снова стала полной, но теперь она была иной. Насыщенной его словами. И моими воспоминаниями.

"Лучше б не пошла в тот клуб"…

Мысль пронеслась тихим, безнадёжным стоном где-то на самом дне сознания, прежде чем я успела её остановить. Но в тишине комнаты, где даже дыхание казалось громким, она, должно быть, прозвучала на нашей связи, как колокол.

Его ответ пришёл мгновенно. Не мысленный. Вслух. Низкий, бархатный и пропитанный такой леденящей, циничной усмешкой, что у меня по спине побежали мурашки.

— Зато у тебя был секс, — произнёс он, растягивая слова, наслаждаясь каждым слогом. — И ты не умерла старой девой. Наверняка, тебя в этом убеждала старая карга.

И он рассмеялся. Не громко. Тихим, сдержанным, но абсолютно искренним смехом. Смехом существа, которое только что свело всю мою трагедию, весь ужас, всю потерю свободы и себя — к простой, пошлой, житейской формуле.

Он был прав. Ба, со своими страхами и предостережениями, косвенно подтолкнула меня к этому. К мысли, что моя девственность — это проклятие, маяк, проблема, которую нужно срочно решить. И я её «решила». С самым страшным из возможных партнёров.

Его смех стих, оставив после себя гулкую, унизительную тишину. В ней не было места для моего бунта, для моей ярости. В ней было только это жгучее, всепоглощающее осознание собственной глупости и того, что он превратил её в свою окончательную победу. Он не просто запер меня в своей постели. Он запер меня в правде. Правде о том, что я сама пришла к нему, даже пусть и не зная изначально, кто он. Что я сама этого хотела. И что теперь вся моя борьба — это просто жалкие потуги не смотреть в лицо последствиям своего же выбора.

«Зато был секс».

Эти слова будут преследовать меня. Вечно.

Я услышала, как он переворачивается на другой бок, его дыхание становилось ровным и глубоким. Он засыпал. Спокойный. Удовлетворённый. Победитель.

А я лежала, уставившись в темноту, и понимала, что первый урок в моей новой, вечной жизни я не просто провалила. Я его проиграла с таким сокрушительным счётом, что отыграться уже не представлялось возможным.

Мне надо исследовать его замок.

Мысль пронеслась, острая и чёткая, как осколок стекла, прорезавший оцепенение. Лежать тут и тонуть в собственном унижении — не вариант. Он сказал, что я ничего не заслужила? Что ж, может, стоит взять. Я медленно, очень медленно, приподнялась на локте, бросая взгляд через плечо. Он лежал на спине, лицо обращено к потолку, глаза закрыты. Дышал ровно. Спал? Притворялся? С демонами никогда не знаешь. Потом мой взгляд упал на дверь. Ту самую, массивную, из тёмного дерева, что вела из спальни наружу. И сердце на секунду замерло.

Она была приоткрыта.

Всего на сантиметр, не больше. Узкая полоска чёрной пустоты манила из-за её края. Он… забыл? Или это была ловушка? Примитивный тест на послушание? «Выйдешь — узнаешь, что такое настоящий ад»?

Пофиг

.

Слово отозвалось внутри твёрдым, почти металлическим звуком. Ловушка или нет, это был шанс. Пусть крошечный. Пусть смертельно опасный. Шанс увидеть что-то помимо этих четырёх стен. Шанс хоть что-то понять. Я затаила дыхание, прислушиваясь. Тишина. Только ровное, глубокое дыхание Самаэля. Если он притворялся, то делал это безупречно. Осторожно, сантиметр за сантиметром, я стала сползать с кровати. Шёлк скользил подо мной, угрожая предательски зашуршать. Я замерла, глядя на него. Он не шелохнулся.

Наконец мои босые ноги коснулись холодного каменного пола. Мурашки пробежали по коже. Я выпрямилась, не сводя с него глаз, и сделала первый шаг. Потом второй. Отдаляясь от кровати, от него, от этого места моего поражения. Я подкралась к двери. Приоткрыла её ещё чуть-чуть, достаточно, чтобы протиснуться. Щель была узкой, тёмной и пахла… ничем. Не серой, не страхом. Холодным воздухом пустого коридора.

Я обернулась в последний раз. Он всё так же лежал неподвижно. Тень от пляшущего пламени жаровни скользила по его идеальному, спокойному лицу.

Ловушка. Должно быть, ловушка.

Но я уже сделала выбор. Ещё в ту ночь в «Перекрёстке». И сейчас я сделаю его снова.

Я проскользнула в щель и оказалась в коридоре. Дверь тихо прикрылась за мной, оставив меня в полной, густой темноте, но не на долго. Вдалеке, где-то в конце коридора, слабо мерцали тусклые, малиновые огоньки, встроенные в стены. Освещения было ровно столько, чтобы не разбить голову о стену. Я сделала шаг. Потом другой. Каменный пол был ледяным.

Исследование началось. И каким бы коротким и страшным оно ни оказалось, оно было моим решением. Не его уступкой. Моим бунтом. Даже если этот бунт закончится в следующую же секунду. Я двинулась навстречу смутному свету, вглубь чужого, безмолвного, бесконечно огромного дома моего мужа, стараясь ступать бесшумно. Стены были из того же тёмного, отполированного камня, что и в спальне, но здесь они казались выше, уходя в непроглядный мрак над тусклыми малиновыми огоньками.

На пути встречались двери. Массивные, без ручек, с замысловатыми узорами. Я останавливалась, прижимала ладонь, пыталась подёргать. Ни одна не поддалась. Ни щелчка, ни скрипа. Просто глухая, непоколебимая преграда.

Понятно. Все заперты. Предполагал, значит.

Мысль была горькой, но не удивительной. Он не стал бы оставлять мне доступ ко всему. Эти коридоры, эта «свобода» — иллюзия в жёстко очерченных рамках. Я была как лабораторная мышь в лабиринте, где проходы только в одну сторону — к той точке, куда её хотят загнать.

Коридор поворачивал, и я вышла к широкой, пологой лестнице, ведущей вниз. Она была вырезана из того же чёрного камня, без перил, ступени казались неестественно гладкими. А внизу… внизу был свет. Не тусклое малиновое мерцание, а тёплое, живое, колеблющееся сияние.

Я спустилась.

Внизу открывалось просторное помещение — огромная гостиная. В центре — колоссальный камин, в котором горели не поленья, а какие-то самоцветы, отдававшие ровное, теплое пламя без дыма. Перед ним — низкие диваны, обитые тёмной, дорогой кожей. Книжные шкафы, до потолка забитые фолиантами. Массивный стол. Всё в той же мрачной, но безупречной эстетике.

Гостиная - поняла я.

Это было пространство для… жизни. Не для сна, не для работы, а для чего-то другого. Для приёмов? Для отдыха? Для него одного?

Воздух здесь был другим — не таким спёртым, как в спальне. Тёплым от камина и пахнущим старыми книгами, кожей и едва уловимым, чужим ароматом — может, его сигар, может, чего-то ещё.

Я сделала шаг в зал, оглядываясь. Никого. Тишина была полной, нарушаемой лишь тихим потрескиванием «поленьев» в камине. Значит, это и есть та самая «безопасная зона», о которой он говорил? То, что он «уже создавал»? Или это просто следующая комната в моей расширенной клетке?

Я подошла к книжным шкафам, провела пальцем по корешкам. Языки были знакомые — латынь, древнегреческий, иврит, ещё какие-то, которых я не знала. Ни одного тома на русском или английском. Конечно. Потом мой взгляд упал на стол. На нём лежала одна-единственная книга. Тонкая, в кожаном переплёте, без названия. Рядом — пустой бокал из тёмного хрусталя.

Я подошла и осторожно приоткрыла книгу. Страницы были чистыми, пергаментными. На первой было написано всего одно слово, выведенное изящным, чётким почерком:

Дневник.

Сердце ёкнуло. Его дневник? Оставленный здесь, на видном месте? Слишком очевидно. Слишком… приглашающе. Я отдернула руку, как от огня. Это определённо ловушка. Приманка. Он хотел, чтобы я это прочла. Хотел, чтобы я что-то узнала. Или чтобы он поймал меня за этим занятием.

Я отступила от стола, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я была не готова к этому. Не сейчас.

Повернулась, чтобы уйти обратно в коридор, к своей спальне, и…

Увидела его.

Он стоял у подножия лестницы, в тени, отбрасываемой камином. В пижамных штанах и простой тёмной рубашке, расстёгнутой полностью. Руки были скрещены на груди. Он не выглядел сонным. Он выглядел… ожидающим.

— Ну что, жена? — его голос был тихим, но заполнил собой всю огромную комнату. — Понравилась экскурсия? Нашла что-нибудь интересное?

— Я просто, знаешь ли, люблю гулять! — выпалила я, подняв подбородок, пытаясь вложить в голос максимум наглого безразличия. — Ночью! Одна! У меня такая… традиция. Освежить мысли. Ты ж не против?

Я стояла посреди его гостиной, в тонкой майке на лямках и коротких шортах.. Босые ноги мерзли на ледяном камне. Я пыталась изобразить из себя человека, который просто вышел на кухню за водой, а не сбежал из спальни мужа-архидемона. Он не ответил сразу. Медленно, невероятно медленно, он разъединил скрещённые руки и сделал несколько шагов вперёд, выходя из тени на свет камина. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по моим босым ногам, по тонким лямкам майки, задержался на моём лице. Его собственный вид — чёрные штаны, расстёгнутая рубашка — казался теперь не просто небрежным, а преднамеренным контрастом моей уязвимости.

— Ночные прогулки, — повторил он, растягивая слова. Его голос был низким и обволакивающим, как дым от камина. — По чужим, неисследованным чертогам. Босиком. В таком… лёгком облачении. Без спутника. Очень… смелая традиция. — Он сделал ещё шаг, и теперь между нами оставалось всего пару метров. — Особенно для той, кто всего несколько часов назад кричала, что ни за что не будет спать в одной постели с демоном. А теперь гуляет по его дому одна, ночью. Интересная трансформация.

В его тоне не было упрёка. Была хитрая, насмешливая логика, которая заставляла мои щёки гореть.

— Я не гуляла! Я… исследовала условия содержания! — попыталась я парировать, но это прозвучало жалко.

— Ага, — он кивнул, и на его губах наконец появилась медленная, опасная улыбка. — И что, условия устраивают? Гостиная нравится? Книги? Дневник на столе не приглянулся?

Он всё видел. Конечно, видел.

— Я его не трогала! — буркнула я, отводя взгляд.

— Жаль. Там могло быть что-то интересное, — заметил он, делая вид, что разочарован. — Но раз уж ты здесь… и уже так смела… не хочешь продолжить экскурсию? Я могу показать кое-что поинтереснее гостиной.

Он протянул руку, не чтобы схватить, а как бы приглашая. Жест был полон скрытой угрозы и обещания одновременно.

— Или ты предпочитаешь вернуться в постель и продолжить… спать?

Я демонстративно, с вызовом, скрестила руки на груди, подчеркнув свою позу «не тронь меня», и гордо прошла мимо него, направляясь обратно к лестнице. Я думала, что это будет мой последний акт неповиновения на сегодня.

Я ошиблась.

Едва я поравнялась с ним, раздался короткий, звонкий хлопок. Не больно. Но

унизительно

звонко. Его ладонь шлёпнула меня по заднице через тонкую ткань шорт с такой неожиданной, небрежной уверенностью, что я взвизгнула от не столько боли, сколько от шока. Я отпрыгнула в сторону и обернулась, горя от ярости и стыда. Он стоял на том же месте, его рука уже была опущена, а на лице играла невыносимая ухмылка собственника, который только что пометил свою территорию.

— А я, — произнёс он мягко, с мнимой задумчивостью, — тоже решил исследовать свои владения, жена. И нашёл кое-что очень… отзывчивое.

Я не могла вымолвить ни слова. Щёки пылали. Я чувствовала тепло его ладони сквозь ткань, и это ощущение было в тысячу раз хуже самой пощёчины.

— Что, не нравится, когда исследование становится взаимным? — он наклонил голову, его золотые глаза блестели в свете камина. — Ты же сама начала. Вышла в ночь. Нарушила молчаливый договор о сне.

Он сделал шаг ко мне, и я невольно прижалась к стене сильнее.

— Так что, — продолжил он, и его голос стал низким, интимным, — у нас два варианта. Либо ты возвращаешься в постель и пытаешься заснуть, пока я решаю, какое наказание заслуживает такая непослушная жена за нарушение режима. — Он сделал паузу, давая мне представить это «наказание». — Либо… ты признаёшь, что твоя ночная экскурсия была идеей, и мы продолжаем её. Вместе. Но уже по моим правилам. И с моим… участием.

Он протянул руку уже не для шлепка, а снова в том же жесте приглашения, но теперь в нём читалась железная воля. Я смотрела на его ладонь, потом на его лицо. На этом лице не было гнева. Было ожидание. Азарт. Готовность к игре, которую я начала, но правила которой теперь устанавливал он.

Возвращаться в постель, зная, что он придёт с «наказанием»… было хуже.

— Ладно, — прошипела я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вместе. Но без… этого! — я мотнула головой в сторону своей задницы, которая всё ещё горела.

Он усмехнулся.

— Обещать не буду, но постараюсь сдерживаться. Если, конечно, не сделаешь что-нибудь ещё более… провоцирующее. Ну что, показывай, куда ты хотела пойти дальше.

Он переложил ответственность на меня. Сделал меня лидером этого безумного ночного похода, зная, что у меня нет плана. Зная, что я в тупике.

Я обвела взглядом гостиную, коридор, лестницу наверх.

— Вон туда, — ткнула я пальцем в тёмный проём другого коридора, уходившего в противоположную сторону от спальни. Туда, где я ещё не была.

— Отличный выбор, — одобрил он, и в его голосе прозвучала неподдельная весёлость. — Там как раз есть кое-что интересное. Пойдём, жена. Покажу тебе свою коллекцию.

— Коллекцию? — я замерла на месте, глядя на него с внезапным, леденящим предчувствием. Слово прозвучало в каменной тишине коридора слишком громко, слишком зловеще.

У архидемона, князя соблазна и владыки, чьи чертоги называются «Отчаянием», не может быть коллекции марок или фарфора. Коллекция. Это слово сразу нарисовало в голове образы: заспиртованные головы враждебных существ, пойманные в ловушки души, артефакты, вырванные из уничтоженных миров… или, что ещё хуже, живые экспонаты. Существа, посаженные в клетки для развлечения.

Он обернулся, увидев моё выражение, и его улыбка стала шире, почти доброй, что было в тысячу раз страшнее.

— Ага. Диковинок. — Он повернулся и продолжил идти по тёмному коридору, его шаги были бесшумными, но уверенными. — За долгую жизнь накапливается много интересного. Некоторые вещи слишком опасны, чтобы оставлять их валяться. Некоторые — слишком красивы, чтобы забывать. А некоторые… некоторые просто напоминают о былых временах.

Он говорил так, будто вёл меня на выставку в музей, а не в самое сердце своих владений.

— Ты же любишь исследовать, — бросил он через плечо, и в его голосе снова зазвучала опасная, игривая нота. — Вот и исследуй. Узнавай вкусы своего мужа. Может, что-то и тебе понравится.

Я не хотела идти. Всё внутри кричало, чтобы я развернулась и побежала обратно в ту жалкую, но хоть как-то понятную спальню, но мои ноги, предательски, понесли меня за ним. Любопытство — страшная сила. Особенно когда его подогревает страх и эта чёртова, необъяснимая тяга понять, что же он за существо на самом деле. Коридор был длинным и извилистым. Мало-помалу тусклый малиновый свет сменился другим — холодным, мерцающим, синеватым свечением, исходившим от самих стен, словно они были пропитаны светлячками или чем-то более жутким.

Наконец он остановился перед ещё одной дверью. Не массивной и глухой, как другие. Эта была ажурной, словно выкованной из чёрного, причудливо переплетённого металла. Сквозь узоры виднелся туманный, переливающийся свет.

— Ну что, готова? — спросил он, положив ладонь на дверь. Она отозвалась тихим, мелодичным звоном, как хрусталь. — Не бойся. Большинство экспонатов… безобидны. Если их не трогать.

И, не дожидаясь моего ответа, он толкнул дверь.Я выдохнула — не облегчённо, а скорее от напряжения и переступила порог.

Застыла.

Я ожидала чего угодно: мрачных залов с клетками, витрин с окровавленными артефактами, леденящих душу реликвий. Но это…

Это была сокровищница. Огромный зал, своды которого терялись в вышине, освещённый мягким, золотистым светом, исходившим от самих стен. Вдоль них стояли не витрины, а изящные подиумы, колонны, полки из тёмного мрамора и полированного дерева. И на них…

Блеск. Игра света на драгоценных камнях невероятных размеров и окрасок. Сложные устройства из золота и неизвестных металлов, тихо поющие на тонких, неземных частотах. Статуэтки из прозрачного кристалла, внутри которых двигались миниатюрные галактики. Книги в переплётах из кожи, мерцающей, как звёздная пыль. Даже оружие — изящные кинжалы, мечи — выглядело не как инструменты убийства, а как произведения искусства.

Не было ни пыли, ни намёка на запустение. Всё сверкало, дышало древней, запертой мощью и… невероятной, подавляющей ценностью. Это была коллекция не ужасов, а чудес. И от этого было как-то даже страшнее. Я стояла в проходе, не в силах пошевелиться, пытаясь осмыслить масштаб и красоту этого безумия.

И тут его рука легла мне на поясницу. Тёплая, твёрдая, властная. Она мягко, но неумолимо подтолкнула меня вперёд, вглубь зала.

— Ну что, впечатляет? — его голос прозвучал прямо у уха.

Прикосновение выдернуло меня из оцепенения, как удар током. Я не просто вздрогнула — я отпрыгнула в сторону, вырвавшись из-под его ладони, и прижалась спиной к холодной поверхности ближайшей мраморной колонны.

— Не трогай меня! — вырвалось у меня, голос прозвучал резко и громко в торжественной тишине зала.

Он не рассердился. Он опустил руку и смотрел на меня с тем же странным, аналитическим интересом.

— Боишься прикосновений или содержимого? — спросил он, кивнув на сокровища вокруг.

— И того, и другого! — я прошипела, всё ещё чувствуя жар его ладони на пояснице сквозь тонкую ткань майки. — Что это всё? Откуда? Зачем тебе это?

Он медленно прошёлся вдоль ряда, его пальцы едва не коснулись огромного сапфира, в глубине которого плескалось море.

— Память, — ответил он просто. — Напоминания. Плата за услуги. Трофеи побед. Просто… красивые вещи. — Он обернулся ко мне. — Ты же не думала, что я тысячелетиями только и делал, что мучил грешников и строил козни? Управление империей — это ещё и экономика. Искусство. Дипломатия. Иногда нужно произвести впечатление. Иногда — просто насладиться прекрасным. В конце концов, я не варвар.

Он говорил так, будто был не князем тьмы, а каким-нибудь эксцентричным миллиардером-эстетом. И это сбивало с толку ещё сильнее.

— А это что? — я ткнула пальцем в сторону странного устройства, похожего на хрустальную сферу с плавающими внутри огненными рунами.

— Карта мировых течений маны образца пятой эпохи, — ответил он, не глядя. — Устарела, но красива.

— А это? — я указала на изогнутый кинжал с рукоятью, будто сплетённой из живых ветвей.

— Клинок, выкованный из слезы древа Иггдрасиль. Режет не плоть, а судьбу. Бесполезная безделушка, но изящная.

Он знал про каждый предмет. В его голосе звучала не гордость коллекционера, а… привычка. Как будто он перечислял инвентарь.

— И ты всё это… собирал? — спросила я, чувствуя, как голова идёт кругом.

— Приобретал, — поправил он. — Разными способами. — Он наконец посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула знакомая искра. — Хочешь, могу и тебе что-нибудь подарить. Выбери что понравится. Как подарок на… новоселье.

Он предлагал мне сокровище. Как конфетку. Чтобы успокоить или приручить. И самое ужасное, что часть меня на секунду задумалась: а что бы я выбрала? От этой мысли стало стыдно и страшно.

— Не надо, — быстро сказала я, отводя взгляд от искрящегося великолепия. — Мне ничего не нужно.

— Как знаешь, — он пожал плечами. — Предложение остаётся в силе. В любое время. — Он сделал паузу. — Ну что, продолжим? Или ты уже насытилась… впечатлениями?

Я уже почти привыкла к давящей роскоши и тишине сокровищницы, когда мой слух уловил нечто новое. Слабый, едва различимый звук. Не звон кристалла и не гул магии. Что-то вроде… шороха? Писка? Неразборчивого бормотания? Он доносился из-за второй, меньшей двери в дальнем конце зала, почти скрытой за массивной скульптурой из чёрного обсидиана.

— А там что за звуки? — спросила я, не отрывая взгляда от той двери. Моё сердце, только-только начавшее успокаиваться, снова забилось чаще.

Он посмотрел туда же, и на его лице появилось странное выражение — не то чтобы зловещее, но… сдержанное. Как будто он вспомнил что-то, что не планировал показывать.

— А это… вторая комната в коллекции, — ответил он, слегка растягивая слова. — С… маленькими существами.

Маленькие существа. В коллекции архидемона. От этих слов по спине побежали ледяные мурашки. «Диковинки» — это одно. Бездушные артефакты, камни, оружие. Но существа…

— Заглянешь? — спросил он, и в его голосе снова прозвучал тот самый, опасный вызов. Он видел моё колебание, мою смесь страха и любопытства, и предлагал сделать выбор. Знал, что я не устою.

Я сглотнула. Вернуться обратно в гостиную, в спальню, с этим вопросом, висящим в воздухе? Нет. Если уж я полезла в змеиную нору, то надо смотреть до конца. Чтобы знать худшее. Чтобы не строить иллюзий.

— Да! — выпалила я, прежде чем страх успел перевесить.

Уголок его рта дрогнул.

— Какой смелый исследователь. Ну что ж, — он направился к двери. — Только приготовься. Они… разные. И не все выглядят так безобидно, как пищат.

Он прикоснулся к двери, и та отворилась беззвучно, впуская оттуда волну звуков — теперь они стали громче. Писк, щебет, странные трели, похожие на пение, и под ними — лёгкий, постоянный гул, как от тысячи крошечных жизней.

Я замерла на пороге, заглядывая внутрь.

Комната была другой. Никакой каменной мрачности и драгоценного блеска. Она напоминала… огромную, фантастическую оранжерею или вольер. Свет здесь был мягким, рассеянным, как на рассвете в лесу. Воздух пах влажной землёй, цветами и чем-то сладковатым. Повсюду росли причудливые растения с светящимися листьями и цветами, напоминавшими драгоценности. Между ними летали, ползали, сидели на ветках… существа.

Маленькие. От размера жука до небольшой кошки. Одни были покрыты переливающейся чешуёй, другие — пухом, похожим на облака. Третьи светились изнутри. Я увидела крылатого зверька с телом лисы и крыльями стрекозы, который пил нектар из огромного цветка. Шестиногого ящера с хрустальным панцирем, медленно ползущего по стволу дерева. Стайку крошечных, светящихся птичек, порхающих под самым потолком.

Это был не террариум с чудовищами. Это был… заповедник. Место, полное хрупкой, невероятной красоты. Но красоты чужой, неземной.

— Они… Из разных миров? — прошептала я, не в силах оторвать взгляд.

— Да, — он стоял рядом, наблюдая за моей реакцией. — Редкие, вымирающие, уникальные виды. Те, кому в их родных мирах грозило уничтожение. Я предоставляю им… убежище. За определённую плату или просто потому, что они были слишком красивы, чтобы исчезнуть.

Он говорил это без пафоса. Как будто собирал не только камни, но и живые души, спасая их от небытия, чтобы они украшали его личный рай.

Одно из существ — маленькое, похожее на помесь ежа и светлячка — подкатилось к моим ногам и уставилось на меня большими, тёмными глазами. Оно не боялось.

Я медленно присела на корточки, боясь пошевелиться.

— Им… здесь не страшно?

— У них нет концепции «страха» в нашем понимании, — ответил он. — У них есть инстинкты. А здесь безопасно. Их не трогают. Кормят. Создают условия, максимально приближённые к родным. Для них я не архидемон. Я… хозяин этого сада.

Он произнёс это с такой странной, тихой интонацией, что я впервые увидела в нём нечто, отдалённо напоминающее… что-то иное, кроме голода, власти и расчёта. Заботу? Ответственность? Или это была просто ещё одна грань его мании собственника — коллекционировать не только вещи, но и жизни? Существо у моих ног пискнуло и покатилось прочь, к кусту с серебристыми ягодами.

Я поднялась, чувствуя головокружение от контраста. Ад, чертоги, угрозы… и этот тихий, прекрасный заповедник посреди всего этого.

— Зачем ты мне это показал? — спросила я, глядя на него.

Он смотрел на летающих птичек, и в его золотых глазах отражались их сияющие траектории.

— Чтобы ты знала, — сказал он просто. — Чтобы ты видела не только клыки и когти. Чтобы у тебя было из чего выбирать, когда будешь решать, каким меня видеть. Тираном… или хранителем.

Ко мне, осторожно порхая, подлетел… кто-то. Существо размером с колибри, но совершенно не похожее на птицу. Его тело было вытянутым и тонким, будто выточенным из тёмного, прозрачного янтаря, сквозь который струился внутренний, тёплый свет. Вместо перьев — тончайшие, вибрирующие плёнки, похожие на крылья бабочки, но мерцающие всеми оттенками заката. У него была пара огромных, полностью чёрных глаз, которые смотрели на меня с бездонным, беззвучным любопытством.

Оно зависло прямо перед моим лицом, тихо трепеща крылышками, издавая едва слышное жужжание, похожее на звон крошечного колокольчика.

Я замерла, боясь спугнуть. Оно было таким хрупким и прекрасным, что дух захватывало.

— Кто это? — прошептала я, не сводя с него глаз.

Самаэль, наблюдавший за этой сценой с некоторой отстранённостью, ответил не сразу.

— Сильф, — сказал он наконец. Его голос был тише обычного. — Воздушный дух из мира, который… больше не существует. Их родная стихия была поглощена пустотой. Эта — последняя. Они питаются не нектаром, а… чистотой намерений. И тишиной между мирами.

Существо — сильф — медленно приблизилось ещё на сантиметр, будто принюхиваясь ко мне. Его крошечные, почти невидимые усики-антенны коснулись моего носа. От этого прикосновения по коже пробежали мурашки, но не от страха. От чего-то странного и щекочущего — как будто меня коснулся сам ветер, у которого есть сознание.

— Она чувствует в тебе родственное, — заметил Самаэль. — Ты же Ходячая. Ты тоже существо пространства, пусть и в другой форме. Для неё ты… как окно в ту самую тишину, которую она помнит.

Сильф пискнула — звук был похож на звяканье ледяной сосульки — и внезапно уселась мне на плечо. Её вес был почти неощутим, как пушинка. От неё исходило лёгкое, прохладное сияние и едва уловимый запах — как запах воздуха после грозы в горах.

Я не шевелилась, боясь её спугнуть. Это было первое существо в этом аду, которое не боялось меня. Которое проявило ко мне интерес не как к жертве, а как к… чему-то своему.

Он смотрел, как сильф устроилась у меня на плече, убаюкиваемая, видимо, ритмом моего дыхания или той самой «тишиной», что была во мне.

— Можешь оставить её у себя, если хочешь, — неожиданно предложил он. — В спальне. Она не причинит вреда. Будет просто… светиться. И напоминать тебе, что не всё в моих владениях состоит из камня и угроз.

Я посмотрела на крошечное, светящееся создание на своём плече. Оно свернулось калачиком, её внутренний свет пульсировал в такт моему сердцебиению. Это был подарок. Но не как драгоценность из сокровищницы. Это был подарок другого рода. Живой, хрупкий, требующий… чего? Принятия?

— А… а что она ест? — осторожно спросила я.

— Твои сны, — ответил он просто. — Или просто твоё спокойное присутствие. Не беспокойся, она не паразит. Она симбионт. Будет забирать твои ночные страхи и тревоги, а отдавать… покой. Если, конечно, ты позволишь.

Я позволила. Потому что в этом чудовищном месте, в этой невыносимой ситуации, это маленькое, светящееся существо казалось единственным, что не хотело меня сломать, использовать или запугать. Оно просто хотело быть рядом. Я кивнула, не в силах вымолвить слова. Сильф, почувствовав движение, тихо зазвенела.

— Ну что ж, — Самаэль развернулся к выходу. — Пора возвращаться. На сегодня впечатлений достаточно. И у тебя теперь есть… компаньон.

Я последовала за ним, осторожно ступая, чтобы не потревожить свою новую, крошечную, светящуюся ношу. Голова была переполнена: сокровища, заповедник, этот сильф… Он показывал мне грани себя, одну за другой. Не только тирана. Коллекционера. Хранителя.

И с каждой новой гранью становилось всё страшнее. Потому что монстра ненавидеть легко. А что делать с тем, кто может быть и монстром, и… чем-то ещё?

— А у него есть имя? — спросила я тихо, почти шёпотом, пока мы шли обратно по коридору. — Или это… она?

Вопрос вырвался сам собой, прежде чем я успела подумать. После всего этого величия и ужаса, эта крошечная, светящаяся жизнь на моём плече казалась самой реальной и самой хрупкой вещью. И ей хотелось дать имя. Чтобы сделать её более… своей? Или более живой в этом мире вещей и коллекций?

Самаэль шёл впереди, его спина была прямой и неприступной. Он не обернулся, но ответил после короткой паузы.

— У таких существ нет имён в том смысле, как у нас. У них есть… суть. Паттерн. Звук, который они издают, когда довольны. — Он сделал паузу, будто прислушиваясь к тихому звону у меня на плече. — Эту… её, имя «Зовет».

Я моргнула, пытаясь осмыслить.

— «Зовет»? Это… имя? Или глагол?

Он наконец бросил взгляд через плечо, и в его глазах мелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего равзлечение.

— И то, и другое, и ни то, ни другое. Её суть — это призыв. Зов. Она зовёт то, что потеряла — свою родную стихию, свою стаю. Этот звук, что она издаёт, — не просто писк. Это эхо того зова. Так что да, можешь называть её Зовет. Это достаточно близко.

«Зовет». Существо, названное по своей самой глубокой, неизлечимой тоске. Это было одновременно прекрасно и бесконечно грустно. Я почувствовала, как её свет на моём плече слегка померк, будто она уловила мою печаль, а затем снова засиял чуть ярче, успокаивающе.

— Она понимает? — спросила я, осторожно касаясь пальцем воздуха рядом с ней, не решаясь потрогать.

— Понимает намерения. Эмоции. Она чувствует твою грусть. И пытается её… переработать. В свой свет. — Он снова повернулся вперёд. — Не переживай за неё. Она пережила конец своего мира. Твоя печаль для неё — всего лишь лёгкий ветерок.

Мы вышли из коридора с коллекциями и снова оказались у лестницы, ведущей в гостиную и дальше — в спальню. Воздух снова стал обычным — прохладным, без запаха земли и цветов.

Я шла за ним, чувствуя лёгкую тяжесть на плече — не физическую, а эмоциональную. Я несла с собой не просто духа воздуха. Я несла эхо потерянного мира. И мне вдруг стало ясно, что я, возможно, не так уж одинока в этом месте. Здесь были другие потерянные души. Просто в другой форме.Мы прошли в спальню. Он прошёл к своему столу, снова погрузившись в свитки, как будто нашей экспедиции и не было.

Я подошла к своей стороне кровати. Сильф — Зовет — сползла с моего плеча и устроилась на подушке, свернувшись в сияющий клубочек. Её свет был мягким, не мешающим, но рассеивающим густую тьму комнаты.

Я легла, отвернувшись к стене, но на этот раз не от ярости. От раздумий. Я чувствовала её лёгкое, прохладное свечение у себя за спиной.

— Спокойной ночи, Зовет, — прошептала я в темноту.

В ответ раздался тихий, звонкий писк — тот самый «зов», полный тоски и странного утешения.

Глава 12. Утро

Свет был чужим. Не солнечным, пробивающимся сквозь шторы моего лофта, а ровным, приглушенным, будто исходящим от самих стен. Я открыла глаза, и первое, что увидела, — каменный сводчатый потолок. Память нахлынула тяжёлой, холодной волной: чёртоги, кровать, коллекция, сильф…

Я повернулась. На соседней подушке лежал аккуратный свёрток из тёмного шёлка — Зовет, по-видимому, утром превращалась в нечто, напоминающее светящийся камень. От неё исходило слабое, тёплое мерцание.

Рядом, на его стороне кровати, никого не было. Простыни были холодными.

Я села, потирая лицо. Голова гудела от вчерашних впечатлений. Нужно было собраться. Продумать следующий шаг. Сидеть и жалеть себя в золотой клетке было бесполезно.

Именно в этот момент дверь в ванную приоткрылась, и из неё вышел он.

Я замерла.

На нём не было ничего, кроме полотенца, низко повязанного на бёдрах. Вода стекала с его белых волос по плечам и груди, оставляя влажные дорожки на идеально очерченных мышцах. Он не был похож на измождённого аскета или накачанного качка. Его тело было воплощением функциональной, древней силы — каждый мускул будто высечен из мрамора, но при этом живой, готовый к движению. На коже, на левой стороне груди, я увидела шрам — не уродливый, а скорее, похожий на выжженный сложный узор, тёмный и матовый на фоне кожи.

Он вытирал шею другим, малым полотенцем, и его движения были спокойными, привычными, будто он был совершенно один. Его золотые глаза скользнули по мне, встретили мой взгляд, и в них не было ни смущения, ни вызова. Была просто констатация факта: я здесь, ты здесь, это наша общая комната.

— Проснулась, — констатировал он, не как вопрос. — Спишь крепко. Я тебя не разбудил.

Мой язык прилип к нёбу. Всё внутри перевернулось от этой наглой, животной демонстрации. В больнице, в ванной — это было вторжение, насилие. Здесь, в его спальне, это было… обыденно. Частью быта. И от этого становилось ещё невыносимее.

Я потянула одеяло выше к подбородку, хотя была полностью одета в свою пижаму.

— Не принято выходить так при людях, — выдавила я, пытаясь сохранить хоть каплю сарказма.

— Каких людях? — он убрал полотенце с шеи и бросил его в корзину где-то в углу. — Здесь только я и моя жена. Или ты уже забыла? — Он подошёл к гардеробной, оставив дверь открытой. Я видела, как он, совершенно не стесняясь, сбросил большое полотенце и начал одеваться. Я резко отвернулась к стене, чувствуя, как по щекам разливается жар.

— Не оборачивайся, извращенец! — прошипела я в камень.

— А я и не оборачиваюсь, — раздался его спокойный голос из глубины гардеробной. — Ты сама смотришь. Или, вернее, отворачиваешься, что, в сущности, одно и то же — подтверждение того, что тебя это волнует.

Я стиснула зубы, готовая крикнуть что-то язвительное, но в голову ничего не приходило. Он был прав, чёрт возьми. Его нагота была таким же инструментом власти, как и угрозы. Он демонстрировал не тело, а свою абсолютную уверенность. Своё право быть собой в этом пространстве, которое теперь было и моим.

Через минуту он вышел, уже одетый в простые чёрные штаны и тёмно-серую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Он выглядел… обыденно. Если не считать странной ауры и слишком идеальных черт лица.

— Ванная свободна, — сказал он, садясь за свой стол и включая ноутбук. — Одежда для тебя в гардеробной. Сегодня у нас плотный график.

Я насторожилась.

— Какой график?

— Завтрак, — он бросил на меня быстрый взгляд, — а потом — первый урок.

— Какой урок? — я невольно поднялась с кровати.

— Управления, — он ответил, не отрываясь от экрана. — Твоей силой. Ты — Ключ. Пора начинать учиться им пользоваться, а не просто болтаться на шее, как бесполезный амулет. Или ты предпочитаешь оставаться беспомощной?

Его слова, как всегда, били точно в цель. Страх перед уроками у архидемона боролся с жгучим желанием наконец понять, что во мне скрывается, и хотя бы немного контролировать это.

— И где эти… уроки будут? — осторожно спросила я.

— В безопасной зоне. Ту, что я тебе обещал. Она готова. — Он щёлкнул чем-то на клавиатуре и откинулся в кресле. — Так что решай. Завтракать будешь здесь или там? Хотя предупреждаю, повар у меня… своеобразный.

Я посмотрела на закрытую дверь ванной, потом на его спину. Бежать и прятаться было бессмысленно. Умыться, переодеться, попытаться собрать хоть какие-то козыри — это имело смысл.

— Здесь, — буркнула я. — Но… выйди.

Он обернулся, одна бровь изящно поползла вверх.

— Вы́йди? Из моей же спальни?

— Да! — я упёрлась взглядом. — Хоть на пять минут! Уважение к личному пространству, помнишь? Ты же обещал правила обсуждать!

Мы смотрели друг на друга. В воздухе снова запахло озоном. Наконец он медленно кивнул.

— Пять минут, — согласился он, и в его уступке чувствовалась не слабость, а расчёт. Он встал. — Но имей в виду, завтрак остывает. И мой повар ненавидит, когда его творениями пренебрегают.

Он вышел, закрыв за собой дверь беззвучно, но очень выразительно.

Я выдохнула. Маленькая победа. Ничтожная, но победа. Я сорвалась с кровати, схватила Зовет (она тихо звякнула) и почти побежала в ванную, захлопнув дверь на замок. Хотя я понимала, что никакой замок здесь не удержит.

Под холодным душем я пыталась смыть остатки сна, стыда и этой давящей странности. В гардеробной я, скрепя сердце, выбрала из подготовленной для меня одежды самое простое — тёмные лосины и длинную, свободную тунику из мягкой ткани. Всё идеально сидело. Это было противно. Когда я вышла, дверь в коридор была приоткрыта. Я взяла Зовет (она снова устроилась у меня на плече) и вышла.

Он ждал в той самой гостиной с камином. На низком столе перед диваном стоял поднос. На нём — не ожидаемые яичница с беконом, а две глубокие чаши с чем-то, напоминающим густой, дымящийся фруктовый суп, пара идеальных круассанов и два бокала с прозрачной жидкостью, в которой плавали золотые искорки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рядом с подносом сидел… повар. Вернее, существо. Оно было ростом с крупную кошку, с телом, покрытым тёмно-зелёной, бугристой кожей, и огромными, печальными глазами. На голове у него болтался крошечный, смешной колпак. Оно что-то бормотало себе под нос, размахивая двумя из четырёх конечностей.

— Это Глок, — представил Самаэль, не глядя на существо. — Гном из вымершего клана кулинарных алхимиков. Очень обидчив. Если не съешь всё — будет неделю портить воздух в радиусе мили печальными пузырями.

Глок хрюкнул что-то неодобрительное в мою сторону.

— Приятно познакомиться, — пробормотала я, садясь на противоположный от Самаэля край дивана.

Завтрак оказался на удивление вкусным. «Суп» был на самом деле кашей из незнакомых злаков с ягодами, тающими во рту. Круассаны были идеальны. А жидкость в бокале бодрила лучше самого крепкого кофе.

Мы ели молча. Он просматривал что-то на планшете, я старалась не смотреть на него, наблюдая за Глоком, который ковырялся в маленьком садике с пряными травами в углу комнаты.

— Ладно, — он отложил планшет, когда я допила последний глоток. Глок тут же подскочил и забрал поднос, недовольно бурча. — Пора. Урок первый: осознание.

Он встал и направился к той самой двери в новый коридор, куда мы не заходили вчера. Я, с тревогой и предвкушением клубком в животе, последовала за ним.

Дверь открылась в… не комнату. Это был зал. Огромный, круглый, с куполообразным потолком. Но стены, пол и потолок были не из камня. Они напоминали мутное, непрозрачное стекло или застывший дым. В центре зала на полу был выложен сложный круг из серебристого песка или пыли.

— Это — Отражающий зал, — сказал Самаэль, его голос слегка эхом отозвался в пустом пространстве. — Здесь реальность… тоньше. И откликается на силу. Особенно на твою. — Он указал на круг. — Встань в центр.

Я медленно подошла. Зовет встревоженно зазвенела и вспорхнула с моего плеча, устроившись на выступе у стены.

— Что будет? — спросила я, останавливаясь на краю круга.

— Ничего страшного. Просто встань и закрой глаза. Попробуй почувствовать не комнату. Попробуй почувствовать… пространство вокруг. Его границы. Его слабые места. Ты делала это интуитивно, когда телепортировалась. Сейчас попробуй осознанно.

Я зашла в круг. Песок под ногами был тёплым. Закрыла глаза. Сначала — только темнота и собственное дыхание. Потом, постепенно, я начала чувствовать то, что ощутила, когда сняла амулет у Ба. Лёгкое, едва уловимое пение. Тонкие нити, протянутые сквозь всё. Слабые места, как плёнка на воде.

— Хорошо, — его голос прозвучал тихо, не нарушая концентрации. — Теперь… найди самую близкую «дверь». Самую тонкую точку. Не пытайся открыть. Просто покажи её мне. Мысленно. Прикоснись к ней.

Я искала. Среди множества вибраций одна казалась ближе, податливее. Как пузырёк на поверхности. Я мысленно протянула к ней… внимание.

И в тот же миг стена передо мной взорвалась светом.

Я вскрикнула и открыла глаза. Прямо передо мной, пылал яркий, золотой контур. Он был похож на трещину, но идеально ровную, вертикальную, высотой в человеческий рост. Внутри контура клубились и переливались цвета и образы: мелькали вершины гор, промелькнуло лицо незнакомой женщины, пронеслась морская волна.

— Что это? — прошептала я, ошеломлённая.

— Дверь, — ответил Самаэль. Он стоял рядом, изучая изображение. Его лицо было сосредоточенным. — Точнее, отражение одной из ближайших к нам природных межмировых щелей. Ты её не открыла. Ты её… высветила. Проявила. Это первый шаг. — Он посмотрел на меня, и в его глазах горело странное удовлетворение. — Твой инстинкт верен. Это действительно ближайший и самый безопасный проход. Ведёт в мир элементалей воздуха. Скучное, но безобидное место.

Контур медленно погас, стена снова стала мутной.

— Я… я это сделала? — я не могла оторвать взгляд от того места, где только что пылала магия.

— Ты, — подтвердил он. — Ключ только прикоснулся к замку. И замок отозвался. — Он сделал паузу. — А теперь представь, что будет, когда ты не просто прикоснёшься, а повернёшь.

Его слова повисли в воздухе, полном нерастраченной энергии. Я стояла в центре круга, чувствуя лёгкую дрожь в руках — не от страха, а от пробудившейся, отозвавшейся силы. Это было страшно. Но это было и… восхитительно.

Его слова — «представь, что будет, когда ты не просто прикоснёшься, а повернёшь» — зажгли во мне что-то тёплое и тревожное. Возможность. Огромная, пугающая, своя. Я смотрела на свои руки, будто впервые их видела. В них была сила, способная открывать миры.

Но прежде чем эта мысль успела созреть, он заговорил снова. Его голос, мгновенно потерявший оттенок преподавательского одобрения, стал плоским и абсолютно неоспоримым, как закон тяготения.

— Но, естественно, в другие миры я тебе отправиться не дам, — сказал он, и его золотые глаза приковали меня к месту. В них не было угрозы. Была простая, леденящая констатация факта. — Я ж не дурак.

Он сделал шаг вперёд, и его тень легла на серебристый круг.

— Все твои упражнения, вся твоя практика — в пределах этого замка. Отражающий зал будет показывать тебе двери, но открыть их ты не сможешь. Остальные порталы в Чертогах запечатаны для тебя. Намертво. — Он склонил голову, и в этом жесте была вся тяжесть его вековой власти. — Ключ может вертеться в замочной скважине сколько угодно, но если сам замок залит адамантитом и заговорён кровью древних, он никуда не откроется. Поняла, жена?

Слово «жена» в его устах прозвучало не как ласкательное обращение, а как напоминание о статусе. О границах. О том, что даже обучая меня, он не выпускал контроль ни на секунду.

Всё тёплое и тревожное внутри меня схлопнулось, превратившись в комок ледяной ярости и разочарования. Он давал мне игрушку, но тут же отрезал шнур, ведущий к розетке. Показывал мне всю вселенную, но только через бронированное стекло иллюминатора.

Я сжала кулаки, чувствуя, как подступают знакомые слёзы злости.

— Значит, это всё… для чего? — мои слова прозвучали сдавленно. — Чтобы я научилась щёлкать выключателем в своей клетке? Чтобы было не так скучно наблюдать, как я тыкаюсь в стены?

Он не стал спорить. Кивнул, как будто я наконец-то поняла очевидное.

— Для начала — да. Чтобы ты научилась

чувствовать

свою силу, не причиняя вреда себе и не ставя под угрозу мои владения. Чтобы ты перестала быть неконтролируемым фактором. — Он провёл рукой по воздуху, и на стене снова на мгновение вспыхнул золотой контур, тут же погаснув. — А потом… потом посмотрим. Когда я буду уверен, что ты не рванёшь в первую попавшуюся щель от скуки или из чувства протеста. Когда ты докажешь, что можешь быть не проблемой, а инструментом. Острым, точным и послушным.

«Инструментом». Это слово обожгло сильнее любого оскорбления.

— Я тебе не отвёртка! — выпалила я.

— Нет, — согласился он спокойно. — Ты — Швейцарский армейский нож, потерявшийся в песочнице у ребёнка. Сначала я научу тебя не резаться о собственные лезвия, а уж потом мы подумаем, для чего ты можешь пригодиться.

Он развернулся и направился к выходу, оставляя меня одну в центре огромного, бесполезного зала, где я могла только указывать на двери, которые никогда не открою.

— Упражняйся, — бросил он через плечо. — Попробуй найти ещё щели. Чем тоньше ты их чувствуешь, тем лучше. А я… я пойду работать. У меня, в отличие от некоторых, есть реальные обязанности.

Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком.

Я стояла, глядя на пустую, мутную стену, чувствуя, как ярость кипит у меня внутри, смешиваясь с горьким осадком. Он снова всё обставил так, как было выгодно ему. Даже мой рост, моё обучение — всё было частью его плана по обустройству удобного, безопасного актива.

Зовет тихо подлетела и села мне на плечо, её прохладное сияние немного успокаивало. Она звенела, будто спрашивала: «Что будем делать?»

Я глубоко вдохнула и снова закрыла глаза.

«Ладно, мужлан, — подумала я, направляя своё внимание в пространство вокруг. — Ты хочешь, чтобы я училась чувствовать щели? Хорошо. Я буду чувствовать. Каждую. Каждую трещинку в твоей прекрасной, запечатанной тюрьме. И когда-нибудь, чёрт побери, я найду ту, которую ты пропустил».

И я снова погрузилась в пение пространства, теперь уже с новой, острой, сосредоточенной злостью. Я искала не для него. Я искала для себя. Даже если всё, что я могла сейчас — это просто указывать на стены своей клетки. Однажды, возможно, я научусь их разбирать.

Время в Отражающем зале потеряло смысл. Минуты, часы — неважно. Я гнала себя, как загнанную лошадь. Каждая мышца дрожала от напряжения, не физического, а какого-то другого, ментального, душевного. Пот стекал по вискам, солёный и жгучий, но я не останавливалась.

"Ещё одну. Найди ещё одну".

Мой внутренний монолог свелся к этой мантре. Я заставляла своё сознание скользить по невидимой ткани реальности, выискивая малейшую рябь, слабейшую вибрацию. И зал отвечал мне. На мутных стенах вспыхивали золотые контуры — вертикальные, горизонтальные, даже диагональные трещины в пространстве. Одни были яркими и чёткими, другие — тусклыми, мерцающими. Некоторые показывали обрывки образов: мелькали странные пейзажи, силуэты существ, вспышки света или тьмы.

Сначала я радовалась каждой, как ребёнок новой игрушке. Потом стало тяжело. Голова начала раскалываться, в висках стучало, дыхание стало прерывистым и шумным. Я чувствовала, как выжимаю себя досуха, но не могла остановиться. Это было мое. Мой маленький бунт. Моё доказательство — самой себе, в первую очередь, — что я могу. Что во мне этого

много

.

Я хотела подсветить

всё

. Каждую проклятую щель в этом проклятом, запечатанном пространстве. Чтобы он, когда войдёт, увидел не уставшую пленницу, а… карту. Карту его собственной тюрьмы, нарисованную моей волей. Когда силы окончательно покинули меня, я просто рухнула на прохладный пол в центре круга. Лёжа на спине, я тяжело дышала, грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами плясали тёмные пятна, смешиваясь с золотым послесвечением от десятков, сотен погасших контуров на стенах.

Но я улыбалась. Сквозь одышку, сквозь головную боль — улыбалась. Потому что зал… зал светился. Не ярко, а призрачным, золотистым отсветом, как будто стены впитали в себя энергию всех найденных щелей. Их было много. Очень много. Гораздо больше, чем я могла предположить. Этот замок, эти Чертоги — они были не монолитом. Они были пронизаны трещинами, как старый фарфор, аккуратно склеенный, но всё же хрупкий.

Я лежала и смотрела на это призрачное свечение, чувствуя странное, горькое удовлетворение. Я была выжата как лимон, но я это сделала.

Именно в этот момент дверь открылась. Я не повернула голову. Просто продолжила лежать и хрипло дышать, глядя в туманный купол. Он вошёл. Услышала его шаги — бесшумные, почувствовала его присутствие, как смену давления в воздухе. Шаги остановились где-то у края круга. Наступила тишина, нарушаемая только моим тяжёлым дыханием.

Я ждала. Ждала его комментария, его насмешки, его ледяного одобрения.

Сначала он ничего не сказал. Просто смотрел. Я чувствовала его взгляд на себе, скользящий по моему растрёпанному виду, по потному лицу, потом — по стенам зала, всё ещё хранящим слабый, золотой отблеск моих усилий.

Наконец, он заговорил. Голос был… неожиданным. Без привычной бархатной усмешки. Он был низким, задумчивым, почти уважительным.

— Ну что ж, — произнёс Самаэль тихо. — Похоже, ты решила провести полную инвентаризацию.

Он подошёл и встал прямо надо мной, заслонив тусклый свет купола. Я лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела на него снизу вверх. Его лицо, обычно такое бесстрастное, сейчас было слегка скрыто тенью, но я видела его золотые глаза, изучающие меня с холодным, аналитическим интересом.

— Эффектно, — произнёс он, и в его голосе действительно прозвучала тень чего-то, отдалённо напоминающего признание. — Но весьма неразумно.

Он присел на корточки рядом, его взгляд скользнул по моему лицу, по растрёпанным волосам, прилипшим ко лбу, по груди, которая всё ещё тяжело вздымалась.

— Теперь ты совершенно без сил, — констатировал он, как врач, ставящий диагноз. — Не можешь даже встать. Лежишь на полу. В доме у демона.

Он сделал паузу, и в тишине зала его следующий вывод прозвучал особенно ясно, окрашенный тем самым, опасным полувосхищением, от которого по спине побежали мурашки.

— Да, Эмма. Ты определённо смелая. Или безрассудная. Грань между этими понятиями в твоём случае… очень тонка.

Он протянул руку, не чтобы помочь, а так, будто хотел прикоснуться к моему лицу, проверить температуру или просто утвердить контакт. Я инстинктивно дёрнулась назад, но силы позволили мне лишь слабо отклонить голову.

— Не… трогай, — прохрипела я.

Он опустил руку, но не отвёл взгляда.

— Боишься? Сейчас? Когда ты уязвимее, чем когда-либо? — он покачал головой. — Напрасно. Если бы я хотел причинить тебе вред, я бы не стал ждать, пока ты выдохнешься от магической гонки на выносливость. Я бы сделал это давно и без лишнего шума.

Его логика, как всегда, была безжалостной и неоспоримой.

— Я… не для тебя это делала, — выдавила я, снова закрывая глаза, потому что держать их открытыми стало слишком тяжело.

— Знаю, — ответил он просто. — Ты делала это для себя. Чтобы доказать. Чтобы почувствовать. Чтобы… выгореть. — Он вздохнул, и в этом звуке была странная, непривычная нота — не раздражение, а скорее усталое понимание. — Это первый и самый главный урок, который ты сегодня усвоила, даже не осознавая: у силы есть цена. И если не знать меры, ты заплатишь её всю, сразу, оставив себя пустой оболочкой. Удачный ход в сражении? Нет. Красиво? Возможно. Глупо? Безусловно.

Я не ответила. Не было слов. Только слабость, заполняющая каждую клетку, и остаточное свечение щелей на сетчатке.

— Встать сможешь? — спросил он уже другим тоном — деловым, лишённым предыдущих оттенков.

— Нет, — честно призналась я шёпотом.

Он кивнул, как будто так и знал. Потом, не говоря ни слова, легко поднял меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно ухватилась за его рубашку, но бороться не было ни сил, ни смысла. Он нёс меня, как ребёнка, без особых усилий, его шаги были твёрдыми и уверенными.

— Что… что ты делаешь? — пробормотала я, уткнувшись лицом в прохладную ткань.

— Несу тебя туда, где ты сможешь отдохнуть и восстановиться, — ответил он, не сбавляя шага. — Без сил ты мне не нужна. Ни как ключ, ни как ученица, ни даже как… жена. Так что теперь твоя единственная задача — перестать быть выжатым лимоном.

Он нёс меня по коридорам, мимо сокровищницы, мимо гостиной, обратно в спальню. Я не сопротивлялась. Стыд, злость, гордость — всё это утонуло в океане изнеможения. Оставалось только странное, почти сонное ощущение безопасности в его руках. Опасной, двусмысленной, но безопасности.

Он уложил меня на кровать, снял мои кроссовки, накрыл лёгким покрывалом. Зовут, проследившая за нами, устроилась на подушке рядом, её свет стал чуть теплее, успокаивающим.

— Спи, — сказал он у кровати, и его голос снова был лишён эмоций. — Следующий урок будет, когда ты будешь готова. И он будет не про количество, а про контроль. Потому что смелость — это хорошо. Но выживает не самый смелый, а самый умный. Запомни это.

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге задержался.

— И, Эмма? — он бросил последний взгляд через плечо. — Инвентаризация действительно впечатляет. Жаль, что ты не смогла оценить её стоя.

Дверь закрылась. Я осталась одна в полумраке, с телом, будто налитым свинцом, и с головой, полной золотых трещин, которые я нашла в его идеальном, запечатанном мире. Он был прав. Это было глупо. Безрассудно. И, чёрт возьми, эффектно. И прежде чем сон окончательно накрыл меня, последней мыслью было: «Ладно, мужлан. Следующий раунд — про контроль. Посмотрим, кто кого научит уму-разуму».

Я проваливалась куда-то тёплое и тёмное, где не было ни чертогов, ни щелей, ни его золотых глаз. Только покой. Глубокий, тяжёлый, заслуженный.

И тут голос прорезал эту благословенную тишину, как ножом.

— Эмма. Ужин.

Я издала нечленораздельное, протестующее мычание и зарылась лицом глубже в свою подушку, которая пахла… им. Чёрт.

— Ммм, не мешай мне спать, Самаэль, — пробормотала я, даже не открывая глаз. Каждое слово давалось с трудом.

В ответ раздался тяжёлый, театральный вздох прямо где-то над моим ухом.

— Чувствую себя нянькой, — произнёс он с оттенком брезгливого недоумения.

Это задело даже сквозь сонную завесу.

— Вот и иди отсюда, — прошипела я, пытаясь отгородиться от него и его ужинов.

— С весьма наглым ребёнком, — добавил он, и в его голосе теперь явственно читалась та самая, знакомая смесь раздражения и интереса.

Я, наконец, с трудом приоткрыла один глаз. Он сидел на краю кровати, скрестив руки, и смотрел на меня с выражением, которое можно было бы назвать терпеливым, если бы не холодная усмешка в уголках губ.

— Сам наглый, — огрызнулась я, голос хриплый от сна. — А мне удобно. Спать.

Он покачал головой, и тень улыбки стала шире.

— Конечно, тебе удобно, — произнёс он медленно, растягивая слова, как будто разгадывая загадку. — Ты на мне лежишь.

Что?

Мозг, заторможенный сном и усталостью, с трудом обработал эту информацию. Я лежала на боку, отвернувшись к стене, но… но ощущения. Тепло под щекой. Не подушка. Более твёрдая, но не менее… живая поверхность. Ритмичное, медленное движение где-то подо мной. Дыхание.

Я резко, как ошпаренная, откатилась в сторону, на свободную часть кровати, и села, широко раскрыв глаза. Да. Я действительно спала, уткнувшись лицом… не в подушку. В его ногу. Он сидел, откинувшись на спинку кровати, а я, во сне, видимо, нашла самый «удобный» вариант и пристроилась.

Щёки мгновенно запылали, смешивая стыд с дикой яростью.

— Ты… ты подсунул! — обвинила я, не находя других слов.

— Подсунул? — он приподнял бровь с неподдельным изумлением. — Я сидел здесь, пытаясь разбудить свою упрямую жену к ужину. А она, в лучших традициях кошки, нашла самое тёплое место и прилипла. Я что, должен был отпихивать тебя ногой?

Он говорил это с такой спокойной, неоспоримой логикой, что мне хотелось заорать. Или исчезнуть. Или и то, и другое одновременно.

— Почему ты вообще здесь сидел?! — выкрикнула я вместо ответа.

— Наблюдал, — пожал он плечами. — Интересно, сколько ты сможешь проспать после такого перерасхода сил. И… следил, чтобы ты не начала непроизвольно телепортироваться во сне. Такое бывает с необученными Ходячими на пике истощения. Могло кончиться тем, что ты застрянешь где-нибудь между измерением, и мне пришлось бы тебя выковыривать. Лишняя работа.

Он встал, разглаживая складки на брюках там, где я на нём лежала.

— Так что, — заключил он, глядя на меня сверху вниз, — либо ты встаёшь и идёшь ужинать, как цивилизованное существо. Либо я приношу ужин сюда, и мы продолжаем этот увлекательный опыт по выхаживанию измождённой волшебницы. Выбирай, жена. Но имей в виду, Глок уже ворчит. А его ворчание материализуется в виде мелкой, липкой, и очень вонючей сажи.

Сказав это, он развернулся и вышел, оставив меня сидеть на кровати с горящими ушами, с остатками сна в голове и с единственной ясной мыслью: «Ненавижу. Ненавижу его, этот замок, эти щели и особенно — тот факт, что моё тело предательски нашло его самым удобным местом для сна».

С трудом поднявшись, я побрела в ванную умыться. В отражении в зеркале смотрело измождённое, помятое лицо с ярко-красными пятнами на щеках. Я плеснула на него холодной водой.

«Контроль, — вспомнила я его слова. — Следующий урок — про контроль».

Похоже, начинать нужно было с контроля над собственным сном. И над выбором подушки.

Я быстро ополоснулась под душем, смывая с себя липкую усталость и запах магического перенапряжения. Вода была освежающе холодной, и я позволила себе пару лишних минут, просто стоя под струями, пытаясь собрать мысли в кучу. Тренировка в Отражающем зале вымотала меня настолько, что даже простые движения давались с трудом.

Вытеревшись большим, пушистым полотенцем (их, к счастью, здесь было в избытке, и они пахли чем-то свежим, как морозный воздух), я с сожалением посмотрела на кучу сброшенной на пол одежды. Лосины и туника были мокрыми от пота и казались мне сейчас отвратительными. Надевать это обратно не было никакого желания.

И тут до меня дошло. Я резко выдохнула, опустившись на скамейку в центре ванной. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я не взяла с собой сменную одежду. В спешке, в ярости, в отчаянии, когда собиралась утром, я даже не подумала об этом. А теперь была заперта в ванной с выбором: либо натянуть обратно пропахшую потом форму, либо… выйти к нему в полотенце.

Вариант с полотенцем казался безумием. После утренней сцены с его наготой и моего позорного сна на его ноге, демонстрировать ему свою уязвимость в ещё большей степени было сродни самоубийству. Но мысль о влажной, неприятной ткани на коже вызывала тошноту.

Я сидела, сжав полотенце покрепче, и думала. Гардеробная была прямо через спальню. Если он сейчас на кухне с Глоком, у меня есть шанс. Быстро выскочить, пробежать несколько метров, схватить первое, что попадётся под руку из стопки подготовленной для меня одежды, и скрыться обратно.

Решено. Рискну. Выбора то нет.

Я приоткрыла дверь ванной на сантиметр и прислушалась. В спальне царила тишина. Ни шагов, ни звука клавиатуры, ни этого давящего ощущения его присутствия. Только тихое потрескивание жаровен.

«Сейчас или никогда», — прошептала я сама себе.

Обернув полотенце потуже вокруг тела и закрепив его, я сделала глубокий вдох и, как метеор, выскочила из ванной. Босые ноги шлёпали по холодному камню, пока я неслась через огромную спальню к двери гардеробной. Воздух обдувал мокрую кожу, вызывая мурашки. Я молилась, чтобы он не вошёл в этот самый момент.

Моя рука уже тянулась к ручке массивной двери гардеробной, когда позади меня раздался спокойный, бархатный голос:

— Одежду забыла?

Я замерла, как вкопанная. Рука так и осталась в воздухе в сантиметре от дерева. Всё внутри похолодело. Медленно, очень медленно, я обернулась.

Он стоял у своего рабочего стола, прислонившись к нему бедром. В руках он держал один из тех древних свитков, но не читал его. Он смотрел на меня. Его золотые глаза, казалось, видели не только моё застывшее в панике тело, обёрнутое в белое полотенце, но и каждый трепещущий нерв под кожей.

Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Я была как дичь, пойманная на месте преступления.

— Я… — мой голос сорвался. — Мне нужно было переодеться.

— Вижу, — он отложил свиток и сделал пару неторопливых шагов в мою сторону. Его взгляд, медленный и оценивающий, скользнул от моих мокрых волос, собранных в небрежный хвост, по обнажённым плечам, к краю полотенца на груди и дальше — к босым ногам. — И решила устроить спринтерский забег по моим покоям. В таком… минималистичном облачении. Смело.

Это был не комплимент. Это была констатация факта, окрашенная лёгкой, ядовитой усмешкой.

— Не смотри! — выпалила я, инстинктивно прикрываясь руками, хотя это было бесполезно.

— А куда мне смотреть? — он мягко парировал, останавливаясь в паре метров от меня. — Ты в центре комнаты. Я здесь. Ты привлекаешь внимание. Это базовый закон восприятия.

— Я просто хотела взять одежду! — мои слова прозвучали почти как визг. — Если бы ты не подкрадывался как кот…

— Я не подкрадывался. Я работал. А ты, судя по всему, решила, что я на кухне, и попыталась проскочить. Неудачно. — Он скрестил руки на груди. — Но раз уж ты здесь, и уже так… подготовлена к переодеванию, — он кивнул в сторону гардеробной, — то почему бы не завершить начатое? Дверь открыта.

Он сделал широкий, гостеприимный жест в сторону гардеробной. Это был театр. Унизительный, изощрённый театр.

Вся кровь отхлынула от лица, потом снова прилила, оставив ощущение жара.

— Уйди, — прошипела я. — Выйди из комнаты. На пять минут.

— Опять? — он приподнял бровь. — Мы уже проходили это утром. Ты требуешь уважения к личному пространству, будучи при этом гостьей, которая устраивает забеги в полотенце по дому хозяина. Не логично.

Мы стояли друг против друга в тяжёлом молчании. Я — мокрая, дрожащая от холода и ярости, прижавшаяся спиной к двери. Он — спокойный, невозмутимый, наслаждающийся моментом.

Наконец, он вздохнул, как будто уступая капризу ребёнка.

— Хорошо. Поскольку ты сегодня и так перенапряглась, сделаю исключение. — Он повернулся и направился к выходу из спальни. На пороге обернулся. — Но имей в виду, Эмма. Рано или поздно тебе придётся привыкнуть к тому, что здесь нет дверей, которые я не могу открыть. И нет пространства, куда я не могу войти. Это мой дом. И ты в нём — моя жена, а не соседка по коммуналке, которой нужно приватное время в ванной. Осознай это. И одевайся быстрее, ужин ждёт.

И он вышел, на этот раз закрыв дверь с лёгким, но ощутимым щелчком.

Я резко толкнула дверь гардеробной, и она распахнулась беззвучно. Я почти не смотрела по сторонам — не до того было. Рука сама потянулась к знакомому, к тому, что было похоже на «моё» в этом море чужой роскоши. Я схватила мягкие, тёмные лосины и большую, просторную рубашку из тонкого хлопка — одну из тех, что напоминала мне старые, любимые вещи из дома. Не изысканные туники или шёлковые блузы, которые он, видимо, считал подходящими для «жены архидемона». Что-то простое. Привычное. Моё.

Я быстро натянула лосины на ещё влажные от душа ноги, торопясь, будто за мной гнались. Рубашка пахла чем-то чистым, чужим, но ткань была приятной. Я набросила её на себя, не застёгивая, поверх простого топа, который нашла тут же, и выдохнула. Гораздо лучше. Не броня, конечно, но хотя бы не полотенце.

Когда я вышла обратно в спальню, он уже ждал. Не у двери, а возле низкого столика у камина, куда, видимо, уже успели принести ужин. Два покрытых крышками блюда, хрустальный графин с чем-то тёмным, пара бокалов. Он стоял, глядя на пламя, его профиль казался высеченным из камня в колеблющемся свете.

Услышав мои шаги, он повернул голову. Его взгляд скользнул по мне, по моей «привычной» одежде, но ничего не выразил. Ни одобрения, ни насмешки.

— Будешь есть холодным? — спросил он просто, как будто не было ни душа, ни полотенца, ни всей этой мучительной сцены.

Я кивнула, не находя слов, и подошла, сев на противоположный от него край дивана. Он сел напротив, снял крышки с блюд. Пахло чем-то пряным, с дымком — запечённое мясо с овощами, на которые я бы не взглянула в обычной жизни, но сейчас от которых у меня свело желудок голодной судорогой. Мы ели молча первые несколько минут. Я избегала его взгляда, сосредоточившись на еде, которая была невероятно вкусной, что ещё больше злило. Даже его повар был гениален.

— Завтра, — начал он наконец, отпивая из бокала, — урок будет другим. Меньше экстенсивности, больше контроля. Ты доказала, что можешь найти щель. Теперь нужно научиться чувствовать её не как яркую вспышку, а как… тихое дыхание. И управлять этой связью. Не просто подсвечивать, а приоткрывать на микрон. И закрывать.

Я подняла на него глаза.

— Приоткрывать? Но ты же сказал…

— В пределах этой комнаты, — он перебил меня. — В Отражающем зале. Это будет имитация. Но необходимая. Ключ, который только указывает на замки, бесполезен. Он должен уметь в них входить. Пусть даже дверь при этом останется на цепи.

Он говорил о моей силе так, как инженер говорит о сложном механизме. Без страха, без восхищения. С холодным, прагматичным интересом.

— А если я… не смогу закрыть? — осторожно спросила я.

— Сможешь, — ответил он с такой уверенностью, что не оставалось сомнений. — Потому что я не позволю тебе не справиться. И потому что, — он отложил вилку и посмотрел на меня прямо, — твоя сила — часть тебя. Как рука. Ты же не боишься, что не сможешь разжать кулак?

— Рука не открывает порталы в другие миры, — мрачно заметила я.

— Зато может ударить, — парировал он с лёгкой усмешкой. — Или погладить. Всё дело в контроле. И в понимании последствий, чему тебе и предстоит научиться.

Он допил свой бокал и встал.

— Отдыхай. И, Эмма, — он задержался, глядя на мою почти пустую тарелку, — одежда… подходит. Не пытайся одеваться здесь как на поминках. Это всё-таки дом.

И он ушёл, оставив меня допивать сок и размышлять над его словами. «Приоткрывать на микрон». Это звучало и страшно, и заманчиво. И пусть это была всего лишь тренировка в контролируемой среде, это был шаг вперёд. От пассивного указания — к действию. Ключ начинал поворачиваться в замке.

Нужно гулять. Не как беглая пленница, а как исследователь. Пусть ограниченный, но всё же. Он сказал, что все порталы запечатаны. Но он не сказал, что мне запрещено ходить. Не после того, как мы «договорились» о моих ночных променадах. И уж тем более не после того, как я выложилась в его тренировочном зале.

Может, найду какие-нибудь ещё лестницы. Или новые залы. Или просто… пойму планировку этого бесконечного каменного лабиринта. Интересно же.

Я встала, поправила рубашку. Зовет, дремавшая на спинке дивана, встрепенулась и тут же устроилась у меня на плече, её свет стал чуть ярче, будто в предвкушении приключения.

— Пойдём, — прошептала я ей. — Посмотрим, что ещё скрывает наш гостеприимный хозяин.

На этот раз я выбрала не тот коридор, что вёл к Отражающему залу или сокровищнице, а другой, который я раньше лишь мельком замечала — узкий, уходящий вниз под углом, с потолком пониже.

В коридоре не было дверей — только гладкие, тёмные стены, по которым скользил призрачный свет малиновых огоньков. Он просто вёл куда-то вниз, постепенно сужаясь, пока не упирался в начало лестницы. Лестница была узкой, вырубленной прямо в скале, без перил, и уходила в непроглядную темноту. Оттуда тянуло сырым, холодным воздухом и запахом… старого камня.

Я остановилась на краю. Сердце забилось чуть чаще. Это было явно не часть «гостевых» или жилых покоев. Это выглядело как служебный ход. Или как путь в подземелье. Зовет на моём плече встревоженно зазвенела, её свет замерцал, выхватывая из мрака первые, исчезающие внизу ступени.

«Ну что ж, — подумала я, пытаясь заглушить внутренний голос, кричавший о том, что это плохая идея. — Раз уж начала исследовать — исследуй до конца. Пойдём».

Я сделала первый шаг. Потом второй. Камень под ногами был шершавым, неровным, в отличие от отполированных полов верхних этажей. Спуск казался бесконечным. Темнота сгущалась с каждым витком лестницы, и только свет Зовут создавал вокруг меня небольшой, дрожащий пузырь видимости. Я считала ступени, чтобы не сойти с ума, но сбилась после трёхсот.

Наконец, лестница закончилась. Я оказалась в низком, сводчатом тоннеле. Воздух здесь был ледяным и влажным, пахло плесенью и… тишиной. Не просто отсутствием звука, а глухой, давящей тишиной, которая, казалось, впитывала в себя даже звук моего собственного дыхания. Первое , что увидела - пустые клетки. Я сглотнула и пошла дальше.

Завернула за угол тоннеля, всё ещё под впечатлением от пустых, мрачных клеток, и мир вокруг меня перевернулся. Тоннель здесь обрывался, упираясь в колоссальный, круглый зал, потолок которого терялся в вышине. И посреди этого зала, на цепи толщиной в моё бедро, прикованной к гигантскому кольцу, вбитому прямо в скальный пол, лежал ОН.

Цербер.

Но не мифический страж, а его живое, дышащее воплощение. Он был огромен. Каждая из трёх голов размером с легковую машину. Его спина, покрытая короткой, стальной щетиной, возвышалась на добрых три метра, даже когда он лежал, свернувшись. Лапы, каждая размером со стол, были перекинуты одна через другую. От него исходило не просто присутствие — это была физическая тяжесть, давившая на воздух, на свет, на саму мысль. И тишина здесь была не пустой, а насыщенной — низким, едва слышным гулом, похожим на отдалённое землетрясение или на дыхание самой планеты.

Я застыла, вжавшись в проход, чувствуя себя букашкой у ног титана. Зовет не просто замолчала — она, казалось, втянула весь свой свет внутрь, превратившись в холодный, тёмный камень на моём плече.

Одна из голов — правая — медленно приподнялась. Движение было плавным, гигантским, как подъём башни. Глаз, размером с обеденную тарелку, открылся. Радужка была не огненной, а цвета расплавленного золота и тёмной лавы. Он уставился на меня. Взгляд был не злым. Он был… абсолютным. Безразличным, как взгляд горы на ползущего по склону муравья.

Потом поднялась центральная голова. Потом левая. Теперь все три пары этих бездонных глаз были прикованы ко мне. Воздух затрепетал от глубокого, рокочущего вдоха, который потянул за собой мои волосы и одежду. Они не рычали. Они просто смотрели. И в этом молчаливом наблюдении трёх гигантских голов было больше ужаса, чем в любом рёве.

Я не могла пошевелиться. Не могла дышать. Инстинкт кричал «беги!», но ноги были ватными, пригвождёнными к месту страхом древним, как сама земля.

Центральная голова чуть склонилась, приближаясь. Её морда, покрытая шрамами и потёртой бронёй, оказалась в метре от меня. Я видела каждую пору на её коже, каждый зазубренный шрам. От неё пахло камнем, нагретым в глубинах земли, и чем-то невыразимо старым. Она обнюхала воздух. Горячий, влажный выдох обжёг мне лицо. Потом она медленно, очень медленно, отвела голову назад, всё так же не сводя с меня глаз. Казалось, она что-то обдумывает. Или вспоминает.

Внезапно, левая голова издала короткий, низкий звук — не лай, а нечто среднее между ворчанием и вздохом. Звук отозвался гулким эхом по залу.

И тогда, к моему невероятному изумлению, центральная голова… легонько толкнула меня в плечо. Не чтобы укусить или сбить с ног. А так, как огромная собака тычется носом в руку, желая ласки. Сила этого «лёгкого» толчка отбросила меня на шаг назад, и я едва удержалась на ногах.

— Т-ты… — я прошептала, и голос мой прозвучал жалким писком в этой каменной гробнице.

— Он знает, кто ты.

Голос Самаэля прозвучал сзади, спокойно и тихо, но я вздрогнула так, будто он крикнул. Я обернулась. Он стоял в проходе, из которого я пришла, наблюдая за сценой. На его лице не было ни гнева, ни тревоги. Было то же самое отстранённое внимание, с каким он смотрел на меня в Отражающем зале.

— Знает? — переспросила я, не в силах отвести взгляд от трёх пар гигантских глаз.

— Чует, — уточнил Самаэль. — Твою связь со мной. Твою природу Ходячей. Для него ты не добыча и не враг. Ты… часть пейзажа. Новая, странная, но часть. И он решил, что ты заслуживаешь приветствия.

Цербер, как будто подтверждая его слова, снова издал тот низкий, ворчащий звук, и все три головы синхронно опустились обратно на лапы. Их глаза продолжали смотреть на меня, но теперь в них читалось скорее любопытство, чем безразличие. Он свернулся ещё уютнее, и его гигантское тело затрепетало от глубокого, довольного вздоха. Казалось, я прошла какой-то древний, звериный тест.

— Он… охраняет что-то? — спросила я, всё ещё не веря, что стою так близко к живому мифу и не разорвана в клочья.

— Когда-то охранял врата, — ответил Самаэль. — Теперь врата давно перенесены, а он… остался. Привык. Цепь — формальность. Он мог бы разорвать её одним движением, если бы захотел. — Он сделал паузу. — Здесь, в самой глубине, ему спокойно. И он соскучился по новым лицам. Даже по таким маленьким и нервным.

Я посмотрела на гигантского зверя, который теперь напоминал скорее огромную, уставшую собаку, чем легендарного стража. На цепь, которая выглядела игрушечной на фоне его мощи. На Самаэля, который стоял здесь, в логове своего питомца, как в своей гостиной.

Это было слишком. Слишком огромно, слишком странно, слишком… несовместимо с образом адского мучителя, который складывался у меня в голове.

— Я… я пойду, — выдохнула я, отступая к проходу.

— Разумно, — кивнул Самаэль. — Даже Церберу нужно иногда спать. А тебе — осмыслить, что помимо щелей в реальности и коллекции диковинок, в моих владениях водятся ещё и домашние животные. Только немного крупнее обычных.

Я почти побежала обратно по тоннелю, не оглядываясь. Но в ушах ещё долго стоял тот низкий, ворчащий звук и ощущение гигантского, тёплого носа, толкнувшего меня в плечо.

Ад оказался не только местом ужаса. Он оказался местом, где живут усталые легенды. И это открытие пугало куда больше. Я уже почти добралась до лестницы, ведущей наверх, всё ещё чувствуя на плече призрачное давление от «приветственного» толчка Цербера. Адреналин начал отступать, сменяясь странной, нервной икотой. Это была не истерика, а что-то вроде смеси шока и абсурдного веселья. Я только что потрогала (точнее, меня потрогало) мифическое чудовище. И оно, кажется, одобрило моё присутствие.

— Ну что, экскурсия удалась? — спросил Самаэль, и в его голосе прозвучала знакомая, бархатная усмешка.. — Оценила архитектуру подземелий? Понравилась местная фауна?

Я остановилась, пытаясь собрать лицо в какую-то подобие безразличия и обернулась

— Фауна впечатляет размерами, — парировала я, поднимая подбородок. — Хотя дресс-код у неё хромает. Совсем не пахнет серой и угрозами, если честно. Разочарована.

Он рассмеялся — коротко, тихо, но искренне.

— А ты что хотела? Пламенеющую пасть и льющуюся ядом слюну? Он слишком стар для таких театральностей. Предпочитает более… сдержанный стиль. Как и его хозяин.

— О, я заметила, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как возвращается дерзость на волне пост-адреналинового подъёма. — Вы двое отлично подходите друг другу. Оба любите производить впечатление тихим, давящим присутствием. Только у него это выходит масштабнее. У него три головы для этого.

— Зато у меня, — он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до неприличной, — всего одна. Но, как ты могла заметить, вполне способна сконцентрироваться на самом важном.

Его золотые глаза приковались к моему лицу, и в них снова заиграл тот опасный, игривый огонёк. От его близости по коже побежали мурашки.

— Например? — не удержалась я, хотя голос дал небольшую трещину.

— Например, на том, как любопытная жена суёт свой очаровательный носик куда не следует, — он мягко провёл кончиком пальца по контуру моего носа, едва касаясь кожи. Я вздрогнула, но не отпрянула. — Сначала — в мои рабочие файлы. Потом — в коллекцию. Теперь — в подземные узилища. Скоро, я чувствую, ты докопаешься до планов отопления Чертогов или начнёшь инспектировать запасы проклятого вина в погребах.

— А что, плохое вино? — поинтересовалась я, пытаясь сохранить тон лёгкой перепалки, хотя сердце застучало чаще. — Может, мне и правда стоит проверить. А то живёшь у демона, а качество напитков неизвестно. Не порядок.

— Ужасное, — с серьёзным видом согласился он. — Выдержка всего пару столетий. Совсем молодое. Но для тебя, пожалуй, сделаю исключение и откупорю что-нибудь постарше. Если, конечно, ты пообещаешь не пытаться с его помощью выжечь мне ковёр в гостиной в отместку за «нарушение личного пространства».

— Обещание — слишком сильное слово, — я сделала вид, что задумалась. — Давай договоримся: я попробую не жечь ковёр

специально

. Случайности не в счёт.

Он снова рассмеялся, и в этот раз смех был теплее.

— Справедливо. Но тогда и я оговорю своё условие: если ты и дальше будешь исследовать мои владения с таким рвением, мне придётся тебя сопровождать. Ради твоей же безопасности. И ради сохранности моего интерьера. Представляю, что будет, если ты наткнёшься на библиотеку запретных текстов или на комнату с разборками между младшими демонами. Ты же, недолго думая, полезешь их разнимать с криком «Ай, больно будет!».

— А что, плохая идея? — я притворно-невинно приподняла бровь.

— Катастрофическая. Но, боги, я бы заплатил, чтобы это увидеть, — он покачал головой, и в его взгляде промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее нежность. Опасную, демоническую, но нежность. — Ты — самый хаотичный фактор, появившийся в моей упорядоченной вечности за последние тысячелетия. И, черт возьми, иногда это даже забавно.

— «Иногда»? — я фыркнула. — Я думала, «постоянно».

— Постоянно — утомительно, — поправил он, но улыбка не сошла с его губ. — А иногда — освежает. Как ледяной душ. Неприятно, бодряще, но потом понимаешь, что не прочь повторить.

Мы стояли так, в узком каменном коридоре, почти касаясь друг друга, и напряжение между нами было уже не только от страха или власти. Оно было острым, игривым, почти… флиртующим. И это было так же опасно, как и всё остальное здесь.

— Ну что, — он отступил на шаг, разрывая момент, но его взгляд по-прежнему держал меня. — Продолжим тур? Или ты на сегодня насытилась зрелищами и предпочтёшь вернуться к менее экзотическим развлечениям? Вроде попыток снова заснуть на моей ноге.

Щёки мои вспыхнули.

— Это был несчастный случай!

— Конечно, конечно, — он кивнул с преувеличенным пониманием. — Случайное притяжение к самому тёплому объекту в радиусе метра. Чистая физика. Никакого скрытого символизма.

Он развернулся и пошёл вперёд, явно ожидая, что я последую. И я, проклиная своё любопытство, свою глупость и эту странную, тянущую нить между нами, пошла за ним.

— Куда теперь? — спросила я, догоняя его.

— Покажу тебе, где хранится то самое отвратительно молодое вино, — бросил он через плечо. — На случай, если твой исследовательский зуд снова начнёт тебя донимать. И там, кстати, есть один довольно забавный призрак смотрителя. Любит рассказывать скучные истории о виноградниках седьмого круга. Думаю, вы поладите. У тебя явно талант находить… уникальных собеседников.

Я не могла сдержать улыбку. Чёрт его побери. Он был невыносим. И отчаянно интересен. И эта прогулка по его личному аду внезапно стала самой захватывающей и странной вещью, что случалась со мной за последние… ну, за всю жизнь.

«Самый хаотичный фактор», — эхом отозвалось в голове. Что ж, пусть так. Если уж я застряла здесь, буду устраивать ему ад в аду. Весёлый, ироничный и совершенно непредсказуемый.

Алкоголь — вот самое то, что нужно в аду с мужем-демоном. Немного разрядит обстановку. Или, наоборот, накалит. В любом случае, интереснее, чем пялиться в каменные стены.

— А ноутбук дашь? — спросила я, догнав его шаг.

Он бросил на меня искоса оценивающий взгляд.

— Зачем?

— Ну, знаешь, — я развела руками, изображая невинность. — Сериалы, вино… классический вечер девушки, застрявшей в нежелательном браке. Только вместо кота — сильф, а вместо соседей с верхнего этажа — трёхголовый пёс где-то в подвале.

Он хмыкнул, но в звуке явно читалось развлечение.

— Так по-человечески, — заметил он, и в его голосе прозвучала та самая, лёгкая усмешка, которая одновременно и злила, и заставляла внутренне улыбнуться. — Устраиваешь себе зону комфорта в эпицентре хаоса. Мило.

— Ну а что мне ещё делать? — пожала я плечами, уже чувствуя, как возвращается привычная дерзость. — Вышивать крестиком? Изучать демонологию по твоим свиткам? Мне нужен хотя бы иллюзорный кусочек нормальной жизни. А то я тут совсем одичаю.

Мы свернули в новый коридор, освещённый не малиновым, а мягким, золотистым светом, исходящим от вьющихся по стенам светящихся мхов.

— Правильно, — согласился он, и его тон стал ехидным, почти сладким. — Не супружеские же обязанности выполнять. Надо же как-то убить время.

От этой фразы меня будто окатило кипятком. Я резко остановилась.

— Это было низко, — сказала я, но голос не дрогнул.

— Правда редко бывает высокой, — парировал он, обернувшись. Его глаза блестели в золотистом свете. — Ты сама выстраиваешь баррикады, жена. Ноутбук, сериалы, вино… всё, чтобы не смотреть на то, что прямо перед тобой. И на то, что связывает нас сильнее, чем любая человеческая условность.

— Эта «связь» — проклятие, навязанное мне! — выпалила я, делая шаг навстречу. — Я не просила этого! Я не хочу этих… «обязанностей»!

— А я разве говорил об обязанностях? — он мягко парировал, и его губы тронула та самая, опасная, задумчивая улыбка. — Я говорю о возможностях. Которые ты упорно игнорируешь, прячась за экраном ноутбука и бутылкой вина. Как ребёнок, который закрывает глаза и думает, что его не видят.

Мы стояли лицом к лицу в тихом, золотом коридоре. Воздух снова стал густым, но на этот раз не от магии, а от этого невыносимого, тянущего напряжения между нами.

— Может, мне просто не нравится то, что я вижу, когда открываю глаза? — бросила я ему в лицо.

— А ты уверена, что видишь всё? — он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось моего лба. — Или ты видишь только то, что ожидаешь увидеть? Демона. Тюремщика. Похитителя. И совершенно отказываешься разглядеть что-либо ещё.

Он выпрямился, и его выражение снова стало непроницаемым.

— Ноутбук получишь. И вино. И даже доступ к какой-нибудь человеческой стриминговой платформе, если так уж тебе нужно. — Он развернулся и снова пошёл вперёд. — Потому что я не тиран. Я прагматик. И если сериалы делают тебя менее колючей и более сговорчивой — почему бы и нет?

Я молча последовала за ним, чувствуя, как ярость бурлит у меня внутри, смешиваясь с обидой и… со странным, щемящим чувством, что он, как всегда, попал в самую точку. Я действительно строила баррикады. Из сарказма, из требований, из попыток воссоздать подобие старой жизни. Чтобы не смотреть в лицо этой новой, чудовищной реальности и той пугающей связи, что пульсировала между нами.

— И что же я должна разглядеть, по-твоему? — спросила я его спину, уже без прежней ярости, скорее с вызовом.

Он не обернулся.

— Это ты должна решить сама, Эмма. Я могу только показывать. Коллекции. Запертые подземелья. Спящих церберов. Свою работу. Даже свою… скуку. Остальное — твой выбор. Ты можешь продолжать смотреть сериалы. А можешь однажды решить, что реальность, даже такая, интереснее вымысла.

Он остановился перед массивной дубовой дверью с железными скобами.

— Мы пришли. Погреб. Решай: будешь выбирать вино для своего «вечера в одиночестве» или продолжишь экскурсию? Предупреждаю, призрак смотрителя действительно невыносимо зануден.

Я посмотрела на дверь, потом на его профиль. На его предложение, замаскированное под выбор. Всегда выбор. Всегда контроль. Но на этот раз… может, стоило посмотреть, что за дверью? Не только в погребе.

— Ладно, — сказала я, подходя ближе. — Покажи своего зануду-призрака. Но если он начнёт читать лекцию о кислотности почв, я требую компенсацию в виде самого старого и крепкого, что тут есть.

Уголок его рта дрогнул.

— Договорились, жена.

___________________________________________________________________________

Мы шли обратно по золотистому коридору, и я несла бутылку вина. Тишину нарушил лёгкий звон — как разбивающийся хрусталь. И из бокового прохода, окутанная серебристой дымкой, выплыла она.

Демоница. Высокая, смертельно красивая и излучающая такую волну самоуверенности и лёгкого презрения, что мне сразу стало понятно: это не обычный посетитель. Её взгляд, цвета мутного янтаря, скользнул по мне с тем же интересом, с каким рассматривают новую, не слишком удачную покупку, а затем устремился к Самаэлю, наполняясь искусственной, сладкой нежностью.

— Дорогой, — её голос был похож на звон тонких, ядовитых колокольчиков. — Я тут подумала… Ты, наверное, совсем измотан после всей этой суеты с новыми… обстоятельствами. — Она бросила ещё один быстрый, оценивающий взгляд в мою сторону. — Решила заглянуть. Проведать. Может, могу чем-то помочь? Старые привычки, знаешь ли, не забываются.

Она сделала шаг ближе, и её рука, с длинными, острыми ногтями цвета обсидиана, потянулась, будто собираясь поправить складку на его рубашке. Жест был интимным, полным давней, самоуверенной фамильярности. Она вела себя так, будто имела на это право.

У меня округлились глаза. Наглость этой… особы не знала границ. Она пришла сюда, в его дом, и вела себя как хозяйка. Я посмотрела на Самаэля.

Он стоял неподвижно, как статуя. Его лицо было каменной маской, но я видела. Видела, как у него на скуле напряглась тонкая, едва заметная мышца. Как его золотые глаза, обычно такие бездонные и холодные, сузились на долю миллиметра. И главное — я чувствовала. Чувствовала, как воздух вокруг него сгущается, тяжелеет, наполняясь невысказанной, леденящей яростью. Не вспышкой гнева, а медленным, глухим закипанием самой глубинной, древней злобы. Это было похоже на тишину перед извержением вулкана — давящую, насыщенную обещанием уничтожения.

Он даже не посмотрел на её протянутую руку. Его голос, когда он заговорил, был тихим, ровным и оттого в тысячу раз более страшным.

— Я полагал, наш последний разговор был достаточно ясным, — произнёс он, и каждое слово падало, как ледяная глыба. — Настолько ясным, что даже для тебя не должно было остаться непонимания.

Демоница замерла, её улыбка стала напряжённой, но она не отступила.

— О, он был ясен, — парировала она, и сладость в её голосе сменилась лёгкой, ядовитой иглой. — Но я подумала… ты мог остыть. Одуматься. Осознать разницу между… мимолётной новинкой и чем-то проверенным. Надёжным. — Её взгляд снова скользнул по мне, и теперь в нём читалась откровенная насмешка. — Особенно учитывая, как эта новинка выглядит. Она даже одеваться по-демонически не умеет. Прямо как какая-то… служанка.

Она явно пыталась задеть, спровоцировать меня или его. Я сжала бутылку вина так, что пальцы побелели, но промолчала. Это была его битва.

— Её внешний вид и её место — мои заботы, — отрезал Самаэль, и его голос приобрёл металлический оттенок. — И они тебя не касаются. Так же, как и твоё присутствие здесь. Ты нарушаешь прямой приказ и границы, которые я установил. В последний раз говорю: уйди. Сейчас.

Между ними пробежала молния невидимого противостояния. Воздух затрепетал. Демоница сжала кулаки, её прекрасное лицо исказила гримаса ярости и горькой обиды.

— Ты пожалеешь, — прошипела она, и её голос потерял всю сладость, став низким и зловещим. — Когда эта твоя «жена» сломается при первом же испытании. Когда она предаст тебя или просто умрёт, потому что она — хрупкая, глупая смертная, хоть и с весьма длинной жизнью! И тогда ты останешься один и я буду смеяться.

— Твои прогнозы меня не интересуют, — его слова перерезали пространство, как лезвие. — Но твоё следующее появление здесь — интересует. Если ты перешагнёшь этот порог снова без моего вызова, я восприму это как объявление войны и отреагирую соответствующе. Поняла?

Она смотрела на него, и в её глазах бушевала буря — ненависть, бессилие, страх. Наконец, она кивнула, коротко, резко.

— Поняла.

И растворилась. Не ушла — именно растворилась в своей серебристой дымке, которая ещё секунду висела в воздухе. В коридоре воцарилась тяжёлая тишина. Я выдохнула, не понимая, что чувствую: злость за себя, странное удовлетворение от того, как он её поставил на место, и холодный ужас от той силы, что только что висела в воздухе.

— Вот так вот, — наконец сказала я, и голос мой прозвучал хрипло. — Твои… поклонницы.

Он повернулся ко мне. На его лице не было ни смущения, ни злости. Только усталая, холодная решимость.

— Бывшие отвлечения, — поправил он сухо. — Которые забыли своё место. Больше она тебя не побеспокоит. — Он взял бутылку из моих ослабевших рук. — Пойдём. Наш вечер и так испорчен достаточно.

Я кивнула, безмолвно соглашаясь, и пошла за ним, но мои мысли бушевали, переваривая увиденное с лихорадочной скоростью.

Бывшая. Или не совсем бывшая. Это было очевидно. Та близость, с которой она потянулась к нему, этот сладкий, притворно-заботливый тон — всё кричало об истории. Длинной. Интимной. И, судя по её реакции, далеко не законченной с её стороны.

Он поставил её на место. Жёстко. Холодно. Без единого лишнего слова. Вид его ярости — не кричащей, а той, что клокотала под поверхностью, как расплавленный металл под тонкой коркой льда, — был одновременно пугающим и… отрезвляющим. Он не просто раздражён. Он воспринял её появление как прямую угрозу. Порядку? Его планам? Или… мне?

«Если ты перешагнёшь этот порог снова… я восприму это как объявление войны».

Он сказал это из-за меня? Чтобы защитить мои покой? Или чтобы защитить свою собственность от посягательств другой? В его тоне не было ничего личного, только холодная стратегия.

И самое главное — я видела её глаза в последний момент. Ненависть. Не просто обиду, а настоящую, глубинную ненависть, направленную не только на него, но и на меня. Я стала для неё символом её падения, её поражения. И такие существа, как она, наверняка не прощают.

Мы дошли до нашей — нашей! — спальни. Он поставил бутылку на стол у камина и развернулся ко мне.

— Будешь пить? — спросил он деловым тоном, как будто только что не выносил ультиматум демонице в коридоре.

— Да, — ответила я автоматически. Голова гудела. — Большой бокал.

Он налил, протянул мне. Я взяла, выпила большой глоток. Вино было густым, тёплым, с послевкусием тёмных ягод и дыма. Оно обожгло горло, но не принесло успокоения.

— Она… она опасна? — спросила я наконец, глядя на пламя в камине.

— Была, — поправил он, отпивая из своего бокала. Он не сел, стоял у камина, его профиль чётко вырисовывался на фоне огня. — Пока имела моё покровительство и доступ сюда. Теперь не имеет ни того, ни другого. Её сила — в интригах, в связях, в умении манипулировать. В открытом противостоянии она против меня — ничто.

— Но против меня — не ничто, — тихо сказала я.

Он повернул голову, его золотые глаза встретились с моими.

— Нет, — согласился он честно. — Не ничто. Но она не осмелится тронуть тебя напрямую. Потому что знает, что это будет её концом. Её месть, если она придёт, будет тоньше. Косвенной. И мы к ней готовы.

«Мы». Он сказал «мы». Это маленькое слово отозвалось во мне странным эхом. Он включил меня в свой расчёт, в свою оборону. Не как слабое звено, а как часть уравнения, которую нужно защищать.

— И что… что было между вами? — сорвалось у меня, прежде чем я успела подумать. Я тут же пожалела, но было поздно.

Он не рассердился. Вздохнул, поставил бокал.

— Между нами было то, что часто бывает между существами, которые существуют слишком долго, — сказал он, и в его голосе звучала не эмоция, а констатация факта. — Скука. Удобство. Временный союз против общих недругов. Ничего, что имело бы значение в контексте того, что связывает нас с тобой. — Он посмотрел на меня прямо. — Понимаешь разницу, Эмма? То было соглашением. Это — судьба. Или проклятие. Как хочешь. Но это — неизбежно. И не имеет обратной силы.

Он подошёл ближе.

— Она была эпизодом. Ты — сюжет. Не усложняй.

Я смотрела на него, на его спокойное, уверенное лицо, и понимала, что он говорит правду. По крайней мере, свою правду. Для него это было именно так. Но для той демоницы в коридоре… для неё этот «эпизод» был, видимо, всей её жизнью.

Я допила вино. Голова начала приятно кружиться, сглаживая острые углы страха и ревности, которых я даже не хотела себе признавать.

— Ладно, — сказала я, отставляя бокал. — Но если она снова появится и начнёт строить глазки, я вылью ей это вино на её идеальную причёску. Предупреждаю.

На его губах дрогнуло что-то, похожее на улыбку.

— Справедливо. Только выбери что-нибудь покрепче и подороже. Чтобы обида была глубже.

Он развернулся и направился к своему столу, снова погружаясь в работу, оставляя меня наедине с моими мыслями, с догорающим камином и с осознанием, что моя жизнь в аду только что приобрела новый, очень личный и очень опасный оттенок. Теперь у меня был не только муж-архидемон, но и его мстительная бывшая, которая явно не собиралась сдаваться.

Война, как он сказал. Похоже, она уже началась. И я, хоть и неохотно, была на передовой.

Я уселась на край огромной кровати, всё ещё пытаясь прийти в себя после встречи в коридоре, когда он встал и подошел ко мне. В руках у него был не его ультрабук, а другой ноутбук — чуть больше, с матовым чёрным корпусом. Он протянул его мне.

— Держи.

Я осторожно взяла его. Устройство было прохладным и довольно тяжёлым.

— Спасибо, — пробормотала я, ожидая подвоха.

Он стоял, скрестив руки, и смотрел на меня с тем же задумчивым, аналитическим выражением.

— Ты же не думала, что я тебе свой ноутбук дам, да? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, насмешливая нотка.

Я замерла, держа устройство, и почувствовала, как по щекам разливается краска. Признаться, в хаосе эмоций я об этом даже не задумалась. Я просто хотела отвлечься.

— Эмм, — выдавила я, что было не самым остроумным ответом.

— «Эмм», — повторил он, и уголок его рта дёрнулся. — Именно. Мой ноутбук — это портал к оперативным данным, контрактам, слежке и прочим… деликатным материалам. Доверять его жене, которая только вчера пыталась в нём покопаться, было бы верхом наивности.

Он указал на устройство у меня на коленях.

— Это — чистый, изолированный терминал. Он подключен к ограниченной сети, имеет доступ к нескольким человеческим развлекательным ресурсам. Я даже Netflix настроил, представляешь, к базовому интернет-поиску с серьёзными фильтрами и больше ни к чему. Ни к моим файлам, ни к внутренней сети Чертогов, ни к каким-либо порталам. Он не может даже отправить email без моего цифрового одобрения. Но для сериалов и чтения новостей о том, как в твоём мире всё по-прежнему плохо, — сгодится.

Я открыла крышку. Экран загорелся, показав минималистичный рабочий стол с парой ярлыков. Всё выглядело… обыденно. Слишком обыденно для ада.

— Ты настроил Netflix, — констатировала я без выражения.

— У меня есть подчинённый, который следит за человеческими трендами. Для дезинформации и вербовки. Он оказался фанатом сериалов. Решил, что это будет… жестом доброй воли.

Я посмотрела на него. На его непроницаемое лицо. Он думал обо всём. Контролировал каждый аспект. Даже моё развлечение было продумано, ограничено и подано как милость.

— Спасибо, — снова сказала я, на этот раз уже искренне, хоть и с горечью. — За жесты.

— Не за что, — он кивнул и направился к своему столу. — Наслаждайся. Только не пытайся взломать его, чтобы послать SOS Бабе Яге. Это закончится только тем, что ты останешься без сериалов. И, возможно, с дополнительным уроком по магической кибербезопасности. А это, поверь, скучнее, чем самый занудный призрак в моём погребе.

Он сел и снова погрузился в свитки, явно считая разговор исчерпанным.

Я уставилась на экран ноутбука. Значок Netflix манил меня обещанием забытья. Простой, человеческой глупости, где проблемы решались за час, а злодеи были картонными.

Ладно. Гулять так гулять.

Я устроилась поудобнее в центре огромной кровати, прислонившись к груде подушек. Зовет устроилась рядом, её ровное, прохладное сияние заменяло ночник. Включила ноутбук, и он зажужжал тихим, обычным звуком, таким непривычным здесь.

Прокрутила предложенные ресурсы. Да, Netflix был. С иронией выкрученный на полную демоном-фанатом сериалов. Я нашла своё старое, заброшенное ещё с прошлой жизни — «Сверхъественное». Идеально. Абсурд, юмор, монстры недели и два брата, которые вечно борются со злом. То, что нужно, чтобы не сойти с ума в реальности, которая превосходит любой сериал по уровню бреда. Я налила себе ещё бокал того древнего, тёмного вина. Оно было обманчиво лёгким, но после второго глотка по телу разлилась приятная, тёплая волна, сглаживая острые углы тревоги и ярости. Голова стала лёгкой, мысли — плавучими.

И вот я смотрю. На экране — очередной демон (какой-то низкорослый, с истерикой), братья Винчестеры что-то кричат, льётся кровь под дешёвым гримом. И внезапно, где-то в середине третьей серии меня осенило.

Это же дичайший абсурд.

Я сижу в спальне архидемона, князя преисподней, в его чертогах где-то между мирами. На мне одежда из его гардеробной, рядом спит дух погибшего мира, а в подвале дремлет трёхголовый Цербер. Мой «муж» сейчас сидит в десяти метрах от меня и, вероятно, решает судьбы тысяч душ или планирует очередное вторжение в измерение. А я… а я смотрю сериал про охотников за нечистью, где демоны — это ребята в контактных линзах, которые умирают от соли или латыни, произнесённой с плохим акцентом.

И самое смешное — там, в этой серии, среди прочих имён вымышленных демонов, мелькнуло знакомое. Конечно же. «Самаэль». Его использовали как имя для какого-то второстепенного антагониста, могущественного, но в итоге побеждённого.

Я фыркнула. Потом рассмеялась. Тихим, сдержанным, но искренним смехом, который вырвался наружу вместе с пузырьком винного веселья. Это было так нелепо. Мой смех, видимо, привлёк внимание. Я услышала, как скрипнуло кресло за его столом. Не оборачиваясь, почувствовала его приближение. Он остановился у кровати, смотря через моё плечо на экран.

На экране как раз «Самаэль» (телевизионный) произносил пафосную речь о конце света.

— Интересный выбор для просмотра, — произнёс настоящий Самаэль. Его голос был ровным, но я уловила в нём лёгкое, едва уловимое развлечение.

— Ностальгия, — ответила я, не отрывая взгляда от экрана, где «его» героя сейчас брызгали святой водой. — Напоминает о простых временах, когда я думала, что демоны выглядят так и их можно остановить, прочитав стишок из интернета.

Он молча наблюдал за сценой ещё минуту. Потом я услышала, как он тихо, но отчётливо фыркнул. Почти так же, как я минуту назад.

— Жалкая пародия, — заключил он. — Хотя костюм не лишён определённого… китчевого шарма. А вот идея, что мою сущность можно сдержать пентаграммой, нарисованной дешёвой краской из баллончика… это уже оскорбление.

Я обернулась и посмотрела на него. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на экран с выражением, в котором смешались презрение и какое-то странное, почти отеческое снисхождение к человеческим попыткам осмыслить неосмыслимое.

— Ну, знаешь, — сказала я, чувствуя, как вино развязывает язык. — Для них ты всего лишь сюжетный ход. Страшилка на ночь, а не муж, который придирается к выбору одежды и заставляет учиться открывать порталы вместо того, чтобы просто лежать на диване.

Он перевёл взгляд с экрана на меня. В его золотых глазах вспыхнула опасная искра.

— Я мог бы быть и страшилкой, — заметил он мягко. — Если бы ты того захотела. Но, кажется, тебе больше нравится версия, где я приношу ноутбуки и комментирую плохое телевидение.

Он сел на край кровати, всё ещё глядя на меня. Близость, усиленная вином и абсурдностью ситуации, стала почти осязаемой.

— Так что же, жена? — спросил он. — Кто я для тебя сейчас? Злой демон из сериала, которого вот-вот победят? Или просто надоедливый муж, который мешает тебе досмотреть серию?

Я отпила вина, чувствуя, как тепло разливается по всему телу и смешивается с его неотступным присутствием.

— Пока что, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — ты тот парень, который спойлерит мне развязку сезона, если не отойдёт и не даст посмотреть. А я, между прочим, ждала этот момент годами.

Он смотрел на меня секунду, потом его губы растянулись в медленной, настоящей улыбке. Не насмешливой. Чем-то похожей на ту, что была, когда он наблюдал за Цербером.

— Ладно, — он поднялся. — Не буду мешать культурному просвещению. Но предупреждаю, концовка того сезона, где они «побеждают» моего тёзку, разочарует даже тебя.

Он вернулся к своему столу, оставив меня со смесью вина, смеха и этого странного, щемящего чувства, что граница между абсурдом на экране и абсурдом моей реальности только что стала опасно тонкой.

— У меня дела. Вернусь поздно. Наслаждайся вечером, жена.

Сказав это, он вышел из спальни. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Я ждала, прислушиваясь к его шагам, пока они не затихли где-то далеко в коридорах.

Время.

Винная расслабленность и смех от сериала мгновенно испарились, сменившись острым, холодным любопытством. Вечер, подаренный мне, был не милостью. Это была возможность. И я знала, куда её направить. Я быстро отложила ноутбук в сторону, сбросила с себя уютное одеяло. Я натянула тёплый кардиган и бесшумно выскользнула из спальни.

Моя цель была не в подземельях с Цербером. Другая. Лестница, ведущая вниз, которую я мельком заметила ещё несколько дней назад, в укромном уголке за гостиной с камином. Она была не такой очевидной, как главная лестница, почти скрытой в тени за массивным гобеленом. Тогда я не решилась на неё свернуть. Сейчас — другое дело.

Я быстро прошла через знакомую гостиную. Камин уже потух, оставив после себя только тепло и запах дыма от сгоревших самоцветов. Отодвинула тяжёлый гобелен. Да, вот она. Узкая, крутая лестница из чёрного камня, уходила вниз в полную темноту. Оттуда не пахло ни плесенью, ни сыростью. Оттуда тянуло… чем-то другим. Металлом. Озоном. И едва уловимыми звуками.

Я сделала шаг. Потом другой. Сердце забилось где-то в горле. Зовет, следовавшая за мной, не светилась, будто инстинктивно чувствовала необходимость скрытности.

Чем ниже я спускалась, тем отчётливее становились звуки. Сначала — приглушённый гул, как от работающего механизма. Потом — металлический скрежет. И… стоны. Не крики отчаяния, а низкие, сдавленные стоны, полные такой боли и ужаса, что по спине побежали ледяные мурашки. Я сглотнула, но не остановилась. Рука инстинктивно потянулась к стене для опоры. Камень здесь был тёплым и слегка вибрировал.

Звуки, доносившиеся снизу, были уже не стонами, а сдавленными, хриплыми воплями, в которых не оставалось ничего, кроме чистой, животной агонии. Металлический лязг цепей, резкий, влажный звук удара, ещё один вопль, обрывающийся рыданием. Я сглотнула ком, вставший в горле. Ноги стали ватными, но я заставила себя двигаться вперёд, к источнику этого кошмара. Дверь в конце коридора была приоткрыта. Из щели лился багровый, неровный свет и вырывался тот самый запах — горячей крови, испражнений страха и озона сожжённой плоти.

Я прижалась к косяку и заглянула внутрь.

Ад.

Не метафорический. Самый что ни на есть буквальный.

Помещение походило на склеп, освещённый гудящими, кроваво-красными кристаллами, вмурованными в стены. В центре на коленях, прикованный к полу массивными цепями за запястья и лодыжки, стоял демон. Вернее, то, что от него осталось. Его первоначальный облик было не разобрать под слоями рваных ран, содранной кожи и чёрной, вязкой крови, которая ручьями стекала на камни, образуя липкие лужицы. Одно из его крыльев было вывернуто и сломано, торчало под неестественным углом.

Над ним, спиной ко мне, стоял Самаэль.

Но это был не муж в домашней одежде. Это был Архидемон. Владыка. Палач.

Он был без рубашки. Его спина, покрытая тонкими, почти невидимыми шрамами и сложными чёрными татуировками, напряглась под очередным усилием. Его руки — те самые, что небрежно протягивали мне чашку чая, — теперь были по локоть в крови. Но это была не просто кровь на коже. Его пальцы удлинились, превратившись в острые, изогнутые когти, с которых густо капало. В одной руке он сжимал короткую, шипованную плеть. Он дышал ровно, спокойно, будто выполнял тяжёлую, но привычную работу.

— Где? — его голос прозвучал низко, ровно, без злобы. Просто вопрос.

Прикованный демон что-то прохрипел, слова были неразборчивы, то ли мольба, то ли проклятие.

Самаэль взмахнул рукой. Движение было быстрым, как удар змеи. Не плетью. Своими когтями. Они вонзились в уже изуродованное плечо демона и рванули вниз. Раздался ужасающий звук рвущейся плоти и хруст ломающейся кости. Новый, нечеловеческий вопль разорвал воздух, заставив содрогнуться даже каменные стены. Я вжалась в дверной косяк, едва сдерживая рвотный позыв.

— Где спрятаны артефакты? — повторил Самаэль всё тем же ровным тоном, вытирая окровавленные когти о бедро своих чёрных штанов, оставляя на ткани тёмные полосы.

Я не могла дышать. Весь мир сузился до этой картины: освещённая багровым светом сцена пытки, запах смерти и этот… этот спокойный, методичный монстр в центре всего. Его суть. Его истинная природа, не прикрытая человеческим обликом или игрой в «мужа».

От ужаса и шока у меня вырвался звук — не крик, а короткий, сдавленный выдох.

Он замер. Мгновенно. Будто его кто-то выключил. Потом, медленно, очень медленно, он обернулся.

Его лицо… Боги. Его лицо. Оно было тем же. Идеальные черты, белые волосы, запятнанные брызгами чёрной крови. Но глаза. Золотые глаза, которые я видела то насмешливыми, то задумчивыми, то даже, в редкие моменты, почти человечными, сейчас были пусты. Холодны и пусты, как глубокий космос. В них не было ни гнева на помеху, ни злорадства, ни даже раздражения. Было лишь осознание факта. Факта моего присутствия в месте, где меня не должно было быть.

Он смотрел на меня через залитое кровью пространство. Воздух гудел от боли и страха.

— Чёрт, — произнёс он. Одно слово. Плоское, безжизненное, но в нём была тяжесть целой вечности, прожитой в таких комнатах, и досадливое понимание, что иллюзия, которую он, возможно, начал строить для меня, только что была разорвана в клочья вместе с плотью того демона. — Эмма. Ты не должна была это видеть.

Я не могла сдвинуться с места. Страх — не острый, пронзительный, а глубокий, леденящий, парализующий — влился в каждую клетку, приковал к каменному полу. Воздух в лёгких стал тяжёлым, как свинец, пропитанный запахом крови и боли.

Вот он. Самаэль.

Не тот, что с улыбкой говорил о плохих сериалах. Не тот, что с насмешкой комментировал мою одежду. Даже не тот, что с холодной яростью изгонял Александру.

Вот он. Настоящий. Архидемон. Князь. Хозяин этого места в самом прямом, ужасающем смысле. Его руки, только что разрывавшие плоть, всё ещё были орудиями пытки. Его спокойствие после содеянного было чудовищнее любой ярости.

И я. Я его жена.

Эта мысль пронеслась в оцепеневшем мозгу с ясностью, режущей, как его когти. Связь, печать, «истинная пара» — всё это были абстракции, слова, за которыми можно было прятаться, злиться, спорить. Но сейчас, глядя на него, стоящего среди крови и стонов, с его пустыми глазами, устремлёнными на меня, я поняла это на уровне инстинкта, глубже любых слов.

Я была связана с этим. С этим существом. Заключена в союз, благословлённый самой Вселенной, с тем, кто мог вот так, методично и без тени эмоций, вырывать душу или что её заменяло у демонов из другого существа. Я делила с ним не только кровать и завтрак. Я делила его суть. Или была привязана к ней, как якорь.

Он медленно опустил руку. Когти на его пальцах с мягким, влажным звуком втянулись обратно, оставив лишь окровавленные, но снова человеческие на вид пальцы. Он сделал шаг вперёд, отступая от своего жертвенного алтаря. Чёрная кровь капала с его пальцев на камни, оставляя тёмные следы.

— Эмма, — повторил он, и в его голосе появилась первая, едва уловимая трещина. Не эмоция. Скорее, осознание сложности ситуации. — Уйди отсюда. Сейчас.

Его слова не были угрозой. Они звучали как приказ, но в нём была и странная, извращённая забота. Он не хотел, чтобы я видела больше. Не потому что стыдился. Потому что знал, что моя человеческая психика может не выдержать. А сломанная жена ему была не нужна.

Но я не могла уйти. Ноги не слушались. Я стояла, вцепившись взглядом в его лицо, пытаясь найти в нём что-то знакомое, того «Самаэля», которого я начала понемногу узнавать. Но его лицо было каменной маской, с которой ещё не сошла тень только что совершённого насилия.

Он вздохнул, тихий, почти невесомый звук, и сделал ещё шаг ко мне, сокращая расстояние. За его спиной прикованный демон застонал, и Самаэль, даже не оборачиваясь, резким движением руки послал в его сторону сгусток чёрной энергии. Стон оборвался, сменившись полной, гробовой тишиной.

— Смотри на меня, — сказал он уже строже, и в его глазах вспыхнула искра привычной воли, пробиваясь сквозь пустоту. — Только на меня. Не смотри на то, что мной. Иди назад по коридору. Наверх.

Я кивнула, механически, не в силах вымолвить слово. Мой взгляд зацепился за его руку, которую он протянул, не чтобы коснуться, а как бы указывая направление. На ней, между пальцев, ещё была запёкшаяся кровь.

Он — мой муж.

Я — его жена.

И между нами лежала не просто брачное ложе. Между нами лежала эта комната. И этот запах. И это знание.

Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Отрывая взгляд от него, я развернулась и почти побежала по коридору, наверх, к свету гостиной, к призраку нормальности, оставив его одного в багровом свете с его кровавой работой и моим разрушенным представлением о том, с кем меня свела судьба. Я влетела в гостиную, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. В ушах ещё звенел тот последний, оборванный стон. В ноздрях стоял сладковато-металлический запах крови. Перед глазами — он. С когтями. С пустым взглядом. С окровавленными руками.

«На какой-то момент я забыла».

Мысль пробилась сквозь панику, холодная и ясная, как лезвие.

Я забыла. Забыла, что он не абстрактный демон из учебников по демонологии. Не «ванильный» демон из тех дурацких романов, где падший ангел мучается от любви к смертной и пьёт вино, грустя у камина. Он — не сложный антигерой с трагическим прошлым. Он — не мужчина с тяжёлой судьбой, наделённый сверхъестественной силой.

Он — Самаэль.

Настоящий. Архидемон. Князь Соблазна, Повелитель, Владыка. Существо, чья природа — власть, боль, разрушение и обладание. Тысячелетиями. Вечность за вечностью.

А я… я смотрела на его человеческий облик. На идеальные черты, на белые волосы, на золотые глаза, которые могли искриться насмешкой. Я слушала его бархатный голос, говоривший о сериалах и плохом вине. Я злилась на него за то, что он не стучится в ванную, раздражалась на его контроль, даже позволяла себе отвечать ему дерзостями. Я сама усыпила свою бдительность. Потому что иначе можно сойти с ума. Потому что легче видеть в нём эксцентричного, властного, но в чём-то почти человечного «мужа», чем смотреть правде в глаза.

А правда была там, в той багровой комнате.

Он — Самаэль.

И это не просто имя. Это — суть. Это то, что он делал, не моргнув глазом. Это холодная расчётливость, с которой он вырывал информацию или просто наказывал, развлекался — какая разница? Это отсутствие эмоций в момент акта чистейшей жестокости. Это его работа. Его быт. Его реальность.

И я — его жена.

Связь, которая казалась мне нелепой, абсурдной, навязанной, сейчас ощущалась как ожог на душе. Я была привязана к этому. Навеки. Иллюзии развеялись в клубах запаха сожжённой плоти.

«Он намеренно или нет усыплял мою бдительность?»

Возможно, и то, и другое. Он не играл роль. Он просто был разным. Для переговоров — холодным стратегом. Для управления — безжалостным администратором. Для… для меня? Для своей «истинной пары»? Он показывал те грани, которые считал нужными. Коллекционера. Хранителя сада. Даже чего-то отдалённо похожего на заботу. Потому что я была ценным активом. Ключом. И его поведение со мной было частью управления этим активом. Но эта комната… это было не для меня. Это было для него. Его истинное «я», которое он, возможно, и не пытался особенно скрывать, но которое я отчаянно не хотела видеть.

Я сползла на пол, обхватив колени. Дрожь не утихала. Зовет, прилетевшая следом, села рядом и мягко, прохладно прижалась к моей щеке, но её утешение не могло согреть ледяной пустоты внутри.

Он — Самаэль. И у него есть комната, где он истязает других демонов. И я замужем за ним. И мне некуда бежать. И мне придётся с этим жить. Не с иллюзией «мужа-архидемона с гастрономическим вкусом», а с реальностью князя преисподней, чьи руки пахнут кровью, а душа (если она у него есть) — вечным холодом пустоты.

Правда оказалась гораздо страшнее, чем любые мои страхи, потому что в ней не было места даже для ненависти. Только для леденящего, абсолютного понимания и для вопроса, на который у меня не было ответа: как теперь смотреть ему в глаза?

Возможно... даже хорошо, что я увидела его таким.

Мысль возникла тихо, как эхо после громкого крика. Не утешительная. Не оправдывающая. Просто... констатация. Так легче. Легче жить, зная всю правду, а не полутона.

Я поднялась с пола и пошла в нашу — нашу! — спальню. Дрожь всё ещё пробегала по телу, но уже не парализовала. Я прошла через комнату, мимо огромной кровати, мимо его стола, заваленного свитками. Моё отражение в тёмном стекле окна было бледным призраком с огромными глазами.

В комнате стоял столик, куда он поставил бутылку вина и бокалы. Я подошла к нему. Бутылка была почти полной. Я налила себе бокал, рука дрогнула, и несколько капель тёмно-рубиновой жидкости упало на полированную деревянную поверхность, как капли крови. Я выпила залпом. Вино обожгло горло, разлилось внутри тёплым, тяжёлым шаром, но не смогло прогнать холод, засевший в костях. Оно лишь подчеркнуло его. Остроту восприятия. Ясность.

Он — Самаэль. Не мужчина в костюме демона. Не антигерой с тёмным прошлым. Архидемон. Владыка. Палач. Всё, что я видела до этого — ужины, коллекции, даже его странная забота — было либо инструментом, либо... отдыхом. Передышкой для существа, которое проводит вечность в комнатах, подобных той.

Я поставила бокал. Звук был громким в тишине. Полутона — для слабых. Для тех, кто хочет верить в сказки. Правда, пусть и отвратительная, пусть и леденящая душу, — она даёт опору. Жёсткую, холодную, но опору. Теперь я знаю, с кем имею дело. Не с загадкой, а с фактом. И с этим фактом мне предстоит жить. Делить кровать. Учиться управлять силой. Быть его «женой».

Я повернулась и уставилась на дверь спальни, за которой он сейчас, наверное, заканчивал свою «работу». Страх никуда не делся, но к нему прибавилось что-то ещё. Не принятие. Не смирение. Холодная, расчётливая решимость. Игра изменилась. Теперь я видела не только фигуры на доске, но и саму кровь, которой она была окрашена. И это знание делало меня опаснее. Для него? Для себя? Пока не знаю.

Но полутонам конец.

Я налила себе ещё один бокал. На этот раз отпила медленно, чувствуя каждый глоток, каждый оттенок вкуса. Быстро, почти срывая, скинула с себя одежду, забросила её в сторону и нырнула под одеяло. Тело горело от внутреннего холода и шока, и я надеялась, что тёплый шёлк хоть немного его согреет. Мне нужно было переварить. Осмыслить. Заново собрать свою реальность, рассыпавшуюся на осколки в той багровой комнате.

Я лежала в полной темноте, уставившись в непроглядный потолок, пытаясь загнать прочь мерцающие перед глазами образы. Дыхание постепенно выравнивалось, но в ушах всё ещё стоял звон от тишины, наступившей после того последнего удара.

И тогда я услышала звук. Негромкий, но отчётливый в гробовой тишине спальни. Щелчок замка. Потом — скрип тяжёлой двери. Она открылась.

Я замерла, перестав дышать. Шаги. Бесшумные, но я чувствовала его приближение по сгущению воздуха, по той самой давящей ауре, которая теперь пахла не озоном и серой, а чем-то другим. Холодной сталью. И... едва уловимым, но всё же — запахом мыла и воды. Следом услышала звук воды. Он мылся. Смывал с себя кровь, пот и то, кем был вне стен нашей спальни.

Я не поворачивалась, лежала лицом к стене, притворяясь спящей, но каждым мускулом чувствовала его. Он остановился где-то рядом. Возможно, у своего стола. Ещё один шаг. Теперь он был у кровати.

Матрас подался под его весом, когда он сел на свой край. Тишина снова стала густой, насыщенной невысказанным. Я слышала его дыхание — ровное, глубокое. От него пахло теперь только чистотой, резким, почти медицинским мылом, которое должно было смыть всё. Но разве можно смыть то, что я увидела?

Прошла минута. Может, две. Он не ложился.

— Я знаю, что ты не спишь, — его голос прозвучал в темноте тихо, без прежней бархатной усмешки. Он был плоским, усталым. И на удивление... обыденным.

Я не ответила. Притвориться теперь было бы глупо.

— Ты не должна была туда идти, — продолжил он. Не с упрёком. С констатацией. — Это не твоё место.

«Это не твоё место». Потому что я хрупкая смертная? Или потому что я не часть этой стороны его жизни?

— А какое моё место? — выдохнула я в подушку, голос был хриплым от напряжения. — В гостиной с сериалами? В гардеробной, выбирая платья? Там, где всё чисто и безопасно?

Он помолчал.

— Пока что — да, — ответил он честно. — Потому что ты ещё не готова. Ни морально, ни физически. То, что происходит в Зале Расплат — часть механики этого мира. Часть моей работы. Это не зрелище. Это необходимость.

«Необходимость». Как будто вырывание когтями внутренностей из живого существа может быть чем-то иным, кроме садизма.

— Какая необходимость? — прошептала я, наконец поворачиваясь к нему в темноте. Я не видела его лица, только тёмный силуэт на фоне чуть более светлого окна.

— Поддержание порядка. Добыча информации. Наказание за неповиновение. — Он перечислял это, как пункты в инструкции. — Тот демон пытался украсть артефакт, способный разрушить барьер между адом и миром живых. Он знал, где спрятаны остальные. Моя задача — выяснить это и пресечь угрозу. Самый быстрый и эффективный способ — тот, который ты видела. Другого нет.

Он говорил так, будто объяснял принцип работы двигателя. Без эмоций. Без оправданий.

— И тебе... тебе это не противно?

Он вздохнул, и в этом звуке прозвучала неподдельная, вековая усталость.

— Противно? Это как спросить у хирурга, противно ли ему резать плоть, чтобы спасти жизнь. Или у солдата — противно ли ему убивать, чтобы защитить своих. — Он сделал паузу. — Я не получаю от этого удовольствия, Эмма. Но я не испытываю и отвращения. Это процесс. Инструмент. Часть того, что поддерживает равновесие, в котором существуешь и ты, и весь твой хрупкий человеческий мир. Занавес, за который ты сегодня заглянула, существует не просто так.

Я слушала, и его слова, холодные и безжалостные, почему-то не звучали ложью. Они звучали как ещё одна часть той же ужасающей правды. Он не монстр в приступе ярости. Он — система. Холодная, жестокая, но система. И его жестокость — не самоцель, а метод.

— Теперь ты знаешь, — сказал он наконец. — И теперь тебе решать, как с этим знанием жить. Можешь бояться меня. Можешь ненавидеть. — Он встал, его силуэт выпрямился. — Но помни: пока ты моя жена, под моей защитой, эта сторона моей работы никогда не коснётся тебя. Если, конечно, ты сама не полезешь в неё, сгорая от любопытства.

Он лёг на свою сторону кровати, повернувшись ко мне спиной. Пространство между нами в огромной кровати внезапно стало казаться непреодолимой пропастью.

Я лежала, глядя на его спину в темноте. Страх никуда не делся, но к нему прибавилось странное, горькое понимание. Он не просил прощения. Не пытался обелить себя. Он просто показал мне изнанку своего мира. И теперь выбор был за мной: сломаться от ужаса или... принять правила этой новой, чудовищной игры. Не как жертва. Но как тот, кто теперь знает цену всему.

Я отвернулась к своей стене. Сон не шёл. Но теперь я хотя бы знала, с кем делю эту постель. Не с загадочным абстрактным демоном, а с архитектором ада с самим Самаэлем.

Глава 13. Знакомство

Я проснулась от ощущения наблюдения и неестественного тепла. Открыв глаза, я встретилась взглядом с его золотыми глазами, холодными и оценивающими в полутьме. Он лежал на боку, подперев голову рукой, а я... я была прижата к нему всем телом. Моя рука лежала на его груди, а его рука тяжело и недвусмысленно покоилась у меня на пояснице, прижимая меня ближе.

Но это был не единственный источник тепла и напряженности. Смущенная, я отвела взгляд от его лица вниз, между нашими телами, и... замерла. Под тонкой тканью его темных штанов для сна было явственно видно ощутимо твердое, горячее напряжение, упирающееся мне в бедро.

Шок от вчерашних воспоминаний мгновенно смешался с новым, более острым и личным смущением. Кровь бросилась в лицо. Я попыталась резко отстраниться, но его рука на пояснице лишь усилила хватку на долю секунды, не давая мне отдалиться.

— Тихо, — произнес он, и его голос был низким, густым от сна и возбуждения. — Никуда не торопись. Ты сама приползла сюда, вся дрожащая, после кошмаров. Я просто... обеспечил комфорт.

— Это не комфорт! — вырвалось у меня шепотом, я не могла отвести взгляд от того места, где наша одежда скрывала мало что. Мой собственный тело предательски реагировало на близость, на его тепло, на этот наглый, физический признак его... интереса.

— Нет? — он приподнял бровь, и его губы тронула опасная усмешка. Его бедра слегка двинулись, усиливая давление, и я ахнула. — А по-моему, очень даже. Твое тело, кажется, согласно. Оно замерзло, напугано и искало самый надежный источник тепла. И защиты. Я просто... соответствовал ожиданиям.

Он наклонился ближе, его губы почти коснулись моего уха.

— Или тебя смущает естественная реакция? — прошептал он и его дыхание обожгло кожу. — Муж просыпается рядом с красивой, беспомощно прижимающейся к нему женой. Это же, вроде как, комплимент. Гораздо лучше, чем если бы я оттолкнул тебя, правда?

— Ты... ты издеваешься, — выдавила я, чувствуя, как горит все тело. Страх от вчерашнего боролся с диким, животным смущением от нынешнего.

— Ни капли, — он отстранился, чтобы снова посмотреть мне в лицо. Его выражение стало серьезнее, но в глазах все так же играл едкий, насмешливый огонек. — Я констатирую факты. Ты видела мою... рабочую сторону. Темную, неприятную, необходимую. А это — другая сторона. Банальная, физиологическая. И та, и другая — части целого. Ты хотела правды? Вот она. Во всей ее... возбуждающей противоречивости.

Он снова слегка двинул бедрами, на этот раз уже явно демонстративно, и я невольно сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Так что же, Эмма? — его голос стал бархатно-соблазняющим. — Теперь, когда иллюзии развеяны... что ты чувствуешь к настоящему мне? Только страх? Или еще и... это?

Его рука на пояснице медленно сползла ниже, легла на изгиб моего бедра, и его большой палец начал медленно, почти неощутимо водить по тонкой ткани моих шорт.

Я была парализована. Шоком, стыдом, и этой ужасающей искрой, которую зажигало его прикосновение. Он разбивал все мои защиты одним лишь наглым, физическим присутствием и своим циничным, неопровержимым анализом.

— Ненавижу тебя, — прошептала я снова, но в этот раз в голосе не было силы, только отчаянная, беспомощная констатация.

Он рассмеялся — тихо, глубоко, и от этого смеха все внутри меня сжалось.

— Знаю, дорогая. Знаю. — Он наконец убрал свою руку и отодвинулся, разрывая порочный круг тепла и напряжения. Член все еще выдавал его состояние, но он больше не прижимался ко мне. — Но ненависть — это тоже страсть. А страсть... куда лучше равнодушия. Особенно в браке.

Он легко встал с кровати, потянулся, и его поза была нарочито небрежной, демонстрирующей полный контроль над ситуацией и собственным телом.

— Ладно, хватит утренних откровений. Умывайся, одевайся. Сегодня будем учиться не находить щели в реальности, а... заделывать их. Это скучнее, но не менее важно.

И он направился в ванную, оставив меня лежать в постели, с тлеющим стыдом во всем теле, с пульсирующим воспоминанием о его давлении и с горьким пониманием, что он снова победил. Он превратил мой ужас, мой побег во сне и мое физическое смущение — в очередной урок о власти, контроле и той неразрывной связи, которая с каждым днем затягивалась вокруг меня все туже.

Он вышел из ванной, уже одетый и остановился у кровати, глядя на меня сверху вниз. Его выражение было деловым, но в глазах все еще таилась опасная усмешка после утренней сцены.

— Да, — начал он, поправляя манжет рубашки. — Сегодня у меня снова дела. К сожалению, не такие интересные для зрителя, как вчера. Бюджетные отчеты от княжеств пятого круга, споры о торговых маршрутах через пустоту… Смертная скука.

Он сделал паузу, его взгляд стал пронзительным, как будто выжигая у меня в памяти вчерашние образы.

— И просто. — Он произнес это слово с особой, железной четкостью. — Больше. Туда. Не спускайся.

Он наклонился чуть ближе, и его голос понизился, став тихим, но от этого еще более весомым.

— Ты мешаешь процессу. Твой запах страха, твое человеческое присутствие, твои… эмоции. — Он снова ухмыльнулся, и это было уже не флиртом, а холодным предупреждением. — Это сбивает с толку подопытных. Заставляет их надеяться на сочувствие или, наоборот, ненавидеть тебя вместо меня. И то, и другое — недопустимые переменные в чистом эксперименте. В работе.

Я молчала, сжав кулаки под одеялом. Его слова были как пощечина. Я была не свидетелем, не женой, заглянувшей не туда. Я была помехой. Фактором, нарушающим чистоту его жестокого эксперимента.

— Так что, — он выпрямился, его тон снова стал обыденным, будто он просто делал распоряжения на день. — Развлекайся в отведенных пределах. Читай. Смотри свои сериалы. Тренируйся в Отражающем зале с моим подчиненным — сегодня я пришлю кого-нибудь, кто покажет тебе основы экранирования. Или гуляй по безопасным коридорам. Но если я еще раз найду тебя у той двери…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не закончил угрозу. Просто посмотрел на меня так, что стало понятно всё. Никаких эмоциональных всплесков, никакой ярости. Просто… последствия. Холодные, расчетливые и неизбежные.

— Мы поняли друг друга, жена? — спросил он, уже поворачиваясь к выходу.

«Жена». В его устах это слово звучало как напоминание о статусе, который давал не права, а обязанности. Обязанность не мешаться.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Гнев и унижение душили меня.

— Отлично, — он бросил через плечо, уже на пороге. — Приятного дня. Постарайся не найти новых способов меня разочаровать.

Дверь закрылась. Я осталась одна в тишине спальни, пахнущей им, мылом и едва уловимым, призрачным запахом железа, который, возможно, лишь мерещился мне. Он не просто запретил спускаться. Он дал понять, что мое присутствие в той части его жизни — это брак, ошибка в протоколе. Что я, со своим страхом и человечностью, порчу чистоту его адского ремесла.

Я встала, чувствуя холод камня под босыми ногами. Что ж. Если я мешаю «процессу» в подвале, значит, нужно найти другой «процесс». Тот, где мое присутствие будет не помехой, а… проблемой другого рода. Но для этого нужны были знания. Сила. Контроль. Сегодняшний урок по экранированию внезапно приобрел новый, острый смысл.

Я прошла в душ...смыть с себя все..

Вода в душе была почти обжигающе горячей, но я стояла под ней, пока кожа не покраснела, пытаясь смыть не просто пот и сон. Я пыталась смыть ощущение его рук, его взгляда, его... всего. Я натянула на себя простые, но идеально новые шорты, удобный лифчик, мягкую хлопковую футболку. Всё было моих размеров, в моём стиле, но без намёка на износ — это была безупречная копия моей обычной домашней одежды, приготовленная им. Это было одновременно утешительно и жутко. Он скопировал даже это. Я вышла из ванной, всё ещё вытирая полотенцем мокрые волосы, и столкнулась с его оценивающим взглядом. Он не ушёл, а ждал, облокотившись о дверь в гардеробную, со скрещенными на груди руками. Его глаза, медленные и всевидящие, прошли по мне с ног до головы, задержавшись на коротких шортах и оголённых ногах.

— М-м, — произнёс он протяжно, и в его голосе сразу же зазвучала смесь насмешки и одобрения. — Сегодня мини. Значит, потихоньку осваиваешься и разрешаешь себе... больше свободы. Или просто проверяешь насколько я терпелив?

Я нахмурилась, пытаясь игнорировать его взгляд, который, казалось, физически ощущался на коже.

— Это просто удобно, — буркнула я, проходя мимо него к комоду, где лежали расчески.

— Конечно, удобно, — согласился он, оттолкнувшись от косяка и сделав шаг за мной. — Но я же вижу тенденцию. Сначала закрытые пижамы, потом лосины, теперь шорты... — Он сделал паузу, и его голос стал низким, интимным, прямо у моего уха. — Скоро и до юбок с платьями дойдём. А там, глядишь, наконец-то соизволишь примерить что-нибудь из демонической моды. У меня там пара платьев припасена... Они очень хорошо подчёркивают линию бёдер. И почти не стесняют движений.

Я резко обернулась к нему, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Меня не интересует твоя демоническая мода!

— Ещё нет, — парировал он с лёгкой улыбкой. — Но всё впереди, жена. Всё впереди. Ты же сама говорила — надо же как-то убивать время. А подбор гардероба — отличное занятие. Тем более, — он ещё раз окинул меня взглядом, — когда есть на что посмотреть.

Самаэль развернулся и направился к выходу из спальни, бросив на прощание:

— Не опаздывай на завтрак. Глок приготовил что-то особое. Говорит, для поднятия... боевого духа. Думаю, тебе пригодится.

Я стояла посреди спальни, и мне казалось, что тонкая ткань шорт и футболки просто испарилась. Его слова, этот оценивающий, медленный взгляд, который словно снял с меня всё одним движением, — от всего этого по коже бежали мурашки стыда и странного, дикого возбуждения, которое я отчаянно пыталась отрицать. Я чувствовала себя голой. Не просто без одежды, а обнажённой перед его всевидящим, циничным восприятием. Он видел не просто тело. Он видел мою реакцию, мою уязвимость, тот румянец, что заливал щёки. Он видел, как его слова — о платьях, о линии бёдер — задевали во мне что-то глубинное, пугающее и… откликающееся.

Воздух в комнате казался густым и горячим, хотя на самом деле был прохладным. Я машинально провела руками по бёдрам, будто пытаясь стряхнуть невидимые прикосновения его взгляда. Было ощущение, что на коже остались следы — невидимые, но жгучие.

«Скоро и до юбок с платьями дойдём».

Эти слова висели в воздухе, как обещание… или угроза. Он выстраивал траекторию, потихоньку сдвигая границы, превращая моё привычное, «безопасное» облачение в ступеньку к чему-то другому. К чему-то

его

. И самое ужасное было то, что это работало.

Я глубоко вдохнула, пытаясь совладать с дрожью. Он не просто застал меня врасплох. Он снова взял под контроль ситуацию, превратив обыденное утро и мой выбор одежды в акт интимного подчинения.

Сжав кулаки, я направилась к двери. На завтрак.

Я шла по знакомому уже коридору, стараясь отогнать ощущение наготы и жгучего стыда. Запах чего-то пряного и сладкого вёл меня в столовую — огромный зал с длинным тёмным столом, уставленным яствами. Но когда я переступила порог, то замерла.

За столом сидел не только Самаэль. Рядом с ним, по правую руку, располагалась пара. Демон, чьи черты имели отдалённое, но несомненное сходство с Самаэлем — те же высокие скулы, тот же пронизывающий взгляд, но его волосы были цвета воронова крыла, а глаза — тёмно-багровыми. Он излучал мощь, но более тяжёлую, менее отточенную, чем у Самаэля. А рядом с ним, прильнув к его плечу, сидела демоница. Её красота была огненной и яркой: медно-рыжие волосы, заплетённые в сложные косы, зелёные, как яд, глаза и улыбка, полная безудержного любопытства.

Все трое повернулись ко мне. Самаэль откинулся на спинку трона (потому что его стул у изголовья стола и впрямь напоминал небольшой трон), его лицо было бесстрастным. Его брат лишь слегка кивнул, оценивающе скользнув по мне взглядом. А вот его жена… её лицо озарилось искренним, почти детским восторгом.

— О, вот и она! — воскликнула она, хлопнув в ладоши. Её голос был звонким и мелодичным. — Наконец-то! Я так мечтала тебя увидеть, дорогая! Подходи, подходи, не стесняйся!

Я осторожно подошла к столу, чувствуя себя как на аукционе. Самаэль жестом указал на пустой стул слева от себя. Я села.

— Эмма, моя жена, — произнёс Самаэль ровным, представляющим тоном. — А это мой брат, Малах, князь Недовольства. И его супруга, леди Лилия.

— О, забудь эти титулы! — махнула рукой Лилия, её глаза так и сверкали, уставившись на меня. — Мы здесь семья! Ну, почти. Так ты и есть та самая Ходячая? Последний Ключ? Истинная пара нашего угрюмого Самаэля? Боги, это же так романтично! Просто как в балладах!

Она говорила быстро, задорно, и её энтузиазм был настолько искренним и человечным (если не смотреть на слишком острые клыки в её улыбке), что сбивал с толку.

— Лилия, — тихо, но твёрдо предупредил Малах, но та проигнорировала его.

— Ну расскажи же, как у вас всё? — придвинулась она ко мне через стол, положив подбородок на сложенные руки. — Он, конечно, жуткий зануда и вечно всё контролирует, но он же должен быть галантным? Дарил ли он тебе звёзды? Или, может, целые миры? Устраивал ли пиры в твою честь?

Я бросила взгляд на Самаэля. Он медленно пил из своего бокала, наблюдая за этой сценой с лёгкой, едва уловимой усмешкой в уголках губ. Он явно получал удовольствие от моего смущения.

— Эмма только осваивается, Лилия, — вмешался он, наконец, положив конец её допросу. Но его тон не был строгим. Скорее, снисходительным. — Ей нужно время, чтобы привыкнуть к нашим… обычаям.

— О, конечно, конечно! — Лилия тут же согласилась, но её любопытство никуда не делось. — Это так волнительно — начинать всё с чистого листа! Ах, я помню, когда Малах завоевал для меня первый мир… — Она мечтательно вздохнула, а её супруг хмыкнул, но в его багровых глазах мелькнула тень тёплого воспоминания.

Потом её взгляд снова упал на меня, и в нём вспыхнула новая идея.

— Слушай, а ты уже знаешь про Бал Тысячи Теней? Он совсем скоро! — Она сказала это так, будто «луна» — это само собой разумеющаяся мера времени в аду. — Это главное событие сезона! Все высшие дома будут там! Ты просто обязана прийти! Представить тебя обществу официально, как жену Самаэля! О, это будет потрясающе! Мы выберем тебе платье! Нет, мы СОШЬЁМ тебе платье! Из ткани, сотканной из снов кошмаров и отблесков угасающих звёзд! Ты будешь сиять!

Она говорила с таким жаром, что у меня перехватило дыхание. Бал? Высшее общество? Платье из кошмаров? Это звучало как худший кошмар, ставший явью.

Я посмотрела на Самаэля, ища спасения, но он лишь поднял бровь, как будто говоря: «Ну? Это твоя жизнь теперь, жена».

— Я… я не думаю, что я готова к чему-то подобному, — слабо попыталась я возразить.

— Глупости! — отмахнулась Лилия. — Все когда-то были не готовы! Самаэль, ты же разрешишь? Ты должен! Это её долг как твоей супруги!

Все взгляды теперь были прикованы к Самаэлю. Он отставил бокал, его пальцы медленно постукивали по дереву стола.

— Бал Тысячи Теней, — произнёс он задумчиво. — Да, это было бы… показательно. — Его золотые глаза устремились на меня и в них я прочитала не вопрос, а решение. — Хорошо. Мы посетим бал. Эмма будет представлена ко двору.

В его тоне не было места для споров. Это был приговор. Лилия издала победный визг.

Я сидела, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Только что я пыталась оправиться от утреннего унижения, а теперь меня уже втягивали в водоворот демонического высшего света с балами и обязательным гардеробом. И мой «муж» смотрел на это как на очередной, интересный эксперимент.

«Скоро и до юбок с платьями дойдём», — вспомнились его слова. Он не шутил. Он строил планы. И теперь у него появилась восторженная союзница.

Тарелка передо мной ломилась от яств, пахнущих незнакомыми специями и магией, но я не могла поднести ко рту ни кусочка. Вилка казалась неподъёмной.

Всё потому, что на меня были направлены три пары глаз. Тяжёлый, оценивающий взгляд Малаха. Изумрудные, горящие неподдельным интересом глаза Лилии. И ледяные, золотые глаза Самаэля, в которых читалась тихая усмешка. Он откинулся на спинку своего «трона», медленно вращая в пальцах бокал с тёмной жидкостью, и наблюдал. Просто наблюдал, как его брат и невестка разбирают его жену по косточкам.

— Так ты с Земли? — щебетала Лилия, откусывая от какого-то фрукта, похожего на светящийся персик. Сок цвета лазури стекал по её подбородку, и она беспечно вытерла его тыльной стороной ладони. — Это же так экзотично! Расскажи, расскажи всё! Какая у вас там погода? Правда ли, что у вас есть вода, которая просто… падает с неба? Без всякого заклинания?

— Да… бывает дождь, — пробормотала я, глядя на свою тарелку.

— Фантастика! — Лилия захлопала в ладоши. — А правда, что вы размножаетесь… биологически? Это же так медленно и неэффективно! Хотя, наверное, романтично… — Она бросила игривый взгляд на своего мужа, который лишь фыркнул.

Потом её взгляд стал хитрым.

— А у вас там… есть понятие «свиданий»? Вы с Самаэлем ходили на свидания? О, я представляю, как он пытался выбрать ресторан! Он же терпеть не может места, где плохо готовят! — Она залилась звонким смехом, и даже уголок губ Малаха дрогнул.

Я почувствовала, как вся кровь приливает к лицу. Я посмотрела на Самаэля, умоляя его вмешаться, прекратить это. Но он лишь слегка приподнял бокал в мою сторону, как будто произнося тост за моё смущение, и отпил. Его взгляд говорил яснее слов: «Ну что, жена? Нравится быть частью семьи?»

— Лилия, — наконец, тихо, но властно произнёс Малах. — Ты смущаешь девушку.

— Ой, правда? — Лилия притворно-огорчённо надула губки, но её глаза всё так же искрились. — Прости, дорогая! Я просто так рада! У нас тут вечно всё мрачно, драматично, заговоры, войны с ангелами… А тут такое светлое пятно! Настоящая, живая история любви, написанная самой Судьбой!

«История любви». От этих слов меня чуть не вырвало. Я снова посмотрела на Самаэля. Он поймал мой взгляд, и на его губах расцвела медленная, дьявольская улыбка. Он наслаждался этим контрастом — её восторженным романтизмом и моей немой, подавленной яростью и ужасом. Он видел, как каждое её слово вбивает меня ещё глубже в эту роль, которую я не выбирала.

— Думаю, Эмма ещё не совсем готова к таким… подробностям нашей «истории», — наконец проговорил Самаэль и его бархатный голос перекрыл щебетание Лилии. — Она всё ещё проходит период адаптации. Включая, — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по моей нетронутой тарелке, — гастрономическую.

Лилия сразу же стала серьёзной, но по-прежнему полной участия.

— Ах, конечно, бедняжка! Стресс, новые впечатления! — Она толкнула своего мужа локтем. — Малах, передай ей ту штуку, что похожа на хлеб с мёдом из грёз! Это поднимает настроение!

Малах, не говоря ни слова, протянул мне через стол блюдо с чем-то, действительно напоминающим румяную булку, от которой исходил сладкий, гипнотический аромат. Я машинально взяла один кусочек.

— Вот, вот, попробуй! — подбадривала Лилия. — А то такой худенькой на балу будешь — подумают, Самаэль тебя не кормит! Ха-ха!

Я откусила крошечный кусочек. Вкус был ослепительным, головокружительным, как падение во сне. Но я почти не почувствовала его. Я чувствовала только их взгляды: любопытный, снисходительный и тот — холодный, оценивающий, насмешливый взгляд моего мужа, который, кажется, уже видел меня в том самом платье из снов кошмаров, окружённую толпой таких же, как они, и получал от этой картины удовольствие.

Это был не завтрак. Это была первая публичная демонстрация нового приобретения. И Самаэль, мой муж, с удовольствием наблюдал, как я в этой демонстрации задыхаюсь.

— Самаэль! — Лилия снова всплеснула руками, её идеи, казалось, рождались быстрее, чем она успевала их озвучивать. — А может, и нас посетите! Да вот прям хоть сегодня-завтра? Чтобы Эмма привыкала к обществу в более… камерной обстановке! У нас во дворце Недовольства есть чудесные сады из застывших вздохов! И библиотека с книгами, которые кусаются! Очень мило!

Малах, казалось, уже смирился с неуёмной энергией своей супруги и лишь вопросительно посмотрел на брата, одиноким пальцем отстукивая ритм по столу.

Самаэль задумался не дольше секунды. Его взгляд скользнул по моему побледневшему лицу, и в его глазах вспыхнула опасная искра азарта. Ему нравилось бросать меня на глубокую воду.

— Можно, — произнёс он просто, как будто соглашался на чашку чая. — Завтра после полудня. У Эммы с утра будет урок, а потом мы сможем отвлечься.

«

Можно

». Одно слово. И моя судьба на ближайшие сутки была решена.

Я подавилась тем самым «хлебом из грёз». Он застрял у меня в горле, сладкий и удушающий. Кашель вырвался сам собой, слёзы брызнули из глаз. Одно дело — сидеть здесь, в его замке, в этой золотой клетке, где опасность хотя бы знакома. Совсем другое — выбраться

наружу

. В другой мир, в другой дворец, к другим демонам. В «камерную обстановку», которая, судя по всему, включала сады из застывших вздохов и кусающиеся книги.

Лилия ахнула, полная сочувствия.

— Ой, бедненькая, поперхнулась! Вода, вода!

Самаэль же не пошевелился. Он наблюдал, как я давлюсь, как слёзы катятся по щекам, и его лёгкая улыбка никуда не делась. Он понимал. Он понимал прекрасно, что именно заставило меня подавиться. Не кусок еды, а кусок этой новой, чудовищной реальности, которую он так легко впихивал мне в глотку.

— Не волнуйся, жена, — произнёс он, и его голос прозвучал почти ласково, что было в тысячу раз страшнее. — Дворец Малаха — одно из самых безопасных мест во всём Отчаянии. Если не считать библиотеки. И тебе нужно привыкать бывать в гостях. Это часть твоей новой жизни.

Я, откашлявшись, с трудом проглотила комок и вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Я… я не уверена, что у меня есть подходящая одежда для визитов, — слабо попыталась я выиграть время, последний жалкий бастион.

— Пустяки! — Лилия тут же подхватила. — У меня целые комнаты платьев да и уверена, Самаэль уже назаказывал тебе кучу всяких! Мы с тобой завтра всё обсудим и выберем! Или даже сошьём на месте, если ничего не подойдёт! У меня есть паук-шелкопряд, который ткёт из ночных кошмаров, это будет потрясающе!

Мне стало физически плохо. Всё кружилось: и её энтузиазм, и молчаливое одобрение Малаха, и этот леденящий, насмешливый взгляд Самаэля. Он не просто позволял этому случиться. Он поощрял. Он выставлял меня на показ, как редкий экспонат, и наслаждался моей паникой.

«Завтра после полудня». У меня был один день. Один день, чтобы смириться с мыслью, что я не просто пленница в замке у архидемона. Я — жена архидемона, которую везут с визитом вежливости к другим архидемонам. И мой собственный муж был моим тюремщиком, гидом и самым главным зрителем в этом спектакле под названием «Моя новая жизнь».

Я отодвинула тарелку, еда вызывала теперь только тошноту.

— Спасибо за приглашение, — выдавила я, глядя куда-то в пространство между. Голос звучал чужим и плоским. — Это будет… познавательно.

Самаэль наконец отвёл от меня взгляд и кивнул брату.

— До завтра, Малах. Лилия. — Он встал, давая понять, что завтрак окончен. — А тебе, жена, пора готовиться к уроку. Надеюсь, сегодня ты будешь более сосредоточена. Завтра тебе понадобятся все твои силы.

Он вышел, оставив меня сидеть за столом под дружелюбным, но от того не менее давящим вниманием его родни. Лилия тут же начала строить планы на завтрашний день, а я могла только молча кивать, чувствуя, как стены не только этого замка, но и всего моего мира с грохотом сдвигаются, становясь страшнее. Теперь клетка имела выход. И этот выход вёл прямиком в ещё более причудливый и опасный зверинец.

— Так, Эмма, это будет увлекательно! — продолжала щебетать Лилия, уже мысленно перебирая гардероб. — А то у Самаэля за последние века только эта Александра была, а она ещё та стерва, даже по меркам Ада. Надменная, ядовитая, вечно строит козни… Фу!

Малах снова тихо хмыкнул, но на этот раз в его багровых глазах мелькнуло что-то вроде согласия. Видимо, мнение об Александре было единодушным.

—Да..Уже видела ее.. - ответила я

Лилии мои слова словно подлили масла в огонь. Она замерла, а её зелёные глаза округлились от восхищённого ужаса.

— О-о-о! — протянула она, заговорщицки наклонившись через стол, словно мы делились самым большим секретом. — Она являлась сюда после того, как Самаэль её выкинул? Неужели? Расскажи всё!

Я почувствовала себя в ловушке. Я не хотела обсуждать это, особенно с ними, но игнорировать Лилию, похоже, было невозможно. Да и Малах теперь смотрел на меня с новым, более острым интересом.

— Да, — коротко кивнула я, отводя взгляд. — В коридоре. Она… пыталась вести себя как хозяйка.

— ААА! — Лилия зажала ладонями щёки, её лицо сияло от восторга. — Классическая Александрà! Ни капли самоуважения! Ну и что Самаэль? Он, наверное, просто испепелил её взглядом? Или выкинул обратно в туман с помощью магии? О, я бы заплатила, чтобы это увидеть!

Её волнение было таким искренним и заразительным (в дурном смысле), что я невольно уточнила:

— Он сказал, что если она появится снова, это будет считаться объявлением войны.

Наступила секундная тишина, а потом Лилия издала долгий, почти благоговейный свист.

— Ва-а-ау. Это серьёзно. По-настоящему серьёзно. — Она перевела взгляд с меня на дверь, куда ушёл Самаэль, и обратно. В её глазах читалось уважительное понимание. — Значит, ты и впрямь не просто… временное увлечение. Он проводит для тебя чёткие границы. С Александрой. Это многое говорит.

Малах наконец заговорил, его низкий, глухой голос прозвучал как раскат отдалённого грома:

— Александре давно пора было указать её место. Её амбиции всегда превышали её статус. — Он посмотрел на меня. — Если она решит мстить, будь осторожна. Её методы… изощрённы.

Предупреждение от такого существа, как Малах, заставило меня похолодеть внутри. Это было не просто сплетничество. Это была констатация реальной опасности.

— О, не пугай её, Малах! — отмахнулась Лилия, но теперь и в её голосе появилась нотка серьёзности. — Самаэль с ней разберётся. А мы, — она снова улыбнулась мне, но теперь её улыбка казалась немного более осмысленной, почти что… сестринской, — мы тебе поможем! На балу ты будешь под нашей защитой! Ни одна завистливая демоница, и уж тем более не Александрà, не посмеет к тебе подойти с дурными намерениями! Это будет наш маленький союз!

Маленький союз. С демоницей, чей муж — князь Недовольства, а брат ее мужа — сам Самаэль. От этой мысли голова пошла кругом. Меня не просто втягивали в светскую жизнь ада. Меня втягивали в его политику, интриги и старые счёты. И Лилия, со своим буйным энтузиазмом, уже считала меня частью этой игры. Я сидела, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног. Урок магии, визит в гости, бал, вражда с бывшей любовницей мужа… Всё это навалилось разом и единственный, кто, казалось, получал от этой карусели удовольствие, наблюдал за всем со стороны, уже ушёл по своим «делам», оставив меня разбираться с последствиями его решений и вниманием его… семьи.

— Спасибо, — снова пробормотала я, на этот раз уже совершенно автоматически. — Я… мне пора на урок.

Я встала, мои движения были скованными, как у марионетки. Лилия тут же вскочила, чтобы обнять меня на прощание (её объятие было неожиданно тёплым и крепким), а Малах кивнул мне на прощание своим царственным кивком.

Выходя из столовой, я слышала, как Лилия уже что-то оживлённо обсуждает с мужем: «…а платье сделаем цвета первого рассвета после её прихода, чтобы подчеркнуть новизну!».

Новизна. Да. Я была новым экспонатом в коллекции Самаэля. И, похоже, самым обсуждаемым. И завтра меня должны были вывезти на первую публичную выставку. Я вышла из столовой, всё ещё пытаясь переварить и визит, и бал, и историю с Александрой, как тут же наткнулась на него. Он стоял в коридоре, непринуждённо прислонившись к косяку следующей двери, словно ждал. Короткие белые волосы, чёрная рубашка с расстёгнутым воротом, руки в карманах брюк. И эта вечная, оценивающая усмешка на губах.

— Ну что, — начал он, не отрывая от меня взгляда. — Испытание на звание «любимой невестки» пройдено? Я слышал, Лилия уже планирует тебе гардероб на ближайшее столетие.

Его тон был лёгким, игривым, но в золотых глазах читался всё тот же холодный анализ. Он проверял, как я выдержала этот первый «ближний бой».

— Она… очень энергичная, — осторожно сказала я, пытаясь пройти мимо.

Он ловко перехватил меня, мягко, но недвусмысленно преградив путь рукой, оперев ее о противоположный косяк.

— Энергичная — это мягко сказано. Она могла бы привести в движение пару загробных миров одним своим энтузиазмом. Но она искренняя. И для нашей семьи это редкость. — Он склонил голову набок. — И, кажется, ты ей понравилась. Поздравляю. Теперь у тебя есть могущественная союзница, которая, скорее всего, будет пытаться наряжать тебя, как куклу.

— Спасибо, что предупредил, — парировала я, пытаясь сохранить сарказм, но голос выдавал усталость. — А что, по твоему плану, дальше? Она ещё не предложила сделать мне причёску из живых молний или маникюр ядом скорпиона.

Он рассмеялся — тихим, бархатным смехом, от которого по спине побежали знакомые мурашки.

— Не торопись. До бала ещё есть время. Лилия способна на большее. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моей простой футболке и шортам. — Хотя, глядя на твой нынешний выбор, ей определённо есть над чем поработать. Может, начать с чего-то среднего? Юбка-карандаш из теней грешников? Или блузка из шёпота запретных желаний?

— Я предпочитаю хлопок, — огрызнулась я, чувствуя, как начинаю краснеть под его насмешливым взглядом.

— Скучно, — вздохнул он с преувеличенной грустью. — Но предсказуемо. Ладно, хлопок так хлопок. Для начала. — Он убрал руку, давая мне пройти, но шагнул следом, идя рядом. — Кстати, насчёт Александры… Лилия, наверное, уже всё разузнала?

— Разнесла её по косточкам, — подтвердила я мрачно.

— Отлично, — кивнул он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Значит, теперь весь высший свет узнает, что я не на шутку рассердился из-за неё. И что моя новая жена уже успела вызвать её ревность. Прекрасный старт для твоей светской карьеры.

Я остановилась и посмотрела на него.

— Это была цель? Чтобы она появилась, и ты мог при всех её унизить?

Он пожал плечами, но в его глазах вспыхнул азарт.

— Целью было дать тебе понять правила. А её появление стало… удачным дополнением. Теперь все знают, что границы установлены. И что моя «хрупкая смертная» жена, — он произнёс это с такой сладкой ядовитостью, — уже успела сделать то, на что у других ушли века: рассорить князя Соблазна с одной из его влиятельных бывших фавориток. Ты, можно сказать, врываешься в наше общество с размахом.

Он снова загородил мне путь, на этот раз повернувшись ко мне лицом. Его близость снова стала ощутимой, давящей.

— Так что не хмурься, жена. — Он протянул руку и легонько, кончиком пальца, провёл по моей нахмуренной брови. — Ты прекрасно справляешься. Пусть и не осознанно. А завтра в гостях у Малаха ты закрепишь успех. Просто будь собой. Нервной, немного потерянной, смертельно бледной… Это очаровательно. И очень убедительно для образа невинной жертвы, похищенной ужасным демоном.

— Я и есть невинная жертва, похищенная ужасным демоном! — выпалила я, уже не в силах сдерживаться.

— Именно! — он широко улыбнулся, и в этой улыбке было что-то почти что гордое. — И ты играешь эту роль блестяще. Продолжай в том же духе. А теперь, — он сделал шаг назад, снова становясь просто наблюдателем, — беги на свой урок. Твой преподаватель терпеть не может, когда опаздывают. Он, кстати, бывший инквизитор. Обожает дисциплину. Думаю, вы поладите.

Он развернулся и пошёл в противоположную сторону, оставив меня стоять в коридоре с клубком противоречивых эмоций: злости, смущения и этого странного, щемящего осознания, что в его извращённом мире моё сопротивление, мой страх и даже моя «невинность» были всего лишь ходами в сложной партии, которую он вёл с безжалостным мастерством.

— А может не надо инквизитора?...

Я остановилась на полуслове, когда он уже почти скрылся за поворотом. Фраза вырвалась сама собой, тихо, но он услышал. Его шаги замолкли.

Он медленно обернулся. Его лицо было скрыто тенью, но я видела, как в полумраке заблестели золотые глаза. Усмешка исчезла, сменившись тихим, заинтересованным любопытством.

— А что, — произнёс он так же тихо, возвращаясь ко мне. — Лучше что б я учил?

Он подошёл ближе, и теперь я могла разглядеть его выражение. Это не была насмешка. Это была холодная, аналитическая заинтересованность. Новый фактор в уравнении.

Я сглотнула, чувствуя, как подступает паника, но и странное упрямство. Если уж учиться этой чёртовой магии, то…

— Я тебя хотя бы знаю… — пробормотала я, отводя взгляд.

Тишина повисла в коридоре, густая и звонкая. Потом он тихо рассмеялся. Не едким смехом, а каким-то… удивлённым, почти мягким.

— Ну что ж, — сказал он наконец. — Это не лишено логики. Инквизиторы, при всей их эффективности, склонны к… излишнему рвению. А я, — он сделал паузу, и в его голосе снова зазвучала знакомая, опасная бархатистость, — я более терпелив с тобой. И более заинтересован в результате.

Он кивнул, будто принимая важное стратегическое решение.

— Хорошо. Отменяю инквизитора. Сегодняшний урок вести буду я. — Его взгляд стал тяжёлым, всевидящим. — Но имей в виду, жена. Со мной в роли преподавателя не будет поблажек. Только потому, что я сплю с тобой в одной кровати, не значит, что я буду снисходителен к твоим ошибкам. Возможно, даже наоборот.

От этих слов стало и жарко, и холодно одновременно. Я выменяла незнакомую угрозу на знакомую, но от этого не менее опасную. Его внимание, его сосредоточенность на мне целиком — это было и то, чего я бессознательно хотела, и то, чего боялась больше всего.

— Я… я готова, — соврала я, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Сомневаюсь, — он парировал с лёгкой ухмылкой, но в его глазах теперь горел новый огонь — не насмешки, а предвкушения. Азарта. — Но это мы исправим. Идём. Личное обучение начинается прямо сейчас. И, Эмма? — Он снова остановился, глядя на меня сверху вниз. — Не жалей о своём выборе. Потому что я точно не буду.

Он повернулся и пошёл в сторону Отражающего зала, и на этот раз я уже не сомневалась, что идти за ним. Пугающая близость «личного обучения» была теперь моим собственным выбором. Я обменяла анонимную пытку у незнакомца на пытку у мужа-архидемона. И в этой безумной логике был свой, извращённый смысл. По крайней мере, я знала, с кем имею дело.

Глава 14. Инициативная сомнамбула

Отражающий зал сиял призрачным светом моих вчерашних «достижений» — сотни золотых контуров щелей всё ещё слабо пульсировали на стенах, как шрамы на ткани реальности. Самаэль стоял в центре серебристого круга, его руки были скрещены на груди.

— Вчера ты искала, — начал он, его голос был ровным, преподавательским. — Сегодня — закрываешь. Подсветить дверь — это указать на неё пальцем. Закрыть её — значит взять тяжёлый засов и вбить его на место. Сила требуется иного качества. Не вспышка внимания, а тихое, непрерывное давление воли. Понятно?

Я кивнула, стоя на краю круга. Зовет сидела на выступе у стены, её свет был приглушён, будто и она сосредоточилась.

— Хорошо. Выбери одну. Самую слабую. Не пытайся заткнуть её силой. Представь, что ты… зашиваешь дыру на любимой одежде. Аккуратно. По ниточке. Направляй свою энергию не в щель, а

вокруг

неё, стягивая края.

Я закрыла глаза, пытаясь найти в хаосе сияющих меток ту самую, слабейшую. Нашла — маленькую, дрожащую точку. Вчера я ткнула в неё мысленным пальцем. Сегодня я попыталась обхватить её… нет, не так. Я попыталась представить, как протягиваю к ней нить своей собственной, странной энергии, той, что пела у меня внутри.

Это было невыносимо тяжело. Если вчера я просто кричала «ЭЙ!», то сегодня мне приходилось шептать бесконечное, монотонное заклинание, удерживая тончайший фокус. Пот катился по вискам. Руки дрожали.

На стене слабый контур дрогнул, померк… и снова вспыхнул.

— Сосредоточься, — раздался его голос, спокойный и безжалостно близкий. Он стоял теперь прямо за моей спиной, не касаясь, но его присутствие было физическим грузом. — Ты не толкаешь. Ты убеждаешь реальность, что этой дыре здесь не место. Это не борьба. Это… переговоры с тканью мироздания.

Я попыталась снова. На этот раз контур померк сильнее, стал прозрачным, но удерживать это состояние было все равно, что удерживать на весу огромный камень кончиками пальцев. Каждая секунда выжимала из меня все соки.

Щель горела теперь едва заметно.

— Ещё, — приказал он. — Не отпускай. Доведи до конца.

Я вложила в это последние силы. Мысленно вцепилась в края воображаемой ткани и рванула на себя. В ушах зазвенело. Контур на стене погас, исчез, оставив после себя лишь ровную, мутную поверхность.

И я рухнула. Ноги подкосились, мир поплыл, но я не ударилась о холодный камень. Сильные руки поймали меня под коленями и под спиной, легко подняв на весу.

Я открыла глаза. Его лицо было прямо над моим. Так близко. В его золотых глазах не было насмешки. Была концентрация, оценка, и… что-то тёплое и одобрительное.

— Одна, — констатировал он. Его голос прозвучал прямо над моим ухом, низко и густо. — Из пятисот тридцати семи. Неплохо для первого раза. Хотя техника, конечно, ужасна. Ты рвала, как варвар, а не зашивала, как искусная мастерица.

Он не отпускал меня, неся к краю зала, где стоял низкий диван из тёмной кожи. Он сел, усадив меня к себе на колени, как ребёнка, но его хватка была совсем не детской. Одна его рука всё ещё поддерживала меня под спиной, другая лежала на моём колене.

— Тяжело? — спросил он, и теперь в его тоне снова прозвучал лёгкий, знакомый флирт.

— Умираю, — честно выдохнула я, не имея сил даже протестовать против такого положения.

— Преувеличиваешь. Ты просто выдохлась. Сила есть, контроля — ноль. — Его палец начал медленно выводить круги на моём колене. — Но ты справилась. С самой слабой, но справилась. Значит, потенциал есть. И мне, как твоему личному преподавателю, придётся его… раскрыть. Готовься к долгим, изнурительным занятиям, жена.

От его прикосновений, от близости, от этой смеси истощения и странной похвалы по телу разливалась слабость, но уже другого рода.

— А нельзя… просто оставить дыры как есть? — пробормотала я, закрывая глаза. Голова гудела.

— Можно, — он согласился, и его губы коснулись моего виска, едва-едва. — Но тогда любая мелкая пакостница из соседнего измерения сможет заглянуть к нам в спальню. Хочешь, чтобы за тобой подглядывали, когда ты спишь?

Я фыркнула, но не стала возражать. Мысль о том, что кто-то ещё может видеть меня в таком беспомощном состоянии, была отвратительна.

— Значит, будем зашивать, — тихо сказала я.

— Будем, — подтвердил он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Он поймал меня, не дал упасть, и теперь держал. В этом был свой, извращённый комфорт. — Но на сегодня хватит. Одна щель в день — пока твой предел. Остальное время будешь отдыхать и копить силы. На завтрашний визит… и на следующие уроки.

Он не спеша поднялся, всё ещё держа меня на руках, и понёс к выходу из зала. Я не сопротивлялась. Бороться не было сил. А в глубине души, предательски, теплилась мысль: возможно, это был лучший исход. Лучше уж изнуряющие уроки у него, чем что-либо иное в этом аду. По крайней мере, когда он ловил меня, это не было жестоко. Это было… по-своему, заботливо. Страшно, опасно, двусмысленно, но заботливо.

Я уже почти отключилась, убаюканная ритмом его шагов и остаточной теплотой после магического напряжения. Его голос, низкий и намеренно томный, прорезал эту дремоту, как нож.

— Я смотрю, тебе в моих руках очень даже комфортно, — произнёс он и его губы снова коснулись моего виска, на этот раз уже явственнее, оставляя лёгкое, горячее пятно. — Как сегодня с утра в постели.

Вся моя усталость мгновенно испарилась, сменившись приливом жгучего стыда и той же предательской слабости в коленях. Я попыталась выпрямиться, вырваться, но его руки лишь слегка сжались, удерживая меня без усилий.

— Это не комфорт, — прошипела я, но мой голос звучал хрипло и не убедительно. — Это… истощение. Я бы и на полу валялась, и то было бы комфортнее!

— Лжешь, — парировал он спокойно, уже неся меня по знакомому коридору к нашим покоям. Его шаги были мерными и уверенными. — Твоё тело говорит обратное. Оно обмякло. Расслабилось. Оно доверяет тому, кто его держит. Даже если твоё сознание яростно этому противится. — Он сделал паузу и я почувствовала, как его дыхание шевельнуло мои волосы. — Интересный парадокс, не правда ли, жена? Ты видела, на что я способен. Боишься этого. Но когда силы покидают тебя, ты инстинктивно ищешь убежища именно у меня. Как кошка, что прибилась к тигру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его слова били точно в цель, обнажая тот самый разрыв между моим рациональным страхом и инстинктами, которые, казалось, признавали в нём своего, вожака, самого сильного хищника в этой клетке. И тело моё, чёрт возьми, с ним соглашалось.

— Может, у меня просто выбора нет, — буркнула я, уткнувшись лицом в ткань его рубашки, лишь бы не видеть его торжествующего выражения.

— Выбор всегда есть, — он возразил мягко. — Можно было бороться до последнего, выпасть из круга и лежать в беспамятстве на холодном камне. А можно позволить себя поймать. Ты выбрала второе. Не в первый раз.

Мы уже подошли к двери в спальню. Он не поставил меня на ноги, а прямо на руках занёс внутрь и уложил на диван у камина, накинув на меня лёгкий плед. Потом присел на корточки рядом, его золотые глаза были на одном уровне с моими. — И знаешь что? Это мудрое решение. Экономит силы. А силы тебе понадобятся. Для щелей, для балов, для… всего.

Он протянул руку и мягко, почти нежно, откинул прядь волос с моего лба. Его пальцы были тёплыми.

— Так что привыкай, Эмма. К моим рукам. К моим урокам. К тому, что твой комфорт, безопасность и даже твой прогресс — отныне в моей зоне ответственности. Даже если это включает в себя необходимость ловить тебя, когда ты падаешь от усталости. Или согревать, когда тебе снится что-то страшное. — Его губы снова тронули улыбкой, но на этот раз она была другой. Не едкой, а… обжигающе прямой. — Я твой муж. И я выполняю свои обязательства. Всеми доступными способами.

Он встал, оставив меня лежать под пледом, с бьющимся как бешеное сердцем и головой, полной противоречивого хаоса. Он снова всё перевернул. Превратил мою слабость и вынужденную близость в доказательство своей власти

и

своей… заботы.

— Ты слишком большого о себе мнения, — выпалила я, всё ещё пытаясь отыграться, хоть и лежа под пледом, как беспомощный птенец.

Он не ушёл, как я надеялась. Напротив, его брови медленно поползли вверх, а в глазах зажглась опасная искра азарта.

— Ну давай, — подначил он, его голос стал тихим и вкрадчивым. — Скажи ещё, что тебе неприятно. Скажи, что ты ненавидишь, когда я тебя трогаю. Когда подхошу так близко.

— Да! — почти выкрикнула я, сжимая край пледа. — Это неприятно!

— Да? — он произнёс это слово с преувеличенным, театральным сомнением. — Серьёзно?

И тогда он сделал шаг, подойдя ближе. Он снова опустился перед диваном и наклонился. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я замерла, не в силах пошевелиться. Я видела каждую ресницу, оттенок золота в его радужке, лёгкую тень от его ресниц на щеке. И почувствовала, как по лицу разливается горячая, предательская волна краски. Я покраснела. Ярко, мгновенно, как подросток.

Он увидел это. Конечно, увидел. Его губы растянулись в медленной, победной улыбке.

— А смущаешься, — прошептал он, и его дыхание смешалось с моим. — Совсем как тогда в клубе. Когда пришла в поисках приключений. В поисках… секса.

От этой прямой, беспощадной отсылки к тому вечеру, к моей собственной, глупой инициативе, у меня перехватило дыхание. Он вытащил это. Вытащил на свет, как самое грязное бельё, и развернул передо мной.

Я сглотнула. Горло было сухим. Звук получился громким в тишине комнаты.

— Это… это было другое, — попыталась я выдохнуть.

— Другое? — он мягко парировал. Его взгляд скользнул с моих глаз на губы, потом снова поднялся вверх. — А по-моему, очень даже похоже. Ты пытаешься казаться грозной, независимой, ощетиниться. Но внутри ты вся дрожишь. От страха? Да, частично. Но не только. — Он приподнял руку и кончиком пальца проследил за линией моей скулы, где, должно быть, горел румянец. — Ты дрожишь от осознания близости. От этой… опасной игры. Ты пришла за этим тогда. И теперь ты получила это с лихвой. Только ставки стали значительно выше.

Он не двигался, заставляя меня просто лежать и чувствовать. Чувствовать его близость, его взгляд, жар своего собственного лица и это унизительное, непреодолимое влечение, смешанное со страхом, которое он умел вызывать одним только присутствием.

— Так что не ври мне, Эмма, — его голос стал ещё тише, почти ласковым. — И не ври себе. Тебе может быть страшно. Может быть стыдно. Но «неприятно»? — Он покачал головой, и его губы чуть дрогнули. — Нет. Со мной тебе никогда не бывает просто «неприятно». В этом-то вся соль. И, знаешь, — его губы, едва коснувшись моей щеки, замерли, излучая почти невыносимое тепло. — Я уже жду, когда ты сама захочешь. Но, — его дыхание стало чуть глубже, чуть ощутимее, — могу и подтолкнуть тебя к этому шагу.

Это не был поцелуй. Это было нечто более интимное и опасное. Мимолётное прикосновение, которое обожгло сильнее любого страстного действия. Оно было обещанием. Обещанием его терпения… и его полной готовности это терпение нарушить. Оно говорило: «Выбор за тобой, но поле — моё, и правила — тоже мои».

Я застыла, не в силах вдохнуть. Вся кровь, казалось, прилила к тому месту, где его губы оставили невидимый, пылающий след. Мой разум кричал об опасности, о нарушении всех границ, но тело… тело предательски отозвалось на этот шёпот и это прикосновение дрожью, которую было не скрыть. Он медленно, очень медленно отстранился. Его золотые глаза изучали моё лицо, впитывая каждую деталь реакции: расширенные зрачки, учащённое дыхание, губы, приоткрытые в немом шоке. И в его взгляде не было триумфа. Было холодное, безжалостное удовлетворение от подтверждения его правоты.

— Вот видишь, — произнёс он уже нормальным тоном, как будто ничего не произошло, и поднялся на ноги, отряхивая несуществующую пыль с коленей. — Никакой «неприязни». Один чистый, нефильтрованный… интерес. Давай на этом и закончим сегодняшний урок. Отдыхай.

Я не выдержала. Горячая волна ярости и унижения выплеснулась наружу, заглушив на секунду весь стыд и смущение.

— Ты издеваешься! — вырвалось у меня, голос сорвался на хриплый шёпот.

Он остановился, но не обернулся. Потом медленно, очень медленно повернул ко мне голову, и я увидела его профиль — холодный, отточенный, с лёгкой усмешкой на губах.

— Да, — ответил он просто. Одно слово. Чёткое, как удар хлыста.

Потом он развернулся полностью и сделал несколько шагов обратно, но не приближаясь, а как бы сохраняя дистанцию для своего монолога. Его глаза снова стали такими же пустыми и аналитическими, как в Зале Расплат.

— Понимаешь, Эмма, — начал он, и его голос звучал не как оправдание, а как констатация факта, жестокого и неоспоримого. — Я могу тебя просто взять. В любой момент. По праву мужа. По праву силы. По праву того, что ты моя «истинная пара» и печать на тебе — моя. Это было бы просто. Быстро. Технично.

Он сделал паузу, давая мне осознать тяжесть этих слов.

— Поэтому да, — продолжил он, и в его тоне снова появилась та самая, опасная лёгкость, смешанная с холодным интеллектуальным интересом. — Я могу позволить себе тебя дразнить. Подводить к краю. Наблюдать, как ты краснеешь, как злишься, как борешься сама с собой. Потому что это… — он искал слово, и на его губах снова появилась улыбка, — …увлекательней. Гораздо увлекательней, чем просто трахать силой. Это игра. С сопротивлением. Со страхом. С этой твоей прелестной, человеческой двойственностью. Выиграть в такую игру — настоящая победа. А силой… — он пожал плечами, — это как сломать игрушку, вместо того чтобы заставить её танцевать под твою дудку. Скучно.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни капли сожаления. Только чистая, циничная прагматика и удовольствие от процесса.

— Так что да, жена. Я издеваюсь. Я дразню. Я подталкиваю. Потому что могу. И потому что результат — твоё добровольное, пусть и вымученное, подчинение — будет в тысячу раз слаще любого насилия. Для меня. А для тебя… — он слегка склонил голову, — …станет уроком. Главным уроком. Принять то, чего ты хочешь, но боишься признать. И признать, кто здесь задаёт правила игры.

Он закончил и повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо:

— Отдыхай. Завтра будет интересный день. И помни: каждый твой взгляд, каждый румянец, каждый сдавленный вздох — это очко в мою пользу. Игра идёт. А я, как ты уже поняла, играть обожаю.

— Никаких вздохов не было! — выпалила я, прежде чем успела подумать. Фраза прозвучала по-детски возмущённо, глупо и совершенно выдала мою нервозность.

Он замер на месте. Потом, очень медленно, обернулся. На его лице расцвела улыбка — не едкая, а широкая, почти радостная, откровенно наслаждающаяся моментом. Он сделал шаг назад, ко мне.

— Ага, — протянул он с притворной задумчивостью. — Никаких вздохов. Значит, мне послышалось. — Он присел на корточки перед диваном снова, его глаза блестели. — И краска на щеках — это, наверное, от жары? Камин, понимаешь ли, жарко натоплен. И то, как ты только что сглотнула, когда я говорил о том, что бы "трахать силой" — это просто сухость в горле. И как твоё дыхание участилось, когда мои губы были у твоей щеки… — он наклонился ещё ближе, его шёпот стал игольчатым, — …это, наверное, астма? Внезапно проявившаяся?

Я не могла вымолвить ни слова. Он разбирал мои реакции по полочкам, выставляя их на всеобщее обозрение и каждая его догадка была точным попаданием.

— Я тебе скажу, что это было, — продолжил он, уже без насмешки, с холодной, хирургической точностью. — Это был вздох. Вздох подавленного возбуждения, смешанного с ужасом. Самый вкусный вид. И он был. И он будет ещё. — Он поднялся, глядя на меня сверху вниз. — И ты знаешь, что я прав. Поэтому не спорь. Это лишь подтверждает мою правоту и делает игру ещё веселее.

Я сжала плед в кулаках, глотая комок унижения и ярости. Шёпот вырвался сам собой, горький и беспомощный, как последний выстрел из незаряженного пистолета:

— Ненавижу.

Он даже не обернулся. Просто замер на мгновение у своего стола, положив ладони на столешницу. Потом его плечи слегка дрогнули — не от смеха, а от тихого, глубокого вздоха удовлетворения.

— Знаю, — прозвучал его ответ, тихий и абсолютно спокойный. — Это часть процесса. Ненавидь. Злись. Борись. — Он повернул голову ровно настолько, чтобы я увидела профиль и скользящий по губам намёк на улыбку. — Всё это — топливо. Для игры. Для роста. Даже для того самого… желания, которое ты так отчаянно отрицаешь. Ненависть — это всего лишь обратная сторона сильной страсти. А без страсти, жена, наш брак был бы до смешного скучным.

Он наконец сел в кресло, и спина его снова стала непроницаемой стеной, отрезающей меня от своего внимания.

— Так что ненавидь на здоровье. Я даже поощряю. Просто помни: даже твоя ненависть — моя. Как и всё остальное. Теперь отдыхай. Потребуются силы, чтобы завтра ненавидеть меня с новыми силами в гостях у моего брата.

Я осталась лежать, глядя в потолок, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Он снова всё перевернул. Он принял мою ненависть, обернул её в свою пользу и отбросил обратно, как мячик. Даже это последнее, самое искреннее чувство, которое у меня оставалось, он присвоил, зачислил на свой счёт.

Тишина и истощение наконец сморили меня. Я провалилась в тяжёлый, безсновидный сон прямо на диване, но через время проснулась от холода и скованности в спине. Его не было. В спальне царила гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием угасающих жаровен.

Я с трудом поднялась, побрела в гардеробную, машинально сменила одежду на простую ночную рубашку (опять из его запасов, мягкую и длинную) и поползла в огромную кровать. Простыни были ледяными. Я легла на самый край, спиной к центру, уткнувшись лицом в подушку, и снова начала погружаться в забытьё, мысленно пытаясь построить барьер из одеяла и темноты между собой и остальным миром. Почти на грани сна я услышала его. Не шаги — их не было. Просто… изменение давления в воздухе, лёгкий скрип матраса, и затем — тепло. Оно приблизилось сзади. Потом — вес. Матрас прогнулся сильнее под его телом. Я замерла, притворяясь спящей, каждым мускулом чувствуя его присутствие в сантиметрах за своей спиной.

Затем его рука. Она легла на мою талию под одеялом. Не тяжело, не властно. Просто… легла. Широкая, тёплая ладонь, пальцы слегка растопырены. Это было не объятие. Это было утверждение присутствия. Притязание. Напоминание. Я не шевельнулась. Не посмела. Дыхание замерло в груди. Вся моя спина, каждый позвонок, казалось, ощущал тепло его тела через несколько слоёв ткани. Его пальцы слегка пошевелились, приспосабливаясь к изгибу моего бока, и это крошечное движение заставило меня содрогнуться изнутри.

Его голос прозвучал в темноте тихо, ровно, без намёка на вопрос. Это была констатация.

— Эмма, я чувствую, что ты не спишь.

Я сжала веки сильнее, до боли, пытаясь вжаться в подушку, сделать своё дыхание максимально ровным и глубоким.

Притворяйся, притворяйся, притворяйся…

Его рука на моей талии не убралась. Наоборот. Его большой палец начал медленно, почти неощутимо, водить по ткани моей рубашки, описывая крошечные круги на моём боку. Это был не сексуальный жест. Это было… тестирование. Проверка на прочность.

— Ты дышишь слишком правильно, — продолжил он, его голос был таким же тихим, но теперь в нём прозвучала лёгкая, знакомая усмешка. — Слишком контролируемо. Во сне дыхание всегда сбивается. Оно свободно. Твоё же — зажато, как струна. И твоё сердце… — его ладонь слегка прижалась к моему боку, будто пытаясь уловить удары сквозь ткань и плоть, — …оно стучит, как птица в клетке. Громко.

Я не шевельнулась. Продолжала дышать «глубоко». Но внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок. Он видел меня насквозь. Всегда видел.

— Ладно, — сдался он, но в его тоне не было разочарования. Было лишь удовольствие от процесса. — Не хочешь разговаривать — не надо. Но тогда не притворяйся. Это оскорбляет мой интеллект. Просто лежи. И слушай.

Его палец прекратил своё движение, но рука осталась на месте, тяжёлая и тёплая.

— Завтра будет непросто. Малах не так терпим, как я. А его слуги… любопытны. Лилия будет пытаться защитить тебя, но её методы могут быть оглушительными. Тебе нужно отдохнуть по-настоящему. А для этого нужно расслабиться. — Он сделал паузу. — А ты, наоборот, вся напряглась, как будто ждёшь удара.

Он был прав. Каждая мышца моей спины была каменной.

— Я не укушу, — произнёс он, и в его голосе вдруг прозвучала странная, почти что усталая искренность. — Не сегодня. Не здесь. Эта кровать — нейтральная территория. Здесь мы просто… спим. Даже если это сложно принять. Так что перестань тратить силы на сопротивление тому, чего нет. Расслабься. Спи. Это приказ.

Он говорил, а его рука, лежавшая на моей талии, начала жить своей собственной, предательской жизнью. Сначала это были просто круги большим пальцем, но постепенно ладонь смещалась вверх, вдоль ребер, к чувствительной дуге под грудью. Его голос, обычно такой безупречно ровный, пока он разбирал моё притворство, начал сбиваться.

Я почувствовала сквозь тонкую ткань рубашки жар его тела за спиной и... то твёрдое, неоспоримое давление в районе своих ягодиц. Инстинкт самосохранения, древний и неумолимый, сработал быстрее мысли. Я не резко, но вполне отчётливо, попой подалась вперёз, пытаясь создать хоть какой-то зазор, отодвинуться от этого опасного контакта.

И тут же услышала. Не слово. Низкий, глубокий, почти животный рык, который вырвался у него прямо у меня над ухом. В нём не было слов, только чистое предупреждение, вибрация которой я почувствовала всем телом, прижатым к нему.

— Эмма, — его голос прозвучал сразу после, сдавленный, хриплый от сдерживаемой ярости и возбуждения. — Ты делаешь хуже.

Его рука на моей талии не просто легла — она впилась. Пальцы вцепились в ткань и плоть, с силой притягивая меня обратно, пока я не почувствовала его ещё сильнее, ещё неумолимее. Теперь между нами не было и намёка на зазор. Всё его напряжение, вся его... готовность, были прижаты ко мне вплотную.

— Не двигайся, — это было уже не просьба и не приказ в привычном понимании. Это был ультиматум, высказанный сквозь стиснутые зубы. Его дыхание стало горячим и прерывистым у меня в волосах. — Ты либо лежишь смирно, либо своими движениями решаешь за нас обоих, что эта «нейтральная территория» больше не существует. Выбирай. Но если выберешь второе... — он не договорил, лишь сильнее прижал меня к себе, и этого было достаточно.

Я замерла, парализованная. Страх сковал всё тело. Но это был не просто страх перед болью или насилием. Это был страх перед этой чудовищной, животной силой, которую я только что спровоцировала. Перед тем, как легко мой инстинктивный жест отторжения перевернул его из относительно спокойного (хоть и возбуждённого) наблюдателя в это... существо, которое держало меня сейчас с силой, не оставляющей сомнений в его физическом превосходстве.

Я выбрала первое. Застыла, стараясь даже не дышать слишком глубоко. Его хватка постепенно, миллиметр за миллиметром, ослабла, превратившись снова просто в тяжелую руку на моём боку. Но напряжение в его теле никуда не делось. И то твёрдое давление в спину — тоже.

— Умница, — прошептал он, и в его голосе снова появилась знакомая, но теперь опасно натянутая усмешка. — Учишься. Медленно, но учишься. Теперь спи. И постарайся не ёрзать. Ради твоего же...спокойствия и безопасности.

Он больше не говорил. Просто лежал, дышал мне в затылок, и его возбуждение было теперь не скрытой слабостью, а открытой, давящей реальностью, частью этого кошмара под названием «общая постель».

Боги. Ну и как, скажите на милость, уснуть, когда в спину тебе упирается…

это

?

Это не был просто дискомфорт. Это была физическая, неоспоримая реальность, которая перечеркнула все его высокопарные речи о «нейтральной территории» и «игре». Его возбуждение было твёрдым, горячим и намертво впечатанным в меня. Каждое его дыхание, каждое микро-движение передавалось через этот контакт, заставляя мою кожу гореть, а разум — метаться в паническом поиске выхода, которого не было.

Я лежала, застывшая, как истукан, боясь пошевелиться даже мизинцем. Мои мысли неслись со скоростью света, скача от абсурда к ужасу и обратно.

«Нейтральная территория», мою ногу. Нейтрально — это когда каждый на своей стороне кровати и между ними пропасть в три метра. А не когда член архидемона выполняет роль грелки для поясницы. Не самой плохой грелки, если честно, чёрт побери, о чём я думаю?!

Я пыталась отвлечься. Считать овец. Овца прыгнула через забор. Забором оказался Самаэль. Овца застряла. Помогите овце.

Он сказал «спи». Это самый сюрреалистический приказ за всю историю приказов. «Засыпай, пока я прижимаюсь к тебе всей своей… э… готовностью». Да я скорее в петлю полезу!

Но петли не было. Была только эта кровать, его неумолимые руки и это… ну,

это

. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, только не на ощущениях в нижней части спины. На планах Лилии на бал. На завтрашнем визите. На щелях в реальности.

Щели в реальности. Ха. Главная щель в реальности сейчас лежала у меня за спиной и явно хотела кое-чего большего, чем просто лежать.

Может, если я буду очень-очень тихо и медленно дышать, он подумает, что я уснула, и… и что? Отодвинется? Расслабится? Превратится в пушистого котёнка?

Но он не был дураком. Он чувствовал каждое моё напряжение. Чувствовал, как бьётся моё сердце, прижатое к его руке. Он

знал

.

И он… он не двигался. Просто лежал. Дышал. И его возбуждение никуда не девалось. Оно было как факт. Как закон природы. Гравитация, второй закон термодинамики и стояк у архидемона в брачной постели.

Ну что ж, Эмма, поздравляю. Ты хотела приключений? Ты их получила. В комплекте с личным, очень настойчивым и слегка кровожадным мужем, у которого, как выяснилось, от твоего присутствия встаёт. Отлично. Просто отлично.

Постепенно, против моей воли, бешеная гонка мыслей начала замедляться. Физическое истощение после магии и эмоциональная встряска всего дня брали своё. Тело, предательское тело, начало привыкать к теплу и тяжести. Даже к этому… давлению. Оно стало просто частью фона, ужасным, но постоянным. Я не уснула. Я провалилась в некое подобие забытья, грань между шоком и сном, где я всё ещё чувствовала его, но уже не боролась. Это была не капитуляция. Это было истощение. Последняя мысль, проплывшая в сознании, была идиотски практической:

Интересно, он так всю ночь проспит? Утром у него всё затечет. Скажу ему. Нет, не скажу. Чёрт, я совсем спятила.

А потом наступила чёрная, безсознательная пустота, где не было ни щелей, ни членов, ни архидемонов. Только тишина.

Сознание возвращалось медленно, утяжелённое глухим остатком сна. Первым ощущением было тепло. Приятное, сонное тепло, разлитое по всему телу. Потом я осознала, что лежу не на спине, а на боку, лицом к центру кровати. И моя правая рука… она была вытянута. Закинута куда-то. Она лежала не на простыне, а на чём-то твёрдом, тёплом, обтянутом тонкой тканью.

Голос прозвучал прямо над моим ухом, бархатный, полный самой сладкой, ядовитой насмешки:

— Эмма, просыпайся.

Я попыталась вжаться в что то твердое, протянуть сон.

— Не-не, Самаэль… — пробормотала я, ещё не понимая.

— О, да да «Самаэль», — парировал он, и я почувствовала, как его грудь, на которую, как я вдруг осознала, была прижата моя щека, вздрогнула от тихого смеха. — И, кажется, не только я.

Его рука легла поверх моей. Туда, куда была закинута

моя

рука. И провела ею вверх… по чему-то очень твёрдому, очень горячему и совершенно определённой формы под тканью его трусов. Я застыла. Мозг, ещё вязкий от сна, с трудом обрабатывал информацию. Моя рука. Его трусы. Тот самый… член. Который вчера упирался мне в спину. А сейчас… сейчас моя рука лежала на нём. Не просто касалась, а почти обхватывала его через ткань, в полусне притянутая к источнику тепла.

Ужас, жгучий и всепоглощающий, вышиб из меня последние остатки дремоты. Я дёрнулась, пытаясь отдернуть руку, но его ладонь сверху прижала мою на месте.

— Тихо, — прошептал он, и его губы коснулись моей брови. — Не торопись. Дай мне сначала насладиться моментом. Моя скромная жена, которая вчера боялась пошевелиться… а ночью, оказывается, ведёт себя довольно… инициативно.

— Я спала! — выдохнула я, чувствуя, как горит всё лицо и уши. — Это не специально!

— Ага, конечно, — он рассмеялся уже открыто. — Просто инстинктивно потянулась к самому интересному месту. Понимаю. После вчерашних впечатлений подсознание ищет способы закрепить материал. — Он слегка надавил моей рукой, и я почувствовала, как под пальцами пульсирует напряжённая плоть. — Но, дорогая, если ты решила захватывать мою крепость, то начинать надо не с самых… уязвимых форпостов. Это стратегически неверно.

Я была в полном, абсолютном замешательстве. Весь его вчерашний напор, его рык, его демонстрация силы — всё рассыпалось в прах перед этим нелепым, унизительным и дико возбуждающим открытием.

Я

лежала рукой у него на члене. По своей вине. И теперь он имел полное моральное (если это слово тут применимо) право издеваться надо мной до скончания веков.

— Убери руку, — прошептала я, уже почти умоляюще.

— Мою? Или твою? — поинтересовался он, играя с моими пальцами, заставляя их слегка шевелиться по ткани. От этого движения по его телу пробежала судорога, и он тихо ахнул. — Хотя… знаешь, может, и не надо торопиться. Ты же «не специально». Может, твоё подсознание пытается нам что-то сказать? Может, оно устало от всей этой борьбы и хочет… упрощения?

Его голос стал низким, соблазняющим, но в нём по-прежнему звенела невыносимая усмешка. Он наслаждался каждой секундой моего смущения, каждой каплей моей паники. И, что хуже всего, моё тело, предательское тело, отзывалось на эту близость, на его тепло, на то, что происходило у меня под рукой. В животе ёкало что-то тёплое и стыдное.

— Самаэль, пожалуйста…

— Ладно, ладно, — он сдался с театральным вздохом, но прежде чем убрать свою руку, он провёл моей ладонью по всей длине его члена от основания до головки, заставив меня почувствовать каждый сантиметр, каждую пульсацию. — Раз уж ты так настаиваешь. Но имей в виду, жена… ты начала. И я это запомнил. Очко в твою пользу, можно сказать. Хотя, — он наконец позволил мне выдернуть руку, и я засунула её под себя, как обожжённую, — учитывая твой панический вид, это было скорее случайное попадание. Но даже случайности, — он перевернулся, нависая надо мной, его золотые глаза сияли торжествующей веселостью, — имеют последствия. Особенно в моей постели. Так что готовься. На сегодня у нас запланирован визит, но вечером… мы обязательно обсудим твои ночные манёвры. Подробно.

Он легко спрыгнул с кровати и направился в ванную, оставив меня лежать в полной прострации, с тлеющей рукой и головой, полной одного-единственного, панического вопроса: как, блин, теперь смотреть ему в глаза? И что он подразумевал под «обсудим»?

Он остановился на пороге ванной, обернулся и облокотился о косяк. Его взгляд был уже не просто насмешливым — он был хищным, полным предвкушения.

— И, кстати, — произнёс он, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Раз уж твоя рука потрогала мой член… — он сделал паузу, давая мне содрогнуться от этой формулировки, — …а я вот, знаешь ли, вчера сдерживался. Весь вечер. Всю ночь. Довольно героическое усилие, если вдуматься.

Так что теперь, — продолжил он, и его голос упал до опасного шёпота, который, тем не менее, ясно долетел до меня через всю комнату, — будет только справедливо… если моя рука побывает на твоих трусиках. Не сегодня утром, конечно. Ты и так в шоке, а нам ещё в гости идти. Но… — он поднял палец, как бы заключая сделку. — Я считаю, что мы зафиксировали взаимный долг. Ты — случайно, я — намеренно. Но правила игры, как ты понимаешь, теперь требуют паритета. Пусть и отсроченного.

Он сказал это не как угрозу, а как констатацию неизбежного факта. Как будто объявлял новый, совершенно естественный закон их брачного общежития: за нечаянную ласку — последует ответная, уже вполне осознанная. И в его тоне не было злобы, только холодная, железная логика и та самая, пугающая уверенность в своём праве.

— Так что можешь расслабиться на сегодня, жена, — заключил он, уже поворачиваясь к ванной комнате. — Но имей в виду: твой «ход» был сделан. Теперь очередь за мной. И я, в отличие от тебя, не имею привычки действовать во сне. Я всегда бодрствую. И всегда целюсь точно.

С этими словами он скрылся в ванной, включив воду. Я осталась сидеть на кровати, сжав в кулак ту самую, «преступную» руку, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки. Он только что превратил мою нелепую, сонную оплошность в юридически обоснованный предлог для будущего… чего? Возмездия? Исследования? Очередного урока?

Он установил новые правила. И по этим правилам, даже моё бессознательное тело было его союзником, предоставляющим ему карт-бланш. Отныне любая близость, даже случайная, могла быть истолкована как приглашение к ответным действиям. Которые, как он ясно дал понять, будут уже совсем не случайными.

«Паритет», — с горькой иронией подумала я, натягивая одежду. Какой уж там паритет, когда одна сторона — не спящий архидемон с обострённым чувством справедливости и явным интересом к предмету обсуждения, а другая — смущённая смертная, которая уже боится ложиться спать. Это была не игра. Это была ловушка. И я только что, сама того не ведая, в неё угодила по самую шею.

Я вышла из гардеробной, чувствуя, как щёки всё ещё пылают от стыда, и почти столкнулась с ним. Он выходил из ванной, снова обёрнутый только в полотенце на бёдрах. Капли воды стекали по его торсу, с белых волос, и этот вид, такой привычный и в то же время теперь невыносимо откровенный, ударил по мне с новой силой. Перед глазами тут же всплыло утреннее ощущение — твёрдая, горячая плоть под тонкой тканью, и моя рука на ней.

Я не выдержала и ахнула, отпрыгнув назад, как от огня.

— Ты опять расхаживаешь в полотенце! — выпалила я, закрывая глаза ладонью, но образ уже въелся в сетчатку.

Раздался его спокойный, полный насмешки голос:

— Снять?

— Нет! — почти взвизгнула я, открыв глаза, но глядя куда-то в сторону, на стену.

Он рассмеялся — тихим, довольным смехом.

— Вообще-то, — начал он, приближаясь на пару шагов. Я почувствовала запах чистого кожи и его мыла, смешанный с теплом от его тела. — Я привык выходить из ванны без него. Совсем. Но вот уже несколько дней накидываю эту тряпку. Исключительно из-за тебя.

Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в сознание.

— Потому что иначе, — продолжил он, и его голос стал тише, интимнее, — ты из-за своего смущения сгоришь на месте от одного только вида. А мне, понимаешь ли, это не нужно. Мёртвая, обуглившаяся жена — не самый практичный актив. Да и спать рядом с пеплом не очень комфортно.

Он прошёл мимо меня в гардеробную, нарочито небрежно проводя рукой по моему плечу.

— Так что цени мою жертву, — бросил он через плечо. — Я ограничиваю свою свободу ради твоего душевного спокойствия. И ради сохранности интерьера. А ты… ну, ты можешь продолжать краснеть и вспоминать, как это — трогать то, на что сейчас боишься даже посмотреть. Разминка для воображения перед завтраком.

Дверь гардеробной закрылась, оставив меня стоять посреди комнаты, с лицом, горящим, как раскалённый уголь, и с головой, полной абсолютно неуместных, обжигающих образов. Он снова всё перевернул. Он выставил

своё

умение ходить полуодетым как одолжение

мне

. И при этом намертво привязал это к утреннему инциденту, превратив моё смущение в часть нашей странной, извращённой игры.

«Цени мою жертву». Чёрт бы его побрал. Самая страшная жертва была то, что мне теперь придётся жить с этим знанием: что где-то там, за дверью, он сейчас одевается, и что моя рука уже «бывала» в тех самых местах, на которые я теперь не могу смотреть без приступа паники. И что он, судя по всему, не собирается позволить мне это забыть. Ни на секунду.

— А, кстати, — начал он небрежно, поправляя манжет, — забыл сказать. Твоя рука… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь тем, как я снова насторожилась, — …была у меня на члене практически всю ночь. И знаешь, что самое интересное?

Он подошёл ко мне вплотную, наклонился, и его шёпот стал игольчатым, впиваясь прямо в мозг.

— Ты так интересно пальчиками перебирала. Совсем чуть-чуть. Во сне. Как будто что-то ищешь. Или… проверяешь на прочность. — Он отстранился, глядя на моё побелевшее лицо с нескрываемым удовольствием. — Совсем не давала спать, если честно. Пришлось проявлять недюжинную силу воли, чтобы не разбудить тебя и не… э… помочь с поисками.

Я стояла, как истукан. Вся кровь отхлынула от лица, а потом снова прилила, оставив ощущение жара и тошноты. Вся ночь?

Перебирала пальчиками?

Боги… Это было уже не просто неловкое положение руки во сне. Это звучало как… активные, пусть и бессознательные, действия.

— Ты… ты врешь, — выдавила я, но голос звучал слабо и неубедительно.

— Зачем? — он притворно-обиженно поднял брови. — Что мне даст ложь? Я просто констатирую факт. Ты, моя милая, скромная жена, оказалась довольно… любознательной сомнамбулой. — Он склонил голову набок. — Может, твоё подсознание куда прозорливее сознания? Может, оно уже всё решило и просто давало мне понять, чего

на самом деле

хочет?

Он протянул руку и легко, почти нежно, провёл пальцем по моей раскалённой щеке.

— Не переживай. Я не в обиде. Даже польщён. И, как я уже сказал, я запомнил. И твой «ход», и свою очередь. Так что, — он развернулся и направился к двери, — собирайся быстрее. Завтрак ждёт. А после него — визит.

Он вышел, оставив меня в полной прострации. Теперь к стыду и смущению прибавился леденящий ужас от мысли, что мое собственное тело, мои сны, были против меня. Что даже во сне я не могла контролировать то, как реагировала на него. И что он теперь знал это. И, конечно же, использовал.

Я посмотрела на свои предательские пальцы. «Интересно перебирала»… Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Как теперь вообще смотреть ему в глаза? И, что ещё хуже, как теперь ложиться спать, зная, что можешь во сне устроить ему… инспекцию?

Этот день, который и так обещал быть кошмаром, только что приобрёл новые, совершенно сюрреалистичные и унизительные оттенки.

Дорога в столовую казалась бесконечным коридором позора. Каждый шаг отдавался в висках эхом его слов: «пальчиками перебирала… не давала спать…». Я шла, уставившись в каменный пол, но перед глазами стоял не он, а моя собственная, предательская рука, совершавшая эти немыслимые, сонные движения. Я буквально чувствовала призрачное воспоминание — тепло, упругость, пульсацию под подушечками пальцев. От одной этой мысли по спине пробегали мурашки стыда, смешанного с чем-то острым и запретным.

Боги, я сама руку на его член поожила. САМА. Во сне, но всё равно. Он теперь имеет полное право считать, что я… что я хотела…

Мысль обрывалась, не в силах сформироваться до конца. Но следующая была ещё ужаснее, нелепее и от того более пугающей:

А дальше что? Проснусь уже оседлав его?

Картинка всплыла в воображении сама собой, яркая и постыдная: я, сидящая на нём верхом, всё в той же дурацкой ночнушке, а он лежит подо мной с той своей вечной, насмешливой ухмылкой, говорящей «ну наконец-то». От этого «видения» у меня перехватило дыхание, и я чуть не споткнулась.

Это был абсурд. Чистейшей воды паранойя. Но в контексте последних суток этот абсурд казался почти что логичным развитием событий. Если моя рука могла действовать самостоятельно, то что мешало всему остальному телу последовать её примеру? Особенно когда оно лежит в постели с существом, которое, кажется, специально создано, чтобы сводить с ума все твои инстинкты, включая те, о которых ты и не подозревала.

Я вошла в столовую, чувствуя себя так, будто на мне было выжжено клеймо «ночной исследователь». Лилия и Малах на завтрак пришли к нам. Лилия, увидев моё пылающее лицо, тут же встрепенулась.

— О, дорогая! Ты выглядишь… возбуждённо! Не волнуйся о сегодняшнем визите, всё будет чудесно!

Я пробормотала что-то невнятное и плюхнулась на стул, избегая взгляда Самаэля, который уже сидел во главе стола. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, всевидящий, полный тихого, смертельного веселья. Он, конечно, знал, о чём я думаю. Он, чёрт возьми, сам эти мысли мне и подкинул!

Весь завтрак прошёл для меня в тумане. Я механически ела то, что мне подавали, почти не ощущая вкуса. В ушах стоял только внутренний монолог:

Он сказал «пальчиками перебирала». А если в следующий раз я во сне в трусы ему залезу? Или… или начну тереться?

Я чуть не подавилась куском «хлеба из грёз». Лилия что-то оживлённо говорила о тканях для моего бального платья, но её слова долетали до меня как из-за толстого стекла. Единственное, что я чётко осознавала, — это присутствие Самаэля рядом. Его спокойствие было мне отравой. Он сидел, непринуждённо беседуя с братом, и время от времени его золотые глаза скользили по мне, будто проверяя степень моего внутреннего горения. И каждый раз я отводила взгляд, чувствуя, как краска заливает шею и уши.

Теперь страх перед сном затмил собой даже страх перед визитом к другим демонам. Лечь спать означало потерять контроль. Оставить своё тело наедине с ним и его… возбуждающим присутствием. И позволить своим же снам стать его союзниками в этой чудовищной игре.

Когда завтрак закончился, и мы вставали из-за стола, Самаэль прошёл мимо меня. Он наклонился, делая вид, что поправляет складку на скатерти, и его губы почти коснулись моего уха.

— Не переживай, жена, — прошептал он так тихо, что услышала только я. — Я сегодня очень устану. Скорее всего, просплю как убитый. Без задних ног. Так что твои ночные… исследования, — он сделал многозначительную паузу, — могут проходить в совершенно безопасной, не реагирующей среде. Если, конечно, тебе этого всё ещё хочется.

Он выпрямился и пошёл прочь, оставив меня стоять с новым витком паники. Он не просто издевался. Он программировал. Он заранее давал разрешение и создавал условия, зная, что от одной этой мысли мне уже никогда не уснуть. Игра продолжалась. И моё подсознание, похоже, было в ней самым ненадёжным и опасным игроком.

Глава 15. Обед у брата

Завтрак окончился. Малах каким-то беззвучным, но властным жестом дал понять брату, что им нужно обсудить дела. Самаэль кивнул, бросил на меня короткий, нечитаемый взгляд — что-то среднее между «веди себя прилично» и «не вздумай сбежать» — и оба демона удалились вглубь чертогов.

Лилия тут же оживилась. Она перебросилась через стол и схватила меня за руку.

— Ну, вот и отлично! У нас есть минут сорок, пока они будут рычать друг на друга над картами! Эмма, веди меня в твой гардероб!

— Гардероб? — переспросила я. — Но я же уже одета.

Лилия отпрянула, сделав ужасное лицо, как будто я предложила пойти в гости в ночной рубашке.

— В

этом

? Дорогая, нет! Мы же идём не на пикник! Это визит в дом князя Недовольства! Да, это практически семейное мероприятие, мужчины будут обсуждать свои скучные дела где-то в кабинете, а мы с тобой будем прекрасно проводить время. Но выглядеть нужно

соответствующе

! Это вопрос уважения. И, — она добавила с хитрой улыбкой, — это вопрос твоего статуса. Ты должна с первого взгляда дать понять всему двору Малаха, что ты не случайная гостья, а жена Самаэля. В шортах этого не сделать. Веди!

Я, почти не сопротивляясь, повела её в наши покои. В гардеробной Лилия сразу взяла дело в свои руки. Она быстро пробежалась взглядом по полкам, отодвигая простые вещи.

— Хм… Здесь есть вкус… но слишком аскетично, слишком… безопасно для тебя. Нужно что-то элегантное, но с характером. Не бальное платье, конечно, — она окинула меня оценивающим взглядом, — но что-то, что подчеркнёт, что ты не просто украшение, а… актив. Со своей волей.

Наконец её взгляд упал на одну из вешалок в глубине гардеробной. Она ахнула от восторга.

— О! Совершенство! Именно то, что нужно!

Она достала платье. Оно было длинным, до пола, ослепительно-белого цвета, но не кипенно-белого, а с лёгким холодным, перламутровым отливом. Верх представлял собой сложный корсет, искусно сшитый, но без единой лямки или бретели — он держался на идеальной посадке и, видимо, на магии. Спина была открыта глубоким треугольным вырезом почти до поясницы. И, что заставило мое сердце ёкнуть, от самого бедра вниз, почти до щиколотки, шёл длинный, хищный разрез, который откроет ногу при ходьбе. Платье было воплощением дерзкой, холодной элегантности.

— Лилия, это слишком… — начала я, но она уже трясла головой.

— Нет! Это безупречно! Белый — цвет нового начала, чистоты (хм, относительно, конечно), и силы. Корсет — намёк на твою структуру, твёрдость. Открытая спина — доверие, ведь ты поворачиваешь её к своему защитнику. А разрез… — она хитро подмигнула, — …разрез говорит о том, что под этой безупречной внешностью скрывается движение, жизнь и, возможно, немного опасности. Идеально для семейного, но официального визита! Никаких лишних украшений. Ты — главный акцент. Быстрее, примеряй!

Протест был бесполезен. Через несколько минут я стояла перед зеркалом, не узнавая себя. Платье облегало фигуру, как вторая кожа, холодное и тяжёлое. Корсет выталкивал грудь, подчёркивая талию. Я чувствовала, как воздух ласкает обнажённую спину. Разрез на бедре расходился, обнажая ногу при малейшем движении. Я выглядела не просто нарядной. Я выглядела как оружие. Прекрасное, смертоносное и выставленное на всеобщее обозрение.

Лилия смотрела на меня со слезами умиления в глазах.

— Да… Да! Именно так! Теперь волосы… — она распустила мой хвост, взбила волосы, чтобы они свободно спадали на плечи, оттеняя бледную кожу спины. — Готово. Абсолютно.

В этот момент из коридора донёсся голос Самаэля:

— Эмма. Выходи. Пора.

— Удачи! — прошептала Лилия, открыла портал и ушла к себе в поместье

Я сделала глубокий вдох и вышла из гардеробной. Самаэль стоял в центре спальни, заканчивая настраивать портал — вихрь серебристого тумана уже кружился у стены. Он обернулся.

И застыл.

Он стоял неподвижно, но его взгляд был активен сам по себе. Он скользил по линии корсета, который, как мне теперь казалось, Лилия перетянуа слишком сильно. Грудь, и так не самая скромная, теперь была буквально вытеснена наружу, создавая соблазнительный, пышный изгиб над тонкой тканью. Я чувствовала, как под его взглядом кожа там горит.

Он медленно, как хищник, закрывающий расстояние с добычей, подошёл ближе. Остановился в сантиметре. Его глаза поднялись с моей груди на лицо, и в них горел не скрываемый уже огонь.

— Очень… вкусно, Эмма, — прошептал он, и голос его был густым, как мёд, и таким же липким. — Лилия, конечно, художник. Но даже она не смогла бы создать такой… аппетитный образ, если бы материал был не столь превосходен.

Его рука легла на мою талию — не просто коснулась, а обвила, властно притягивая к себе так, что наши тела соприкоснулись. Я почувствовала всю твёрдость его торса и то напряжённое тепло ниже, которое уже не скрывалось.

— Только вот проблема, — продолжил он, его губы теперь были так близко к моей шее, что я чувствовала движение воздуха, когда он говорил. — Видишь ли, когда моя жена кладет руку ночью мне на член — это наше личное дело. Домашние шалости.

И тогда его губы коснулись моей шеи. Не поцелуй. Лёгкое, обжигающее прикосновение, которое он растянул на долгие секунды, ведя вниз, к ключице. Я вздрогнула, и маленький стон вырвался сам собой.

— А это, — он прошептал прямо в кожу, и его голос вибрировал, заставляя всё тело содрогаться в ответ, — это уже публичная провокация. Похлеще, чем твоя ночная вылазка. Ты выставляешь напоказ то, что предназначено только для моих глаз. Для моих рук. Для моего рта.

Он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза, и его выражение было смесью ярости и невероятного, дикого возбуждения.

— Ты надеваешь это белое, невинное платье, которое кричит о твоей доступности всем, кроме меня. И этим разрезом, и этой грудью, и этой спиной ты бросаешь вызов не только им, — он кивнул в сторону портала, — но и мне. Ты как будто говоришь: «Смотри, что у тебя есть, но не смей тронуть, пока мы на людях».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его рука на талии сползла ниже, легла на то место, где ткань платья расходилась над бедром. Его большой палец начал медленно водить по обнажённой коже мочего бедра, прямо у края разреза.

— И знаешь что? Это гениально. Это самая изощрённая пытка, которую ты могла для меня придумать. — Он снова наклонился, и на этот раз его зубы слегка, предупреждающе, сомкнулись на мочке моего уха. — Так что наслаждайся своим триумфом, жена. Дразни. Заставляй смотреть. А я буду стоять рядом и считать секунды до той минуты, когда я смогу увести тебя с бала. И тогда, — его голос стал тише, но от этого лишь страшнее, — мы выясним, кто на самом деле провоцирует кого. И платье это… — он потянул за край корсета у бедра, заставляя разрез разойтись ещё шире, — …я буду срывать с тебя не руками. Зубами. Потому что то, что ты устроила сегодня — это объявление войны. А на войне все средства хороши. Особенно такие… вкусные.

Он резко отпустил меня, оставив кожу гореть от его прикосновений и слов. Его дыхание было сбившимся.

— А теперь идём. Покажем им эту прекрасную, опасную иллюзию.Только мы с тобой будем знать, что всё это — только моё. И отсчёт до момента, когда я это докажу, уже начался.

Я сглотнула, пытаясь протолкнуть комок сухого ужаса и возбуждения, который застрял в горле. Его логика, извращённая и неоспоримая, обвивала сознание, как удав.

Он видел мою борьбу. Улыбка тронула его губы — не насмешливая, а холодная, торжествующая.

— Помни, — произнёс он тихо, отчеканивая каждое слово, как гвоздь в крышку моего гроба. — Ты сама трогала мой член, пусть и через трусы. Ты сама надела это платье. — Он сделал шаг вперёд, и его палец поднял мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. В них пылала та же буря, что крутилась у меня внутри. — Я всего лишь даю… реакцию. Естественную. Неизбежную. Физику, химию, что угодно. Ты — причина. Я — следствие. Так что если тебе не нравится жар, — его голос стал шёпотом, — может, не стоило играть с огнём? Или с членом своего мужа? Выбирай метафору. Суть не меняется.

Он отпустил мой подбородок, но его взгляд продолжал держать меня.

— Ты сделала два хода подряд, жена. Очень смелых. Теперь моя очередь. И мои ходы, — он обвёл меня взглядом с ног до головы, и в этом взгляде было обещание чего-то такого, от чего ноги стали ватными, — всегда имеют последствия. Готовься. Представление начинается. Но самое интересное, — он взял мою руку и уверенно повёл к бурлящему порталу, — будет за кулисами, после вечера.

Пространство сжалось, закрутилось серебристой метелью, и мы вышли не в уютную гостиную, а в огромный, сводчатый зал. Воздух вибрировал от приглушённых разговоров и лёгкой, странной музыки — нечто среднее между струнным квартетом и перезвоном хрустальных черепов. И люди… вернее, существа в человеческом облике, но с такими глазами, позами и аурами, что сомнений не оставалось — демоны. Их было немало.

Я замерла на пороге, шёпот вырвался сам собой:

— И это… семейный обед?

Самаэль усмехнулся у меня над ухом, его рука на моей талии стала чуть тяжелее, властнее.

— Добро пожаловать в высшее общество Отчаяния, жена. Семейные обеды у нас проходят с размахом.

Тут же, словно из воздуха, материализовалась Лилия, уже в платье. Она сияла, как новогодняя ёлка.

— Ну вот и наши гости почёта! Эмма, дорогая, ты ослепительна! — Она обняла меня, не обращая внимания на мою скованность, и понизила голос до доверительного шёпота, который, впрочем, наверняка слышали все вокруг: — Я просто позвала наиболее близких к вашей семье. Ну и, считай, это репетиция бала в уменьшенном виде. Всего-то пятьдесят гостей. Ничего страшного!

Пятьдесят. Всего-то.

У меня закружилась голова. Я почувствовала, как на нас обрушивается волна внимания. Десятки пар глаз — янтарных, красных, чисто чёрных, зелёных — уставились на меня. Взгляды были разными: любопытными, оценивающими, холодными, враждебными, похабными. Они скользили по белому платью, задерживались на открытой спине, на разрезе, на груди, выдавленной корсетом. Я чувствовала себя как редкий экспонат на аукционе, выставленный на всеобщее обозрение перед началом торгов.

Самаэль, кажется, только этого и ждал. Его рука на моей талии стала не просто опорой, а заявкой на собственность. Он выпрямился, и его аура — холодная, тяжёлая, неоспоримая — разлилась вокруг нас, словно невидимый щит и предупреждение одновременно. Он не сказал ни слова, но его поза, его взгляд, скользнувший по залу, говорили яснее любых слов:

«Смотрите, но не трогайте. Это моё»

.

Один из демонов, высокий мужчина с лицом аристократа и глазами цвета старой крови, сделал шаг вперёд.

— Самаэль. Наконец-то. И это, значит, и есть та самая… находка? — Его голос был сладким, как забродивший мёд.

— Находка, жена, истинная пара — называй как хочешь, Астарот, — ответил Самаэль ровным тоном. Его пальцы слегка сжали мой бок. — Эмма, познакомься. Князь Астарот, старый… друг.

«Друг» прозвучало так, будто он сказал «язвительная змея». Астарот улыбнулся, обнажив идеальные, чуть заострённые зубы, и его взгляд снова впился в меня, будто пытаясь оценить не только внешность, но и то, что скрывается внутри.

— Очаровательна, — протянул он. — И как… свежо. Настоящий глоток воздуха в наших затхлых коридорах.

Это был комплимент-унижение. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но Самаэль лишь слегка наклонил голову.

— Свежесть — её прелесть. И её защита. Кто знает, что ещё может пробудиться, если её потревожить? — Его слова повисли в воздухе недвусмысленной угрозой, завёрнутой в изящную упаковку.

Репетиция бала началась. И я, в своём ослепительно-белом и откровенном платье, была главным экспонатом на этой репетиции. Под прицелом пятидесяти пар демонических глаз и под тяжёлой, владеющей рукой своего мужа, который, кажется, получал от этого настоящее удовольствие, наблюдая, как я пытаюсь не сгореть на месте.

К Самаэлю подошёл ещё один демон — более молодой на вид, с дерзким блеском в глазах цвета морской волны и улыбкой, полной беспечного вызова. Он намеренно смотрел на меня, когда говорил, его взгляд был откровенно заигрывающим.

— Самаэль, старина! Позволишь потанцевать с твоей женой? Хочется поздравить ее с новым статусом… лично.

Тишина упала не мгновенно, но разговор вокруг стих, как по волшебству. Все ждали. Лилия замерла неподалёку, её лицо выражало смесь ужаса и восхищения. Астарот стоял в стороне, с насмешливо приподнятой бровью.

Самаэль не шевельнулся. Он даже не повернул головы к наглецу. Он смотрел прямо перед собой, но его рука на моей талии из простой опоры превратилась в стальной обруч. Его голос, когда он ответил, был абсолютно спокойным, ровным и оттого леденящим до костей.

— Нет.

Одно слово. Плоское, как удар лопаты о камень.

Дерзкий демон застыл с полуоткрытым ртом, его улыбка сползла.

— Прости? — переспросил он, явно не ожидая такого прямого отказа.

— Ты расслышал, — произнёс Самаэль, наконец поворачивая к нему голову. Его золотые глаза были пусты, как космос. — Женой не делюсь. Ни на танцполе, ни где-либо ещё. Это правило. Простое.

В зале стало так тихо, что слышно было, как трещат факелы. Атмосфера наэлектризовалась. Дерзкий демон покраснел (или у него просто потемнела кожа от ярости), его глаза вспыхнули.

— О-о-о… — протянул он, и в его голосе зазвучала опасная, оскорблённая игривость. — Как принципиально. И как… по-старомодному. Мы же все здесь взрослые, цивилизованные существа, разве нет?

Самаэль медленно улыбнулся. Это была не улыбка. Это было обнажение клыков.

— Цивилизация, — произнёс он мягко, — держится на правилах. Одно из моих — неприкосновенность того, на чем моя печать. Танцуй с кем хочешь, Веритель. — Он кивнул в сторону группы демониц у фонтана. — Но моя жена не вариант. Ни для тебя. Ни для кого то еще. Понятно?

Он не повышал голос. Но каждое слово било с силой физического удара. Веритель замер, его бравада испарилась, сменившись холодным осознанием, что он перешёл черту. Он кивнул, коротко и резко, и, пробормотав что-то невнятное, растворился в толпе.

Самаэль повернулся ко мне. Его рука на моей талии не ослабла. Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха.

— Видишь, жена? — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та опасная нежность. — Ты даже не шелохнулась. Ты знала, что мне даже не придётся выбирать слова. Просто сказать «нет». Потому что это закон. Ты — моя. И это все, что им нужно знать. А теперь, — он выпрямился, и его взгляд стал тяжёлым, обещающим, — поскольку танец сорвался, давай прогуляемся. Покажу тебе, кто ещё из «близких к семье» удостоился чести лицезреть тебя сегодня. Не волнуйся, я буду рядом. Всегда.

Он повёл меня дальше в зал, и взгляды, которые теперь следовали за нами, были уже другими. В них было меньше наглого любопытства и больше… уважительной осторожности. Он только что без единого лишнего движения, одним словом, провёл чёткую границу. И все её увидели.

Я шла рядом с ним, чувствуя, как бьётся сердце — от страха, от унижения, от странного, щемящего чувства… безопасности. В этом аду, среди этих глаз, его владение было самой надёжной, самой пугающей защитой. Самаэль вёл меня дальше, его рука на моей спине была и опорой, и невидимым поводком. Взгляды уже не были такими откровенно-голодными, но они никуда не делись. Оценивающие. Впитывающие каждую деталь.

И вот из толпы выплыла пара. Демон с лицом усталого поэта и глазами, в которых плавали тени, и его спутница. Она была воплощением демонической элегантности — платье из живого дыма, меняющее оттенки, волосы цвета воронёной стали, заплетённые в невероятно сложную конструкцию. Но её взгляд… он был не просто оценивающим. Он был хищным, интеллектуально-хищным. Она оглядывала меня так, будто я была не человеком, а сложным механизмом, который нужно разобрать на части, чтобы понять принцип работы.

— Самаэль, — произнёс демон, его голос был глуховатым, как эхо из колодца. — Поздравляю. Твои поиски, кажется, наконец увенчались успехом.

— Ксавье, — кивнул Самаэль с лёгкой, холодной учтивостью. — Леда. Рад, что вы смогли присоединиться.

Леда, демонесса, наконец перевела свой аналитический взгляд с меня на Самаэля, и на её губах появилась улыбка, тонкая, как лезвие.

— Увенчались — это мягко сказано, — произнесла она. Её голос был похож на звон тончайшего фарфора. — Она… живая. По-настоящему. Это чувствуется даже отсюда. Как странный, сладкий запах посреди нашей вечной пыли. — Она снова посмотрела на меня. — А платье… смелый выбор, дорогая. Белый цвет на первом выходе. Вы либо абсолютно наивны, либо невероятно умны. Интересно, что из этого?

Её слова были обёрнуты в комплимент, но несли в себе яд. Она проверяла меня — на глупость, на дерзость, на понимание правил игры.

Я открыла рот, не зная, что ответить, но Самаэль был быстрее.

— Эмма обладает редким даром, — сказал он спокойно, его пальцы слегка сжали мою талию. — Она освещает те места, которые слишком долго были погружены во тьму. Иногда буквально. Что касается наивности или ума… — он позволил себе лёгкую улыбку, — …я склоняюсь к тому, что она просто следует своей природе. Как и мы все.

Ксавье тихо хмыкнул.

— Природа Ходячей… опасная территория. Особенно в наши дни. Слухи об активности Абаддона ходят всё настойчивее.

При упоминании этого имени воздух вокруг, казалось, стал холоднее. Леда внимательно наблюдала за моей реакцией.

— Слухи — удел тех, у кого нет реальной власти, чтобы знать факты, — парировал Самаэль, и в его голосе появилась стальная нотка. — Моя жена находится под самой надёжной защитой. От всех угроз. Включая сплетни.

Его ответ был ясен: тема закрыта.

Леда не сдавалась. Её взгляд снова скользнул по моему платью, по разрезу, задержался на корсете.

— Защита, конечно, важна, — согласилась она сладким голосом. — Но разве не скучно для такой… яркой натуры быть просто драгоценностью в сокровищнице? Не тянет ли её, как настоящего Ходячего, к чему-то большему? К исследованиям? К открытиям? Может, она сама захочет когда-нибудь… прогуляться?

Это была уже откровенная провокация. Намёк на моё возможное бегство или неповиновение. Самаэль повернулся к ней полностью, и его золотые глаза сузились.

— Моя жена найдет всё, что ей нужно, в пределах, которые я для неё определил, — произнёс он, и каждое слово падало, как ледяная глыба. — Её исследования будут проходить под моим руководством. Её открытия — обогащать мои владения. А прогулки… — он наклонился к Леде чуть ближе, и даже она, казалось, слегка отклонилась назад, — …всегда будут заканчиваться возвращением домой. Ко мне. Это не ограничение, Леда. Это гарантия её безопасности. И моего спокойствия. А мое спокойствие, как ты знаешь, — основа стабильности во многих мирах.

Он выдержал паузу, давая своим словам впитаться. Ксавье снова тихо хмыкнул, на этот раз с оттенком одобрения. Леда опустила взгляд, её улыбка стала чуть более напряжённой.

— Разумеется, Самаэль. Я и не сомневалась в твоей… предусмотрительности. Было приятно познакомиться, Эмма. Надеюсь, мы увидимся на балу. Там, я уверена, тебе будет куда… свободнее.

Они удалились, растворившись в толпе, как призраки.

Самаэль выдохнул, и его дыхание было горячим у меня в волосах.

— Видишь? — прошептал он. — Одни хотят тебя как игрушку. Другие — как ключ или угрозу. — Его рука сползла с талии чуть ниже, почти на верхнюю линию бедра, рядом с разрезом платья. — И только я хочу тебя целиком. Со всеми твоими снами, страхами, ночными вылазками и этим ослепительным, раздражающим платьем. Запомни, кто здесь твой единственный союзник в этой змеиной яме. Даже когда я тебя злю. Особенно когда я тебя злю.

Он снова повёл меня вперёд, к следующей группе гостей, а у меня в голове звенели слова демонессы: «

Не тянет ли её к чему-то большему?

»

Она, сама того не зная, попала в самую точку. Но больше всего в тот момент тянуло не к открытиям, а к тому, чтобы его рука никогда не отпускала. И это осознание пугало больше, чем все демоны в зале вместе взятые. Музыка, до этого бывшая лишь фоновым гулом, вдруг сменилась. Воздух наполнился тягучими, томными нотами — не струнные, а что-то вроде глубокого, медленного биения огромного сердца, переплетённого с тихим шепотом духов. Это был ритм, который не танцевали, а в который погружались.

Самаэль остановился. Его рука, лежавшая на моём бедре, замерла. Он повернулся ко мне, и шум зала, взгляды, всё остальное — растворилось. Существовали только его золотые глаза в полумраке, полные той же медленной, тёмной тяги, что звучала в музыке.

— Эмма, — произнёс он, и в его голосе не было ни насмешки, ни вызова. Была только спокойная, неоспоримая констатация. — Наш первый танец.

Это не было вопросом или предложением. Это был факт. Так же неизбежно, как восход в его искусственном небе.

Он взял мою руку, его пальцы сомкнулись вокруг моих с непривычной нежностью, но железной уверенностью. Другую руку он положил мне на спину — не на талию, а чуть выше, там, где начиналась открытая кожа. Его ладонь была горячей, почти обжигающей на прохладном шёлке и моей спине. Он повёл. И я последовала. Не потому что умела танцевать под эту странную музыку, а потому что его тело вело моё с такой абсолютной властью, что сопротивляться было физически невозможно. Каждый его шаг, каждый лёгкий наклон, каждый поворот — всё было командами, которые моё тело ловило и исполняло, будто мы танцевали так тысячу лет.

Мы двигались медленно. Очень медленно. Платье шуршало вокруг моих ног, разрез расходился, открывая кожу при каждом шаге. Его рука на моей спине скользила вверх, к основанию шеи, его пальцы впивались в мои волосы, слегка запрокидывая мне голову. Я была вынуждена смотреть ему в лицо, видеть, как в его глазах отражаются блики от магических огней и… что-то ещё. Что-то глубокое, голодное и в то же время невероятно сосредоточенное.

— Они все смотрят, — прошептал он, его губы почти не шевелились. — Но они не видят того, что вижу я. Они видят белую лилию в лапах дракона. Они не видят, как твоё сердце бьётся в такт моему. Как ты дышишь в ритм, который задаю я. — Его рука на моей спине прижала меня чуть ближе, и я почувствовала всю длину его тела, его напряжение, его силу. — Это не танец для них. Это ритуал. Моё заявление. Ты — моя. Ты движешься, только когда я веду. Ты дышишь, только когда я позволяю. И эта музыка… она играет только для нас.

Он был прав. Весь зал замер, наблюдая. Но в этом круге, в пространстве наших тел, существовал только он и я. Его дыхание на моих губах. Жар его ладоней. Давящая, всепоглощающая уверенность, с которой он вёл меня по паркету, как по минному полю, где каждый шаг был рассчитан и полон смысла.

— Запомни это ощущение, Эмма, — его шёпот был горячим и влажным. — Полной потери контроля. И полного доверия, потому что ты знаешь, даже если ты упадёшь, я тебя поймаю. Даже если споткнёшься, я не дам упасть. Это и есть брак. В нашем понимании. Ты отдаёшь мне свой баланс. А я дарю тебе… этот танец. И вечность, которая последует.

Музыка стала ещё медленнее, томной, как истома. Самаэль повёл меня в плавном повороте, и его рука на моей спине стала не просто направляющей, а притягивающей. Он мягко, но неотвратимо притянул меня ближе, сократив и без того крошечное расстояние между нашими телами до нуля.

Я вскрикнула — коротко, сдавленно — когда моя грудь, выдавленная корсетом, плотно прижалась к его твёрдой грудной клетке через тонкую ткань его камзола и моего платья. Тепло, исходящее от него, было почти болезненным. Я почувствовала каждый мускул, каждый вздох. А главное — я почувствовала, как от этого контакта по всему моему телу разливается жгучий румянец. Он поднимался от декольте к шее, заливал щёки, горел на ушах. Я была уверена, что вся в алом пятне.

Он почувствовал это. Конечно, почувствовал. Его губы изогнулись в ту самую, опасную, довольную улыбку прямо у моего уха.

— Ох, — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу. — Вот это реакция. Ты вся вспыхнула, как будто я коснулся тебя не через все эти слои ткани, а кожей к коже. — Его рука на моей спине скользнула чуть ниже, прижимая меня ещё настойчивее, так что я могла почувствовать даже биение его сердца. — Тебе нравится эта близость? Или просто стыдно, что твоё тело так охотно выдаёт то, что ты пытаешься скрыть?

Я не могла ответить. Дыхание спёрло. Я пыталась отстраниться, сделать хоть миллиметр зазора, но его хватка была железной.

— Не отодвигайся, — приказал он тихо, но так, что дрожь пробежала по спине. — Танец требует близости. А наш танец… требует полного слияния. Расслабься. Чувствуй. Твоё сердце колотится, как птица. А моё… — он провёл мою руку, которую держал, и положил её себе на грудь, поверх одежды. Под ладонью я почувствовала ровный, мощный, но отнюдь не спокойный ритм. — …бьётся ровно. Потому что я знаю, что это моё. Эта близость. Этот стыдливый румянец. Это предательское тепло между нами. Всё это давно принадлежит мне. Танец лишь делает это… осязаемым.

— И знаешь что самое смешное? — продолжил он, его губы коснулись моей щеки, того места, где кожа горела ярче всего. — Что даже если бы я отпустил тебя сейчас, ты бы через секунду потянулась обратно. Потому что в этом аду, среди всех этих глаз, мои объятия — единственное место, где ты чувствуешь себя… живой. И это, моя дорогая, пугающаяся жена, — он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза, и в его взгляде горел триумф, — и есть самая сладкая победа.

Самаэль вёл меня в медленном, почти незаметном вращении, и с каждым шагом он притягивал меня всё ближе. Наконец, не осталось ни сантиметра. Моя грудь, поднятая и стеснённая корсетом, всей своей пышной, нежной тяжестью снова прижалась к его твёрдой груди. Воздух вырвался из моих лёгких со стоном и тогда он наклонил голову. Его губы не просто коснулись моей шеи — они

прилипли

к коже, в том чувствительном месте, где пульсирует кровь. Сначала это было просто горячее давление. Потом — медленное, влажное движение. Он не целовал. Он

вкушал

. Провёл кончиком языка по линии сухожилия, а потом слегка, предупреждающе, зажал кожу между зубами. Слабая, острая боль смешалась с шоком и волной огня, хлынувшей в живот.

Я ахнула, и моё тело непроизвольно выгнулось, ещё сильнее прижимаясь к нему. Он воспринял это как согласие. Его рука на моей спине сползла ниже, сжав меня за талию так, что я почувствовала каждую его фалангу. Другой рукой он захватил мою, прижал её к своей груди, и я под ладонью ощутила бешеный и совсем не ровный ритм его сердца.

— Твоя кожа пахнет страхом и… чем-то ещё, — прошептал он прямо в шею, его губы двигались по моей коже, заставляя меня содрогаться. — Сладким. Как испуганный зверёк, который сам лезет в пасть. — Он снова укусил, чуть сильнее, оставляя метку, которая, я знала, будет видна. — Каждый твой вздох, каждый твой трепет — они все мои. И этот румянец, — он провёл кончиком носа по моей раскалённой щеке, — который заливает тебя с головы до ног… он говорит громче любых слов. И я слышу его песню, жена. Слышу очень хорошо.

Его губы снова нашли мою шею, но теперь это был уже открытый, влажный поцелуй, который он растянул, поднимаясь к мочке уха. Он втянул её в рот, лаская кончик языком, и я не смогла сдержать тихий, предательски-томный стон. От этого звука его тело напряглось, и он прижал меня к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание.

— Вот, — его голос дрогнул, выдавая его собственное возбуждение. — Вот он. Тот самый звук, который сводит меня с ума с той первой ночи. И ты издаёшь его, когда я касаюсь тебя. Только я. — Он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза, и его собственное дыхание было сбившимся, губы — влажными. — Так что можешь забыть о всех этих демонах вокруг. Единственный демон, который имеет значение для твоего тела, — это я. Единственные руки, которые будут тебя так касаться, — мои. И единственные губы, которые узнают вкус твоей кожи, твоего страха, твоего стыда… — он снова приник к шее, как будто не в силах оторваться, — …принадлежат мне.

Музыка подходила к концу, замедляясь до едва уловимого пульса. Он провёл последний, плавный поворот, и в самом его конце, когда мы почти остановились, он снова укусил меня за шею, на этот раз достаточно сильно, чтобы я вскрикнула. Это был не звук боли. Это был звук полной потери контроля.

— Моя, — прошептал он на прощание, прямо в ухо, пока последняя нота таяла в тишине. — С головы до ног. И снаружи, и, внутри. Запомни это. Пока они аплодируют нашему «танцу», ты будешь помнить, что на самом деле это была церемония принятия присяги твоим телом моей власти над ним.

Он отпустил меня, но не полностью. Его рука осталась на талии, горячая и властная, а на моей шее горело и пульсировало место его укуса и поцелуев. Аплодисменты зазвучали, но я их почти не слышала. В ушах звенело от его слов и от того, как я сама, своим телом, своей реакцией, только что подтвердила каждое из них. Музыка отзвучала, но гулы в ушах и жар на коже остались. Я пыталась отдышаться, отойти хоть на шаг, создать иллюзию дистанции, но его рука на моей талии не позволяла. Аплодисменты стихали, но он, казалось, их не слышал. Его взгляд, всё ещё тёмный и неотрывный, скользнул вниз по моей фигуре, задержавшись на том месте, где корсет сжимал талию и выталкивал грудь.

И тогда, прямо посреди затихающего зала, он наклонился так, что его губы снова оказались у моего уха. Но на этот раз его голос был не томным, а откровенно низким, полным грубого, восхищённого одобрения.

— И да, — прошептал он так, что только я могла слышать, и каждый слог обжигал. — Тебе безумно идут корсеты. Этот, в частности. — Его палец провёл по верхнему краю корсета у моего бока, едва касаясь кожи над тканью. — Он так красиво тебя ломает и складывает заново. Подчёркивает каждую линию, которую я хочу видеть, и скрывает… почти всё, что я хочу оставить для себя. — Его палец скользнул вперёд, к тому месту, где корсет встречался с декольте, и замер там, почти касаясь пышной кожи груди. — Лилия, конечно, молодец. Но даже она не смогла бы так идеально упаковать мой самый ценный актив, если бы материал не был… столь податливым.

От его слов и этого почти-прикосновения всё внутри сжалось и одновременно расплавилось. Это был не комплимент. Это была констатация собственности, произнесённая с таким сладострастием, что по спине побежали мурашки.

— Я подумываю, — продолжил он, его голос стал задумчивым, но от этого не менее опасным, — сделать их обязательной частью твоего гардероба. По крайней мере, для публичных выходов. Чтобы все видели, в каких чудных, красивых тисках ты находишься. Это так… наглядно.

Он наконец отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо, и в его глазах горело удовлетворение хищника, который не только поймал добычу, но и заставил её украсить себя для его услады.

— А теперь, — он снова принял свой безупречный, светский вид, лишь слегка поправив манжет, — пойдём благодарить хозяев. И постарайся не трогать то место на шее, где я тебя… пометил. Пусть видят. Пусть гадают. Это сделает вечер куда интереснее.

Он повёл меня дальше, а я шла, чувствуя, как под платьем дрожат колени, как пульсирует кожа на шее, и как этот проклятый корсет, который я ещё минуту назад ненавидела, теперь казался не просто одеждой, а его инструментом. Частью его игры. И самым откровенным признанием моей в ней роли — красивой, податливой вещицы, которую он с гордостью демонстрирует, не забывая напомнить, кто затянул шнуровку. Тишина после музыки была обманчивой. Внутри меня всё гудело, а низ живота сжимал сладкий спазм. Он вёл меня по залу, его рука — всё та же несокрушимая опора и владение, — но мой разум был занят одной лишь паникой и одним ужасающим, физическим осознанием: трусики были мокрыми.

Не просто влажными от волнения. Откровенно сырыми. Этот проклятый корсет, его укусы, его слова, его руки — всё сложилось в один мощный, неоспоримый сигнал, который моё тело приняло и… капитулировало перед ним. Оно отреагировало так, как не смело даже в самых потаённых фантазиях. Это было не возбуждение. Это было предательство. Полное и окончательное.

Проигрыш. По всем фронтам.

Мысль пронеслась вихрем, холодной и ясной. Я проиграла даже до того, как игра по-настоящему началась. Он выиграл мой танец, мою реакцию, мою кожу, покрытую его отметинами. А теперь, в самой интимной точке, мое собственное тело выбросило белый флаг и признало его власть на биологическом уровне.

Самаэль, ведя меня мимо группы смеющихся демонов, вдруг наклонился. Его губы коснулись не уха, а того самого места на шее, которое он так старательно пометил. Поцелуй был лёгким, почти нежным, но от него всё нутро сжалось в один тугой, горячий узел.

— Ты дрожишь, — прошептал он. Не вопрос. Констатация. — Вся. От кончиков волос до… — его рука на моей талии едва заметно сместилась, большой палец упёрся чуть ниже, в чувствительный изгиб между тазом и бедром, — …самых сокровенных точек. Музыка кончилась, а твоё тело всё ещё танцует. Мой танец.

Он знал. Чёрт возьми, он, конечно, знал. Он чувствовал эту дрожь, слышал учащённое дыхание, видел, как я сглотнула, пытаясь подавить волну стыда. Он всё видел. И он наслаждался.

— Знаешь, что самое прекрасное в этой игре? — продолжил он, его голос был бархатной проволокой, обвивающей сознание. — Что даже твоё поражение — это моя победа. Даже твой стыд греет меня. Даже эта… молчаливая капитуляция твоего тела, — он надавил пальцем чуть сильнее, и я чуть не подпрыгнула, — лишь подтверждает то, что я говорил с самого начала. Ты — моя. На всех уровнях. Теперь и физиология это доказала. Окончательно.

Мы подошли к Лилии и Малаху. Лилия сияла, хватая меня за руки.

— Боже, вы были великолепны! Такая страсть! Настоящая театральность!

Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались. Я чувствовала, как под платьем, в самом его низу, холодок мокрой ткани прилипает к коже. Это было ужасно. Унизительно. И самое чудовищное — где-то в глубине, под слоями паники и ненависти, тлел уголёк дикого, запретного возбуждения от того, что он

прав

.

Самаэль с лёгкостью вступил в беседу, отвечая на какие-то намёки Малаха, но его рука не покидала моей талии. А его большой палец… он начал медленно, почти незаметно, водить по тому чувствительному месту у меня на бедре. Крошечные круги. Напоминание. Допрос без слов.

Это был не просто проигрыш. Это был разгром. Он захватил не только моё пространство и мою волю. Теперь он захватил и мою непроизвольную, животную реакцию. И использовал её как последний, неоспоримый аргумент.

Глава 16. После

Когда мы наконец отправились домой, и портал сомкнулся за нами в тишине наших покоев, он обернулся. Его глаза блестели в полумраке не триумфом — чем-то более глубоким, более властным.

— Ну что, жена, — произнёс он тихо, снимая с себя камзол. — Как ощущения после первого выхода в свет? — Его взгляд скользнул по мне с головы до ног, задерживаясь на разрезе платья. — Сугубо… физиологические, я имею в виду.

Я не ответила. Я не могла. Я просто стояла, чувствуя, как эта предательская влажность между ног кричит обо мне всё, что он и так уже знал.

Он подошёл, и его пальцы коснулись шнуровки корсета у моей спины.

— Молчание — тоже ответ, — заметил он, и в его голосе зазвучала знакомая, опасная нежность. — И оно красноречивее любых слов. Давай освободим тебя от этой красивой брони. Она свою роль сыграла. Блестяще. А теперь… — он потянул за шнурок, и корсет ослабел на один болезненный, освобождающий сантиметр, — …пора перейти к разбору трофеев. И к обсуждению условий твоей… безоговорочной капитуляции.

—

Самаэль

, —

выдохнула я, когда его губы начали целовать плечо и шею сзади. Мои руки инстинктивно вцепились в ослабевший корсет, прижимая его и сползающее платье к груди, пытаясь сохранить хоть какую-то складку ткани между его телом и моей наготой.

—

Подожди… Не сейчас…

Он замер. Его губы всё ещё касались моей кожи, дыхание было горячим и неровным. Медленно, очень медленно он выпрямился. Его руки остались на моих бёдрах, но он позволил мне сделать шаг в сторону, в тень колонны. Я стояла, съёжившись, прижимая к себе комок холодного шёлка и твёрдые планшетки корсета как щит. Это было жалко. Бесполезно.

Он не стал приближаться. Просто наблюдал с расстояния в пару шагов, его фигура в полумраке казалась огромной и неподвижной. В его взгляде не было ярости. Была холодная, хирургическая оценка.

— «Не сейчас», — повторил он мои слова тихим, ровным голосом. — Интересно. После всего сегодняшнего. После того, как ты сама надела это платье, которое кричало «бери меня». После того, как твоё тело отвечало на каждый мой жест в танце. После той маленькой, мокрой детали, которая сейчас скрыта под этой тряпкой… Ты говоришь «не сейчас».

Он сделал шаг вперёд. Один. Не угрожающе. Словно просто сокращая дистанцию для разговора.

— Объясни. Я слушаю. Почему «не сейчас»?

Я молчала, сжимая ткань так, что пальцы онемели. Что я могла сказать? Что я испугалась? Он знал. Что мне стыдно? Он этим наслаждался. Что я хочу, чтобы он просто исчез? Это была бы ложь, и он бы её почувствовал.

— Тишина, — констатировал он. — Самый честный ответ. Потому что «нет» — было бы ложью. А «да» — ты выговорить не можешь. Так что остаётся только держаться за этот корсет, как утопающий за соломинку.

Он подошёл вплотную. Не стал вырывать ткань. Его руки легли поверх моих, которые сжимали корсет у груди. Его ладони были огромными и горячими.

— Держись, — прошептал он.

—

Держись изо всех сил. Это твоё право. Последний бастион.

И тогда он наклонился. Но не к губам. Его рот снова нашёл моё плечо, чуть выше того места, где мои пальцы впились в ткань. Его поцелуй был медленным, влажным, неумолимым. Потом его язык провёл горячую полосу по коже к основанию шеи. Я вздрогнула, и хватка ослабла на долю секунды. Этого было достаточно.

Одной рукой он прижал мои руки вместе с тканью к моему телу, не давая ей упасть, но и лишая возможности сопротивляться. Другая его рука ушла за мою спину. И я почувствовала, как его пальцы находят шов на моих трусиках. Там, где ткань была самой тонкой и самой… предательски влажной.

Я замерла, парализованная.

— Видишь? — его шёпот был прямо в ухо, губы касались мочки.

—

Ты защищаешь грудь. А я… проверяю, насколько искренним было твоё поражение там, внизу. Где это действительно важно.

И его палец — один, всего один — мягко, но настойчиво проник под край ткани, коснувшись самой чувствительной, самой предательской части меня. Я вскрикнула — коротко, беззвучно, больше похоже на стон. Платье выскользнули из ослабевших пальцев и упало к моим ногам шелестящим белым облаком.

Он не двигал пальцем. Просто держал его там, утверждая своё присутствие, своё знание, свою власть над самой моей физиологией.

— Вот он, ответ, — выдохнул он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не фальшивая нежность, а что-то похожее на сырое, голое торжество.

—

Не словами. Не тканью. Только этим. Теплом. Дрожью. И этой… абсолютной, беспомощной капитуляцией. «Не сейчас»? Нет, жена. Именно сейчас. Потому что больше ждать нечего. Все формальности соблюдены. Осталось только… зафиксировать результат.

И только тогда он убрал обе руки, позволив мне полностью обнажиться перед ним в холодном воздухе комнаты. Но в его взгляде уже не было нетерпения. Было холодное, полное обладание.

Он действовал быстро и без суеты. Прежде чем я успела что-либо осознать, кроме стыда и холода, его руки скользнули под мои ягодицы. Моё тело, лишённое опоры, инстинктивно обвилось вокруг него, ноги сомкнулись на его талии.

Он не понёс меня к кровати сразу. Он просто держал так, лицом к лицу, позволяя мне почувствовать всю силу его рук, всю твёрдость его тела, к которому я сейчас прижата. Его взгляд был тяжёлым и неумолимым, лишённым даже намёка на привычную насмешку.

— Эмма, — произнёс он, и его голос звучал с новой, пугающей простотой. — Ты моя жена. И пришло время исполнять роль жены. В постели.

В этих словах не было ни игры, ни двойного дна. Это был ультиматум. Констатация договора, который я подписала, даже не читая. Роли, которую мне теперь предстояло играть до конца.

Он повернулся и понёс меня через комнату. Я не сопротивлялась. Всё сопротивление было истрачено, сожжено в пламени его поцелуев, растоптано на паркете под взглядами демонов, утоплено в стыдливой влаге между моих собственных ног. Я просто держалась за его плечи, чувствуя, как каждый его шаг отдаётся глубоко внутри, там, где уже пульсировало в ожидании.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он опустил меня на край кровати нежно, почти бережно. Но его движения были твёрдыми и уверенными. Он встал передо мной на колени, его руки легли на мои бёдра, и в его взгляде, наконец, вспыхнул тот самый огонь — голодный, собственнический и лишённый всяких масок.

— С сегодняшнего дня, — прошептал он, его пальцы впились в мою кожу, оставляя отметины, которые завтра будут синими, — ты будешь приходить в постель не как пленница. И не как ученица. А как жена. Со всеми правами, обязанностями и… последствиями.

Его губы снова нашли мою шею, но теперь это был не исследовательский поцелуй, а предвестник. Его руки раздвинули мои колени.

— Первое право — право на мое желание. Первая обязанность — принимать его. А первый урок… — он заглянул мне в глаза, и в его взгляде было что-то древнее и страшнее любой магии, — …начинается сейчас. И он будет о том, что даже в самой полной капитуляции есть своя сила. Сила — быть желанной. Сила — заставлять такого, как я, терять контроль. Сила — быть не просто моей, а… причиной всего этого.

И он больше не говорил.

Он встал во весь рост, и его движения обрели неспешную, ритуальную тяжесть. Это не был рывок. Он снимал с себя одежду медленно, как жрец, готовящийся к обряду. Камзол, рубашка, брюки — всё ложилось на пол бесшумно, аккуратно. Каждый скинутый предмет обнажал не просто тело, а символ — его статус, его власть, его право.

И вот он стоял передо мной. Совершенный, пугающий в своей откровенности. Возбужденный, но теперь это возбуждение казалось не животной похотью, а частью церемонии. Он смотрел на меня, уже лежащую в центре его ложа, и его взгляд был взвешивающим, утверждающим.

— В клубе это был захват. Случайная находка, превратившаяся в откровение, — его голос звучал ровно, но с густым, тёмным подтекстом. — Сейчас… сейчас это — принятие. Закрепление прав. Исполнение обета.

Он приблизился. Не нависая, а опускаясь на колени между моих ног. Его руки легли на мои бёдра, и его прикосновение было твёрдым, но не грубым. Это было прикосновение хозяина, берущего своё.

Его пальцы нашли тонкие бретельки моих трусиков. Он не рвал их. Он крючком двух пальцев зацепил эластичную ткань у самого бедра и медленно, с неумолимой плавностью, потащил вниз. Шёлк и кружево скользили по коже, обнажая её сантиметр за сантиметром. Это было унизительнее любого рывка. Это была демонстрация того, что даже последнюю ничтожную преграду он снимет не в порыве, а по своей воле, не торопясь.

Когда ткань соскользнула с моих ног, он бросил её на пол, не глядя.

— Не люблю нижнее бельё, — произнёс он. — Оно создаёт ложную границу. А между мужем и женой границ быть не должно. Особенно после того, как печать сломалась. Ты вошла в мою суть тогда. Теперь я вхожу в твою плоть. Навсегда.

Он наклонился, и его губы коснулись не губ, а низа живота. Поцелуй был горячим и влажным, клятвой, выжженной на самой уязвимой плоти.

— Первый раз открыл мне, кто ты. Второй… закрепит за тобой, чья ты.

Он поднялся, его тело нависло над моим, отбрасывая тень, в которой теперь было не страшно исчезнуть, а… неизбежно. Его колени мягко раздвинули мои бёдра. Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было уже торжествующего хищника. Был архидемон, заключающий договор с самой своей судьбой.

— Не бойся, — прошептал он, и это было не утешением, а частью ритуала. — Это не будет больно. Будет… окончательно.

И он вошёл. Не резко, но неумолимо. Глубоко. Наполняя собой не только тело, но и всё пространство вокруг, внутри, подчиняя ритм моего дыхания своему, мой пульс — своему. Не было боли от разрыва. Было чувство наполнения, тяжести, завершённости какой-то древней геометрии.

Он замер, полностью погружённый в меня, и закрыл глаза, как будто прислушиваясь к чему-то внутри нас обоих.

— Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало как величайшее подтверждение. — Вот она. Связь. Не та, что сломалась тогда. Та, что строится сейчас. Из плоти. Из воли. Из этого.

Он начал двигаться. Медленно. Сокрушительно размеренно. Каждое движение было не просто фрикцией, а утверждением, запечатыванием. Он смотрел на меня, и я видела в его глазах не просто похоть, а нечто пугающе глубокое — обладание, принятое на уровне истины.

— Теперь ты моя не по печати случая, — его голос, прерывистый от наслаждения, всё же сохранял ту же чёткую, ритуальную интонацию. — А по праву этого. По праву твоего тела, принявшего меня. По праву моего, нашедшего в тебе покой. Жена. Моя. Истинная.

Это был не секс. Это было венчание в самом древнем, самом буквальном смысле. И с каждым его движением, с каждым моим непроизвольным стоном, с каждым содроганием кровати под нами, эта новая, страшная и неразрывная связь ковалась в самом плавильном тигле — в постели архидемона.

Я сжалась внутри, непроизвольная реакция на незнакомое, всепоглощающее ощущение — не боли, а глубины, полноты, почти что вторжения в самую суть. Это было слишком. Слишком реально. Слишком... его. Он резко замер. Глубокий, животный рык вырвался у него из груди, не от ярости, а от невыносимого наслаждения и сдерживаемой мощи.

— Эмма... — его голос сорвался на хриплый, захлёбывающийся шёпот. — Узко... Чёрт...Как в первый раз... даже уже...

Он не двигался секунду, две, тяжело дыша, его лоб уткнулся мне в плечо. Я чувствовала, как внутри меня всё пульсирует — и его напряжение, и моё собственное, дикое, нарастающее. Казалось, ещё мгновение — и он потеряет тот железный контроль, что сдерживал его до сих пор.

И он его потерял.

С низким стоном, больше похожим на рычание, он сорвался с места. Его движения из ритуально-медленных превратились в яростные, властные толчки. Не было больше церемонии. Была только плоть, пожирающая плоть, желание, сметающее все мысли. Он держал мои бёдра так крепко, что наутро останутся синяки, его тело било в моё с силой, от которой содрогались полог и массивное изголовье.

Я не могла думать. Не могла сопротивляться. Мое тело, предавшее меня ещё в зале, предало меня снова. Волна за волной нарастало что-то невообразимое, тёплое, сокрушительное. Оно поднималось из самой глубины, оттуда, где он был, где мы были соединены, и захлёстывало с головой.

Я закричала. Не от страха или боли. Это был крик полного, абсолютного распада. Крик, в котором растворились и стыд, и ненависть, и ужас, и то самое запретное, что пряталось под ними. Тело выгнулось в немой судороге, цепляясь за него, впиваясь ногтями в его спину, как в единственную опору в этом водовороте ощущений.

Мой крик, кажется, стал для него последним спусковым крючком. Он издал короткий, резкий звук, вонзился в меня в последний раз, глубже, чем казалось возможным, и застыл, весь напрягшись, дрожа. Горячая волна изнутри его обожгла меня изнутри, поставив окончательную, биологическую печать на всём, что произошло. Он рухнул на меня, тяжелый, весь в поту, его дыхание было хриплым и прерывистым у моего уха. Тишина, наступившая после, была оглушительной. В ней было только биение двух сердец, сливающихся в один безумный ритм, и осознание того, что ничего прежнего больше нет. Граница пала. Не только на теле. Всюду.

Ещё тяжело дыша, он обвил меня руками и перевернул нас обоих так, что я оказалась сверху, а затем легко уложил меня набок, прижимая к себе спиной к его груди. Его тело было липким от пота, горячим и неумолимо реальным. Одна его рука обхватила меня под грудью, ладонь легла на моё ребро, чувствуя бешеный стук сердца. Другая рука, тяжелая и влажная, легла мне на живот, чуть ниже пупка, как будто удерживая там, внутри, память о только что случившемся.

Он выдохнул долгим, глубоким выдохом прямо мне в волосы, и в этом выдохе была странная смесь усталости и глубочайшего удовлетворения.

— Эмма, — прошептал он, и его губы коснулись моей мочки уха. Голос был низким, хриплым от напряжения, но без злости. — Чёрт возьми. Твоё тело... оно довело меня до самой точки. До того самого края, где всё летит к чертям.

Его рука на моём животе слегка сжалась, не причиняя боли, а как бы фиксируя ощущение.

— И знаешь что? — он продолжил, и в его голосе прокралась та самая, опасная, бархатистая усмешка. — Мне это понравилось. Очень. Я не думал, что в тебе столько... огня. Столько дикой, животной отдачи. Ты не просто лежала, жена. Ты... отвечала. И этот твой крик...

Он замолчал, как будто прислушиваясь к эху этого крика в памяти. Его пальцы на моём боку начали медленно, лениво водить по коже, оставляя мурашки.

— Это был не крик страха. Это был крик капитуляции тела. Самый честный звук из всех, что я от тебя слышал. И он, — он прижал меня чуть сильнее к себе, и я почувствовала, как его снова начинающее возбуждаться тело отзывается на мой стан, — был для меня слаще любой победы на поле боя. Потому что это была победа здесь. На самом древнем поле из всех.

Он не говорил о любви или нежности. Он говорил о владении, о наслаждении от процесса подчинения, которое оказалось взаимным и от того в разы более интенсивным.

— Так что да, — заключил он, его голос стал тише, но твёрже. — Ты умеешь доводить. И я теперь это знаю. И буду пользоваться этим знанием. Очень, очень активно. Считай это... своим главным талантом, жена. И своей главной обязанностью. Разжигать этот огонь. И доводить меня до той точки, где я забываю, кто я. Потому что видеть меня таким... — он снова поцеловал меня в шею, уже более властно, — ...привилегия, доступная только тебе. И я намерен ею пользоваться. Часто.

Он замолчал, его дыхание начало выравниваться, а тяжёлая рука на животе стала просто тёплой тяжестью. Но в его последних словах, оброненных уже на грани сна, сквозило обещание, от которого по спине побежали мурашки:

— Спи. Набирайся сил. Завтра начинается новая игра. Правила те же: ты моя. Но цель... цель теперь — не просто обладать. А сжигать дотла. И ты, моя маленькая поджигательница, будешь в этом мне главным помощником.

Тяжесть дня, оглушительный водоворот событий, танец, позор, ярость, и эта всепоглощающая физическая буря — всё это сделало своё дело. Он перевернул меня к себе. Я лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая, как под ухом медленно успокаивается бешеный ритм его сердца. Его рука не отпускала меня — тяжёлая ладонь лежала на моей пояснице, большие пальцы время от времени совершали ленивые, бессознательные круги на коже.

Его дыхание стало ровным и глубоким, вибрация от него отдавалась в моей щеке. А сознание, сопротивлявшееся до последнего, наконец сорвалось с крючка. Запах его кожи, смешанный с запахом секса и пота, стал последним, что я помнила, прежде чем погрузиться в густой сон. Не было демонов. Не было корсетов. Не было его золотых глаз, требующих ответа. Только пустота, тело под щекой и безмолвное исцеление от слишком большого количества всего за один день.

Сознание вернулось медленно, пробиваясь сквозь слои тяжёлого, безсознательного сна. Первым ощущением было тепло. Повсюду. Твёрдое, живое тепло под щекой. Ритмичный, глубокий подъём и опускание грудной клетки подо мной. И тяжесть — его рука всё так же лежала на моей пояснице, властно и неоспоримо.

Я не открывала глаза. Пыталась растянуть этот миг неведения, эту зыбкую границу между сном и реальностью, где не нужно было думать. Но память, коварная и безжалостная, уже просачивалась, как ледяная вода сквозь трещины.

Мокрые трусики в зале.

Его взгляд, пожирающий меня в белом платье.

Укусы на шее.

Его тело, становящееся частью моего. Его движения, яростные и властные.

И мой собственный крик. Дикий, разбитый, полный... не ненависти.

Стыд накрыл с головой, горячий и удушающий. Он разлился по щекам, заставил сердце бешено заколотиться там, где оно прижато к его груди.

Боги. Мы занимались сексом. Не просто "это случилось", как в тумане клуба. Мы... занимались. И я... я не просто лежала. Я отдалась. Со всеми вытекающими. Я обнимала его. Цеплялась за него. И этот крик...

Я замерла, боясь пошевелиться, стараясь дышать так же ровно и глубоко, как он. Может, он ещё спит. Может, я смогу незаметно отсюда выскользнуть, улизнуть в ванную, смыть с себя это пылающее воспоминание и его запах, который, кажется, въелся в кожу.

Но его рука на пояснице слегка сжалась. Не просыпаясь, он потянул меня ещё ближе, так что всё моё тело прижалось к его боку. Его подбородок коснулся моей макушки, и он издал неясный, сонный звук — нечто среднее между вздохом удовлетворения и рычанием обладания.

Побег был невозможен. Я была заперта. Не только в его объятиях, но и в памяти о том, как сама, своим телом, своим откликом, заперла себя в них ещё крепче. Я затаила дыхание и начала медленно, миллиметр за миллиметром, отодвигать своё тело от его. Пятясь, пытаясь высвободить ногу, запутавшуюся в простыне. Если я смогу просто отползти на край...

Но не успела я сдвинуться и на сантиметр, как его рука на пояснице превратилась из тяжёлой в стальную. Она резко притянула меня обратно, так что я с глухим «уфф!» вновь прижалась к нему всем телом.

Над головой раздался голос. Не сонный, не хриплый от недавнего сна. А низкий, абсолютно ясный и полный той самой, знакомой, неоспоримой власти.

— Не-не, — произнёс он, и его губы коснулись моей макушки, оставляя горячее пятно. — Даже не пытайся.

Он не открывал глаз, казалось, даже не проснулся до конца. Но контроль был включён на полную. Его вторая рука поднялась и легла мне на затылок, мягко, но настойчиво прижимая моё лицо обратно к его груди.

— Ты никуда не уползаешь, жена. Особенно сегодня утром. — В его голосе появилась знакомая усмешка, но теперь она была тёплой, почти ленивой. — У нас есть незаконченный ритуал. Под названием «утро после». И первое его правило — лежать там, где тебя положили. В моих объятиях.

Он глубоко вздохнул, и его грудь подо мной поднялась.

— Второе правило — привыкать. К этому. К близости без войны. К тому, что ты просыпаешься со мной. И к тому, — его рука на затылке ослабла, и пальцы запутались в моих волосах, слегка потянув, заставляя меня поднять лицо, чтобы встретиться с его взглядом. Его золотые глаза были прищурены, в них не было ни ярости, ни насмешки. Была лишь тяжёлая, спокойная уверенность и... что-то тёмное, тлеющее от воспоминаний о ночи. — ...что после того, как ты довела меня до точки и сама на ней взорвалась, просто так сбежать у тебя не получится. Я ещё не закончил.

Я сглотнула, пытаясь протолкнуть комок сухого страха и странного, щемящего ожидания. Его слова повисли в воздухе, густые и многослойные.

Он не стал медлить. Одним плавным, мощным движением он перевернул нас так, что оказался сверху, нависая надо мной, опираясь на локти по бокам моей головы. Утренний свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы, выхватывал из полумрака рельеф его плеч, тень от ресниц на скулах. Он смотрел вниз, и его взгляд был уже не спокойным, а сосредоточенным, изучающим — как будто он заново оценивал свою собственность после бурной ночи.

Инстинктивно мои руки взметнулись вверх, прикрывая грудь. Жест был бесполезным, детским — он уже видел, трогал, владел всем этим. Но это было хоть какое-то подобие барьера.

Он не рассердился. Наоборот, его губы тронула та самая, хищная, одобрительная улыбка. Он медленно наклонился, и его губы коснулись не моих губ, а костяшек пальцев, прижимавшихся к коже.

— Скромность? Утром после? Мило, — прошептал он, и его дыхание было горячим на моих руках. — Но лишне. Я уже знаю, что здесь. Помню, как это чувствовалось. На вкус. На ощупь.

Его рот скользнул ниже, оставляя влажный, обжигающий поцелуй на внутренней стороне запястья, заставляя меня вздрогнуть. Он ловко поймал мои запястья одной своей рукой и мягко, но неумолимо прижал их к матрасу над моей головой.

— Активное утро — залог отличного дня, Эмма, — повторил он, и теперь его голос звучал прямо у моего уха, густой и соблазняющий. — А что может быть активнее, чем начать его с повторения вчерашнего успеха? Только, возможно… в более медленном, подробном темпе. Чтобы запомнить все детали.

Его свободная рука скользнула между наших тел, его пальцы провели твёрдой, уверенной линией от моего горла вниз, мимо прикрытой груди, к животу, и ниже.

— Например, я хочу запомнить, как именно ты сжимаешься внутри, когда я касаюсь тебя вот здесь… — его палец упёрся в нежную, чувствительную точку, и я невольно выгнулась, издав короткий, предательский вздох. — …и как быстро эта скромность испаряется, уступая место чему-то гораздо более честному.

Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде было обещание — не просто секса, а некоего продолжения вчерашнего урока, исследования, где моё тело было одновременно и картой, и сокровищем.

— Готовься, жена. День начинается. И начинается он… с меня.

Один его палец вошёл в меня — не грубо, но с абсолютной, не терпящей возражений уверенностью. Моё тело отозвалось мгновенной, тугой судорогой, всё ещё чувствительное, помнящее его более масштабное вторжение прошлой ночью.

Над моим лицом мелькнула тень удивления, смешанного с чистейшим, диким удовольствием. Он замер, его палец погружённый в тепло и тесноту, и низкий, хриплый смешок вырвался у него из груди.

— Какой… захват, — прошептал он, и в его голосе звучало почти что благоговение хищника, наткнувшегося на что-то редкое и ценное. — Утром, после всего… и ты всё ещё обхватываешь меня так, будто это впервые. Будто твоё тело за ночь не смирилось, а только затаилось, чтобы снова зажать меня в кулак при первой же возможности.

Он не двигал пальцем. Просто позволил мне чувствовать его — твёрдого, неподвижного, утверждающего своё присутствие. Его большой палец снаружи начал медленные, гипнотические круги, заставляя всё моё существо сосредоточиться на этом двойном прикосновении — внутри и снаружи.

— Это восхитительно, — продолжал он, его дыхание стало чуть чаще. — Значит, вчерашнее… не случайность. Не просто шоковая реакция. Это — твоя природа. Так твоя плоть отвечает на мою. Сжатием. Жаром. Этакой… жадной хваткой, которая не хочет отпускать.

Он наклонился, и его губы коснулись моего виска.

— Ты даже не представляешь, какая это власть, — прошептал он, и в его словах была странная смесь гордости и одержимости. — Власть — быть желанным на таком… базовом, животном уровне. Чувствовать, как твоё тело, даже против воли твоего гордого разума, признаёт во мне своего хозяина. Не просто терпит, а… жаждет.

И только тогда он начал двигать пальцем. Медленно. С непереносимой, исследовательской тщательностью, выявляя каждую складку, каждую точку напряжения, заставляя моё дыхание срываться на прерывистые, стыдливые всхлипы.

— Да, вот так, — его голос стал густым от наслаждения. — Вот эта внутренняя дрожь… это и есть твоё истинное «да». То, что ты никогда не скажешь вслух. И мне оно нравится больше любых слов. Оно… настоящее.

Он добавил второй палец, растягивая, заполняя, и я невольно застонала, мои бёдра сами пошли навстречу его руке, предавая меня с головой.

— Активное утро — он усмехнулся, его движения стали увереннее, целеустремлённее, готовя меня, разминая. — Оно будет не просто активным, жена. Оно будет… откровенным. Я намерен вытянуть из тебя каждое такое сжатие, каждую судорогу, каждый стон. Чтобы к завтраку у нас не осталось никаких иллюзий. Ты — моя. Твоя плоть это подтверждает. А сегодня утром я просто добьюсь, чтобы это подтвердил и твой голос.

Его пальцы внутри меня нашли свой ритм — не яростный, как прошлой ночью, а нарочито-медленный, неумолимый, исследующий каждый сантиметр чувствительности, который он открывал. Я не могла сдержать тихих, прерывистых стонов и вцепилась пальцами в его плечи, пытаясь найти точку опоры в этом водовороте ощущений.

Он наблюдал за моим лицом, за каждым изменением выражения, и его улыбка стала шире, довольной.

— А вот и твои руки присоединились к хору, — прошептал он, его голос был густым от наслаждения. — Цепляются, как будто боясь, что я уйду. Хотя мы оба знаем, что сейчас никуда я не денусь.

Он наклонился, и его губы коснулись моей шеи — не укус, а долгий, влажный поцелуй в то самое место, где пульсировала кровь. Потом его рот переместился к щеке, к уголку губ, дразня, не давая того, чего всё моё тело начало бессознательно жаждать.

— Всё твоё тело говорит «да», Эмма, — пробормотал он, его дыхание обжигало кожу. — Осталось убедить в этом последнего упрямца — твой рот.

И тогда, наконец, его губы нашли мои. Это не был поцелуй завоевателя или даже мужа. Это была печать. Влажная, требовательная, безжалостно открывающая. Его язык вторгся в мой рот с той же уверенностью, с какой его пальцы владели моим телом ниже, заставляя всё внутри сжаться ещё сильнее в ответ на эту двойную оккупацию.

Он целовал меня глубоко и долго, пока мир не сузился до точки соприкосновения наших ртов и движения его руки между моих ног. А когда он оторвался, чтобы перевести дух, его глаза, темные и расширенные от желания, смотрели прямо в мои.

— Теперь, — прошептал он хрипло, его пальцы внутри меня замедлились, превратившись в угрожающее, соблазняющее присутствие, — скажи, что ты хочешь, чтобы я вошёл. Скажи, и это утро станет для тебя незабываемым в правильном смысле.

Слова застряли в горле, перекрытые нарастающим, неумолимым давлением. Он мастерски играл на моей чувствительности, его пальцы знали уже каждую реакцию, каждую уязвимую точку. Ритм стал быстрее, целенаправленнее, попадая точно в ту внутреннюю дрожь, которую я не могла контролировать. Я пыталась что-то выговорить — протест, мольбу, согласие — но из груди вырвался только сдавленный, хриплый звук. Мир сплющился, сжался до жгучего эпицентра между моих ног, где его рука творила что-то невыносимое и божественное одновременно.

И затем всё оборвалось. Тишиной? Нет. Грохотом собственной крови в ушах. Белым, ослепительным взрывом, который вырвал из меня не крик, а протяжный, срывающийся стон, полный такого дикого, животного облегчения, что стыд сгорел в его пламени дотла. Тело выгнулось, отрываясь от матраса, полностью во власти конвульсий, которые он вытряхивал из меня своими настойчивыми, уверенными пальцами.

Я кончила. Молча, без его приказа, без его «разрешения». Просто потому, что мое тело не могло больше терпеть.

Когда судороги начали стихать, и я, обмякшая и беспомощная, упала обратно на простыни, он медленно вынул пальцы. Влажный звук в тишине комнаты прозвучал неприлично громко.

Он смотрел на меня. Его лицо было серьезным, а в глазах горел странный, торжествующий огонь. Он поднес пальцы ко рту, не отрывая от меня взгляда, и медленно, нарочито облизал их, смакуя вкус.

— Вот видишь, — произнес он тихо, его голос был хриплым и невероятно довольным. — Тебе даже не нужно говорить. Твое тело говорит за тебя. Кричит. И я слышу его намного лучше, чем любые твои слова. Особенно когда оно кричит «да» вот таким... выразительным образом.

Он навис надо мной снова, его собственное возбуждение было жестким и требовательным у моего бедра.

— Но это, жена, был всего лишь аперитив. Разминка. А теперь, — он провел головкой члена по моим все еще чувствительным, влажным от моих же соков и его пальцев губам, — пора перейти к основному блюду. И на этот раз я хочу услышать, как ты скажешь «да» не только телом. Но и голосом. Или, — он вдавился в меня на сантиметр, заставив меня вздрогнуть от нового, острого ощущения на фоне послесвечения, — мы можем провести так весь день. Пока ты не останешься без голоса от криков. Выбор за тобой.

— Самаэль… — выдохнула я, и его собственное имя в моем исполнении прозвучало как приговор. Это был не вопрос. Это было признание реальности — той, где он был богом, а я — его жертвой, которая уже отдала всё, кроме последнего, самого унизительного слова.

Он замер, слегка приподняв брови, ожидая. Я видела в его глазах то самое хищное, терпеливое любопытство. Он не торопился. У него был весь день.

— Да, жена? — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та сладкая, ядовитая усмешка. Он слегка двинул бёдрами, погрузившись в меня ещё на крошечную, мучительную долю. Моё тело предательски сжалось вокруг него, пытаясь вобрать больше, глубже, но он удерживал контроль, не давая полного проникновения. Это было хуже, чем просто войти. Это была пытка ожиданием, смешанным с невозможным, позорным желанием.

— Можешь назвать это пыткой, — продолжил он, его губы коснулись моей брови, а затем спустились к виску. Он говорил тихо, почти ласково, пока его тело совершало эту бесчеловечно-медленную агрессию. — Не буду спорить. Я это люблю. Люблю пытать. Не болью — нет. Ожиданием. Тонкой гранью между болью и наслаждением. Люблю растягивать момент, когда всё внутри тебя кричит от необходимости, а снаружи ты ещё пытаешься сохранить лицо.

Он снова двинулся, ещё на сантиметр. Пламя вспыхнуло внизу живота, заставляя меня выгнуться. Мои ноги обвились вокруг его бёдер сами собой, пытаясь притянуть его, закончить эту пытку.

— И больше всего, — его голос стал гуще, его дыхание спёрло, — я люблю получать честные ответы. Не те, что ты вымучиваешь из себя силой воли. А те, что вырываются, когда воля уже сломана. Когда остаётся только… правда. Правда тела. Правда желания.

Он остановился снова, всё ещё лишь частично во мне, и я издала звук, средний между стоном и рычанием от невыносимого напряжения. Я ненавидела его. Ненавидела его за эту игру. Но больше всего в тот момент я ненавидела своё собственное тело, которое рвалось навстречу, которое уже приняло эту пытку как единственный возможный способ существования.

— Так что давай, Эмма, — прошептал он прямо в губы, его язык скользнул по моей нижней губе. — Дай мне честный ответ. Один. Единственный. Скажи, чего ты хочешь. Скажи «войди». Или… — он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза, и в его взгляде было обещание бесконечности такого мучения, — …или мы можем оставаться вот так. На грани. До самого вечера. И посмотреть, кто из нас сломается первым. Но предупреждаю: мой запас терпения… бездонен.

Мои бёдра вели свою отдельную, постыдную войну. Пока мой разум цеплялся за последние обрывки гордости, тело, разбуженное и взвинченное до предела, пыталось диктовать свои условия. Они непроизвольно дёрнулись вперёд, пытаясь насадить себя на него глубже, чтобы положить конец этой сладостной, невыносимой пытке неполноты.

Он почувствовал это движение. Его золотые глаза сузились, и на его губах расцвела улыбка не просто торжества, а глубочайшего, тёмного удовольствия. Он легко заблокировал мою попытку, его руки, лежащие на моих бёдрах, стали железными тисками, пригвоздив меня к месту.

— А-а-а, нет-нет, — прошептал он, и в его голосе звенела смесь упрёка и восхищения. — Не так быстро. Не украдкой. Ты хочешь больше? Хочешь, чтобы я заполнил тебя полностью? Чтобы эта пустота, которая тебя сводит с ума, наконец исчезла?

Он снова двинулся, продвинувшись ещё на мучительную микроскопическую долю. Казалось, я чувствую каждую пульсацию на его члене, который всё ещё оставался в основном снаружи.

— Тогда попроси. Честно. Вслух. Признай, что это твоё тело жаждет этого. Что

ты

жаждешь этого. Что даже твоя ненависть ко мне горит в том же пламени, что и это желание.

Он наклонился и прикусил мой сосок .Острая боль, смешанная с пронзительным наслаждением, заставила меня выдохнуть его имя.

— Это уже лучше, — проворчал он, его губы скользнули ниже, к животу. — Но не то. Мне нужно слово. Не имя. Приказ. Мольбу. Признание. Любое слово, которое скажет, что ты сдаёшься. Не мне. Своему собственному телу. Его правде.

Мои бёдра снова дёрнулись, бессильно, отчаянно. Слёзы выступили на глазах от ярости, от унижения, от этого нестерпимого физического напряжения.

— Скажи, — потребовал он, и его голос потерял всякую игривость, став низким, тёмным и абсолютно серьёзным. — Или я выйду сейчас, оставлю тебя вот такой — мокрой, дрожащей и неудовлетворённой — и уйду решать дела. А вечером мы начнём этот урок заново. И так каждый день. Пока ты не научишься просить того, чего хочешь.

Это была уже не угроза. Это была реальность. Он был способен на это. Способен растягивать эту агонию днями, неделями, доводя до сумасшествия.

Воздух в лёгких загорелся. Горло сжалось. И прежде чем я успела подумать, слово, тихое, сломленное, сорвалось с губ:

— Войди.

Слово сорвалось с губ, тихое, но чёткое, как щелчок замка. Оно повисло в воздухе, и в ту же секунду в его глазах погасла последняя искорка игривой жестокости. Исчезла усмешка. Растворился расчёт. Осталось только оно — обнажённое, дикое, всепоглощающее

желание

. Жажда, настолько примитивная и мощная, что от неё перехватило дыхание. Игра действительно закончилась. Сейчас начиналось нечто другое.

Он не сказал ни слова. Не похвалил, не унизил. Просто издал низкий, сдавленный рык, в котором было больше звериного торжества, чем человеческой эмоции.

И двинулся вперёд.

Но не как тогда ночью — не одним властным, разрывающим толчком. Медленно. С непереносимой, сокрушительной неспешностью. Каждый сантиметр его проникновения был пыткой и блаженством, наполняя пустоту, которую он же и создал, растягивая плоть, заставляя чувствовать каждую прожилку, каждое биение его крови внутри себя. Я закричала — не от боли, а от невыносимой интенсивности ощущений, от этой жуткой полноты, от того, что теперь он был

везде

.

Он погрузился до конца, замер, и его лоб упал мне на плечо. Его дыхание было хриплым и обжигающим на моей коже. Казалось, он и сам был на грани, потрясённый силой этого соединения без игр и масок.

Затем он начал двигаться. И это были не те яростные, завоевательные толчки прошлой ночи. Это было нечто более страшное — глубинное, размеренное, неотвратимое. Каждое движение вытаскивало из меня стон, каждый уход — тихий вопль протеста, каждое возвращение — беззвучную мольбу о продолжении. Он смотрел мне в глаза, и в его золотых глубинах бушевал ад, настоящий ад страсти, лишённой всяких украшений.

Он опустил голову, и его губы нашли мои в поцелуе, который был не лаской, а продолжением этого акта обладания — влажным, требовательным, лишающим последнего глотка воздуха. Всё мое тело ответило ему, отчаянно сжимаясь внутри, подчиняясь его ритму, пока волна нового, ещё более сокрушительного оргазма не поднялась из самой глубины и не накрыла с головой, вырывая из груди не крик, а долгий, срывающийся, хриплый стон полного уничтожения.

Его собственное тело напряглось, и он с глухим, победным рёвром обрушился на меня всей своей тяжестью, изливаясь глубоко внутри горячими волнами. Дрожь, пробежавшая по нему, была такой же мощной и неконтролируемой, как и моя.

Он не рухнул рядом. Вместо этого, тяжело дыша, он обвил меня руками и перекатил нас на бок, прижимая мою спину к своей груди. Его сильные руки плотно обхватили меня, одна легла на живот, вторая — на грудь, ладонью поверх моего бешено колотящегося сердца. Утренний свет теперь ярче пробивался в комнату, озаряя нашу сплетённую наготу и беспорядок на полу — немые свидетели только что отгремевшей бури.

Его губы прикоснулись к моему влажному виску, и он выдохнул долгим, глубоким выдохом, в котором звучала странная смесь утолённой страсти и… ненасытности.

— Вот видишь, — прошептал он, и его голос был хриплым, но довольным. — Так ведь проще. Когда не борешься. Когда принимаешь. Правду. Себя. Меня.

Его рука на животе замерла, тяжелая и горячая.

— И мы будем повторять это, жена. Каждый раз, когда я захочу. А я буду хотеть… — он сделал паузу, давая осознать вес этих слов, — …постоянно. Ты слишком вкусная, чтобы довольствоваться лишь утренней или вечерней порцией. Слишком отзывчивая, чтобы не проверять эту отзывчивость в любое время суток.

Он приподнялся на локте, заглядывая мне в лицо. В его золотых глазах уже не бушевала страсть, но тлел ровный, уверенный огонь обладания и предвкушения.

— Я уже жду следующего раза. Не утра. Не вечера. Просто… момента. Когда я снова войду в тебя. — Его губы искривились в полуулыбке. — Может, сегодня днём, если дела пойдут быстрее. А может… — он снова прилёг, прижавшись щекой к моей голове, — …я передумаю и решу, что сейчас — идеальное время для второго раунда. И я опоздаю на все свои встречи. И знаешь что? Мне будет абсолютно всё равно.

Он замолчал, но напряжение в его теле, прижатом к моему, говорило само за себя. Это не было завершением. Это была пауза. Взятие дыхания перед следующей атакой.

— Так что вставай, — скомандовал он, наконец ослабляя хватку, но шлепнув меня по бедру так, чтобы я точно не забыла, кто здесь отдаёт приказы. — Приведи себя в порядок. У нас с тобой дела. Но запомни главное: с этого дня всё моё расписание, вся моя власть, все мои мысли… они вертятся вокруг одного. Вокруг следующего момента, когда я снова буду внутри тебя. Всё остальное — просто антракт.

Я сглотнула, пытаясь протолкнуть комок стыда, страха и остаточного, предательского возбуждения. Его слова, его обещания, эта тирания предвкушения — всё это висело в воздухе, давяще и неумолимо. Я резко дёрнулась, высвобождаясь из его ослабевших, но всё ещё властных объятий. Схватила край одеяла и стащила его с кровати, оборачиваясь в него с головой, как в саван. Шёлк был тёплым от наших тел и пах нами обоими. Это было невыносимо.

— Эмма? — его голос прозвучал сзади, спокойный, даже ленивый.

Я замерла у двери в ванную, не оборачиваясь. Изобразила, что мне ломит всё тело — скривила плечо, слегка сгорбилась, сделала вид, что опираюсь на косяк. Жалкая, ничтожная попытка вызвать хоть каплю… чего? Сожаления? Снисхождения?

Сзади раздался тихий, но отчётливый звук. Не смех. Скорее, короткий выдох — смесь раздражения и… развлечения.

— Иди, приведи себя в порядок, — произнёс он, и я услышала, как матрас скрипнул под его весом, когда он поднялся. — Но не задерживайся. Ты знаешь, как я не люблю ждать. А сегодня… — он сделал паузу, и в тишине комнаты его следующие слова прозвучали как приговор, высеченный в камне, — …у меня на тебя особые планы. И начинаются они не с вечера. Считай, что обратный отсчёт начался прямо сейчас.

Я не обернулась. Рывком открыла дверь и шагнула в прохладную белизну ванной, захлопнув её за собой. Но даже здесь, в одиночестве, под шум включённой воды, я чувствовала тяжесть его взгляда сквозь дерево. И слышала тиканье того самого отсчёта в своей голове. Я сбросила одеяло, и оно упало на кафель мокрым, бесформенным комком. Пошла в душ, включила воду погорячее, почти обжигающую, чтобы смыть с кожи его прикосновения, его запах, его… всё.

Струи били по коже, но не могли пробиться сквозь тяжёлую пелену мыслей. Я прислонилась лбом к прохладной плитке.

Это точно конец. Полный и безоговорочный.

Ладно, вчерашний секс… это ещё можно было как-то списать на адреналин. На ту истерику, что он устроил из-за платья. На ту атмосферу всеобщего осуждения и его собственничества. Это была вспышка, взрыв. Реакция на чрезвычайные обстоятельства.

Но блин… с утра…

С утра это уже не реакция. Это капитуляция.

Я отдалась. Не в пылу борьбы. А под медленной, изощрённой пыткой ожидания. И в конце ещё и попросила об этом. Попросила! Сама! Словно моё тело, мои инстинкты заключили с ним отдельный договор, не спросив разрешения у моего разума.

«Буду ждать момента, чтобы снова войти в тебя». Его слова эхом отдавались в черепе, смешиваясь со стуком воды. Он больше не играл в кошки-мышки. Он установил новый режим. Бессрочный. С неограниченным доступом. Когда пожелает. Где пожелает. Я вытерла лицо, но слёз не было. Были только пустота и жгучее чувство стыда, которое, казалось, въелось в кожу глубже любой грязи.

Боги. Стыд-то какой.

Он не просто лёг спать со мной. Он провёл ритуал обладания. А я… я была не просто участницей. Я была алтарём. И жертвой. И жрецом, в одном лице.

Теперь я не просто пленница. Не просто жена по договору. Я – секс-рабыня.

Слова отдавались в голове металлическим, унизительным звоном. Но в их жестокой прямоте была чудовищная правда. Он купил меня за печать, заточил в золотой клетке, и теперь нашёл мне применение. Самое базовое, самое древнее. И самое эффективное для его контроля.

«Ты слишком вкусная, чтобы не пробовать тебя ежедневно».

Значит, так. Я – десерт. Дорогой, изысканный, но всё же – десерт. То, к чему прикасаются после решения серьёзных дел. То, что потребляют для удовольствия. То, что хочется снова и снова.

Я уронила голову на руки. Вода лилась по спине, но не могла смыть этого ощущения – ощущения того, что я

использована

. И не просто использована, а…

оценена

. Он оценил мою реакцию. Мой вкус. Мою отзывчивость. И вынес вердикт: пригодна для регулярного употребления.

Самое ужасное, что в его извращённой логике это, наверное, даже комплимент. Признание ценности. Он не станет тратить своё время и силы на то, что не доставляет ему максимального удовольствия. А я… я доставляю. Со своими криками, со своей стыдливой влажностью, со своим предательским телом, которое отвечает ему на каждое прикосновение. Значит, теперь моя «работа», мой «долг» – быть идеальной, отзывчивой игрушкой. Чтобы хозяин был доволен. Чтобы он возвращался в эту клетку снова и снова. Чтобы он… не нашёл себе замену.

Мысль ударила, как ледяной нож. Если я перестану его «удовлетворять»… если мое тело остынет, если я замкнусь… что тогда? Он выбросит сломанную игрушку? Или попытается «починить»? Его методы «починки» я уже представляла. Так что даже в этом рабстве был свой извращённый долг. Долг – быть желанной. Долг – гореть. Долг – терять контроль, когда он этого захочет. Потому что в этом аду быть его секс-рабыней, видимо, было лучшей (и единственной) гарантией выживания. И, что ещё страшнее, гарантией того, что эта золотая клетка останется моим единственным домом.

Я выключила воду. Тишина в ванной была оглушительной. А снаружи, за дверью, ждал хозяин. И его новый, только что установленный распорядок дня.

Я стояла под душем, уже не чувствуя ни тепла, ни холода от воды, которая давно перестала литься. Тело онемело, разум цеплялся за влажные кафельные стены, пытаясь не соскользнуть окончательно в пустоту.

И тут скрипнула дверь.

Мягкий, негромкий звук, но в тишине ванной он прогремел, как выстрел. Я замерла, не оборачиваясь, чувствуя, как по спине, несмотря на пар в воздухе, пробежали ледяные мурашки. Сквозь матовое стекло душа я видела лишь смутный, высокий силуэт в дверном проёме.

Он не стал спрашивать разрешения. Не постучал. Просто вошёл, как хозяин, которому всё дозволено. Воздух в маленькой комнате сгустился, наполнился его присутствием, его запахом — кожей, дорогим мылом и той тёмной, неповторимой нотой, что была только его.

Я не шевельнулась, продолжая смотреть на стену, надеясь, что он просто пройдёт мимо, к раковине. Но шаги направились прямо к душевой кабине. Я услышала, как его пальцы легонько постучали по матовому стеклу — два неторопливых, властных удара.

— Засиделась, — прозвучал его голос с другой стороны стекла. Не упрёк. Констатация. — Вода остыла. Простудишься. А больная жена мне не нужна.

Ручка двери кабины щёлкнула. Он не стал ждать, пока я открою изнутри. Сдвинул дверь, и облако пара вырвалось наружу, а его фигура, теперь уже чёткая и реальная, встала в проёме. Он был уже одет в простые чёрные брюки, босиком, рубашка расстёгнута. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по моему мокрому, обнажённому телу, от макушки до пят, будто проверяя свою собственность на предмет повреждений.

— Выходи, — сказал он просто, протягивая руку с большим, мягким полотенцем. Но в его тоне не было заботы. Был приказ. И было ожидание немедленного повиновения.

Я сглотнула, чувствуя, как стыд и бессилие поднимаются новым, горьким приступом. Он стоял в проёме, загораживая свет, и его протянутая рука с полотенцем была не жестом, а требованием. Но прежде чем я успела что-либо сделать — принять или отшатнуться, — он сам шагнул. Вода с моего тела тут же намочила низ его брюк, но он не обратил на это внимания.

Он не стал вручать мне полотенце. Он

обернул

меня в него. Одним широким, уверенным движением. Большая, мягкая ткань охватила мои плечи, спину, грудь, как кокон. Его руки, сильные и точные, завернули концы полотенца спереди, зафиксировав его, не оставив мне ни единой возможности вырваться или даже просто пошевелиться самостоятельно.

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь влажную ткань моей «обёртки». Его пальцы на мгновение задержались на моих плечах, сжимая их — не больно, но достаточно, чтобы напомнить о своей силе.

— Так лучше, — произнёс он тихо, его губы почти касались моего лба. В его голосе звучало не удовлетворение, а… одобрение правильного действия. Как хозяин, похваливший собаку за послушание. — Нечего дрожать. Ты теперь под моей защитой. И под моим контролем. Включая твой комфорт.

Он не стал вытирать меня. Он просто

завернул

, превратив в аккуратный, беспомощный сверток. Затем его руки скользнули под полотенце, обхватив меня за талию, и он легко поднял меня, как ребёнка, не дав мне даже возможности поставить ноги на пол.

— Теперь, — сказал он, неся меня обратно в спальню, к кровати, где лежала приготовленная одежда, — мы оденем тебя. Потому что я так решил. И потому что я не хочу, чтобы ты тратила силы на такие глупости, как дрожь от холода или выбор одежды. У тебя сегодня и без того будет много работы. — Он положил меня на край кровати, его руки всё ещё были на мне, будто он боялся, что я развернусь и сбегу. — Начинаем с нижнего белья. Руки вверх.

— Самаэль! Нет, я сама! — вырвалось у меня, и я вцепилась в полотенце, отползая к изголовью.

Вместо ледяной тишины, его губы растянулись в ту самую, опасную, бархатистую улыбку. Глаза не сузились в гневе, а, наоборот, вспыхнули азартным, тёплым огоньком.

— Ого, — протянул он, и в его голосе зазвучало неподдельное веселье. — Жива ещё моя боевая жена. А я уж думал, после утренних… упражнений, весь пыл ушёл в приятную истому.

Он не стал удерживать меня силой. Наоборот, откинулся назад, упершись руками в матрас по бокам от моих ног, и смотрел снизу вверх, словно наблюдая за самым интересным спектаклем.

— «Сама», говоришь? — он поднял бровь. — Ну что ж, прояви инициативу. Сними это скучное полотенце. Покажи, что ты там прячешь. А я посмотрю, насколько уверенно у тебя это получится… после всего, что было.

Его взгляд скользнул по краю ткани у моей груди, и я почувствовала, как под ним кожа вспыхивает.

— Или, — продолжил он, наклоняясь чуть ближе, его голос стал низким и соблазняющим, — мы можем сделать это вместе. Ты скидываешь полотенце… а я помогаю тебе «одеться». Хотя, если честно, — его пальцы легонько потянули за уголок полотенца у моего бедра, — мне твой нынешний «наряд» нравится куда больше. Он очень… откровенен. И пахнет тобой. И мной. Напоминает о том, как громко ты кричала сегодня, когда кончала.

Я покраснела до корней волос, пытаясь оттянуть ткань обратно. Он рассмеялся — тихим, довольным смешком.

— Ладно, ладно, не терзай моё сердце, — сдался он с театральным вздохом, но его глаза продолжали играть. — Раз уж ты такая самостоятельная… одевайся. Но имей в виду: каждая лишняя секунда, которую ты тратишь, — это минута, которую я вычту из нашего времени сегодня вечером. А я, — он встал, его тень накрыла меня, — очень рассчитываю на долгий, подробный вечер. Так что решай быстрее, жена. Одевайся сама… или мы начнём вечер прямо сейчас. И начнём с того, что я сниму с тебя это полотенце. Зубами.

— Самаэль, ты извращенец!

Слова сорвались с губ прежде, чем я успела их обдумать. Горячие, обжигающие, полные той самой ярости и стыда, которые клокотали внутри.

Он замер на мгновение, и на его лице расцвела не улыбка, а самое настоящее, сияющее,

восхищённое

выражение. Он откинул голову и рассмеялся — не тихим смешком, а открыто, глубоко, от души, так что звук отозвался в тихой спальне.

— О, Эмма, дорогая, — проговорил он, вытирая несуществующую слезу с уголка глаза, его голос всё ещё дрожал от смеха. — Наконец-то! Прорыв! Первое по-настоящему честное имя, которое ты мне дала!

Его золотые глаза сияли чистым, неразбавленным весельем.

— «Извращенец»… — он повторил, смакуя слово. — Да, пожалуй. Согласен на все сто. Но только в отношении тебя. — Он протянул руку и легонько щипнул меня за щёку, как шаловливого ребёнка. — Ты сделала меня извращенцем, жена. До тебя я был просто… скучным, всесильным тираном. А теперь? Теперь у меня есть ты. И твоя спина, открытая в белом платье. И твой вздох, когда я целую тебя за ухом. И твои мокрые трусики после танца. И этот твой крик сегодня утром… — его голос стал тише, интимнее, — …который был таким диким, таким беззащитным, таким

настоящим

. Это ли не извращение — находить в этом такую красоту? Такую… правду?

— Так что да, — заключил он, его тон снова стал лёгким и игривым, но в глазах по-прежнему стоял тот самый, опасный блеск. — Я твой извращенец. И ты моя маленькая, скромная, краснеющая от каждого слова жена. И теперь у нас есть общий язык! Разве не чудесно? Одевайся, моя пуританская половинка. Наш извращённый день ждёт. И обещаю, — он подмигнул мне — вечером я придумаю что-нибудь, что полностью оправдает твой новый титул для меня.

Я рванула к гардеробной, как ошпаренная. Сердце колотилось где-то в горле, а щёки пылали.

Не успела я сделать и двух шагов, как его голос догнал меня. Не громкий. Не приказной. Сладкий, задумчивый, полный опасной игры.

— А знаешь… — протянул он, и я услышала, как он делает пару неспешных шагов в мою сторону. — Раз уж ты такая самостоятельная и решительная… У меня есть идея получше.

Я замерла у самого входа в гардеробную, не оборачиваясь, чувствуя его приближение, как приближение тёплой, грозящей грозой тучи.

— Может, ты наденешь юбку. — Он остановился прямо за моей спиной, так близко, что его дыхание шевельнуло мои мокрые волосы. — Короткую. — Его палец провёл по моему позвоночнику поверх полотенца, от шеи к пояснице, заставляя меня вздрогнуть. — И… без трусиков.

Слова повисли в воздухе, густые и соблазнительные, как мёд.

— Ммм? — он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха. — Что скажешь? В знак… полного доверия ко мне. Или, — его голос стал игривым, — как вызов. Чтобы весь день знать, что под твоей юбкой… ничего нет. И что любой порыв ветра, любое неловкое движение… будет напоминать тебе об утреннем решении. О том, как ты попросила меня войти. И о том, что в любой момент я могу проверить… насколько ты всё ещё готова к этому.

Он отступил на шаг, давая мне обернуться. Его лицо было оживлённым, глаза сверкали азартом и предвкушением.

Я обернулась к нему, вся пылая от стыда и ярости, сжимая полотенце в кулаках. Слова вылетали, как из рогатки:

— Самаэль! Извращенец! Похотливый демон! Уйди из гардеробной!

Вместо того чтобы рассердиться или настаивать, он рассмеялся снова. Звонко, беззастенчиво, откинув голову. Его смех заполнил маленькое пространство, отдаваясь от стен.

— О, да! Ещё! — воскликнул он, хлопая в ладоши, как зритель на бис. — «Похотливый демон»! Мне нравится! Это даже лучше, чем просто «извращенец». Более… специфично. И, должен признать, совершенно точно.

Он сделал шаг вперёд, не пугая, а словно желая лучше рассмотреть моё раскрасневшееся лицо.

— И что же мне теперь делать с этой прекрасной, новой характеристикой, а? — спросил он, притворно задумчиво постукивая пальцем по подбородку. — Оправдывать её, наверное. Значит, если я похотливый демон, то должен вести себя соответственно. А это… — его взгляд медленно, томно сполз с моего лица вниз, к краю полотенца, — …значит, я должен настаивать на своём. На юбке. Без трусиков.

Он подмигнул.

— Но, поскольку ты так красноречиво попросила меня уйти… я сделаю тебе одолжение. — Он развернулся и сделал театральный шаг к выходу, но замер в дверном проёме. Обернулся через плечо, и на его лице играла самая невыносимая, хитрая ухмылка. — Уйду. Но ненадолго. У тебя есть ровно пять минут, чтобы выбрать наряд. Если через пять минут я вернусь и увижу на тебе скучные трусы… ну, тогда похотливый демон будет считать себя вправе лично их с тебя снять. И не факт, что остановится на этом. — Он поднял палец. — А если я увижу ту самую короткую юбку… и не найду под ней ничего лишнего… то, возможно, просто похвалю тебя. Поцелую. И оставлю в покое. До вечера.

Он скрылся за дверью, оставив её приоткрытой, но его последние слова, брошенные уже из коридора, долетели чётко:

— Пять минут начинаются… сейчас. Выбирай с умом, жена. У похотливого демона сегодня хорошее настроение. Но его терпение не безгранично.

— Это что за ультиматум!- выкрикнула я

Его голос, бархатный и насмешливый, тут же вернулся из-за двери

— Это не ультиматум, дорогая, — поправил он, и я услышала, как он снова переступает порог, облокачиваясь о косяк. — Это… продвинутый курс по основам совместного проживания. Урок первый: искусство компромисса.

Он скрестил руки на груди, его поза была расслабленной, но взгляд — нет. Он ловил каждую мою эмоцию.

— Видишь ли, у тебя есть потребность в скромности и хотя бы иллюзии контроля, — он кивнул на полотенце, в которое я закуталась. — А у меня — потребность в доступе, напоминаниях и… визуальном подтверждении моих прав. Наша задача — найти решение, которое удовлетворит нас обоих.

Он сделал шаг вперёд, его глаза блестели.

— Моё предложение с юбкой — это и есть такой компромисс. Ты получаешь одежду. Прикрытие. Видимость приличия. А я… — его губы растянулись, — …получаю знание. Острое, дразнящее знание того, что скрывается под тканью. И возможность в любой момент… провести внезапную проверку. Это честно. Это весело. И это заставляет нашу брачную жизнь оставаться… живой.

Он подошёл совсем близко, но не стал касаться. Просто смотрел вниз, его голос стал тише, интимнее.

— Так что это не «или-или». Это «да, но». Да, ты одеваешься. Но — по моим правилам. Да, ты сохраняешь достоинство перед другими. Но — напоминая себе и мне о том, кто здесь настоящий хозяин твоего тела. — Он наклонился, и его шёпот обжёг моё ухо: — Выбирай, жена. Скучные, безопасные трусы и риск разозлить «похотливого демона» прямо сейчас… или дерзкая юбка и моё обещание вести себя прилично. До вечера.

Он отступил, снова указывая на часы на стене, которых там не было.

— Четыре минуты. Думай громко. Мне интересно услышать ход твоих мыслей.

— Юбку с трусами! Это компромисс! - выпалила я

Он застыл на мгновение, его брови взметнулись вверх в преувеличенном удивлении. Затем медленная, одобрительная улыбка растянулась на его лице, как будто ученик только что предложил гениальное, хоть и дерзкое, решение.

— О-о-о! — протянул он, и в его голосе зазвучало восхищение. — Смотри-ка! У жены не только тело отзывчивое, но и ум изворотливый. «Юбку с трусами»...

Он сделал театральную паузу, постукивая пальцем по подбородку, изображая глубокое раздумье.

— Компромисс, говоришь? Интересная интерпретация. — Он шагнул ближе, и его глаза сверкнули игривым вызовом. — Но, моя дорогая переговорщица, в твоём предложении есть один фундаментальный изъян. Ты пытаешься оставить себе

обе

опции: и прикрытие, и безопасность. А в истинном компромиссе, — он наклонился, его губы в сантиметре от моего уха, — каждая сторона должна чем-то

поступиться

.

Он выпрямился, и его взгляд стал оценивающим, скользя по моей фигуре, завёрнутой в полотенце.

— Ладно. Принимаю твой вызов. Юбка с трусами... но с условиями. — Он поднял палец. — Первое: юбка будет

той самой

короткой. Второе: — он поднял второй палец, и его улыбка стала хитрой, — трусы будут не твоими. А моими.

Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, наслаждаясь моим ошеломлённым выражением.

— Боксёры. Шёлковые. Мои. — уточнил он, как будто это было самое естественное дело в мире. — Таким образом, компромисс достигнут. Ты получаешь своё прикрытие (технически). А я... — его глаза загорелись тёмным весельем, — ...получаю неизмеримо больше. Я получаю знание, что прямо сейчас, под твоей юбкой, прижат к самой интимной части тебя —

мой

предмет одежды. Что ты ходишь, чувствуя мою ткань на своей коже. Мою метку. Это, — он заключил, его голос стал низким и вкрадчивым, — гораздо более изощрённое напоминание, чем просто голая кожа. Это обладание на клеточном уровне. Ну что, жена? Принимаешь

настоящий

компромисс? Или твоё предложение было всего лишь попыткой меня перехитрить?

—Ты издеваешься! Нет! Мои трусы и моя юбка!

Он закинул голову и рассмеялся — громко, искренне, так что даже стены гардеробной, казалось, затряслись. Это был смех не злорадства, а чистого, безудержного восторга от игры.

— Нет-нет-нет, дорогая, — проговорил он, едва переводя дух, и в его глазах стояли слёзы от смеха. — Это не издевательство! Это высшая форма лести! Ты заставляешь меня проявлять недюжинную изобретательность! «Мои трусы и моя юбка»... Звучит как боевой клич маленькой, отчаянной революционерки.

Он вытер уголок глаза и, всё ещё ухмыляясь, сделал шаг вперёд. Его веселье внезапно сменилось сосредоточенной, хищной нежностью.

— Ладно, — сдался он, поднимая руки в шутливом жесте капитуляции. — Твои трусы. И твоя юбка. Победа за тобой.

Но прежде чем я успела вздохнуть с облегчением, он продолжил, и его голос приобрёл томную, обволакивающую опасность: — При условии.

Он закрыл последнее расстояние между нами. Его пальцы легли на мои плечи поверх полотенца, и он медленно, очень медленно, стал спускать его вниз, обнажая кожу. Его глаза не отрывались от моих.

— При условии, что ты наденешь их... при мне. Сейчас. Не прячась. — Его губы искривились в томном полушепоте. — Что я буду наблюдать за каждым твоим движением. Как ты стягиваешь это полотенце. Как натягиваешь эти самые «твои трусы»... и как застёгиваешь «твою юбку». Потому что если уж я уступаю в материале... то я требую компенсацию в виде зрелища. Это мой окончательный компромисс. Твоё право выбора одежды... в обмен на моё право наблюдать за процессом. И, — он добавил, его пальцы остановили полотенце прямо над грудью, — если ты откажешься... то мы возвращаемся к моему первоначальному плану. Юбка. Без всего. И я помогу тебе её надеть. Очень... тщательно.

Он замер, давая мне прочувствовать вес выбора. Не было больше смеха. Только тёплое, властное ожидание и обещание в его золотых глазах. Он не просто отступал. Он менял поле боя, превращая её маленькую победу в новый, ещё более интимный ритуал подчинения

— Ты невыносим!

Я выдохнула это слово, не крик, а скорее сдавленный, полный бессилия стон. Но в нём не было уже прежней ярости. Был усталый, почти признательный протест против той неумолимой игры, в которую он меня втянул.

Его лицо смягчилось. Не в улыбке, а в чём-то более сложном — смеси одобрения и той самой, опасной нежности, которая была страшнее любой ярости.

— Знаю, — прошептал он, и его голос вдруг стал тихим, почти искренним. Его руки легли на мои обнажённые плечи, большие пальцы провели по ключицам. — Это моя работа. Быть невыносимым. Сводить тебя с ума. Напрягать каждый твой нерв до предела… чтобы потом, — его пальцы слегка сжали мои плечи, — когда ты наконец сдашься, твоё расслабление было в тысячу раз слаще. Чтобы твой вздох был глубже, а дрожь — искреннее.

Он наклонился, и его губы коснулись не губ, а места между бровей, как будто пытаясь стереть напряжение.

— Так что давай, — сказал он уже обычным, но смягчённым тоном. — Докажи мне, какая ты самостоятельная. Надень свои трусы и свою юбку. Прямо при мне. Дай мне это зрелище. И в награду… — он отступил на шаг, давая мне пространство, но его взгляд остался прикованным ко мне, жадным и обещающим, — …я буду целый день вести себя как образцовый джентльмен. Буду только смотреть. Только намекать. Только напоминать тебе взглядом, что я знаю, что на тебе под юбкой. А прикасаться… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый огонь, — …буду только вечером. Когда ты сама об этом попросишь. Или когда моё терпение лопнет. Но это уже будет другая история.

Он махнул рукой в сторону полок с одеждой.

— Выбирай. И одевайся. Я жду. И смотрю.

Я стиснула зубы так, что челюсти заныли. Руки дрожали, когда я потянулась к полкам и схватила первое, что попалось: простой лифчик, чёрную футболку, свои самые обычные хлопковые трусы и ту самую «неприлично-элегантную» короткую юбку из плотного трикотажа. В голове метались панические мысли, пытаясь выстроить последовательность действий, которая позволила бы надеть всё это с минимальным обнажением.

Потом я решилась. Глубоко вдохнув, я резко повернулась к нему спиной, отгородившись от его взгляда хотя бы таким жалким способом. И, не раздумывая больше, сбросила полотенце. Оно шлёпнулось на пол, оставив мою спину, ягодицы и ноги полностью открытыми для его обозрения.

Воздух в гардеробной стал густым и звенящим. Я чувствовала его взгляд на своей коже — тяжёлый, медленный, обжигающе-внимательный. Он не сказал ни слова, но его молчание было громче любого комментария. Каждая секунда, что я стояла так, обнажённая и дрожащая, была новой каплей в чашу унижения.

Я торопливо натянула трусы, едва не потеряв равновесие, чувствуя, как под его взглядом даже эта простая ткань кажется не защитой, а ещё одной формой выставления себя на показ. Затем, спиной к нему же, застегнула лифчик — пальцы скользили, крючок никак не хотел попадать в петельку. Я слышала, как он тихо вздохнул — не от нетерпения, а, кажется, от наслаждения этим зрелищем моей беспомощности и стыда.

Футболку я натянула через голову одним резким движением, наконец-то прикрыв грудь и спину. И только тогда, уже немного «одетая», рискнула повернуться к нему, держа юбку перед собой, как щит.

Его лицо было непроницаемо. Но в золотых глазах бушевал адский, удовлетворённый огонь. Он сидел, откинувшись на кровати, его поза была расслабленной, но внимание — абсолютным. Он смотрел на меня так, будто я совершала не бытовое действие, а исполняла для него особый, медленный танец.

— Продолжай, — произнёс он тихо, кивнув на юбку в моих руках. Его голос был бархатным, но от этого не менее властным. — Не останавливайся на полпути. Я хочу видеть, как эта ткань скользит по твоим бёдрам.

Я натягивала юбку, и ткань, знакомая до дрожи, скользила по бёдрам. Это та самая клетчатая ткань. Та самая, в которой я тогда, плюнув на все предостережения, отправилась в тот проклятый клуб для сверхсуществ. Я искала не приключений — я искала

первую связь

. Самый быстрый, самый радикальный способ разорвать печать, наложенную на меня, думая, что лишусь девственности с каким-нибудь случайным вампиром или оборотнем. Ирония судьбы была настолько горькой и совершенной, что от неё перехватывало дыхание. Я лишилась её с

ним

. С тем, кто, согласно тому же самому проклятому пророчеству, и был моим предназначенным мужем. Не случайный демон, а князь Отчаяния. Архидемон. Самаэль.

Я застегнула пуговицу на талии. Юбка, короткая и дерзкая, села на мне, как в тот вечер. Но тогда она была моим бунтарским знаменем. Теперь она была униформой. Трофеем. Напоминанием о том, как моя собственная дерзость привела меня прямиком в его объятия, в его постель, в этот гардероб, где я сейчас одевалась под его взглядом.

Я стояла перед ним, одетая в символ своего самого большого и самого фатального решения. И он это понимал. Он видел это в моих глазах. Он медленно встал. Его взгляд был уже не просто голодным или властным. В нём была та же самая, леденящая ирония, смешанная с глубочайшим, первобытным удовлетворением. Он подошёл вплотную, его пальцы легли на ткань юбки на моём бедре, на то самое место, где тогда, в клубе, началось всё.

— Та самая юбка, — произнёс он, и его голос звучал тихо, почти задумчиво. — В которой ты пришла искать свою судьбу. И нашла её. В моих руках. В моей постели. — Его пальцы сжали ткань. — Ты думала сбежать от пророчества, устроив себе дешёвую пародию на него. А вместо этого исполнила его в самом буквальном, самом неотвратимом смысле. По-моему, это прекрасно. Поэтично даже.

Он наклонился, и его губы почти коснулись моей.

— И теперь ты снова в ней. Но уже не ищешь. Ты — найдена. Закреплена. Моя. И каждый раз, когда ты будешь надевать эту юбку, — он потянул за край ткани, заставляя шов врезаться в кожу, — ты будешь вспоминать. Не о страхе. О выборе. О том, как сама, своими ногами, в этой самой юбке, пришла ко мне. Можешь называть это иронией. А можешь — высшей справедливостью. Но факт остаётся фактом, жена: ты начала эту историю. А я… я просто довожу её до логического завершения. Каждый день. Начиная с этого утра.

— Доволен представлением?! —Я выдохнула это, пытаясь вложить в голос всю оставшуюся дерзость, весь стыд, всю ярость. Словно бросая ему в лицо его же собственную пытку наблюдения.

Он не смутился. Наоборот, его лицо озарила широкая, бесстыдная ухмылка. Он сделал шаг вперёд, и его рука легла на мою талию, властно притягивая к себе так, что складки юбки врезались в мою кожу и его брюки.

— Оо, более чем, — согласился он, его голос стал низким и вкрадчивым, губы в сантиметре от моего уха. — Хотя, могла бы и не попой повернуться. Но раз уж так вышло… — его ладонь сползла ниже, сжав меня за ту самую часть, о которой он только что говорил, заставив меня вздрогнуть, — …должен заметить: попа у тебя и правда аппетитная. Так и хотелось взять сзади, пока ты там копошилась с лифчиком.

Он отпустил меня, но его слова повисли в воздухе, густые и осязаемые, как прикосновение. Он отошёл на шаг, его глаза сияли злорадным, обещающим весельем.

— Вот теперь и думай об этом, — продолжил он, указывая на меня пальцем, будто ставя мысленную метку, — каждый раз, когда будешь поворачиваться ко мне спиной. Когда будешь наклоняться за чем-нибудь. Когда будешь просто проходить мимо. Ты будешь знать, что я вижу. И что я хочу. И что в любой момент моё терпение может лопнуть. И тогда… — он облизнул губы, медленно, нарочито, — …твоя самостоятельность в выборе нижнего белья будет иметь очень мало значения. Потому что я сниму с тебя эту милую юбочку. И получу то, что хочу. Сзади. Глубоко. И без всяких компромиссов.

Он развернулся и направился к выходу из гардеробной, но бросил через плечо:

— Так что одевайся дальше, жена. И хорошенько запомни этот урок. Твоё тело — уже моё. А мои фантазии на его счет… теперь становятся и твоей реальностью. Приятного дня.

— Все! Я есть! Ты невыносим! — Мой крик, полный ярости и бессилия, разорвал воздух в гардеробной. Я вырвалась из-под его рук и сделала шаг к двери, моя единственная цель сейчас — вырваться из этой ловушки, полной его присутствия и его чудовищной логики.

Он не стал удерживать меня силой. Вместо этого, его смех сменился тихим, одобрительным хихиканьем.

— Завтрак! — воскликнул он, как будто я произнесла не проклятие, а самое разумное предложение за весь день. — Вот о чём я забыл! Конечно! После такой… активной ночи и утра, моей жене нужны силы.

Он опередил меня, ловко перехватив у самой двери, и открыл её передо мной с театральным поклоном.

— Прошу, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала та сладкая, ядовитая усмешка. — Завтрак ждёт. И, должен сказать, я полностью с тобой согласен. — Он пропустил меня вперёд, но тут же пошёл следом, его рука легла на мою поясницу, направляя и одновременно напоминая о своём присутствии. — Всё действительно сводится к одному. К базовым потребностям. Голод. Жажда. Сон. И… ну, ты сама знаешь какая ещё. — Его пальцы слегка нажали на мою спину. — И я здесь для того, чтобы обеспечивать удовлетворение всех этих потребностей. Контролировать их. Направлять. Особенно последнюю.

Мы вышли в коридор. Он шёл рядом, его шаги были неспешными и уверенными, будто он вёл меня не к столу, а к очередному месту совершения ритуала.

— Так что да, — заключил он, наклоняясь ко мне, когда мы приближались к столовой. — Я всё свожу к одному. К простым, понятным истинам. Ты — моя жена. Я — твой муж. Твоё тело — для моего удовольствия и для продолжения рода. А моя обязанность — содержать тебя, кормить и… хорошо развлекать. Видишь, как всё просто? Никакой сложной философии. Только природа. Только инстинкты. И только я — во главе всего этого. Приятного аппетита, дорогая.

Я замерла на пороге столовой, будто наткнувшись на невидимую стену. Его последние слова — «для продолжения рода» — прозвучали в моей голове с ледяной, ошеломляющей ясностью. Всё остальное — власть, игра, жестокость, даже этот чудовищный секс — казалось, укладывалось в какую-то, пусть и извращённую, но логику его природы. Но это…

Я обернулась к нему. Он стоял в дверном проёме, блокируя выход, его лицо было спокойным, почти деловым.

— В смысле… для продолжения рода? — мой голос прозвучал тише, чем я хотела, полный неподдельного ужаса.

Он медленно кивнул, как будто рад, что я наконец-то уловила суть.

— В прямом, биологическом смысле, жена, — ответил он ровным тоном, делая шаг внутрь. — Ты ведь не думала, что я взял тебя в жёны только для украшения интерьера и утренних развлечений? Хотя, — он позволил себе лёгкую улыбку, — это, безусловно, приятные бонусы.

Он подошёл к столу, потянул стул для меня и жестом пригласил сесть. Действия были безупречно вежливыми, но в них сквозила та же властная неумолимость.

— Ты — Ходячая. Я — Архидемон. Наш союз, помимо прочего, создаёт уникальную… генетическую комбинацию. Потенциально очень мощную. Продолжение моего рода, укрепление моей линии — это не прихоть, Эмма. Это стратегическая необходимость. Обязанность.

Он сел напротив, его золотые глаза изучали моё побледневшее лицо без тени сожаления.

— Так что да, — продолжил он, наливая себе какой-то тёмный напиток из графина. — Эта часть нашего брака тоже будет реализована. В своё время. Когда я решу, что ты достаточно… адаптировалась. И когда твоё тело будет готово. А судя по тому, как охотно оно откликается на меня, — его взгляд скользнул по моей фигуре, — готовность не за горами. Не пугайся. Я позабочусь обо всём. О твоём здоровье, о питании, о безопасности. Ты просто должна будешь… выполнить свою часть. Принять моё семя и выносить наследника. Это не так уж и сложно, учитывая, как ты кончаешь от одного только прикосновения моих пальцев.

Он отхлебнул из бокала, его слова повисли в воздухе холодным, неоспоримым фактом. Он только что спокойно, без эмоций, объявил мне, что мое тело — не просто игрушка или трофей. Оно — сосуд. Инкубатор для его будущего потомства. И это было страшнее, унизительнее и окончательнее всего, что было до этого.

Я поперхнулась, и кусок чего-то безвкусного застрял в горле. Воздух перехватило. Его слова, произнесённые с такой леденящей, деловой простотой, ударили сильнее любого физического насилия.

— Я… я может, не согласна! — выдохнула я, и голос мой сорвался на визгливую, детскую ноту отчаяния. — И вообще, с чего ты решил, что имеешь доступ к моему телу постоянный! Что ты можешь просто… решить, когда и для чего его использовать!

Он отложил бокал. Звук хрусталя о мрамор столешницы прозвучал громко в наступившей тишине. Он не рассердился. Его лицо выражало лишь лёгкое, снисходительное удивление, как будто я вдруг начала оспаривать закон тяготения.

— Эмма, дорогая, — произнёс он мягко, сложив руки перед собой. — Мы уже прошли этот этап. Доступ? — Он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень разочарования. — Ты сама дала мне этот доступ. Не словами. Делом. Вчера, в этом платье, которое кричало «смотрите на меня». Сегодня утром, когда твоё тело само потребовало моей близости. Ты не просто «согласилась». Ты

ответила

. И этим ответом ты подписала договор куда более прочный, чем любая печать или бумага.

Он откинулся на спинку стула, его взгляд стал тяжёлым и неумолимым.

— Что касается «не согласна»… это не имеет значения. Ты моя жена. Это биологический и магический факт. Твоё тело

уже

принадлежит нашему союзу. А я — глава этого союза. Решения относительно его… использования, принимаю я. — Он сделал паузу, давая этому ужасному, бесчеловечному утверждению впитаться. — Ты можешь не соглашаться. Можешь злиться. Можешь даже пытаться сопротивляться. Но это не изменит итога. Это лишь определит… процесс. Будет ли он для тебя лёгким и, возможно, даже приятным… или же я буду вынужден напоминать тебе о твоём месте более жёсткими методами.

Он снова взял бокал, его движения были спокойными и уверенными.

— Так что советую тебе… согласиться. Привыкнуть. И, — его глаза сверкнули холодным огнём, — начать молиться, чтобы твоя матка оказалась столь же плодородной, сколь отзывчива остальная часть твоего тела. Потому что это не вопрос «если», Эмма. Это вопрос «когда». А я, как ты уже заметила, человек нетерпеливый.

— Я сказала "войди", когда ты издевался! — Я выкрикнула это, чувствуя, как внутри всё сжимается в один тугой, болезненный узел из правды и лжи. Да, я сказала. Но он вырвал это слово из меня! Он довёл!

Он медленно положил нож. Поднял на меня взгляд. И в его золотых глазах не было ни торжества, ни даже привычного холодного расчёта. Было что-то другое — терпеливое, почти усталое понимание, как будто он объяснял ребёнку простейший, но неприятный закон природы.

— Да, — согласился он тихо. — Ты сказала это, когда я «издевался». Когда я довёл тебя до предела. Когда твоё терпение, твоя гордость, твои защиты — всё это превратилось в пыль. И что осталось, Эмма? Что осталось, когда сдулась вся шелуха твоего сопротивления?

Он отодвинул тарелку и сложил руки на столе. Его поза была открытой, а голос — странно спокойным, лишённым всякой игры.

— Осталась правда. Голая, простая, физиологическая правда. Желание. Необходимость. Потребность тела избавиться от невыносимого напряжения. И оно избавилось. Через тебя. Через твой голос. — Он наклонился чуть ближе. — Я лишь создал условия, при которых эта правда

должна

была вырваться наружу. Я не вложил её в тебя. Она там уже была. Спрятана под слоями страха, воспитания, гнева. Я всего лишь… сжёг эти слои. Довёл до точки кипения. И ты сама выплеснула наружу то, что кипело внутри.

Он выдержал паузу, давая мне осознать.

— Так что да, ты сказала «войди», когда я издевался. Но ты

сказала

. И это слово было настоящим. Самым настоящим, что было у тебя в тот момент. И оно изменило всё. Потому что теперь я знаю, как тебя разбить до этой самой сути. И ты это знаешь. И мы оба знаем, что в следующий раз, когда я решу довести тебя до этой точки… ты скажешь это снова. Может, даже быстрее. Потому что твоё тело уже знает, какое облегчение следует за этим словом. Оно уже запомнило награду.

Он отпил из бокала, и его взгляд снова стал тяжёлым, собственническим.

— Так что не обманывай себя, жена. Граница пала. Не в мою пользу. А в пользу той самой, животной части тебя, которая признала во мне хозяина. И теперь… она работает на меня. Даже когда твоя голова кричит «нет». Особенно — когда кричит.

— Ты не мой хозяин, а я не вещь! — Я выпалила свой протест, но он не стал затевать философский спор или унижать меня дальше. Вместо этого, в его глазах вспыхнула знакомая, опасная искорка азарта. Он подошёл, не спеша, и остановился так близко, что я почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань моей футболки.

— Не хозяин? Не вещь? — переспросил он, и его губы изогнулись в игривой, хитрой ухмылке. — Хорошо, хорошо. Тогда давай назовём это… взаимовыгодным сотрудничеством с очень специфическими условиями труда.

Он не стал ждать ответа. Его рука, быстрая и уверенная, скользнула под мою короткую юбку. Я вздрогнула и попыталась отпрыгнуть, но было позно. Его пальцы упёрлись в тонкий хлопок моих трусов, прямо там, где ткань была слегка влажной от утренних воспоминаний.

Я покраснела так, что, наверное, загорелись даже уши. Это был не стыд от унижения на коленях, а невыносимое, щемящее смущение от этой внезапной, интимной проверки.

Он почувствовал это. Конечно, почувствовал. Его улыбка стала шире.

— Ага, — прошептал он, его большой палец начал медленно водить по ткани, заставляя всё моё существо сосредоточиться на этом крошечном, пылающем островке контакта. — Вот видишь? Тело помнит. И оно… согласно сотрудничать. Очень даже согласно.

Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха.

— Так что можешь кричать сколько хочешь, что ты не вещь. Твоя плоть со мной не спорит. Она гораздо умнее. Она знает, кто её кормит, согревает и… доводит до крика. И она голосует за меня. Каждый раз. Вот таким вот… красноречивым румянцем и этой предательской влажностью.

Он слегка надавил пальцем, и я издала тихий, сдавленный звук.

— Так кто здесь прав, жена? Твой гордый разум… или твоя честная, простая плоть? — Он вытащил руку из-под юбки, но не отошёл. Его палец, всё ещё тёплый от моего тела, коснулся моей нижней губы. — Догадываюсь. А теперь доедай. Мне нравится, когда у моей «не вещи» есть силы на достойные протесты. Это делает игру интереснее.

Я схватила вилку так, будто это было оружие, а не столовый прибор. Металл холодно врезался в ладонь. Я не смотрела на него. Уставилась в тарелку, как будто в ней была зашифрована вся тайна мироздания, а не просто безвкусная демоническая еда. И начала есть. Быстро, почти яростно, отчаянно пережёвывая каждый кусок, как будто могла перемолоть вместе с ним и его слова, и его прикосновение, и этот позорный румянец, что всё ещё пылал на щеках.

Звук вилки, царапающей фарфор, был громким и резким в тишине столовой. Я надеялась, что это раздражает его. Надеялась, что моё молчаливое, злое послушание — это хоть какая-то мелкая победа, хоть тень сопротивления.

Я чувствовала его взгляд. Тяжёлый. Наблюдающий. Не раздражённый, а… заинтересованный.

Через несколько секунд раздался его голос, спокойный и довольный.

— Вот так-то лучше. — Он отпил из своего бокала. — Злость — отличный соус. Делает любой приём пищи… пикантнее. Но, жена, — он положил бокал, и я услышала, как он отодвигает свой стул, — есть надо с достоинством. Даже в ярости. Особенно в ярости. Иначе это выглядит как истерика.

Он встал и подошёл ко мне сзади. Его руки легли на мои плечи, и я вздрогнула, чуть не поперхнувшись.

— Расслабь челюсть, — прошептал он, его пальцы начали разминать напряжённые мышцы моих плеч, будто я была скаковой лошадью, которую нужно успокоить перед забегом. — Ты не жуёшь мои надежды на наследника. Ты просто завтракаешь. Дыши. И помни: каждым этим кусочком ты набираешься сил. Силы — для того, чтобы вечером снова попытаться доказать мне, что ты не вещь. А я… — его губы коснулись макушки, — …жду этого с нетерпением. Упитанная, злая и полная энергии жена — мой любимый вид жены для вечерних… дебатов. Так что кушай, дорогая. Кушай на здоровье. Ради нашего общего будущего.

Я подавилась. Не куском еды — его словами. Они встали комом в горле, горьким и удушающим. Я резко вскочила, стул с грохотом упал на пол за моей спиной. Слёзы, которые я пыталась сдержать, хлынули ручьём, смешиваясь с яростью и бессилием.

— Всё! С меня хватит! Ты невыносимый извращенец! — закричала я, и мой голос сорвался на визг. — Аа, боги! Почему мне достался в мужья именно ты! За что?!

Я стояла, дрожа, сжимая в кулаках скатерть, готовая сорвать её и всё опрокинуть на него. Мир сузился до боли в горле, жжения в глазах и его фигуры, спокойно сидящей напротив.

Он не встал. Не крикнул в ответ. Он просто отставил бокал, сложил руки и наблюдал. Его лицо было бесстрастным, как маска, но в глазах плавилось что-то сложное — не гнев, а скорее… холодное любопытство, смешанное с усталой решимостью.

Тишина повисла на несколько секунд, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и всхлипами.

— «Почему именно я?» — наконец повторил он мои слова тихим, задумчивым голосом. Он поднялся, но не для того чтобы подойти ко мне, а чтобы поднять мой упавший стул и аккуратно поставить его на место. — Хороший вопрос. Думаешь, у тебя был выбор? Думаешь, если бы не я, ты могла бы выбрать кого-то другого? Какого-нибудь… доброго полуэльфа-поэта? Или благородного рыцаря с человеческими моральными принципами?

Он подошёл к окну, спиной ко мне, глядя в своё искусственное, мрачное небо.

— Ты — Ходячая. Расколотая печать. Ходячая мишень. Любое другое существо, заполучив тебя, использовало бы тебя как ключ, как батарейку или как жертву для ритуала. Многие попытались бы сломать твой разум первой же ночью. — Он обернулся, и его взгляд был острым, как бритва. — Я же… я даю тебе кровать. Одежду. Еду. Я играю с тобой. Дразню. Даже… наслаждаюсь тобой. И требую в ответ лишь твоего присутствия и твоего… участия. Пусть и вынужденного.

Он сделал шаг ко мне, но не приблизился вплотную.

— Так что на вопрос «за что» — ответ прост. За то, что ты родилась такой. За твою силу. За твою уникальность. А на вопрос «почему я»… — его губы тронула холодная, безрадостная улыбка, — …потому что я — единственный, кто достаточно силён, чтобы удержать тебя. И достаточно… заинтересован, чтобы не сломать сразу. Потому что я вижу в тебе не просто инструмент. А вызов. И будущее.

Он вздохнул, и в этом вздохе вдруг прозвучала непривычная нота — не слабости, а какой-то странной, тяжёлой ответственности.

— Можешь ненавидеть эту судьбу. Можешь ненавидеть меня. Но другого выхода у тебя нет, Эмма. Другого мужа — тоже. Потому что любой другой вариант для тебя закончился бы не брачной постелью, а каменным полом в чужой ритуальной яме. Так что успокойся. Вытри слёзы. И смирись. Хоть с этим у тебя уже начинает получаться.

— И вообще, — продолжил он, его голос стал низким, интимным, полным той самой опасной нежности, что была страшнее крика, — у тебя куда лучше получается… кричать

подо

мной. — Он сделал паузу, давая мне прочувствовать всю грубую прямоту этого намёка. — Помнишь, как это звучало сегодня утром? Это был не визг. Это был… стон. Глубокий, разбитый, настоящий. В нём была вся твоя суть в тот момент. Это гораздо красивее, чем этот детский рёв.

— Так что не срывай голос на бесполезный крик, — прошептал он, его губы коснулись обнажённого плеча, оставляя влажный, горячий след. — Береги его. Для более… продуктивного применения. Для тех звуков, которые я действительно хочу слышать. Которые заставляют мою кровь кипеть, а не просто раздражают слух.

Он отстранился, его взгляд скользнул по моему растрёпанному виду, по дрожащим губам, и в его глазах вспыхнуло знакомое, хищное удовлетворение.

— А теперь соберись. Приведи себя в порядок. У нас запланированы дела на сегодня. И вечер. А вечером… — он повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо последние слова, от которых по спине побежали мурашки, — …я проверю, сберегла ли ты свой голос. И если да… то мы найдём ему достойное применение. Более приятное для нас обоих. Всхлипы и крики — оставь для утреннего разочарования. А для ночи… готовь свои самые честные стоны.

- Так, все пойдем обучаться! А то невозможно уже слушать, как ты все подводишь к кровати!

Я выдохнула это, пытаясь вложить в голос всю свою оставшуюся волю и презрение к его постоянным, похабным намёкам. Я вытерла лицо рукавом, стараясь стереть следы слёз и его прикосновения.

Он обернулся в дверном проёме, и на его лице расцвела улыбка — не злая, а широкая, одобрительная, как у учителя, чей непослушный ученик наконец-то проявил инициативу.

— Обучаться? — переспросил он, делая акцент на слове. — Отличная идея! Именно это я и предлагал с самого начала. Но, видимо, мои методы обучения были… слишком сконцентрированы на практической части.

Он шагнул назад в комнату, его взгляд стал оценивающим.

— Хорошо. Сегодня — теория. Но имей в виду, жена, — он поднял палец, — в нашем случае теория без практики — деньги на ветер. И я не намерен тратить своё время впустую. Так что будь готова к… моментальной проверке усвоенного материала.

Он подошёл к большому дубовому столу у стены и жестом пригласил меня.

— Начнём с основ. Ты — Ходячая. Твоя суть — быть мостом, каналом для сил, которые другим недоступны. Твой первый урок — научиться чувствовать эти силы вокруг. Не магию демонов или ангелов. Более древнюю, сырую энергию. Энергию желания. Отчаяния. Страсти. — Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый огонёк. — К счастью для тебя, в этих стенах её в избытке. И главный её источник… — он слегка кивнул в мою сторону, — …ты сама. И я.

Он достал странный, тёмный кристалл, испещрённый серебристыми прожилками.

— Задача проста. Возьми его. И попробуй наполнить не своей силой, а… эмоцией. Самой сильной, что ты сейчас чувствуешь. Ненавистью ко мне, например. Или страхом. Или… — он ухмыльнулся, — …воспоминанием о том, как твоё тело трепетало сегодня утром. Без разницы. Просто направь это в камень.

Он положил кристалл передо мной. Он лежал на столе, холодный и инертный.

— А я буду следить. И помогать. Если почувствую, что ты уклоняешься от сути… ну, я найду способ вернуть тебя в нужное русло. Напрямую. Ну что, готова к первому уроку, который не сводится к кровати? Или ты предпочтёшь вернуться к более… наглядным методам обучения?

Я замерла, уставившись на холодный камень. Его задание казалось простым, но внутри всё было пусто и скомкано. Ненависть? Она была, но сейчас, после слёз, после его слов о судьбе, она казалась тупой, как потухший уголь. Что ещё? Страх — да, он висел фоном, но сейчас он был тихим, глухим, а не острым и жгучим. А что есть? Что было самой сильной эмоцией за этот безумный день?

В голове всплывали обрывки. Его руки на моей талии в танце. Жар его тела в постели. Унижение от его прикосновений. Стыд от собственного отклика. Острая, запретная вспышка удовольствия утром… и это всепоглощающее чувство

поражения

, которое пришло после. Я не знала, какая из этих эмоций сильнее. Они все сплелись в один тугой, болезненный клубок где-то под грудью.

Он наблюдал за моим молчанием. И его губы снова тронула та хитрая, понимающая улыбка.

— Запуталась? — спросил он мягко. — Не беда. Это нормально. Твои чувства ко мне… они сложные. Как хорошее вино. В них есть и горечь, и терпкость, и… скрытая сладость. Давай я помогу. — Он встал и подошёл ко мне сзади. Его руки легли на мои плечи, а затем одна ладонь спустилась вниз и легла мне на живот, чуть ниже пупка. — Не думай головой. Чувствуй телом. Оно помнит всё лучше. Где сейчас самое сильное ощущение? Где жар? Где напряжение? Где эта… пульсация, которая началась, когда я вошёл в тебя утром и не утихла до сих пор?

Его голос стал низким, гипнотическим, ведя меня внутрь самой себя.

— Вот оно. Не ненависть. Не чистый страх. А… смесь. Возбуждение, приправленное стыдом. Желание, замешанное на ярости. Принятие, от которого тошнит. — Его пальцы слегка надавили на низ живота, и я невольно втянула воздух. — Это и есть та самая энергия. Самая чистая, самая честная. Потому что она — о нас. О том, что происходит между нами. Теперь возьми её… и вылей в камень. Не фильтруй. Не стесняйся. Покажи мне, что на самом деле кипит у тебя внутри, когда я касаюсь тебя вот так.

Он убрал руку, оставив на коже пятно жара, и отошёл, давая мне пространство. Но его присутствие, его слова, его намёк — всё это висело в воздухе, направляя моё сознание в то самое русло, от которого я пыталась бежать. Урок начался. И, как и предупреждал, он сводился всё к тому же — к нему, ко мне и к той тёмной, неразрывной связи, что он между нами создал.

Я стояла, ошарашенная, а в голове, как удар грома, пронеслась мысль, яркая, неопровержимая и абсолютно чудовищная:

Влюбилась.

Нет. Нет, нет, НЕТ. Это не могло быть правдой. Это было помутнение. Предательство собственной психики.

Инстинктивно, как от прикосновения раскалённого железа, я отшвырнула камень. Он упал на ковёр с глухим стуком. Я отпрыгнула назад, натыкаясь на стену, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Нет, — выдохнула я, глядя не на него, а куда-то в пустоту, пытаясь отричь саму мысль. — Завтра. Не буду. Сегодня… всё.

Он замер. Его глаза, мгновение назад полные ожидания и игры, сузились. Он увидел не прозрение, а психоз. Панический, детский отказ. Не «влюбилась», а «не справляюсь». И это его… разочаровало.

Он медленно поднял камень с пола, пыль с ковра стряхнул одним движением пальцев.

— «Всё»? — повторил он, и в его голосе не было ни злости, ни понимания. Была холодная, раздражённая констатация. — Так быстро сдаёшься? Ещё даже не начав? Я думал, в тебе больше упрямства. Больше огня.

Я стояла, чувствуя, как внутри всё сжимается в один тугой, горячий клубок из стыда, растерянности и той дурацкой, прорвавшейся мысли, которую я тут же попыталась задавить. Нет. Это не оно. Это просто... всё накопилось.

— Нет, — сказала я, нарочито уставшим, раздражённым голосом, отводя взгляд. — Завтра. Не буду сегодня. Надоели уже все эти намёки, кристаллы, уроки... Всё к одному сводится. Устала я просто.

Я посмотрела на него, стараясь, чтобы в глазах читалось только раздражение и утомление, а не тот внутренний переполох. Я надеялась, что он купится на это. Что списал мою реакцию на каприз, на пресыщение его играми.

Он замер, наблюдая за мной. Его золотые глаза, обычно такие быстрые и читающие, несколько секунд просто скользили по моему лицу. Он увидел раздражение? Да. Усталость? Возможно. Но я не была уверена, купился ли он на это полностью. В его взгляде промелькнуло что-то быстрое, аналитическое — как будто он взвешивал, искренняя ли это усталость или что-то другое, прикрытое ею. Потом он слегка хмыкнул. Не смеясь, а скорее, издав короткий, оценивающий звук. Как будто поставил в уме какую-то галочку.

Он медленно наклонился, поднял кристалл и положил его обратно на стол.

— Надоели, говоришь? — произнёс он, и в его голосе не было обиды, лишь лёгкая, холодная усмешка. — Что ж, прости. Забыл, что у моей жены такая короткая продолжительность концентрации внимания. И что ей быстро надоедает... интенсивность.

Он подошёл ближе, но не для того чтобы прикоснуться. Просто чтобы его слова прозвучали весомее.

— Ладно. Отдыхай от «намёков». — Он сделал ударение на слове, явно не веря, что меня беспокоят именно они. — Но имей в виду, завтра «надоевшее» продолжится. С новой силой. Потому что то, что происходит между нами, Эмма, — это не игра, от которой можно устать. Это процесс. А процессу — свой темп. И его не остановить усталостью или капризами. До завтра, жена. Наслаждайся... перерывом.

Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Тишина, которая опустилась на комнату, была густой и звонкой. Я осталась одна и единственным свидетельством только что происходившего был тот самый тёмный кристалл, лежащий на полированном столе. Он едва заметно светился изнутри, будто впитал в себя отголоски моего панического взрыва.

Я подошла к кристаллу, смотрела на камень, а видела его лицо — то, каким оно было в последние секунды: холодное, оценивающее, с той лёгкой, всё понимающей усмешкой. Он не поверил. Не поверил в «устала», в «надоело». Он

почувствовал

панику. И отступил не потому, что сдался, а потому, что решил дать передышку — как хищник, дающий раненой добыче отползти в угол, зная, что бежать ей некуда.

Боги... Это же кабздец полный.

Мысли метались, цепляясь за обрывки. Он затуманил мне разум своей игрой, своей непрошибаемой логикой, своими словами, которые застревали в голове и начинали звучать как истина. Он завладел телом — силой, хитростью, а потом и моей же собственной, предательской физиологией, которая откликалась на него с постыдной готовностью.

И теперь… теперь последний бастион. Не свобода, не воля — их уже не было. Последний бастион, о котором я даже боялась думать. Сердце. То самое, что сегодня утром в панике подбросило мне этот чудовищный, невозможный ярлык.

Влюбилась.

Оно намеревалось пасть. Не в романтическом порыве, а в тихой, ужасающей капитуляции. От привычки? От страха? От этой чудовищной, всепоглощающей близости, в которой ненависть и желание стали неразделимы? Он выстроил вокруг меня мир, где он — центр. Солнце в моём личном аду. И против этой гравитации не устоять ни разуму, ни телу. Скоро не устоит и это проклятое, глупое сердце. Я посмотрела на кристалл. Он всё ещё светился. Тускло. Как напоминание. Напоминание о том, что даже мои самые сокровенные, самые панические эмоции — уже его инструмент. Его ресурс. И следующий урок, «завтра», будет именно об этом. О том, чтобы выжать из этого падающего бастиона всю силу, всю энергию, всё, что осталось.

Я отвернулась от стола и медленно пошла к двери. Ноги были ватными. Но бежать было некуда. Даже внутри себя. Мой взгляд снова и снова возвращался к кристаллу. Он лежал там, немой укор и одновременно — вызов. Доказательство моего поражения, но и ключ… ключ к чему? К пониманию этой каши внутри?

«Завтра продолжится», — сказал он. Завтра он снова будет здесь, с той же усмешкой, с теми же «уроками», которые ведут только в одну сторону. И, возможно, завтра я снова сорвусь. Или скажу что-то ещё более глупое.

Я медленно подошла. Рука дрожала, когда я протянула её и взяла кристалл. Он был холодным и тяжёлым. Не таким инертным, как несколько минут назад. В нём была какая-то сонная, откликающаяся вибрация.

Попробовать… вложить…

Я отвернулась к окну, спиной к двери, как будто это могло скрыть мою попытку от всевидящих стен, от него самого. Закрыла глаза, прижав холодный камень к груди, туда, где сердце билось тревожной, быстрой дробью.

Прислушаться…

Без его взгляда, без его прикосновений, без его слов, которые всё запутывали, было… не легче. Но тише. Хаос внутри не бушевал, а медленно, тягуче перетекал. И в центре этого хаоса было то самое чувство. Не чистая ненависть — она отступила, оставив после себя горький осадок. Не просто страх — он притупился, став привычным фоном. И не только животное желание, хотя его отголоски жгли низ живота.

Это было… что-то огромное и ужасное. Что-то, что сжимало грудь не от злости, а от… чего? Тоски? Привязанности? Признания его силы не только как угрозы, но как… единственной константы в рухнувшем мире? Это была смесь отчаяния, стыда, странной гордости (за то, что он выбрал

меня

, такую сложную, такую сопротивляющуюся), и дикого, запретного влечения, которое уже не отделить от всего остального. Это было чувство полной, безоговорочной

принадлежности

. И не только ему. Себе — в этом новом, сломанном состоянии. Ему — как к центру этой новой вселенной.

Я не назвала это любовью. Слово было слишком чистым, слишком светлым для этой грязной, выжженной пустоши внутри. Но это была самая сильная, самая жгучая, самая

реальная

эмоция, которую я когда-либо испытывала. Она пожирала всё на своём пути.

И я, не думая больше, не пытаясь фильтровать или стыдиться, просто… отпустила её. Направила этот клубок тьмы, стыда, отчаяния и этой чудовищной привязанности в холодный камень в моих руках.

Кристалл взорвался светом.

Не мягким свечением. Яркой, ослепительной вспышкой

красного

цвета. Алого, как кровь, как ярость, как страсть, как самый глубокий стыд. Он залил комнату багровым сиянием, отбрасывая на стены сумасшедшие, пляшущие тени. В моих ладонях он стал горячим, почти обжигающим, и гудел низкой, мощной вибрацией, от которой звенели зубы.

И тут же, как по злому, заранее спланированному сигналу, сзади раздались тихие, размеренные аплодисменты. Я вздрогнула так сильно, что чуть не выронила кристалл, и обернулась.

Он стоял в дверном проёме. Не ушёл. Никуда не уходил. Просто ждал за дверью, давая мне иллюзию уединения. Его лицо было освещено алым отблеском от камня, и на нём играла улыбка — не торжествующая, а… восхищённая. Глубоко, искренне восхищённая.

Он сделал несколько шагов вперёд, не сводя с меня глаз, и аплодисменты стихли.

— Вот видишь, — произнёс он, его голос был тихим, полным какого-то странного, почти нежного уважения. — Легче, чем кажется. Когда не борешься с собой.

Он остановился передо мной, его взгляд перешёл с моего лица на пылающий в моих руках кристалл, и обратно. В его золотых глазах отражалось алое зарево.

— И теперь… интересно, — продолжил он, наклонив голову набок, как учёный, рассматривающий редкий феномен. — Что это за эмоция… столь яркая? Столь… мощная. Это не просто ненависть. Ненависть горит быстро и грязно. Это… что-то другое. Что-то глубокое. Смешанное. — Он протянул руку и

коснулся

света. Не камня, а самого багрового сияния вокруг него. Его пальцы будто окунулись в пламя. — В нём есть и боль, и гнев, и отчаяние… и что-то ещё. Что-то, что цепляется. Что-то… связывающее.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и его улыбка стала понимающей, страшной в своём понимании.

— Ты нашла её, Эмма. Ту самую, сырую, первобытную силу, что прячется в таких, как ты. И она… прекрасна. Теперь осталось только научиться ей управлять. Не бояться её. Принять. Как часть себя. Как часть… нас. Это и будет нашим следующим уроком. Самый важный.

-Хм может отнести кристал и расшифровать эмоцию, как раз время есть

Его слова, звучавшие как спокойное, логичное предложение, ударили меня, как ледяная вода.

Расшифровать эмоцию.

Разобрать по полочкам этот клубок стыда, отчаяния и той чудовищной привязанности. Увидеть её на каком-нибудь демоническом экране, разложенную на составляющие: 30% страха, 25% ненависти, 20% животного влечения и… и остальное. То самое «что-то ещё», о котором он догадывался.

— Нет! — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. Голос был резким, полным чистой, неконтролируемой паники. Я не просто сказала. Я отшвырнула кристалл прочь от себя, как отравленную вещь. Он упал на мягкий ковёр, и багровое сияние мгновенно погасло, словно его и не было. В комнате снова воцарился тусклый полумрак.

Я стояла, тяжело дыша, смотря на тусклый камень на полу, чувствуя, как по спине ползут мурашки от содеянного. Я выдала себя. Снова. Своей реакцией. Он не двинулся с места. Не рассердился. Он просто наблюдал. Его лицо в полумраке было задумчивым.

— «Нет», — повторил он, и в его голосе звучало не раздражение, а лёгкое, заинтересованное недоумение. — Такой категоричный отказ. Прямо сердце защемило. — Он посмотрел на меня, и в его золотых глазах плескалось странное сочетание: демонический, холодный анализ и что-то более личное, почти человеческое — уязвлённое любопытство. — Мне, как твоему мужу, обидно, жена. Ты делишься со мной телом. Дыханием. Даже, прости, самыми интимными звуками. Но вот эту… вспышку. Эту

эмоцию

. Эту часть себя ты так яро пытаешься спрятать. От меня. Отсюда и это резкое «нет». — Он сделал паузу, положив камень на ладонь. — Интересно, почему?

Он сделал шаг ближе, но не угрожающе. Скорее, как исследователь, приближающийся к пугливому, но ценному образцу.

— Как демону… мне, безусловно, интересна природа этой силы. Её спектр, её потенциал. Но как мужчине… — его губы тронула та самая, хитрая, почти обидчивая улыбка, — …мне куда интереснее,

что

именно ты так старательно пытаешься от меня отгородить. Что там такого, чего ты боишься показать? Стыд? Ненависть ко мне настолько глубокая, что её страшно обнажить? Или… может, что-то ещё? Что-то, что даже тебя пугает своей силой и… неоднозначностью?

Он поднёс потухший кристалл к своему виску, притворно задумавшись.

— Хм. Отказываешься расшифровать. Прячешь. Значит, есть что прятать. А где есть секрет… там есть и ключ. И я этот ключ найду. Не силой. Не угрозами. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде зажглась новая, опасная искра — не ярости, а азарта охотника, который только что учуял самый интересный след. — А просто наблюдая. За тобой. За твоими реакциями. За тем, как ты краснеешь, когда я касаюсь тебя

вот так

… — он свободной рукой провёл кончиком пальца по моей оголённой ключице, — …и за тем, как в следующий раз вспыхнет этот камень. И в какой именно момент. Может, когда я буду целовать тебя? Или когда скажу что-то обидное? Или когда просто прикажу тебе смотреть мне в глаза?

Он убрал руку и спрятал камень в складках одежды.

— Не бойся, жена. Я не буду ничего «подавлять». Мне интересно. Интересно

до

самой сути. И я её узнаю. С твоего разрешения или без. Но, — он подмигнул, и в этом жесте была странная смесь демонической угрозы и почти что флирта, — с твоим разрешением будет, конечно, веселее. Для нас обоих. Подумай об этом.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки. Его слова, произнесённые с такой лёгкой, почти игривой интонацией, были страшнее любой прямой угрозы. Он не просто хотел обладать моим телом или волей. Он хотел

знать

. До самого дна. И он был достаточно умен, терпелив и могуществен, чтобы это знание добыть. По капле. По вспышке кристалла. По моей реакции на его прикосновение.

Мне точно конец…

— пронеслось в голове, паническое и безнадёжное. Мысль о побеге, жалкая и сиюминутная, тут же вспыхнула, как последняя искра.

Может, сбежать куда-нибудь…

И будто в ответ на мои самые потаённые, самые отчаянные мысли, он произнёс следующее. Не меняя тона, всё с той же непринуждённой, светской лёгкостью, с которой можно объявить о смене блюда на ужин.

— А, да, кстати, — сказал он, поправляя манжет. — Бал перенесли. Из-за политических соображений. Некие… трения на границах одного из миров. Скучная бюрократия. Так что теперь он через три дня. Твой второй выход в свет. Только более масштабный.

Он посмотрел на меня, и в его глазах читалось не просто сообщение, а намёк. Острый, как бритва.

— Готовься, жена. На этот раз гостей будет в разы больше. Вся элита соседних миров. И все они будут смотреть на тебя. — Он сделал паузу, давая этим словам впитаться. — Имей в виду, после твоего впечатляющего дебюта в белом, ожидания будут завышены. Нужно будет… превзойти себя. И, — он добавил, его голос стал тише, но от этого не менее весомым, — вести себя безупречно. Любое твоё слово, любой жест, любой намёк на слабость или неповиновение будут под лупой. И использованы. Не только против тебя. Но и против меня. А я, как ты понимаешь, такого не потерплю.

Он развернулся к двери, но обернулся на прощание, и его улыбка стала холодной и безжалостной.

— Так что забудь о любых мыслях, не связанных с подготовкой к балу. И о любых фантазиях о… отдалённых местах. Твоё место сейчас здесь. Со мной. Три дня — это совсем немного, чтобы выучить все необходимые уроки. И светские, и… более личные. Не теряй времени.

— Боже, три дня… — вырвалось у меня шёпотом, полным немого ужаса. Не от самого бала. А от этого сжатого, тюремного срока. Три дня в его полном распоряжении. Три дня «уроков». Три дня до того, как снова стать экспонатом под всеобщим микроскопом.

Он услышал мой шёпот. Конечно, услышал. И интерпретировал его по-своему.

— Мало? — спросил он, притворно-озабоченно приподняв бровь. — Для кого-то другого — возможно. Но для нас с тобой… более чем достаточно. Особенно если взяться с рвением.

Он подошёл к большому комоду и достал оттуда тонкий, чёрный коммуникатор, похожий на отполированный камень.

— Лилия зайдёт к тебе сегодня. Отведёт к портному. — Он говорил, не глядя на меня, быстро набирая что-то на поверхности устройства. — Он что-нибудь подберёт. У него отличный вкус. И он… понимает специфику. Знает, что нужно подчеркнуть, а что — лишь намекнуть.

Он поднял взгляд, и в его глазах промелькнула знакомая, опасная искра.

— Только, жена, имей в виду: выбор будет, но в рамках дозволенного. Никаких больше белых платьев с намёком на невинность. Ты её уже лишилась. Публично. И никаких скромных фасонов, которые будут скрывать то, что теперь принадлежит мне. — Он положил телефон. — Платье должно говорить. Громко и чётко. О твоём статусе. О моей власти. И о том, что ты — самый ценный и… отзывчивый… актив в моём владении. Лилия поможет донести эти пожелания. А портной — воплотить.

Он направился к выходу, но на пороге задержался.

— Весь остаток дня у тебя на подготовку. Моральную. Завтра начнутся практические занятия. Этикет. Танцы. И… контроль. Контроль над тем самым внутренним светом, который ты так яростно пыталась спрятать. Не вздумай «устать» или «передумать». — Его голос приобрёл стальную твёрдость. — У нас всего три дня. И я намерен использовать каждый миг. Для твоего же блага, разумеется. Жду Лилию. И… постарайся выглядеть для неё хотя бы немного счастливой невестой. Ради нашего общего имиджа.

Он закончил, кивнул мне с той светской, безупречной вежливостью, которую можно было принять за нежность, если бы не леденила душу. Затем повернулся к двери.

— Ну, всё сказал, — бросил он через плечо, его рука уже лежала на ручке. — Я по делам. Знаешь ли, работа не ждёт. Требует моего присутствия.

Он обернулся полностью, и на его лице расцвела та самая, хитрая, дразнящая ухмылка, полная невыносимого сожаления.

— Хотя, должен признаться, — продолжил он, его голос стал тише, интимнее, — я бы с радостью разделил с тобой постель прямо сейчас. Повторил бы утренний урок. Или, может, попробовал что-то новое. Твоя реакция на кристалл… возбудила моё любопытство. В самом прямом смысле.

Его взгляд, тяжёлый и обещающий, скользнул по моей фигуре, будто вспоминая каждую деталь.

— Но долг есть долг. — Он вздохнул с театральной грустью. — Так что наслаждайшись передышкой, жена. И… готовься. Потому что когда я вернусь вечером, — он приоткрыл дверь, и из коридора потянуло прохладным воздухом, — я намерен получить подробный отчёт о твоём дне. И провести свою собственную… инспекцию. Чтобы убедиться, что ты ни на секунду не забыла, кому принадлежишь. И что у тебя достаточно сил для завтрашних занятий и для бала через три дня. И, конечно же, — его губы растянулись в последней, обжигающей улыбке, — для меня.

Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Я осталась стоять посреди комнаты, одна, с угрозой бала через три дня и с его обещанием вечерней «инспекции». И со странным, постыдным чувством пустоты там, где только что было его подавляющее присутствие. С мыслью, которая билась, как пойманная птица:

«Я бы с радостью разделил с тобой постель прямо сейчас»

. Это было не признание. Это была приманка.

И я влюбилась в

этого

.

Мысль ударила с новой, окончательной силой, уже не как паническая догадка, а как приговор, вынесенный самой себе. Это был полный, абсолютный пиздец.

Влюбилась. В него. В Самаэля.

В самого верховного, самовлюблённого тирана, который считал весь мир своей игровой площадкой, а меня — самой интересной игрушкой на ней.

В извращенца, который получал удовольствие не просто от обладания, а от процесса подчинения, от каждой моей слезы, каждого вздрагивания, каждого вырванного стона.

В похотливого демона, чьи мысли и действия сводились к одной цели — заполучить, использовать, насладиться.

И где-то на самых затворках сознания, в самой тёмной, самой постыдной его части, всплывало ещё одно слово, от которого становилось жарко и стыдно одновременно:

сексуальный

.

Да, чёрт возьми. Сексуальный. В своей абсолютной, животной уверенности. В своей силе, которой он не кичился, а просто

был

. В том, как он двигался. Как смотрел. Как касался — властно, без права на отказ, но с такой ужасающей, притягательной

уверенностью

, что тело откликалось.

Это была какая-то адская алхимия. Ненависть и влечение, страх и зависимость, отчаяние и эта чудовищная, растущая привязанность — всё смешалось в один гремучий, самоубийственный коктейль под названием «любовь к архидемону».

Я закрыла лицо руками, как будто могла спрятаться от самой себя, и издала долгий, беззвучный крик в ладони.

Аааааа!!!

Это был крик не ярости. Это был крик полного, беспомощного признания поражения. Он захватил не только мою жизнь и тело. Он захватил последнее, что у меня оставалось — мои чувства. И превратил их в ещё одно орудие против меня же. Теперь, даже если бы появился призрачный шанс сбежать… куда? От себя самой не убежишь. От этого пылающего в груди бастиона, который пал не под натиском врага, а предательски открыл ворота изнутри.

Я была в ловушке. Не только в его замке. В своих собственных чувствах. И это было хуже любой магической печати.

Глава 17 Новая игра

Мысль о Лилии была как глоток воздуха в удушающей атмосфере собственных мыслей. Пусть она наивна, шумна и полностью на его стороне, но она была… другой. Человечной? Нет, не совсем. Но хотя бы не

им

. Её визит означал передышку от его всевидящего присутствия, от этого давящего ожидания «уроков» и «инспекций».

Я вздохнула, пытаясь отряхнуться от липкого кокона стыда и паники. «Так, ладно. Лилия. Она придёт, и мы пойдём к какому-то портному…»

Это звучало почти нормально. Почти как обычная жизнь. Выбор платья к событию. Если закрыть глаза на то, что «событие» — бал демонической элиты, а «выбор» будет строго ограничен требованиями моего мужа-архидемона, который хочет, чтобы я выглядела как «самый ценный и отзывчивый актив».

Я подошла к зеркалу. Лицо было бледным, глаза чуть припухшими. Я быстро умылась холодной водой, попыталась привести в порядок волосы. Нужно было хоть как-то собраться. Не для него. Для себя. Чтобы, когда Лилия придёт, она увидела не затравленную, плачущую жертву, а… кого? Хотя бы того, кто пытается держаться.

Я переоделась в простые, но чистые штаны и блузку из гардероба — ничего вызывающего, ничего, что могло бы напомнить ни о белом платье, ни о короткой юбке. Нужна была нейтральная территория. Хотя бы в одежде.

Ждать пришлось недолго. Вскоре в дверях появилась Лилия, сияющая, как всегда, в платье цвета весенней листвы.

— Дорогая! — воскликнула она, обнимая меня. — Ну как ты? Восстановилась после утренних… э… впечатлений? Самаэль сказал, вы очень продуктивно провели время!

Я заставила себя улыбнуться, надеясь, что это не выглядело как оскал.

— Да… продуктивно. Спасибо, Лилия.

— Отлично! Ну что ж, не будем терять времени! — Она схватила меня за руку. — Мастер Древель ждёт! О, ты просто не представляешь, какие у него ткани! И идеи! Он уже в курсе о… специфике задания. — Она подмигнула, и в её глазах читалось не злорадство, а какое-то детское восхищение «взрослой игрой». — Будет сногсшибательно, обещаю! Ну, пойдём, пойдём!

И она потащила меня за собой из комнаты, в коридоры замка. На мгновение, пока мы шли под её беззаботный щебет о тканях и фасонах, стало чуть легче. Это был побег. Недалёкий, ненадёжный, под чутким контролем. Но всё же — глоток чего-то, что не было им. И в этом глотке была крошечная, жалкая надежда, что может быть, просто может быть, я смогу найти в этом аду хоть какую-то опору. Хотя бы в лице болтливой, но незлобной невестки. Или в красоте ткани. Или просто в том, чтобы на несколько часов забыть, что я, кажется, влюбилась в своего тюремщика.

Лилия, таща меня за собой по длинному коридору, вдруг обернулась, и её зелёные глаза засияли с новой, хитрой энергией.

— О, и да, дорогая! — воскликнула она, понизив голос до конспиративного шёпота, который, впрочем, наверняка было слышно на три покоя вокруг. — Я тут подумала! После того как ты появилась в том белом…

фу

! Это было просто божественно! Твой силуэт! Твоя талия!

Она остановилась и обвела руками мою талию в воздухе, как будто уже представляя что-то.

— Корсеты тебе идут! Очень! — Она хлопнула в ладоши от восторга. — Так что будем смотреть платья

с корсетом

! Обязательно! Ну, может, не такой жёсткий, как тот, для первого раза… но всё равно! Чтобы всё подчеркнуть!

И тут её взгляд стал ещё хитрее, почти под стать её брату.

— Только… — она наклонилась ко мне так близко, что я почувствовала запах её духов, — …пооткровенней! Самаэль, конечно, будет в восторге, если ты будешь выглядеть как неприступная леди, но где тут

изюминка

? Нет, нет! Нужно что-то, от чего у всех перехватит дыхание, а у него… — она подмигнула многозначительно, — …сразу возникнут

очень

конкретные планы на вечер после бала. Это же так романтично!

Она снова потащила меня вперёд, её голос снова стал беззаботно-весёлым.

— Не волнуйся, я всё продумаю! Мастер Древель — гений. Он знает, как совместить элегантность с… э… намёком. О, это будет так весело! Ты просто подожди!

Портал, открытый Лилией, выплюнул нас в пространство, которое больше походило на логово учёного-создателя, чем на ателье. Воздух вибрировал от тихой магии, а повсюду лежали куски тканей, светящиеся изнутри или меняющие цвет.

Мастер Древель, высокий и аскетичный демон с пронзительными глазами цвета старого мёда, встретил нас почтительным, но отстранённым кивком. Его взгляд, скользнув по мне, задержался на секунду дольше, чем было вежливо, будто считывая не только мерки, но и… ауру.

Лилия, сияя, выпалила общие пожелания: «Что-то ослепительное, заявляющее о статусе, но с изюминкой! Корсет, конечно!»

Древель слушал молча, его длинные пальцы перебирали невидимые нити в воздухе. Когда Лилия замолчала, он медленно обошёл меня кругом, не касаясь.

— Белый в прошлый раз был вызовом, — произнёс он наконец, его голос был сухим и точным. — Цвет новой, чистой силы в старом мире. Теперь, когда вызов принят и… закреплён, — он сделал едва заметную паузу, — требуется иной посыл. Не вызов. Утверждение.

Он остановился передо мной.

— Солнце, — сказал он просто. — Не дневное, ослепляющее. А то, что садится, окрашивая мир в золото и багровые тона. Цвет не начала, а владения. Расцвета. — Он повернулся к одному из стеллажей и снял оттуда свиток. Развернув его, он показал не эскиз, а, казалось, саму ткань, застывшую на пергаменте. Она переливалась глубоким, тёплым золотом, и в её структуре были вплетены крошечные, мерцающие точки, похожие на пойманные звёзды.

— Основа — сплетение солнечных нитей Амарнта и пыли павших звёзд из Бездны, — пояснил он, как будто говорил о хлопке и шёлке. — Цвет будет меняться от тёплого золота утробной тьмы до почти багряного в складках, в зависимости от падения света и… настроения носительницы.

Он перевёл взгляд на мой торс.

— Корсет. Жёсткий. Сформирует идеальный силуэт власти. Но здесь, — он провёл пальцем по воздуху вдоль моих нижних рёбер, — будут вставки из кристаллического газа, запечатанного в силовое поле. Они будут прозрачными, лишь с лёгким золотистым отсветом, чтобы намекнуть, что под этой бронёй из власти… всё ещё бьётся живое, уязвимое сердце. Или лёгкие, которым нужно дышать. Поэтично и провокационно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И затем, прежде чем Лилия успела вставить слово, он указал на воображаемый подол.

— А здесь — контраст. Там, где требуется максимальная устойчивость и… сокрытие, — его взгляд на миг метнулся вниз, — ткань будет плотной, тяжёлой, но от середины бедра и ниже… она начнёт редеть. Станет полупрозрачной, как дым на закате. И разрез, — он сделал резкое движение рукой от бедра вниз, — не сбоку. Спереди. Глубокий. Чтобы каждый шаг был намёком на движение, на скрытую мощь, на… доступ, который лишь кажется возможным.

Он сложил руки и посмотрел на меня, ожидая реакции. Это был не вопрос. Это было представление концепции. Замысла, который был одновременно произведением искусства, оружием и униформой. И он исходил не от меня, а от этого тихого, всевидящего мастера, который, казалось, понял суть моего положения лучше, чем я сама.

Я стояла, ошеломлённая, слушая, как этот тихий демон раскладывает мою будущую сущность на составляющие: власть, уязвимость, намёк, доступ. Это было страшно. Это было гениально. Это было безумно откровенно.

— Ого… — было единственное, что я смогла вымолвить, глядя на волшебный свиток с тканью, которая казалась живой.

Лилия схватила меня за руку и затанцевала на месте от восторга.

— Эмма, это то, что нужно! — зашептала она, её глаза сияли, как те самые звёзды в ткани. — Это же идеально! Солнце во тьме! И этот разрез! И прозрачные места! Самаэль просто… он просто с ума сойдёт! В хорошем смысле!

Она уже представляла себе реакцию брата мужа, и эта картина, видимо, доставляла ей невероятное удовольствие.

Я сглотнула. Против логики мастера Древеля, против восторга Лилии, против той неизбежности, которую я чувствовала во всём этом, спорить было бессмысленно. Да и нужно ли? Это платье было не просто одеждой. Оно было констатацией факта. Моим новым ярлыком, сшитым из солнечных нитей и звёздной пыли.

— Ладно… — тихо согласилась я, и это слово прозвучало не как капитуляция, а как странное, усталое принятие. Принятие роли. Принятие того, что отныне моё тело, моё присутствие — это часть его мира, его политики, его эстетики. И если уж быть частью этого, то… пусть хотя бы в самом ослепительном, самом опасном наряде.

Мастер Древель кивнул, удовлетворённо. Его длинные пальцы снова коснулись свитка, и ткань на нём словно ожила, на мгновение обернувшись вокруг его руки призрачным золотым сиянием.

— Отлично. Замеры займут момент. Платье будет готово завтра к полудню. — Он посмотрел на меня, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то вроде уважения ремесленника к сложному материалу. — Постарайтесь отдохнуть, леди Эмма. Чтобы достойно вынести его тяжесть. И его… эффект.

Моё тихое «ладно» ещё висело в воздухе, пропитанном магией и пылью от звёзд, как Лилия снова вскинула руки, словно её осенила новая гениальная мысль. На самом деле, я была уверена, что эта мысль сидела у неё в голове с самого начала, и она просто ждала подходящего драматического момента.

— Эмма! — воскликнула она, хватая меня за плечи и слегка встряхивая, будто пытаясь вытрясти из меня понимание всей грандиозности момента. — Нам нужны туфли! К такому платью нельзя просто надеть что попало! Это должен быть… акцент! Завершающий штрих!

Она отпустила меня и метнулась к мастеру Древелю, который уже начал доставать с полки ленту с магическими мерками, похожими на светящихся серебряных червячков.

— Мастер Древель! У вас же есть контакты с Тельваном? С тем, что делает обувь из застывших снов и тени?

Древель, не прерывая подготовки, кивнул, едва заметно.

— У мастера Тельвана своя… эстетика, — произнёс он сухо. — Но для концепции «закатного солнца»… возможно, он сможет предложить что-то адекватное. Теневые клинья на высоком, почти невесомом каблуке из закалённого света. Чтобы создать иллюзию, что леди парит над землёй, опираясь лишь на тень и луч.

Лилия зажмурилась от блаженства.

— Да! Именно! И чтобы пряжки… или застёжки… были как маленькие звёздочки! Или солнечные вспышки! — Она обернулась ко мне, её лицо сияло. — Представляешь? Ты будешь идти, и будет казаться, что ты ступаешь по самому краю света и тени! Это же поэтично! И безумно сексуально!

Я смотрела на неё, пытаясь представить эти «теневые клинья» и «каблуки из закалённого света». Это звучало как кошмар для ортопеда и мечта для… кого? Для демона, который найдет поэзию в том, как я буду «парить» на грани падения?

— Да… — снова выдохнула я, чувствуя, как реальность окончательно уплывает куда-то в область высокой демонической моды. — Хорошо. Туфли. Только… чтобы не упасть.

Лилия рассмеялась, как будто я сказала что-то невероятно остроумное.

— Не волнуйся! Магия всё удержит! И даже если ты начнёшь падать, — она подмигнула, — уверена, Самаэль найдёт способ тебя поймать. Самый эффектный, какой только можно придумать. Ну, что, мастер Древель, договорились? Вы свяжетесь с Тельваном?

Древель снова кивнул, уже начиная направлять светящихся червячков-мерок в мою сторону.

— Я отправлю ему концепт сегодня же. А теперь, леди Эмма, пожалуйста, замрите. И постарайтесь… не думать ни о чём. Магические мерки чувствительны к волнению.

Я выдохнула долгим, уставшим выдохом и закрыла глаза. Прохладные, щекотные прикосновения магических мерок поползли по моим плечам, спине, талии. Против их тихого жужжания и восторженного шепота Лилии о «драматическом контрасте силуэта» не было защиты.

Эх… —

пронеслось в голове, полное странного, почти философского принятия.

Гулять так гулять.

Если я обречена быть его трофеем, выставленным напоказ на этом чудовищном балу, то… что ж. Пусть этот трофей будет ослепительным. Пусть он будет тем, на что невозможно не смотреть. Не просто жалкой пленницей в простом платье, а чем-то… иным. Солнцем, пойманным в сети из звёздной пыли и отчаяния. Если мне суждено сиять в его золотой клетке, то пусть я сияю так, чтобы это било в глаза. Так, чтобы даже он, со всей своей холодной уверенностью, на мгновение потерял дар речи. Так, чтобы все эти демоны, элиты и князья забыли, что я — всего лишь находка, пленница, жена поневоле. Пусть они увидят силуэт. Власть. Загадку.

И, возможно, под всем этим золотом и намёками, я сама на минутку смогу забыть, кто я на самом деле. И просто… сиять. Потому что другого выбора у меня всё равно не оставалось.

Магические червячки добрались до щиколотки, и я услышала, как Лилия ахнула:

— О, смотри, мастер Древель, изгиб лодыжки! Идеален для высокого каблука!

Я не открывала глаз. Просто позволила им делать свою работу. Гулять так гулять. И похоже, сиять.

Портал сомкнулся за нами с тихим хлопком, оставив запах мастерской — магии, старины и звёздной пыли — и вернув нас в знакомую, холодноватую ауру покоев Самаэля. Тишина здесь после оживлённого щебета Лилии и сосредоточенной тишины мастера Древеля показалась оглушительной.

Лилия, казалось, не замечала смены атмосферы. Она кружилась на месте, её платье колыхалось, а глаза сияли с неменьшей силой, чем те фантомные солнечные нити, что нам только что показывали.

— Эмма, — зашептала она, хватая меня за руки, будто боясь, что её восторг вот-вот вырвется наружу и разнесёт стены. — Ты просто не представляешь! Это будет нечто! Когда ты войдёшь в том платье, с такими туфлями… ты затмишь даже само солнце! Уверяю тебя!

Она говорила с такой неподдельной верой, как будто речь шла не о предмете гардероба, а о божественном откровении. В её мире, наверное, так оно и было: удачно подобранный наряд мог быть оружием, заявлением, произведением искусства. И она искренне верила, что даёт мне в руки самое мощное оружие из возможных.

— Все будут просто… — она зажмурилась, представляя, — …они онемеют! А Самаэль… о, я даже представить не могу выражение его лица! Он будет так горд! И так… ну, ты знаешь, — она снова подмигнула, уже привычным, многозначительным жестом.

Её энтузиазм был заразителен, но под ним, как холодный камень на дне тёплого ручья, лежала другая мысль. Да, я затмлю солнце. Но для кого? Для этой толпы демонов? Для него? Чтобы стать ещё более желанным трофеем, ещё более эффектной собственностью?

Я вынула руки из её хватки и попыталась улыбнуться. Получилось слабо.

— Спасибо, Лилия. Ты… очень помогла.

— О, не благодари! — она махнула рукой. — Это же так весело! Ну, мне пора, у меня тоже миллион дел к балу! Отдыхай, дорогая! Набирайся сил! Тебе понадобится вся энергия, чтобы сиять! — И с этими словами, послав мне воздушный поцелуй, она скрылась в своём собственном, пахнущем жасмином, портале.

Я осталась одна в прихожей. Тишина окончательно обрушилась на плечи, тяжёлая и густая. Где-то в глубине замка, в своих бесконечных «делах», был он. И через три дня мне предстояло затмить солнце для него. Мысль была одновременно пугающей и странно… заманчивой, потому что если уж гореть, то сгореть дотла в самом ослепительном пламени.

— Ну что, — сказал Самаэль, отложив планшет на ближайший стол. — Вижу, Лилия очень воодушевлена вашим походом. Всю верхнюю башню, кажется, оглашает её щебет о «сиянии». — Он сделал пару неторопливых шагов в мою сторону. — Уже жду, какое платье на этот раз она уговорила тебя примерить. Или, — его губы тронула знакомая усмешка, — мастер Древель предложил нечто… особенное. Он умеет угадывать скрытые желания. Даже те, о которых клиент не подозревает.

Он остановился прямо передо мной, его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая следы усталости, волнения, чего угодно.

— Так? Что за концепция на этот раз? Ещё одно белое, чтобы напомнить о моей победе? Или что-то… поагрессивнее?

— Увидишь, — выпалила я, прежде чем успела подумать. И даже неуверенно хихикнула, пытаясь скрыть под этой бравадой всю тревогу и странное возбуждение от предстоящего «сияния».

Он замер. Его брови медленно поползли вверх. Усмешка на его губах не исчезла, но сменила оттенок — с аналитической на чистейшее, восхищённое удивление. Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию между нами.

— О-о-о, — протянул он, низким, бархатным тоном, полным насмешливого восторга. — Что это? Тайна? Интрига? — Он наклонил голову набок, изучая моё лицо. — Или… ты флиртуешь, жена? Прямо сейчас? После дня, полного слёз, кристаллов и… откровений?

Его вопросы висели в воздухе, обжигающе прямые. Я почувствовала, как краска заливает щёки. Я отступила на шаг, но спина тут же упёрлась в холодную стену.

— Нет! — выпалила я, и мой голос прозвучал слишком громко, слишком по-детски протестующе в тишине коридора.

Но было уже поздно. Он увидел. Услышал. И это его только раззадорило.

Его улыбка стала шире, по-волчьи радостной. Он не стал спорить. Просто поднял руку и большим пальцем медленно, нарочито провёл по моей раскалённой щеке.

— Конечно, нет, — согласился он со сладкой, ядовитой покорностью. — Как я мог подумать. Моя скромная, стыдливая жена — и флирт? Немыслимо. — Его палец задержался у уголка моих губ. — Это просто… предвкушение. Волнение перед сюрпризом. Или, может, маленькая, дерзкая попытка взять хоть какую-то власть над ситуацией, утаив от меня детали. Что, надо признать, чертовски мило.

Он наклонился так, что его губы почти коснулись моего уха, и его шёпот обжёг кожу:

— Ладно. Пусть будет твой маленький секрет. Я подожду. Три дня. — Он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза, и в его взгляде было обещание. — Но имей в виду, жена: чем интригующее секрет, тем… требовательнее будет награда за его раскрытие. Я уже с нетерпением жду момента, когда увижу это платье. И решу, была ли твоя дерзость… достойна поощрения. А сейчас… иди отдохни. Тебе нужно набраться сил. Для всего.

Я спустилась по лестнице, не раздумывая, ведомая каким-то смутным внутренним зовом. Вышла в низкий, сводчатый коридор, пахнущий сыростью камня и… чем-то диким, звериным. И завернула за угол.

Там, на грубой каменной плите, лежал он. Не просто лежал — занимал собой почти весь проход. Цербер. Три огромные головы покоились на переплетённых передних лапах. Его шкура была не просто чёрной, а воронёной, поглощающей свет, и в полумраке он казался живым сгустком ночи. Это был тот самый, который тогда, в первый день моего безумного побега, не разорвал меня на куски, а лишь тыкнулся мокрым, холодным носом размером с мою голову мне в плечо, обнюхал и… отступил.

Я замерла на краю его пространства. В голове пронеслась дурацкая мысль:

Интересно, что едят церберы…

Как будто в ответ на мою мысль, одна из голов — левая, с более длинной шерстью на загривке — медленно поднялась. Огромные, янтарные глаза, светящиеся собственным внутренним огнём, уставились на меня. Потом поднялась средняя, самая крупная. И правая. Все три пары глаз теперь были прикованы ко мне. В них не было ни ярости, ни голода. Было… внимание. Глубокое, животное внимание.

Я, осмелев ну или окончательно потеряв рассудок, сделала маленький, робкий шаг вперёд.

Три головы не рыкнули. Не оскалились. Они синхронно двинулись мне навстречу, не вставая с места. Огромные, влажные носы, каждый с мою ладонь шириной, приблизились. И втянули воздух. Глубоко, с шумным сопением, будто пытались прочесть всю мою историю по запаху — страх, слёзы, его прикосновения, пыль от звёздной ткани из мастерской Древеля, остатки стыда и это новое, странное смятение.

Потом, с почти нежным ворчанием, все три головы опустились. Не на лапы. Они легли прямо на каменный пол, у самых моих ног, образовав вокруг них полукруг из тёплой, блестящей шерсти и могучей кости. Ждать.

Сердце колотилось где-то в горле. Я медленно, очень медленно протянула дрожащую руку. Нависла над ближайшей головой — средней. Цербер не шелохнулся. Его дыхание было ровным и глубоким.

Я опустила ладонь и коснулась шерсти. Она оказалась не колючей, а удивительно густой, мягкой и тёплой, как самый плотный бархат. Я провела рукой от макушки к мощной шее. Под моими пальцами мышцы зверя дрогнули от удовольствия, и он издал низкий, похожий на урчание титана, звук.

Я стояла там, гладя трёхголового пса преисподней, и чувствовала, как какое-то невероятное, первобытное спокойствие накрывает меня с головой. Здесь не было игр. Не было двойных смыслов. Была только эта простая, честная связь: он признал меня своей. И позволял мне это знать самым прямым способом, известным его виду. В этом молчаливом доверии чудовища было больше искренности, чем во всех словах, сказанных мне за последние дни. И в этом была своя, чудовищная ирония.

Я опустилась на холодный камень, поджав ноги, и три огромные головы немедленно устроились вокруг меня. Одна легла мне на колени, тяжелая и тёплая, другая упёрлась боком в моё бедро, а третья просто положила свою морду рядом с моей рукой, ожидая продолжения поглаживаний. Я уткнулась лицом в густую, пахнущую грозой и камнем шерсть и закрыла глаза.

Да…

мысленно вздохнула я.

Сюрреализм какой-то. Но это теперь моя реальность.

Реальность, где архидемон — мой муж, а трёхголовый пёс преисподней — мой единственный, немой и не требующий объяснений друг.

И тут же, как будто сама реальность решила подтвердить свою сюрреалистичность, сзади раздался голос. Спокойный, бархатный, полный знакомой смеси насмешки и одобрительного удивления.

— Смотрю, он окончательно пал твоей жертвой.

Я вздрогнула, но не подняла головы. Цербер тоже не пошевелился, лишь одно из его шести ушей дернулось в сторону голоса хозяина.

Самаэль вышел из тени арки и медленно подошёл. Он остановился в паре шагов, скрестив руки на груди, и смотрел на картину: его жена, сидящая на полу в служебном коридоре, обнявшаяся с его личным стражем-чудовищем.

— Интересно, — продолжил он, его губы тронула лёгкая улыбка. — Церберы известны своей… избирательностью. Они преданы лишь силе, которую признают выше своей. И своей стае. А тут… — он кивнул в нашу сторону, — …целых три головы легли, как ручные щенки. Видимо, они не только почувствовали мою печать на тебе. Они почувствовали что-то… в тебе самой. Что-то, что заслуживает их преданности. Или, может, просто сочли тебя частью стаи. Моей стаи.

Он присел на корточки напротив нас, на уровне моих глаз. Его золотой взгляд был задумчивым.

— Это ценно, знаешь ли. Его доверие. Он защитит тебя от любой внешней угрозы теперь яростнее, чем даже меня. Потому что я… я могу постоять за себя. А ты… — его глаза мягко скользнули по моему лицу, — …ты теперь под его опекой. И под моей, разумеется. Двойная защита. Не каждая жена удостаивается такой чести.

Он, не меняя выражения лица, опустился на каменный пол рядом со мной, скрестив длинные ноги по-турецки. Его движения были такими же естественными и властными, как если бы он садился на трон.

И затем, так же естественно, он протянул руку и начал чесать Цербера. Не ту голову, что у меня на коленях, а правую, ту, что лежала рядом с его ногой. Его длинные, изящные пальцы с лёгкостью находили нужные места за огромным, чёрным ухом, и пёс ответил тем же низким, довольным ворчанием, что и на мои прикосновения.

Я сидела, ошеломлённая, и смотрела на эту картину. На демона в чёрном домашнем халате, сидящего на полу в служебном коридоре и чешущего трёхголового адского пса. На его расслабленную, почти умиротворённую позу. На его профиль, освещённый тусклым магическим светом факелов — острые скулы, прямой нос, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки.

Этот демон. Который мой муж. Который чешет пса.

Мысль пронеслась с кристальной, нелепой ясностью. Да. Ну точно. Сюрреализм. Полный, окончательный, безнадёжный. Моя жизнь превратилась в какую-то абсурдную, готическую сказку, где героиня сидит в подземелье с мужем-архидемоном и их общим шестиглазым питомцем.

Он почувствовал мой взгляд. Не поворачивая головы, лишь скользнув глазами в мою сторону, он спросил, не прекращая чесать Цербера:

— Что? Никогда не видел, как хозяин балует своего пса? Или удивлена, что у меня есть… что-то столь простое и обыденное?

Я тут же отвернулась, уткнувшись носом в тёплую шерсть Цербера, чувствуя, как щёки снова начинают пылать. Смущение было внезапным и острым — не от страха, а от этой странной, обнажённой обыденности. Я видела его яростным, холодным, соблазняющим, властным. Но таким… спокойным? Домашним? Реальным в каком-то непарадном, неприбранном смысле.

— Просто не ожидала… — тихо сказала я

Он не ответил сразу.

— А чего ожидала? — спросил он наконец, и в его тоне не было вызова, лишь лёгкое, почти философское любопытство. — Что я только и делаю, что строю козни и развращаю свою новообретённую жену? Что у меня нет… моментов тишины? Или что я не ценю простую преданность? — Он слегка похлопал пса по могучему загривку. — Цербер служит мне дольше, чем некоторые империи существуют. Его верность не купить. Её можно только заслужить. И сохранить. Это… ценный актив. Как и ты, если вдуматься. Только с тобой всё сложнее.

Он замолчал, и тишина снова стала комфортной, наполненной только их присутствием и дыханием огромного зверя. Он не требовал продолжения разговора. Не превращал этот момент в очередной урок или флирт. Он просто… сидел. Со мной. Со своим псом. В полумраке коридора.

- Со мной не сложно, просто я ценю честность и искренность

Слова сорвались с губ тихо, почти шёпотом, прежде чем я успела их обдумать. Я сказала это не ему, а скорее, в густую шерсть Цербера, как будто признаваясь в этом самому себе, но в тишине коридора они прозвучали невероятно громко.

Я почувствовала, как движение его руки, чешущей пса, на мгновение замерло. Воздух вокруг словно загустел. Я не осмеливалась обернуться, чтобы увидеть его выражение.

Потом раздался его голос. Не бархатный, не насмешливый. Ровный. Взвешивающий.

— Честность и искренность, — повторил он. — Интересные ценности. Особенно для того, кто попал в мир, построенный на иллюзиях, договорах и скрытых мотивах.

Он снова начал чесать пса, но теперь его движения были медленнее, более осознанными.

— Со мной ты всегда получишь честность, жена. Иногда жестокую. Иногда неудобную. Но честную. Я не стану лгать тебе о своих намерениях. О своих желаниях. О том, что ты для меня значишь. — Он сделал паузу. — Другой вопрос — готова ли ты всегда слышать эту честность. Потому что она редко бывает приятной.

Он вздохнул, и в этом вздохе вдруг прозвучала непривычная усталость.

— А искренность… — он произнёс это слово с лёгкой, почти горькой усмешкой. — Искренность — роскошь, которую не каждый может себе позволить. Особенно на моём месте. Но… — он замолчал, и я наконец рискнула украдкой взглянуть на него. Он смотрел не на меня, а в темноту в конце коридора, его лицо было задумчивым и серьёзным. — Но с тобой… возможно, я мог бы попробовать. Быть чуть более… откровенным. В тех вещах, которые не касаются стратегии или власти. В вещах, которые касаются только нас двоих. И этого проклятого пса, который, кажется, уже принял тебя в свою стаю.

Он повернул ко мне голову, и его золотые глаза в полумраке казались не такими пронзительными, а более… тёплыми.

— Это своего рода договор, Эмма. Ты просишь честности и искренности. Я даю честность. А искренность… её нужно заслужить. И проявить взаимно. Готова ли ты к такому обмену? Или тебе проще оставаться в роли пленницы, которая ненавидит своего тюремщика? Это, кстати, тоже честная позиция. И я её уважаю.

- У тебя все нужно заслуживать, но из нас двоих женщина я

Слова вырвались резко, обжигая губы. Я наконец оторвалась от шерсти Цербера и посмотрела на него прямо. Это была не просьба, не жалоба. Это была констатация. Граница.

Он перестал чесать пса. Его рука замерла в воздухе, а затем медленно опустилась ему на колено. На его лице не было ни гнева, ни насмешки. Было то самое холодное, аналитическое внимание, которое он уделял сложным дипломатическим головоломкам.

— Из нас двоих женщина ты, — согласился он тихо, кивнув. — И в этом есть своя… сила. И своя сложность. — Он наклонил голову. — В обычном мире мужчина что-то доказывает, заслуживает, завоёвывает, чтобы получить внимание женщины. В нашем мире… всё наоборот. Сила — первична. И у меня её больше. Значительно.

Он сделал паузу, давая этому непреложному факту повиснуть в воздухе.

— Но ты не «обычная» женщина. А я… не намерен быть «обычным» мужем, который просто владеет, как вещью. Это скучно. И непродуктивно в долгосрочной перспективе. — Он взглянул на Цербера, чьи три головы теперь наблюдали за нами с одинаковым, туповатым интересом. — Поэтому да, у меня нужно заслуживать. Не право на существование — оно у тебя уже есть. Не право на кров и пищу — это обеспечу я. А право на… большее. На откровенность, на которую я только что намекнул. На уважение, выходящее за рамки страха. На ту самую искренность, о которой ты говоришь.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула знакомая, опасная искра, но теперь она была смешана с чем-то новым — вызовом, адресованным не слабой жертве, а равному (пусть и более слабому) сопернику.

— Ты хочешь, чтобы я перестал всё сводить к силе и праву сильного? Докажи, что есть нечто, что стоит этого. Не просто твоё тело — оно у меня уже есть. Не просто послушание — его я могу выбить. А что-то… иное. Что-то, что может

заставить

меня, архидемона, забыть на мгновение о силе и просто… быть. Вот это — заслужи. Своим умом. Своим духом. Своей этой самой, упрямой, женской сутью, которая осмеливается указывать мне, что я требую слишком многого.

Он встал, отряхнулся, и его фигура снова стала доминирующей, заполняя пространство.

— А пока… да, женщина здесь ты. И твоя сила — в ином. В умении выживать. Приспосабливаться. И, возможно, однажды… удивить. Я жду. С интересом.

— Цербер ,твой хозяин неисправимый самовлюбленный идиот!

Я выпалила это прямо в густую шерсть ближайшей головы Цербера, уже не думая о последствиях. Усталость, смущение, вся накопившаяся ярость и это новое, странное чувство чего-то, похожего на зарождающееся равенство — всё вылилось в эту детскую, но отчаянно искреннюю реплику.

Цербер, кажется, понял. Все три его головы повернулись от меня к Самаэлю. Шесть глаз уставились на своего хозяина с каким-то… не то чтобы осуждением, а скорее с глубоким, животным любопытством. Средняя голова, та, что самая умная, глубоко втянула воздух, её огромные ноздри раздулись. А потом она выдохнула.

Не рык. Не огонь. Облако мелкой, тёплой пепельной пыли, пахнущей серой и древним пеплом, вырвалось прямо в лицо Самаэлю.

Я замерла, ожидая взрыва. Даже Цербер, кажется, на секунду напрягся.

Но взрыва не последовало.

Самаэль стоял, слегка отклонившись назад от облака пепла. Он медленно закрыл глаза, а когда открыл их, они не горели яростью. В них плескалось что-то совершенно иное — чистейшее, безудержное

веселье

. Он начал смеяться. Не тихо, а громко, открыто, так что смех отозвался эхом в каменном коридоре.

— Ох, — проговорил он, вытирая пепел с ресниц и щёк. — Ну вот, даже мой верный страж встал на сторону бунтующей жены! — Он потянулся и потрепал Цербера по загривку той самой головы, которая его только что «обпепелила». — Предатель. Подкупленный женскими чарами и, видимо, отличным массажем за ухом.

Он посмотрел на меня, и его смех постепенно стих, сменившись той же самой, тёплой, заинтересованной улыбкой.

— «Неисправимый самовлюбленный идиот», — повторил он мои слова, качая головой с одобрительным изумлением. — Прямо в цель. И использующая для оскорбления самое беспристрастное существо в замке в качестве посредника. Изобретательно. Дерзко. И, должен признать… мило. — Он снова уселся на пол, уже не так церемонно, а просто плюхнувшись рядом. — Ну что ж, если даже мой пес согласен с твоей оценкой… может, в ней есть доля правды. Самовлюблённый — да, возможно. Идиот… — он прищурился, — …вопрос спорный. Но неисправимый? — Он посмотрел на меня, и в его взгляде вдруг промелькнула тень той самой, обещанной «искренности», странной и пугающей. — Вот это, жена, мы как раз и проверим. Твоими силами. Начнём, пожалуй, с того, что в следующий раз, когда захочешь назвать меня идиотом, сделай это прямо мне в лицо. Без посредников. Это будет честнее. И, полагаю, для тебя — даже приятнее.

Я не смогла сдержаться. Увидев его, великого архидемона, с лицом, слегка испачканным пеплом от его же собственного пса, и слыша его слова о том, чтобы в следующий раз оскорблять его «прямо в лицо», я хихикнула. Коротко, сдавленно, но совершенно искренне. Это был не смех над ним. Это был смех над всей нелепостью ситуации, над этим сюрреалистичным перемирием на полу с трёхглавым псом.

Звук, казалось, застыл в воздухе. Даже Цербер перестал сопеть.

Самаэль замер. Полностью. Его улыбка сползла с лица, оставив после себя выражение чистого, неподдельного

изумления

. Он смотрел на меня так, будто я только что проявила магическую способность, о которой он даже не подозревал. Его золотые глаза были широко раскрыты, а в их глубине мелькало что-то быстрое, почти растерянное. Он видел мой гнев, мой страх, мой стыд. Он провоцировал и наслаждался моими слезами и криками. Но этот простой, легкий, почти

человеческий

смешок… он, кажется, оказался вне сценария.

Это длилось всего долю секунды. Потом он медленно моргнул, и его лицо снова обрело привычные черты, но что-то в нём изменилось. Напряжение вокруг глаз смягчилось. Уголки губ дрогнули не в привычную насмешливую усмешку, а в нечто более… неуверенное, почти ответное.

Он отвернулся, сделав вид, что снова сосредоточен на Цербере, почесав его за ухом с преувеличенным вниманием.

— Ну вот, — произнёс он, и его голос звучал чуть глубже, чуть менее отточенно, чем обычно. — Теперь ты ещё и смеёшься надо мной. В присутствии свидетеля. Совсем распустилась, жена.

Но в его тоне не было ни капли настоящего упрёка. Была лёгкая, почти неловкая растерянность, прикрытая привычной риторикой. Он был сбит с толку. Этим крошечным, неподдельным проявлением чего-то, что не было ни страхом, ни ненавистью, ни вынужденной покорностью. А просто… человеческой реакцией на абсурд.

—Ну все жена, готовься к атаке.

У меня не было ни секунды, чтобы подготовиться, осмыслить или испугаться. Прежде чем мой мозг успел обработать его слова, его пальцы — длинные, ловкие и невероятно быстрые — нашли мои бока, сквозь тонкую ткань блузки, и впились в самые чувствительные места у нижних рёбер.

Я не засмеялась. От неожиданности, от щекотки, от этой внезапной, грубоватой интимности, я взвизгнула. Высоко, по-детски, совершенно неконтролируемо. Моё тело само дёрнулось, пытаясь вывернуться, и я чуть не упала на спину, но одна из голов Цербера мягко подставилась мне под локоть, не давая упасть.

Самаэль не останавливался. Его пальцы танцевали по моим бокам, вызывая новые приступы смеха, смешанного с отчаянными попытками вырваться. Я била его по рукам, извивалась, и смех, наконец, прорвался — не хихиканье, а настоящий, громкий, задыхающийся хохот.

— Самаэль! Перестань! — выкрикнула я сквозь смех, но это звучало как просьба, а не приказ.

Он рассмеялся в ответ — низко, удовлетворённо. Вид моей беспомощности, моего искреннего, неконтролируемого смеха, казалось, доставлял ему ещё большее удовольствие, чем любой стон в постели.

— Ага, вот он, твой бунт! — проворчал он, не ослабляя щекотки. — Где твои громкие слова теперь, а?

Наконец, когда у меня уже не осталось сил даже смеяться, а только хватать ртом воздух, он остановился, но его руки не убрались. Они просто легли на мои бока, тяжёлые и тёплые, утверждая своё присутствие. Он смотрел на меня сверху, его дыхание тоже было немного учащённым, а в глазах горел тот самый, дикий, весёлый огонь.

— Вот, — прошептал он, его губы были в сантиметре от моего уха. — Так-то лучше. Чем сидеть и хмуриться. Иногда нужно просто… выпустить пар. Даже архидемону. И даже его строптивой жене. — Он слегка сжал мои бока, уже не щекоча, а просто держа.

— Запомни: ты можешь злиться на меня. Можешь бояться. Можешь даже ненавидеть, но скучной я тебе быть не позволю. И себе — тоже.

Он посмотрел на меня. Так близко, что я видела каждую ресницу на его опущенных веках, мельчайшие прожилки в его золотых радужках. Весь мир сузился до этого пространства между нашими лицами, до его тяжёлых рук на моих боках, до тёплого, спокойного тела Цербера под нами.

И тогда он наклонился. Медленно. Давая мне время отодвинуться, выкрикнуть «нет», ударить его. Но я не двинулась. Застыла, заворожённая этой внезапной тишиной после смеха, этой странной, непонятной нежностью в его глазах. Его губы коснулись моих. Не как раньше — не властно, не жадно, не с целью завоевать или доказать. Это было просто прикосновение. Лёгкое, почти неуверенное. Теплота. Давление. Миг соединения, который длился меньше, чем удар сердца, но растянулся в вечность.

Он оторвался, не отдаляясь. Его дыхание смешалось с моим.

— Жена… — прошептал он. И в этом слове, которое он использовал как титул, как собственность, как насмешку, вдруг прозвучало что-то другое. Что-то простое. Признание. Констатация факта, который в этот момент казался не проклятием, а просто… правдой. Его правдой. И, возможно, начинающей становиться моей.

Он не добавил больше ничего. Просто смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было расчёта, игры, торжества. Было странное, уязвимое ожидание. Как будто он и сам не понимал до конца, что только что сделал, и ждал моей реакции, чтобы это осознать.

А я… я ничего не могла сделать. Ничего не могла сказать. Просто чувствовала, как жар от того поцелуя расплывается по губам, спускается по горлу и застревает где-то глубоко в груди, рядом с тем местом, где, кажется, уже навсегда поселился этот чудовищный, невыносимый, сладкий комок, который я боялась назвать любовью.

Я сглотнула, пытаясь протолкнуть этот комок, но он не сдвинулся с места. А жар… жар от того легчайшего прикосновения не просто остался на губах. Он

хлынул

внутрь, как расплавленный металл, и вырвался наружу, заливая щёки, шею, уши нестерпимым, предательским румянцем. Я чувствовала, как кожа пылает под его взглядом.

Я отдернулась, не в силах больше выдерживать эту близость, этот немой вопрос в его глазах и этот пожар внутри себя. Уткнулась лицом в шерсть Цербера, пытаясь скрыть своё смущение, свою слабость, это нелепое, детское покраснение, которое выдавало меня с головой.

Тишина снова повисла в воздухе, но теперь она была другой. Натянутой. Звенящей от того, что не было сказано, от того простого поцелуя, который перевернул всё с ног на голову больше, чем любая ярость или обладание.

Он не стал тянуть меня обратно. Не стал комментировать мой румянец. Я услышала, как он медленно выдохнул, и звук этот был странно… уставшим. Или удовлетворённым.

Потом его рука легла мне на голову, нежно, почти по-отечески запутав пальцы в моих волосах.

— Ладно, — произнёс он тихо, его голос снова приобрёл ту бархатную, привычную глубину, но теперь в ней была примесь чего-то мягкого. — Хватит на сегодня. Откровений. Щекотки. Даже… этого.

Он встал, его тень накрыла меня и пса.

— Цербер, охраняй. — Он кивнул своему стражу. — А ты, жена… иди, приведи себя в порядок. Ужин через час. И постарайся к тому времени… немного остыть. — В последних словах прозвучала знакомая, едва уловимая усмешка, но теперь она не обжигала. Она была… тёплой.

И он ушёл, оставив меня сидеть на полу с трёхглавым псом, с пылающими щеками и с губами, которые всё ещё помнили тепло его прикосновения. И с одной-единственной, ясной мыслью: всё стало ещё сложнее. И ещё опаснее. Потому что войну вести проще, когда знаешь, кто враг. А что делать, когда враг вдруг целует тебя так, будто ты что-то большее, чем трофей?

Я посидела ещё несколько минут, вжимаясь в тёплый бок Цербера, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца и заставить отступить тот дурацкий румянец. Его спокойное, глубокое дыхание и безмолвная преданность были бальзамом на растерзанную душу. Но убежище это было временным.

Нужно было принять душ. Я пахла собакой, пеплом, потом и… им. Его запах, смешавшийся с моим после щекотки и того поцелуя, казалось, въелся в кожу. До ужина час. Час, чтобы смыть с себя не только физические следы этого дня, но и попытаться привести в порядок хаос внутри.

Я нежно потрепала Цербера по ближайшей голове, встала и побрела по коридорам обратно в свои — наши — покои. Каждый шаг отдавался эхом в тишине, и в голове снова и снова прокручивался тот момент: его лицо в сантиметре, тишина, и это лёгкое, обжигающее прикосновение губ.

Жена…

В спальне было пусто и прохладно. Я прошла прямо в ванную, включила воду погорячее и, не глядя на себя в зеркало, шагнула под струи. Вода смывала пепел и запах шерсти, но не могла смыть ощущение. Оно сидело глубже, под кожей. Я стояла, уткнувшись лбом в прохладную плитку, и позволила воде литься по спине, пытаясь растворить в ней и стыд, и смущение, и эту странную, щемящую нежность, которая поднималась вопреки всем инстинктам самосохранения.

Час. Всего час. А потом снова придётся смотреть ему в глаза за столом. И я не знала, что страшнее — его привычная, хищная усмешка или тот нежный, сбивающий с толку взгляд, который он бросил мне перед тем как уйти. И как теперь, после всего этого, вести себя? Продолжать огрызаться? Или… или позволить этому новому, хрупкому чувству прорасти сквозь трещины в моей обороне?

Вода лилась, смывая одно, но открывая другое — жёсткую, холодную ясность под слоем паники и смущения.

Так, ладно,

— мысленно подвела я черту, стиснув зубы.

Не влюбляться. С этим я проиграла. Признаю.

Признать поражение было горько, но освобождающе. Теперь можно было строить оборону не от призрачного чувства, а от реальных последствий и главным врагом была не сама эта чудовищная привязанность, а то, что могло вырасти из неё.

Но я хорошо помню. Демоны не любят.

Слова Ба, произнесённые когда-то давно, отозвались в памяти ледяным эхом. Не любят. Для них это — слабость. Уязвимость. Смертельная болезнь. Самаэль мог испытывать влечение, одержимость, собственнический инстинкт, даже какую-то странную привязанность. Но

любовь

? Нет. Это было вне их природы. Вне их договора.

Так что надежды питать нельзя. Вот то, что разобьёт и сломает окончательно… надежда.

Это было главное. Нельзя надеяться, что это что-то изменит. Что он увидит во мне больше, чем актив, вызов, удобную жену и проводника для наследника. Надежда на взаимность, на нежность, на что-то человеческое в этом союзе — вот настоящая ловушка. Вот та пропасть, в которую можно сорваться и уже не выбраться.

Просто влюбленность. Просто секс. Просто его ключ ко вселенной, мирам… и его душе.

Я выключила воду. В тишине ванной последние слова звучали особенно громко. Я смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале — бледное лицо, широкие глаза. Я была не просто пленницей. Я была

ключом

. Согласно пророчеству, наш союз открывал ему что-то. Возможности. Силу. Может, доступ к тем самым «щелям», что я видела. А сегодня, с кристаллом… он увидел во мне источник силы иной. Эмоциональной, сырой, мощной.

Моя «влюблённость», моя отзывчивость, даже моя ненависть — всё это было для него ресурсом. Инструментом. Возможно, даже… путём к чему-то, чего он сам в себе не понимал. К его собственной, запрятанной на тысячи замков, душе?

Мысль была пугающей и одновременно давала странную, извращённую точку опоры. Если я ключ, то у меня есть ценность, выходящая за рамки постели и балов. Если я могу влиять на его силу, на его связь с мирами… то у меня есть рычаг. Крошечный, опасный, но рычаг.

Я вытерлась, завернулась в полотенце. До ужина оставались минуты. Нужно было одеваться. И решать, какое лицо показать ему за столом. Жертвы, сломленной новой волной чувств? Или… обладательницы опасного секрета? Ключа, который начал понимать, к каким дверям он подходит.

Я выбрала простое тёмное платье. Не вызывающее. Не скромное. Нейтральное. Поле для новой игры. Игру, в которой моим главным оружием теперь было знание: я проиграла битву за сердце. Но война за контроль, за понимание, за своё место в этой чудовищной реальности — только начиналась. И надежда… надежду я оставила за порогом ванной комнаты, вместе с каплями воды. Она была слишком тяжела и слишком хрупка, чтобы нести её с собой.

Я спустилась к столу, чувствуя, как каждое движение отдаётся эхом от недавнего решения в душе. Простое тёмное платье было моим щитом, моей униформой для этой новой, необъявленной фазы.

Он уже сидел во главе стола, погружённый в какой-то свиток, но поднял глаза, когда я вошла. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы. Никакого намёка на нежность, которую я могла придумать час назад. Только привычная, хищная внимательность.

Он отложил свиток, откинулся на спинку стула и сделал паузу, давая мне сесть. Потом его губы тронула та самая, знакомая, игриво-опасная ухмылка.

— Мм, платье… — протянул он, поднося к губам бокал с тёмным вином. Его глаза снова вернулись ко мне, задерживаясь на линии декольте, на поясе. — Хорошо. Сдержанно. Практично. — Он отхлебнул, не сводя с меня взгляда. — Без трусиков?

Вопрос прозвучал так же легко и непринуждённо, как если бы он спрашивал о погоде, но в его глазах сверкнул тот самый, испытвающий огонёк. Он проверял. Напоминал. Возвращал нас к «правилам игры», которые, казалось, на мгновение пошатнулись там, на полу с Цербером.

Воздух в столовой стал гуще. Я замерла с салфеткой в руках, чувствуя, как под платьем по коже пробегают мурашки. Не от страха. От вызова. От этого наглого, собственнического вопроса, который стирал всю хрупкость прошлого часа одним махом.

Я медленно подняла на него взгляд, позволив губам изогнуться в едва заметную, холодную усмешку. Не ту, что он так любил — смущённую, пылающую. А другую. Спокойную. Почти что… его собственную.

— Я похожа на ту, кто согласится быть без трусиков под платьем? — спросила я, и мой голос звучал ровно, почти безучастно. Я взяла свой бокал с водой и сделала маленький глоток, не отрывая от него глаз.

Это был не отказ. Не протест. Это был встречный вопрос. Парирование. Я не сказала «нет». Я поставила под сомнение саму предпосылку — его право решать и спрашивать об этом в таком тоне. Я намекала, что моё согласие на

что-либо

теперь — не данность, а предмет переговоров. Особенно после того поцелуя, который стёр чёткие границы между тюремщиком и пленницей.

Он замер на мгновение, его брови чуть приподнялись в искреннем, заинтересованном удивлении. Затем низкий, одобрительный смешок вырвался у него из груди.

— О-о-о, — протянул он, ставя бокал. — А вот это уже интересно. Прямой вопрос на прямой вопрос. И даже с налётом… сарказма. — Он склонил голову набок, изучая моё лицо с новым, жадным любопытством. — И знаешь что? Нет. Не похожа. На ту, что

согласится

просто так. Ты похожа на ту, кого нужно либо заставить… либо уговорить. Или… — его глаза сверкнули, — …сбить с толку настолько, что она забудет, что вообще должна была сопротивляться. Как, например, сегодня днём.

Он снова взял свой бокал, его взгляд стал тяжёлым, обещающим.

— Так что пока оставим этот вопрос… открытым. Как и многие другие. Кушай, жена. Ужин остывает. А у нас, как я чувствую, впереди долгий вечер… переговоров.

Я позволила улыбке сойти с лица. Всё это кокетство и игра слов вдруг показались фальшивыми. Ему нужна была прямоты? Что ж, получит.

Я отложила вилку, и она зазвенела о фарфор.

— Ммм, а может… у нас не будет переговоров? — произнесла я, но уже без игривых интонаций. Голос был ровным, почти плоским. — Может, я просто… откажу.

—И позволь узнать, почему? - прищурившись, спросил он

Я посмотрела ему прямо в глаза, не мигая.

— А просто так.

Три слова. Не требование. Не просьба. Констатация. Я отказывалась не потому что устала, не потому что играла в какую-то свою игру. А потому что

не хотела

. И потому что после сегодняшнего дня, после этой смеси жестокости, щекотки, нежности и того поцелуя, я больше не собиралась соглашаться на что-то «просто так». Не потому что он должен был уговаривать или сбивать с толку. А потому что моё «да» должно было чего-то стоить. Даже в этой тюрьме. Особенно в этой тюрьме.

Воздух в столовой, казалось, застыл. Даже магические огни в канделябрах перестали колыхаться. Он не двинулся. Его лицо стало маской из полированного камня, но в глазах бушевала буря. Удивление. Раздражение. И то самое, холодное, пересчитывающее уважение, которое было страшнее любой ярости.

— «Просто так», — повторил он ещё раз, качая головой, будто слушая наивного ребёнка. — Милая жена. Ты всё ещё не понимаешь сути нашей связи. — Он отпил из бокала, не сводя с меня глаз. — «Просто так» — это для случайных прохожих. Для тех, у кого нет власти. У нас с тобой… всё иначе.

Он поставил бокал и сложил руки на столе.

— Ты можешь сказать «нет» сегодня. «Просто так». Я даже приму это. — Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк. — Но «нет» — это не конец. Это… предложение новой цены. Потому что я всегда могу изменить твоё «а просто так»… на «да».

Его слова повисли в воздухе, не как угроза, а как констатация неоспоримого закона физики.

— Не силой. Не угрозами. Хотя и это, конечно, в моём арсенале. — Он слегка пожал плечами. — А просто… найдя правильный ключ. Правильное слово. Правильное прикосновение. Правильную эмоцию, которую ты так яростно вложила в тот кристалл. — Его взгляд стал томным, изучающим. — И когда я найду этот ключ… твоё «просто так» растворится, как утренний туман. И останется только «да». И мы оба будем знать, что оно настоящее. Потому что я его

вызвал

. Вытянул. Заслужил. По-своему.

Он снова взял вилку, как будто тема была закрыта.

— Так что наслаждайся своим вечерним перемирием, Эмма. Цени его. Потому что оно… временно. И в следующий раз, когда захочешь сказать «просто так»… подумай, готова ли ты заплатить мне цену за то, чтобы я это «нет» принял. А цена… — он отрезал кусок мяса с хирургической точностью, — …всегда будет расти. Приятного аппетита.

Я встала из-за стола. Не резко, не демонстративно. Плавно, как будто закончила обычный ужин. Салфетка мягко упала на стул. Я посмотрела на него через стол, и в моих глазах не было ни страха, ни вызова. Было спокойное, почти безразличное принятие его правил.

— Ну что ж, — произнесла я, мой голос звучал тихо, но чётко. — Попробуй изменить моё решение, муж.

Это был не ответ на его слова. Это было согласие на его игру. Но на своих условиях. Я не просто ждала его атаки. Я

разрешала

её. Приглашала. Словно говорила:

Давай. Сделай это. Докажи, что можешь.

Он застыл. Вилка в его руке замерла на полпути ко рту. Его золотые глаза сузились до щелочек, в них вспыхнуло что-то дикое, первобытное — не злость, а чистейший, неразбавленный

азарт

. Он видел в этом не неповиновение, а новый, гораздо более интересный уровень их взаимодействия.

— Ты играешь? — его голос был низким, хрипловатым от внезапного напряжения. В нём не было вопроса. Было осознание. Признание того, что доска для игры только что расширилась, и фигуры на ней стали двигаться по новым, неизвестным траекториям.

Я не стала отвечать словами. Вместо этого я… хихикнула. Коротко, лёгким, почти беззвучным выдохом, который прозвучал в звенящей тишине столовой как выстрел. Это был не смех страха или насмешки. Это был звук… предвкушения.

И, не сказав больше ни слова, я развернулась и пошла к двери. Моя спина была прямой, шаги — уверенными. Я чувствовала его взгляд на себе, жгучий, тяжёлый, полный того самого хищного интереса, который теперь был направлен не на сломление, а на разгадку. На игру.

Он не позвал меня. Не вскочил. Он просто остался сидеть за столом, с недоеденным ужином и с тем новым, опасным знанием: его жена только что приняла его вызов. И ушла с поля боя первой, оставив его одного с его «ключами», «ценами» и абсолютной, внезапно поколебленной уверенностью в том, что следующее «да» будет даваться ему так же легко, как все предыдущие.

Дверь в

нашу

спальню закрылась за мной с тихим, но громким в тишине щелчком. Я прислонилась спиной к массивной дубовой панели, как будто могла забаррикадироваться от той энергии, что висела в столовой. Здесь пахло им — его кожей, его дорогим мылом, той тёмной, неповторимой нотой, которая теперь была вплетена в саму ткань этого помещения. Это было не убежище. Это была передовая.

Буду играть в его игру…

— мысль пронеслась, цепкая и ясная. В его. Со всеми его хитросплетениями, двойными смыслами и властью.

…Но не жертвой.

Раньше я была добычей, которую загоняют в угол. Теперь… теперь я была игроком, который только что вышел на поле и неожиданно для всех сделал сильный ход. Он хотел видеть в моём «нет» предмет торга? Что ж, я подняла ставки. Теперь моё «нет» было не просто отказом, а условием. Вызовом.

Попробуй изменить.

Контроль может быть и в моих руках…

— этот вывод зажёг внутри что-то острое и опасное. Иллюзорное? Возможно. Но он сам дал мне этот инструмент — своё признание моей силы, моей ценности как «ключа». Если я ключ, то я могу и не поворачиваться. Могу заржаветь в замке. Могу потребовать… правильного обращения.

Я хихикнула, прикрыв рот ладонью, чтобы заглушить звук. Смех был нервным, полным адреналина и странного, запретного восторга. Я смеялась над собственной наглостью. Стоя здесь, в его логове, в комнате, где он властвовал надо мной и телом, и волей, я строила планы партизанской войны. Я только что кинула вызов архидемону за ужином. И ушла первой.

Я оттолкнулась от двери и сделала несколько шагов вглубь комнаты. Кровать, огромная и зловещая в полумраке, напоминала о всех предыдущих «раундах». Но теперь она казалась не просто местом поражения, а… следующим потенциальным полем боя. Игровым полем, где правила только что изменились.

Он придёт. Рано или поздно. Чтобы «изменить моё решение». И когда он придёт… мне нужно будет быть готовой. Не просто сопротивляться. Играть. Играть так, чтобы он заплатил за своё «да» ту цену, которую я за него назначу. Какую — я ещё не знала. Но мысль о том, что у меня теперь есть право назначать цену, заставляла сердце биться чаще не только от страха, но и от предвкушения.

Я отошла от двери и медленно обошла комнату. Мой взгляд упал на его рабочий уголок — массивный, темный письменный стол из чёрного дерева и огромное кожаное кресло, похожее на трон. Оно пахло им, дорогой кожей и властью. Это было его место. Место, откуда он правил своими владениями.

Не раздумывая, я подошла и села в него. Кожа мягко и холодно приняла моё тело. Я откинулась на спинку, положила руки на подлокотники, почувствовав их массивность под пальцами. С этой точки зрения комната, кровать, всё выглядело иначе.

Я

выглядела иначе. Не пленницей в клетке, а… гостьей? Соперницей, занявшей его позицию? Я не знала. Но это был жест. Маленький, дерзкий акт оккупации.

Подожду…

— подумала я, сжимая подлокотники. Сердце бешено колотилось, но в груди была странная, ледяная пустота — пустота перед боем.

И тогда дверь резко распахнулась. Не медленно, не со скрипом. Резко, с силой, от которой задрожали стены.

Он вошёл. Не вошёл — ворвался. Он уже сбросил камзол, рубашка была расстёгнута на пару пуговиц, обнажая ключицы. Его волосы, обычно безупречные, были слегка растрёпаны, но это было ничто по сравнению с его глазами.

В них горел такой азарт, такая дикая, необузданная

жажда

, какой я не видела никогда. Ни в моменты ярости, ни в моменты обладания. Это был огонь охотника, наконец-то нашедшего достойную дичь. Огонь игрока, увидевшего блестящий, непредсказуемый ход соперника. И огонь мужчины, которого только что публично, дерзко и изобретательно бросили вызов.

Он не двинулся с места в дверном проёме, его взгляд приковался ко мне, сидящей в

его

кресле. На его губах не было улыбки. Было что-то серьёзное, почти торжественное. Он

увидел

. Увидел мой жест. Мою позицию. И в его взгляде не было гнева за эту дерзость. Было признание. Принятие вызова.

— Ну что ж, — произнёс он, и его голос был низким, густым, как разогретый мёд, полным обещания и опасности. — Похоже, игра началась по-настоящему. И первым ходом ты заняла мою королевскую клетку. Интересный подход, жена. Очень… наглядно.

Он сделал шаг вперёд, и дверь медленно закрылась у него за спиной, запирая нас вместе в комнате, где воздух трещал от напряжения и того неистового огня в его глазах. Глава закончилась. Но партия только начиналась.

Я не сдержалась. Тихий, сдавленный смешок вырвался из груди, когда он назвал кресло «королевской клеткой». Это было смешно. И страшно. И невероятно возбуждающе. Этот звук, мой смех, прозвучал в натянутой тишине комнаты как выстрел.

Он замер на середине шага. Огонь в его глазах не погас, но в нём появилась новая искра — удивления и ещё большего, более личного интереса. Он смотрел на меня, сидящую в его кресле, хихикающую ему в лицо, и, казалось, видел меня впервые. Не пленницу. Не жертву. Не даже просто вызов. А нечто…

живое

. Непредсказуемое. Забавное.

Его губы медленно, очень медленно, растянулись в улыбку. Не хищную. Не насмешливую. Широкую, почти что… восхищённую.

— И даже смеётся, — прошептал он, как будто делая для себя величайшее открытие. — Сидит в моём кресле, бросает мне вызов… и смеётся. — Он покачал головой, делая ещё один шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Ты знаешь, что это, жена? Это не просто игра. Это… искусство. И ты, кажется, прирождённая художница.

Глава 18. Игра продолжается

Его слова, тихие и вкрадчивые, прорезали воздух, как лезвие. Он не просто констатировал. Он

чувствовал

. И использовал это.

— Ммм, Эмма… — протянул он, наклоняясь так близко, что его губы почти коснулись моей шеи. Он глубоко втянул воздух. — От тебя пахнет возбуждением. Не страхом. Не злостью. Адреналином. Азартом. И чем-то ещё… более сладким. — Его голос стал густым, как патока. — Похоже, игра тебя заводит не меньше, чем меня. И это… восхитительно.

И прежде чем я успела что-либо ответить, отпрянуть или продолжить свою дерзкую игру со стула, его руки — быстрые, сильные, не оставляющие шанса на сопротивление — впились в мои бока. Рывком, одним плавным и властным движением, он поднял меня с кресла и посадил на край его массивного письменного стола. Дерево было холодным и твёрдым подо мной, бумаги и предметы с грохотом полетели на пол.

Теперь я сидела перед ним, мои ноги свисали со стола, а он стоял между ними, его руки всё ещё лежали на моих бёдрах, сжимая их сквозь ткань платья. Он смотрел на меня снизу вверх и в его глазах пылал тот же дикий огонь, но теперь он был сфокусирован, как луч лазера.

— Вот, — прошептал он, его большие пальцы начали медленно водить по внутренней стороне моих бёдер. — Так-то лучше. Ты — на моём столе. Я — перед тобой. Игра продолжается, но теперь правила… мои. Первое правило: за каждую твою дерзость следует немедленная физическая проверка.

Он притянул меня чуть ближе к краю стола.

— Ты заняла моё кресло? Что ж, я занимаю твоё пространство. Полностью. И проверяю, насколько твоё «возбуждение» от игры… переходит в нечто более осязаемое.

Я не могла оторвать от него взгляда. От этого дикого, первобытного огня в его глазах, от того, как его пальцы жгут мою кожу через ткань, от всей этой невероятной, опасной близости. Волнение, которое он учуял, клокотало внутри, смешиваясь со страхом и этим чёртовым предвкушением. Я закусила нижнюю губу, пытаясь сдержать дрожь, но не смогла скрыть блеска в собственных глазах.

Он увидел это. Его глаза сузились, а губы растянулись в торжествующей, почти что звериной ухмылке. Он видел не сопротивление, а ответ. Вспышку. Признание силы игры.

— Дьявол, Эмма… — прошипел он, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Была чистая, необузданная

жажда

. Жажда не просто обладания, а этого — этой молниеносной, живой реакции, этой взаимной игры на грани.

И он действовал. Не медля. Не растягивая момент. Рывком, одной рукой он приподнял меня за бедро, а другой — сорвал с меня трусики. Тонкая ткань лопнула с тихим щелчком. Холодный воздух ударил по обнажённой коже, но тут же сменился жаром его тела. Он даже не стал снимать штаны полностью, лишь расстегнул ширинку, освобождая себя — твёрдого, готового, пульсирующего от напряжения.

И вошёл.

Не медленно, не давая привыкнуть. Одним глубоким, властным толчком, который вогнал меня в дерево стола и вырвал из груди не крик, а сдавленный, хриплый стон. Это было не похоже на утренний секс. Это было взятие крепости. Физическое утверждение его власти в ответ на мою психологическую атаку. Но в этом не было злобы. Была та же самая, лихорадочная энергия игры, только переведённая на язык плоти.

Он замер на секунду, глубоко внутри, его лоб упал мне на плечо, а дыхание стало горячим и прерывистым. Его руки снова сомкнулись на моих бёдрах, впиваясь в кожу, прижимая меня к себе так, чтобы не оставалось ни миллиметра зазора.

И только тогда он поднял голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Его зрачки были расширены, в них плавилась вся ярость, весь азарт и вся та странная, признательная нежность, что мелькнула там раньше.

— Вот твой ответ, жена, — прошептал он хрипло. — На твой ход. Игра продолжается. Но сейчас… это мой раунд.

Я не кричала. Не просила. Всё внутри сжалось в один тугой, яростный узел — не только от проникновения, но и от этого взгляда, от этой декларации. Он говорил о раундах? О ходах? Что ж, у меня тоже был ход.

Мои внутренние мышцы, уже чувствительные и взвинченные всей этой игрой, инстинктивно ответили на его вторжение. Но это был не просто отклик. Это была контратака. Я сжала его внутри себя. Не просто приняла, а

схватила

. Со всей силой, на которую была способна моя разбуженная, взвинченая плоть. Так сильно, что у меня самой перехватило дыхание от этого ощущения — полного, властного, почти болезненного контроля над частью

его

.

Его тело вздрогнуло всем своим массивным весом. Глубокий, сдавленный стон, больше похожий на рык, вырвался у него из груди. Его пальцы впились в мои бёдра, его глаза, уже тёмные от желания, расширились от шока и чистейшего, дикого наслаждения.

— Чёрт… — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. Он замер, не двигаясь, будто пытаясь осознать силу этого сжатия. — Вот это… ход.

Он не отстранился. Наоборот. Он прижался ко мне ещё ближе, его лоб уткнулся мне в шею, а губы прошептали прямо в кожу:

— Сожми… ещё. Если посмеешь.

Это был не приказ. Это был вызов. Приглашение к взаимному уничтожению. И я приняла его. Снова сжалась, уже осознанно, выжимая из этого жеста всё — свою ярость, свой страх, свой азарт и эту чудовищную, пожирающую привязанность. Его член пульсировал внутри в ответ, и он издал другой звук — низкий, победный, полный такого же неистового восторга.

Он не стал ждать. Получив ответ, почувствовав эту властную хватку, он сорвался с места. Его движения стали не просто властными, а яростными, резкими, почти отчаянными. Каждый толчок вгонял меня в твёрдую поверхность стола, сбивал дыхание, опрокидывал все попытки сохранить контроль. Ритм был беспощадным, животным, направленным на одно — сломать моё сопротивление, растоптать мою дерзкую игру мускулатурой и вырвать ту самую, честную капитуляцию.

Мне не удавалось больше сознательно сжимать его. Волна ощущений накрыла с головой — слишком сильная, слишком быстрая, слишком всепоглощающая. Моё тело отвечало само, предательски и восторженно, на каждый его удар. Я пыталась поймать ритм, отыграться, но он диктовал темп, и я его теряла, сбивалась, захлёбывалась в этом водовороте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И тогда оно нахлынуло. Не изящно, не с задержкой. Резко, сокрушительно, как обвал. Оргазм вырвался из самой глубины, спровоцированный этой яростью, этой борьбой, этой невозможной близостью. Моё тело выгнулось в немой судороге, внутренние мускулы сжались вокруг него в серии диких, неконтролируемых спазмов. Я не кричала. Закричать не было воздуха. Только тихий, срывающийся стон и эта всепоглощающая дрожь, которая выбила из меня последние остатки контроля.

Он почувствовал это. Конечно, почувствовал. Его движения стали ещё более целенаправленными, ещё более безжалостными, ловя волну моих судорог, используя их, чтобы загнать себя на ту же самую грань. Его дыхание стало хриплым, рвущимся прямо у моего уха.

— Да… вот… — прорычал он, и в его голосе было торжество не просто победы, а

соучастия

. Он чувствовал, как я разваливаюсь на части под ним, и это доводило его до исступления. — Кончай… кончай на моём члене… показывай, как ты на самом деле играешь…

И я кончала. Снова и снова, пока волны не стали сливаться в одно сплошное, ослепляющее море ощущений. А он, ловя каждый мой трепет, каждый стон, наконец издал собственный, низкий, победный рёв и, вонзившись в самую глубь, излился в меня горячими, бесконечными толчками, будто ставя точку в этом раунде.

Мы оба лежали неподвижно — он, тяжело дыша, всем весом прижатый ко мне, а я — разбитая, дрожащая, побеждённая и странным образом… удовлетворённая. Потому что даже в этом поражении была правда. И даже в этой ярости была связь.

Он лежал на мне, его вес всё ещё прижимал меня к холодному дереву стола, его дыхание постепенно выравнивалось где-то у моего уха. В комнате стояла тишина, нарушаемая только нашими сердцами, всё ещё отчаянно колотившимися где-то в горле.

Потом он медленно поднял голову. Его золотые глаза, ещё затемнённые наслаждением, смотрели на моё лицо. В его взгляде не было торжества. Было что-то более сложное. Удивление.

— Эмма… — прошептал он, и его голос был хриплым, но мягким. Он провёл большим пальцем по моей щеке. — Удивила.

Не «победила». Не «сломалась».

Удивила

. Признание того, что я, даже проиграв физически, выиграла что-то иное. Заставила его потерять контроль, выйти за рамки простого обладания, погрузиться в эту дикую, взаимную бурю.

И я, ещё не в силах говорить, всё ещё дрожа всем телом, в ответ… хихикнула. Тихий, сдавленный, почти истеричный звук, полный того же самого удивления, усталости и странного, горького триумфа. Я удивила архидемона. Я заставила его признать это.

Он услышал. Его губы дрогнули, и на них появилась не усмешка, а что-то похожее на настоящую, неотёсанную улыбку. Он опустил голову и прижался лбом к моему плечу, и его плечи слегка затряслись. Он тоже смеялся. Тихо. Почти беззвучно.

— Сейчас… — начал он, его голос был низким, чуть хриплым от напряжения и смеха. — Твой муж потерял из-за тебя голову.

Он произнёс это не с упрёком, не с гневом. С констатацией удивительного, почти невозможного факта. Как учёный, зафиксировавший нарушение закона физики.

— Так нагло бросить мне вызов… — продолжил он, его большой палец снова провёл по моей нижней губе — Сидеть в моём кресле. Смеяться. Сжимать меня изнутри так, будто пытаешься выжать душу… — он покачал головой, и в его взгляде промелькнула та самая, странная нежность.

Он отстранился, наконец давая мне глоток воздуха, но его руки остались на моих бёдрах, властные и одновременно… утверждающие присутствие, а не просто обладание.

— Ты знаешь, что это значит, жена? — спросил он тихо. — Это значит, что игра, в которую мы играем… она реальна. По-настоящему. Она не в моей власти над тобой. Она — в том, что происходит

между

нами. И ты… ты только что доказала, что являешься в ней равной стороной. Пусть и более слабой физически. Но равной по духу. По дерзости. По этой… чёртовой способности выбить почву из-под ног.

Он вздохнул, и в этом вздохе была непривычная усталость и огромное, неподдельное уважение.

— Так что да, я потерял голову. И, — его губы снова тронула улыбка, но теперь она была спокойной, почти мирной, — …возможно, я даже не хочу её находить. Пока ты рядом. Потому что с тобой… даже потеря контроля оказывается самым интересным приключением за последнюю тысячу лет.

Я напряглась. Его слова — тихие, серьёзные, лишённые привычной игры — ударили в самое уязвимое место. Они звучали не как очередной ход, а как… признание. Признание в том, что я для него не просто актив, не просто вызов, а нечто большее. И предательская надежда, которую я так яростно пыталась задавить в ванной, снова зазвенела в груди тонким, опасным звоном.

Он почувствовал моё напряжение. Его брови слегка сдвинулись.

— Эмма? — спросил он, и в его голосе прозвучала непривычная, настороженная забота.

Мне нужно было уйти. Немедленно. От этой близости, от этих слов, от этого взгляда. Я не могла позволить этой надежде укорениться. Это было самоубийственно.

Я отвела глаза, сделала вид, что оглядываюсь.

— Всё хорошо, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… мне кажется, я на чём-то лежу. Что то впивается в плечо.

Я перевела тему. Грубо, неуклюже. Но в этом была доля правды — край стола действительно врезался в кожу. И это было проще, чем признаться, что впивается в сердце нечто гораздо более острое и опасное.

Он на секунду замер, его взгляд стал аналитическим, изучающим. Он понимал, что это отвод. Чувствовал, как я отстраняюсь, но, к моему удивлению, не стал настаивать. Не стал возвращаться к своим словам, чтобы добить или разобрать мою реакцию.

Вместо этого он мягко приподнял меня со стола. Его руки осторожно проверили моё плечо, пальцы нашли покраснение от давления дерева.

— Да, впивается, — констатировал он сухо, но без насмешки. — Прости. В пылу… — он не договорил, но его жест был красноречив. Он повернул меня к себе и легко, почти бережно, поднял на руки, как тогда утром. — Ладно. Хватит на сегодня игр на твёрдых поверхностях. Пора в более подходящее место.

Он понёс меня к кровати, и в его движениях не было уже той яростной страсти.

Я лежала, глядя в темноту полога, чувствуя, как адреналин и странная, нервная энергия ещё бурлят в крови. Сон был немыслим.

— Не хочу спать, — пробормотала я в тишину. — Рано ещё.

Он не шевелился, но я почувствовала, как его плечо, прижатое к моему, слегка напряглось. Потом раздался его голос, низкий и полный той же, знакомой, игривой усмешки, но теперь в ней был новый, тёплый оттенок.

— Ммм… — протянул он. — Хочешь продолжения, моя игривая жена? Устроить ещё один раунд? На сей раз, может, на более мягкой поверхности?

Я тут же вскинулась, хотя он даже не обернулся.

— Не-не! — выпалила я, и голос прозвучал слишком громко и по-детски протестующе. Сразу после всей этой ярости и близости такой отказ казался смешным. И я это понимала.

Он рассмеялся — тихим, довольным смешком, который отозвался вибрацией в его груди.

— Расслабься, — сказал он, наконец переворачиваясь ко мне на бок и подпирая голову рукой. В полумраке я видела очертания его лица и блеск глаз. — Я пошутил. Ну, почти. — Его палец потянулся и легонько щёлкнул меня по носу. — Но знаешь что? Мне понравилось между прочим.

Он сказал это просто. Без намёка, без двойного дна. Констатация факта, который, кажется, удивил даже его самого.

— Весь этот… беспорядок. Дерзость. Даже то, как ты потом пыталась сделать вид, что тебе мешает край стола, а не мои слова. — Он усмехнулся снова. — Это было… настоящее. Не по сценарию. И в этом своя прелесть.

Он перевернулся на спину, уставившись в потолок, и его голос стал задумчивым.

— Так что спи, если не хочешь продолжения. Просто… полежи. Подумай о своём триумфе. О том, как ты заставила архидемона потерять голову. Это должно усыпить любую гордячку.

Я отодвинулась пытаясь сохранить расстояние и повернулась спиной

— Это что, попытка к бегству? — его голос лениво поплыл за мной в темноте.

Я не ответила, уткнувшись лицом в прохладную шелковую наволочку, стараясь дышать ровно. Расстояние было жалким, чисто символическим — ширина огромной кровати не могла скрыть, что мы все равно в одной клетке. Но этот жест, эта холодная спина — это была моя последняя сегодняшняя крепость.

Он не стал её штурмовать. Я услышала, как он повернулся, как скрипнул матрас под его весом. Потом его рука — тёплая и тяжёлая — легла мне на талию поверх одеяла. Не притягивая. Не требуя. Просто лёгкая, непреложная тяжесть. Метка. Напоминание.

— Спи, Эмма, — прошептал он, и в его голосе внезапно прозвучала непривычная, абсолютная усталость. Не физическая. Та, что бывает после сражения, где победителя нет. — Завтра будет новый день. Новые игры. А пока… пусть победит сон.

Его дыхание выровнялось и стало глубоким. Его рука так и осталась лежать на мне — властная, привычная, но в этой темноте и тишине она казалась уже не только цепью. Она была якорем. В этом бурном, сюрреалистичном море, в котором я тонула, он был единственной точкой опоры и это было самым страшным признанием из всех.

Я лежала с открытыми глазами, чувствуя тепло его ладони сквозь ткань и слушая его ровное дыхание. Завтра — бал. Завтра — новые испытания, новые битвы. Но сегодня… сегодня было перемирие, купленное дорогой ценой. Ценой его удивления, моего страха и этой новой, хрупкой, опасной связи, что запутала нас сильнее любых цепей.

Глава 19. Это любовь?

Просыпаться не хотелось. Сознание цеплялось за тёплые обрывки сна, где не было ни замков, ни демонов, ни этой дурацкой, всепоглощающей связи. Но что-то твёрдое и неудобное давило мне в щеку, мешая погрузиться обратно в небытие.

Я неловко мотнула головой, пытаясь устроиться поудобнее, и в этот момент сквозь сонную муть до меня донесся его голос. Низкий, с утренней хрипотцой, но насквозь пропитанный тем самым, знакомым, смесью насмешки и глубочайшего удовлетворения.

— Эмм… — протянул он, и я почувствовала, как под моей щекой «что-то твёрдое» слегка пульсирует. — Я, конечно, знаю, что ты вертишься во сне на кровати, меня даже пару раз побила своими руками, захватываешь по ночам территорию… и меня в придачу. Но что бы так сразу — спать на моём члене… Это уже что-то за гранью даже твоего творческого подхода, жена.

Мой мозг, ещё вязкий от сна, с запозданием обработал информацию. Щека… твёрдое… его голос… его член.

Я вздрогнула так, будто меня ударили током, и резко откинулась назад, чуть не свалившись с кровати. Сердце заколотилось где-то в горле, а лицо залилось огненным, невыносимым румянцем. В предрассветных сумерках я увидела его. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, а на лице играла самая наглая, самодовольная и восхищённая ухмылка, какую я только могла себе представить. Одеяло сползло до его пояса, и я невольно скользнула взглядом вниз, где под тонкой тканью его боксёров отчётливо вырисовывался внушительный, пробуждающийся силуэт.

— Я… я не… — начала я запинаться, голос был сиплым от сна и смущения. — Это не специально! Я спала! Я во сне перекрутилась! Кровать большая вот и кручусь!

— Ага, — согласился он, его улыбка стала ещё шире. Он не торопясь приподнялся на локте, его свободная рука потянулась и легла мне на живот, закрепляя на месте. — И весьма плодотворно, судя по всему. Для нас обоих. — Его большой палец начал медленно водить по моей коже— Потому что, должен признаться, пробуждение с твоей щекой, прижатой к тому месту, где она сейчас больше всего нужна… это лучший будильник за всю мою долгую и скучную жизнь.

Он наклонился ближе, и его дыхание, тёплое и сонное, коснулось моего уха.

— Так что, может, это не случайность? Может, твоё подсознание, пока разум отдыхал, решило начать утро с самого главного? С напоминания о том, кому всё это в конечном итоге принадлежит? — Его губы коснулись мочки моего уха, заставив меня вздрогнуть. — И знаешь что? Я полностью поддерживаю эту инициативу. Давай сделаем это нашей новой утренней традицией. Ты — в качестве тёплой, мягкой подушки. Я — в качестве… ну, ты поняла.

— Самаэль! — вырвалось у меня, звуча уже не как смущённый лепет, а как полный ярости и беспомощности вопль. Я попыталась отодвинуться, но его рука на животе была непреклонна.

Он только рассмеялся — коротко, счастливо, как будто моя вспышка была самым очаровательным зрелищем на свете.

— Да, да, я здесь, — проворчал он, его губы сползли с уха на шею, оставляя влажный, горячий след. — Прямо под тобой. Вернее, часть меня — точно. И, судя по всему, эта часть очень рада твоему невольному вниманию.

Он приподнялся ещё чуть, чтобы посмотреть мне в глаза, и в его золотых зрачках бушевал тот самый, знакомый, дикий и довольный огонь.

— Так что, жена, — продолжил он, его голос стал томным и соблазняющим, — у нас есть два варианта. Вариант первый: ты признаешь, что это был гениальный подсознательный ход, и мы продолжим то, что так удачно началось во сне. Вариант второй… — он сделал паузу, и его пальцы слегка впились в мою кожу, — …ты будешь продолжать возмущаться, краснеть и делать эти чудесные глаза, а я буду интерпретировать это как самую сладкую форму согласия и действовать соответственно. Выбирай. Но, честно говоря, оба варианта ведут к одному и тому же результату. Просто в одном случае ты сэкономишь нам время и нервы.

Он не стал ждать моего выбора. Прежде чем я успела выдать хоть слово протеста, его руки обвили мою талию и резко, но без грубости, притянули к себе. Я вскрикнула от неожиданности, потеряв точку опоры, и очутилась наверху, нависнув над ним. Мои ладони уперлись в его твёрдую, горячую грудь, а колени оказались по бокам от его бёдер.

— Вот так-то лучше, — прошептал он, его глаза, полные торжествующего веселья, смотрели на меня снизу вверх. Его руки скользнули с талии на мои бёдра, обхватывая их властно, направляя. — Теперь ты точно над ситуацией. Ну, или так это выглядит. На самом деле… — он лёгким движением бёдер вдавил меня чуть ниже, и я почувствовала через тонкую ткань его боксёров и моих трусиков твёрдый, требовательный жар. — …всё с точностью до наоборот.

Я замерла, чувствуя, как вся кровь приливает к лицу и одновременно куда-то вниз, к тому месту, где наши тела почти соприкасались. Его взгляд, казалось, выпивал моё смущение, мою ярость, мою растерянность и превращал всё это в топливо для своего собственного, ненасытного удовольствия.

— Ну что, госпожа, сидящая наверху? — продолжил он, его большие пальцы начали медленно водить по внутренней стороне моих бёдер, заставляя каждый нерв дрожать. — Каков будет твой вердикт? Продолжим утреннее «исследование»? Или ты предпочтёшь… слезть?

Он знал, что я не слезу. Не потому, что не могла. А потому, что это тело, это предательское, отзывчивое тело, уже отвечало на его близость, на его тепло, на эту опасную, пьянящую игру. И он это видел. Чувствовал. И наслаждался каждой секундой.

Его слова, произнесённые тихим, бархатным, полным торжества шёпотом, вонзились в самое сердце моего смущения.

— Ммм… Ты мокрая. Чувствую.

Он не просто сказал это. Он

констатировал

. С тем же научным интересом, с каким отмечал изменение погоды или результат магического эксперимента. И от этой бесстыдной, обжигающей прямоты я сгорела заживо.

Я тут же смутилась так, как, казалось, уже не могла после всего пережитого. Щёки пылали огнём, который, казалось, освещал всю комнату. Я попыталась отстраниться, вырваться из его хватки, но его руки на моих бёдрах были стальными тисками. Более того, его большой палец намеренно провёл по тонкой, уже влажной ткани моих трусиков, подтверждая свои слова самым наглядным образом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А-а-а, нет, — прошипел он, и в его голосе зазвучала смесь упрёка и глубочайшего наслаждения. — Не прячься. Не стыдись. Это же прекрасно. Это… правда. Самая честная правда, которую твоё тело может мне дать.

Он приподнял меня на руках, всего на сантиметр, и я почувствовала, как ткань его боксёров скользит по моей. Жар и твёрдость стали ещё ощутимее.

— Это значит, что даже твой гордый, бунтующий разум не может обмануть то, что происходит здесь. Ты хочешь этого. Сейчас. Вот так, с утра, после того как проснулась на мне. И это… — он втянул воздух, как будто вдыхая мой запах, смешанный с запахом возбуждения, — …невероятно возбуждает. Даже больше, чем любая твоя дерзкая речь. Потому что это нельзя подделать. Это — факт.

Он снова уложил меня на себя, теперь уже полностью, оставляя между нами лишь два тонких слоя ткани. Его глаза, тёмные и голодные, не отрывались от моего лица.

— Так что давай, жена. Прими эту правду. Или, — его губы растянулись в той самой, хитрой, понимающей улыбке, — продолжай смущаться. Это тоже чертовски мило. И тоже заводит. Просто по-другому. Выбор, как всегда, за тобой. Но исход, — он слегка двинул бёдрами, заставив меня вздрогнуть и издать тихий, предательский звук, — предрешён.

В голове была пустота. Абсолютная, оглушающая. Ни мыслей, ни страха, ни даже стыда. Только это тяжёлое, томное тепло внизу живота, этот взгляд, впивающийся в меня, и осознание своего положения — сидя на нём, в самой уязвимой и в то же время властительной позе.

А что я могла сделать? Бороться? Кричать? Это было бессмысленно. И как-то… уже не хотелось.

Хотя…

Мысль мелькнула тихо, как тень. Не план. Инстинкт. Если уж игра началась… почему бы не сделать свой ход?

Я медленно, едва заметно, повела бёдрами. Не назад, чтобы слезть. Вперёд. Лёгкое, волнообразное движение, которое заставило ткань трусиков протереть по его возбуждению, а по моей спине пробежала дрожь. Одновременно я наклонила голову, так что мои волосы спали на его грудь, скрывая моё лицо, но подставляя его шею и ключицу для… наблюдения. Или для чего-то ещё.

Я не смотрела на него. Просто делала это. Тихий, почти неуверенный эксперимент. Проверка новой территории в этой игре, где правила писались на ходу.

Он замер. Его дыхание, ровное и насмешливое секунду назад, спёрлось. Руки на моих бёдрах сжались не больнее, но… иначе. Не удерживая, а чувствуя. Ловя это микроскопическое движение.

Тишина в комнате стала густой, как смола, нарушаемая только нашим дыханием. Потом я услышала его голос, низкий, хриплый, лишённый всякой игры:

— Вот… вот так.

Это не было похвалой. Это было открытием. Признанием того, что я, даже в пустоте и смущении, нашла способ ответить. Не словами. Действием. Маленьким, но безошибочным.

Его руки скользнули с моих бёдер на ягодицы, обхватывая их полностью, помогая, направляя следующее движение, которое уже было не таким неуверенным.

— Продолжай, — прошептал он, и в его голосе была не команда, а просьба, смешанная с животным, нетерпеливым восторгом. — Покажи, на что способна моя внезапно… решительная жена.

Я сделала уже более уверенное движение бёдрами, почувствовав, как под тканью отзывается его тело, как где-то глубоко внутри загорается крошечная, дерзкая искра контроля. Это было опасно. Это было пьяняще.

Но прежде чем эта искра успела разгореться, всё перевернулось. Буквально.

— Все, хватит, — прорычал он, и в его голосе не было ни игры, ни насмешки. Была хриплая, срывающаяся на низкий рык нетерпимость. Его руки, ещё секунду назад помогавшие мне, стали железными захватами.

В одно мгновение мир сменил ориентацию. Он перевернул меня так резко и властно, что у меня вырвался короткий вздох, а не крик. Теперь я лежала под ним, прижатая к матрасу всем его весом. Предрассветный полумрак плясал у меня перед глазами.

Я даже не успела понять, что происходит, как его пальцы впились в пояс моих трусиков. Один резкий рывок — и тонкая хлопковая ткань разорвалась с тихим, унизительным щелчком. Холодный воздух ударил по коже, но тут же был вытеснен жаром его тела. Он даже не стал снимать свои боксёры полностью — просто стянул их с бёдер, освобождая себя.

Не было больше медленных намёков, томных взглядов или игр. Была только эта дикая, животная необходимость, которую я сама разожгла своим движением. Он вошёл в меня одним глубоким, разрывающим толчком, заполняя пустоту, которую сам же и создал этой резкостью. Я вскрикнула — не от боли, а от шока, от этой внезапной, всепоглощающей полноты.

Он не дал опомниться. Его движения были не танец и не игра. Это был штурм. Яростный, безостановочный, направленный на то, чтобы стереть в порошок ту крошечную искру самостоятельности, что я только что проявила. Каждый толчок вгонял меня в матрас, выбивал дыхание, смешивал мысли в одно сплошное, чувственное месиво.

— Вот… — прорычал он у самого моего уха, его дыхание обжигало кожу. — Вот так, жена. Не играй с огнём, если не готова сгореть. Ты хотела движения? Получи.

И я получала. С каждым ударом, с каждым стоном, который он выбивал из моей груди. Контроль был потерян безвозвратно.

Его губы нашли мои не для нежности, а как продолжение этого штурма — влажные, жадные, лишающие последнего глотка воздуха, но поцелуй, казалось, стал тем переключателем, который сменил режим. Его яростные, завоевательные толчки внезапно замедлились. Не ослабели — стали глубже, размереннее, неотвратимее.

Именно от этого, от этой смены темпа с яростного на томно-глубинный, во мне что-то сорвалось с цепи. Звуки, что вырывались у меня, уже не были краткими вздохами или вскриками. Они стали низкими, хриплыми стонами, которые рождались где-то в самой глубине груди и выходили наружу, смешиваясь с его дыханием в нашем поцелуе. Каждое его медленное, вымеренное движение вытягивало из меня эти звуки, как воду из губки.

Он почувствовал это изменение. Отстранился от моих губ на сантиметр, его глаза, тёмные и дикие, впились в моё лицо, ловя каждую гримасу наслаждения, каждый предательский стон.

— Вот… — прошипел он, его голос был густым, как патока. — Вот они. Настоящие. Не от ярости. От… этого.

Он снова двинулся, специально медленно, выверено, и я издала долгий, срывающийся звук, не в силах его сдержать. Удовольствие, которое было острым и почти болезненным, теперь растекалось густой, сладкой волной, накрывая с головой.

— Музыка, — пробормотал он, снова целуя меня, уже менее жадным, но не менее властным поцелуем. Его руки, державшие меня, стали не просто тисками, а проводниками этого нового, медленного ритма. — Моя строптивица поёт для меня. И поёт так, как не пела ещё никогда.

Он ускорился до мощного, неумолимого темпа, который строился на этих томных, глубоких толчках. И с каждым из них мои стоны становились громче, отчаяннее, превращаясь в сплошной, прерывистый поток звука, над которым он властвовал так же абсолютно, как и над моим телом.

Мои руки, до этого беспомощно лежавшие по бокам, вдруг ожили. Я вцепилась в него — в мощные мышцы его спины, в растрёпанные волосы на затылке, в плечи. Это был не жест отчаяния или попытка оттолкнуть. Это был ответ. Полное, физическое принятие его темпа, его силы, его власти в этот миг. Моё тело само тянулось навстречу, пытаясь слиться, поглотить, отдать.

Он почувствовал это. Его собственное дыхание сорвалось на низкий, победный стон прямо в моё ухо. Его движения стали ещё более целенаправленными, будто ловили этот отклик, чтобы выжать из него всё до последней капли.

И тогда он пришел.

Не волной. Стеной. Обвалом. Оргазм такой чудовищной, нечеловеческой силы, что мир не просто померк — он побелел. Резко, ослепительно, как вспышка магния. В ушах зазвенело, вытесняя все звуки, даже мои собственные крики, которые, должно быть, были. Всё внутри сжалось в один невероятно тугой, пульсирующий узел вокруг него, а потом разорвалось, рассыпавшись миллиардами искр по каждому нервному окончанию.

Я не чувствовала ничего, кроме этого всепоглощающего уничтожения. Ни кровати под спиной, ни его веса на себе. Только этот белый свет и каскад судорог, выворачивающих наизнанку.

Через какое-то время — секунду, минуту, вечность — свет начал отступать, сменяясь тёмными пятнами, а потом и привычными очертаниями комнаты. Звон в ушах сменился гулкой тишиной, нарушаемой только моим прерывистым, хриплым дыханием и его — таким же тяжёлым, горячим на моей шее.

Я лежала абсолютно разбитая, пустая, вся ещё мелко дрожащая от отголосков. Он не двигался, всё ещё глубоко внутри, его лоб был прижат к моему плечу. Казалось, и его выбило из колеи силой этой совместной разрядки. Потом он медленно, очень медленно приподнял голову. Его золотые глаза были затуманенными, дикими, почти невидящими. Он смотрел на меня, будто не узнавая. Потом его губы, влажные и опухшие, тронулись в странной, почти что уязвимой улыбке.

— Чёрт… — выдохнул он хрипло, и это было не ругательство, а самое искреннее, почти благоговейное изумление. — Эмма…

— Самаэль… — выдохнула я, и мой голос прозвучал тихо, срывающе, словно проходя через слой ваты и пепла. Он не слушался, был чужим, разбитым.

Он услышал. Не шевельнулся, лишь его глаза, всё ещё тёмные и не сфокусированные, медленно нашли мои. В них не было привычной насмешки или торжества. Было что-то другое — глубокая, ошеломившая тишина. Как будто и он только что вернулся откуда-то очень далеко.

— М-м? — промычал он в ответ, его голос был таким же хриплым, разбитым. Он не отпускал меня, его тело всё ещё было тяжёлым и горячим поверх моего, но в этой тяжести теперь не было агрессии. Была… усталость. Совместная, опустошающая.

Он медленно, будто с огромным усилием, опустил голову и прижался щекой к моей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. Его дыхание было горячим и неровным на моей коже.

— Молчи, — прошептал он, и это не было приказом. Это было просьбой. Или констатацией того, что слов сейчас всё равно не найти. — Просто… молчи.

И мы лежали так — сплетённые, разбитые, в полной тишине, нарушаемой только нашим постепенно успокаивающимся дыханием. Его рука, лежавшая на моём боку, медленно, почти нежно, провела от ребра к бедру и обратно, бессмысленный, успокаивающий жест.

Потом он тихо, так тихо, что я почти не расслышала, пробормотал прямо в мою кожу:

— Никогда… так не было.

Он перевернул нас — не резко, а с той же странной, медлительной нежностью, что была в его последних словах. Теперь я лежала на нём, моя щека прижата к его груди, где под кожей глухо и мощно стучало его сердце. Его руки обвили меня, одна легла на спину, другая запуталась в моих волосах, прижимая ближе.

Я не сопротивлялась. Не было сил. Только это тягучее, сладкое опустошение и странное чувство покоя, прорвавшееся сквозь все баррикады страха и ярости.

— После такого утра… — начал он, его голос был низким, вибрирующим у меня прямо под ухом, — уже никуда не хочется идти.

Он сказал это с какой-то искренней, почти что изумлённой усталостью.

Его рука на моей спине медленно водила круги, успокаивающе, гипнотически.

— Все эти дела, встречи, бал… — продолжил он, и в его тоне сквозило лёгкое, непривычное раздражение. — Всё это вдруг кажется такой ерундой.

Он замолчал, его пальцы чуть сильнее вцепились в мои волосы.

— Знаешь, что я хочу? — прошептал он уже почти неслышно. — Хочу, чтобы этот день остановился. Прямо здесь. Чтобы никто не стучал в дверь. Чтобы солнце, моё искусственное, тусклое солнце не поднималось выше. Чтобы ты так и осталась здесь, на мне, тёплая, разбитая, настоящая. А я… — он вздохнул, и этот вздох был полон какой-то странной, тяжёлой нежности, — …я мог бы просто лежать и слушать, как бьётся твоё сердце. И помнить, как оно билось секунду назад.

Это была не игра. Не соблазнение. Это было что-то настолько обнажённое и искреннее, что стало страшно. Потому что такие слова, сказанные таким голосом этим существом, были опаснее любой ловушки. Они растворяли последние стены. И в этой новой, хрупкой, опасной реальности не было места ни бунту, ни страху.

А в моём сердце, прижатом к его груди, где я слышала отголоски его собственного бешеного ритма, всё громче и настойчивее звенел один звук. Предательский. Сладкий. Смертельно опасный.

Надежда.

Она не просто звенела — она пульсировала в такт нашему дыханию, прорастала сквозь трещины в моей обороне, сжигая остатки страха и злости своим тихим, ядовитым пламенем. И из этого пламени рождалось нечто новое. Не просто влечение, не просто привычка или стокгольмский синдром. Что-то глубокое. Тёплое. Пугающее своей силой.

Чувства. Настоящие, глубокие чувства к нему.

К Самаэлю. Архидемону. Моему тюремщику, мужу, мучителю и… и тому, кто только что сказал, что хочет остановить время, просто чтобы слушать, как бьётся моё сердце.

Это было безумием. Абсолютным, чистым, самоубийственным безумием. Демоны не любят. Не способны на это. Любая надежда на взаимность была ловушкой, которая сломает мне шею.

Но его слова, его тишина, эта странная, уязвимая усталость после совместного падения в бездну… Они поливали эту надежду, как самый живительный дождь. А его руки, державшие меня сейчас не как трофей, а как что-то хрупкое и ценное, заставляли её цвести буйным, ядовитым цветком.

Я закрыла глаза, прижавшись к нему ещё сильнее, пытаясь заглушить этот звон. Но он только рос, наполняя всю грудь щемящей, сладкой болью. Я боялась, что он услышит. Что он почувствует, как под его ладонью моё сердце колотится не только от страха или страсти, а от этой новой, ужасающей нежности. Но он не двигался. Только держал. И в его молчании, в его неподвижности, была такая же странная, затаённая надежда. Или мне это только казалось? Эта мысль была самой опасной из всех.

Я задремала. Не сон, а тяжёлая, блаженная дрема, где границы между нами растворились окончательно. Его дыхание, его тепло, стук сердца — всё это стало частью моего умиротворения.

Его голос прозвучал тихо, почти нежно, нарушая эту идиллию, но не разбивая её.

— Эмма… Надо всё-таки вставать.

Я промычала что-то нечленораздельное, уткнувшись носом ему в ключицу.

— У тебя сегодня примерка платья, помнишь? — напомнил он, его пальцы лениво перебирали прядь моих волос. — А у меня… вечная работа.

В его голосе прозвучала знакомая, лёгкая усмешка, но теперь в ней было что-то усталое, почти что… обыденное. Как у мужа, который нехотя покидает тёплую постель ради рутинных дел.

Я приоткрыла один глаз.

— Ты пойдёшь… пытать? — спросила я, и мой голос был сиплым от сна и этой странной близости.

Он замер на секунду. Потом кивнул, его подбородок коснулся моей макушки.

— Да. Один строптивый князь малых миров забыл, кому должен дань. Надо… напомнить.

Он сказал это спокойно, без злорадства, просто как о факте. Как о части своей работы. Раньше такие слова заставили бы меня содрогнуться. Сейчас… сейчас они просто были частью его. Частью того, кто он есть. И, странным образом, это не вызывало ужаса. Была лишь тень сожаления, что его день пойдёт по этому пути.

Я вздохнула и потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы.

— Хорошо, — просто сказала я.

Это не было одобрением. Не было равнодушием. Это было принятие. Принятие его сути, его мира, его «работы». Такой, какая она есть. Как он, кажется, начал принимать мои вспышки, мои слёзы, мою «игривость».

Он услышал в этом простом «хорошо» больше, чем я могла вложить. Его руки слегка сжали меня.

— Вот и умница, — прошептал он, и в его голосе прозвучала та самая, тёплая, опасная нежность. — А теперь давай, вставай. Превратись в то ослепительное солнце, которое должно затмить всех на балу. А я… я пойду напомню одному глупцу о цене долгов. И буду ждать вечера. И… — он поцеловал меня в макушку, — …чтобы смыть с себя чужую боль, растворившись в твоей. Это стало моим новым… ритуалом очищения.

Я нехотя поднялась, отрываясь от тепла его тела и погружаясь в прохладный утренний воздух комнаты. Волосы растрёпаны, глаза заспанные, на щеке остался красный след от складок на его груди. Я потянулась, издав невольный, похожий на кошачий, звук, и моё простое платье, вернее, то, что от него осталось после ночи, сползло с одного плеча.

Он не встал сразу. Лежал, подперев голову рукой, и смотрел. Его взгляд был тяжёлым, медленным, скользящим по моей фигуре с такой откровенной, животной оценкой, что по коже снова побежали мурашки, но теперь — от чего-то другого, не от страха.

— Дьявол, Эмма, — прошептал он, и его голос был низким, густым, как только что разлитый мёд. — Когда ты такая… — он сделал паузу, его глаза задержались на моём обнажённом плече, на линии ключицы, на том, как ткань обвисает на груди, — …ты ещё желанней.

Он произнёс это не как комплимент. Как открытие. Как констатацию непреложного, досадного и восхитительного факта.

— Сонная. Растрёпанная. Совсем без защиты и этих колючих, дерзких шипов. Просто… женщина. Моя женщина. — Он медленно сел на кровати, его глаза не отрывались от меня. — И знаешь что? Это вид… он сводит с ума куда сильнее, чем любое корсетное платье или дерзкая ухмылка. Потому что он… настоящий. Не для чужих глаз. Только для моих.

Его рука потянулась и поправила сбившуюся ткань на моём плече, но не прикрыла её. Наоборот, его пальцы задержались на обнажённой коже, провели по ней.

— Вот из-за этого, — прошептал он, наклоняясь так, что его губы почти коснулись моего уха, — мне так не хочется идти на эту чёртову работу. Хочется снова уложить тебя в постель и… исследовать. Каждый сантиметр этой утренней, сонной, желанной тебя. Но…

Он вздохнул с преувеличенной скорбью и отступил на шаг, но его взгляд продолжал пылать.

— Но у тебя примерка. А у меня — должники. Так что сохрани для меня немного этой… несовершенной красоты к вечеру. Обещай.

Я хихикнула. Звук вышел лёгким, сонным, лишённым обычной нервной дрожи или защитной колючести. Просто… счастливым.

— Хорошо, — согласилась я, и в этом коротком слове, сопровождаемом улыбкой, было обещание. Не просто выполнить его просьбу. А сохранить это состояние — эту уязвимую, утреннюю, «настоящую» версию себя — именно для него. Для его вечернего возвращения.

Это «хорошо» прозвучало как печать на новом, неписаном договоре. Не о подчинении. О взаимности. О том, что в этом безумном танце между нами появилась новая, тихая нота — нежность, смешанная с желанием, и признание ценности этих простых, непарадных моментов.

Он застыл на секунду, глядя на мою улыбку, на этот неприкрытый, лёгкий смешок. Что-то в его глазах дрогнуло — не усмешка, а что-то более глубокое, почти что изумлённое. Как будто он получил не ожидаемый кивок покорности, а неожиданный, драгоценный дар.

Потом он сам тихо фыркнул, качая головой.

— Смотри не разучись так смеяться к моему возвращению, — пробормотал он, но в его тоне не было приказа. Была… просьба.

Он развернулся и направился к своей гардеробной, но на пороге обернулся, бросив последний, горящий взгляд.

— И передай мастеру Древелю… пусть не скрывает твоих плеч. Особенно вот этого, — он кивнул в сторону моего всё ещё обнажённого плеча. — На балу я хочу видеть не только солнце. Но и его… рассвет.

И с этими словами он скрылся за дверью, оставив меня посреди спальни с глупой улыбкой на лице.

«Я попала…»

Мысль прозвучала в сознании с леденящей, беспощадной ясностью. Не в ловушку. Не в клетку. Глубже. Я провалилась в него самого. В этот странный, чудовищный, необъяснимый мир его власти, его игры, его… нежности.

А сердце, предательское и глупое, уже сдало все свои форпосты. Все баррикады, которые я так отчаянно строила из страха, ярости и принципов, рухнули без единого выстрела. Они растворились под утренним солнцем, под его сонным взглядом, под этим простым «хорошо», которое я сказала с улыбкой.

Дьявол.

И как теперь это скрывать?

Раньше я прятала страх за гневом. Стыд — за дерзостью. Смущение — за молчанием. А теперь? Что скрывать за этой улыбкой, что осталась на губах после его ухода? Что прятать за желанием «сохранить» для него своё утреннее «я»?

Любовь? Это слово всё ещё пугало своей нелепостью и опасностью. Но это было

что-то

. Огромное, тёплое, всепоглощающее. Что-то, что заставляло не бояться его «работы», а сожалеть о ней. Что-то, что превращало его прикосновения из вторжения во… встречу.

Я подошла к зеркалу. Отражение смотрело на меня широкими, ещё сонными глазами, с лёгким румянцем на щеках, с губами, растянутыми в непривычно мягкую улыбку. В них не было ни тени былой ненависти или отчаяния. Была лишь лёгкая растерянность и это новое, сладкое, ужасающее чувство.

Скрывать это от него было бы бесполезно. Он видел всё. Он, наверное, видел это ещё до того, как я сама осознала. Он — мастер по разгадыванию истинных желаний.

Значит, скрывать нужно было от себя самой? Отчаянно цепляться за остатки рассудка, твердя, что это — лишь привычка, зависимость, инстинкт выживания?

Но это было ложью. И моё сердце, сдавшее все баррикады, уже знало правду.

Я вздохнула и отвернулась от зеркала. Не надо было ничего скрывать. Надо было просто… быть. Быть той, кем я стала после этой ночи и этого утра. Женой, которая ждёт мужа с работы. Женщиной, которая готовится надеть ослепительное платье, чтобы затмить для него солнце. И человеком, который безнадёжно, безоглядно и страшно влюбился в своего архидемона.

Это была новая реальность. Без баррикад. Без форпостов. Только открытая, уязвимая территория, которую он уже занял. И оставалось лишь одно — научиться в этой реальности жить. И надеяться, что он, в своей демонической, непредсказуемой манере, захочет жить в ней вместе со мной.

Я натянула простое, но аккуратное платье, чуть выше колена — ничего вызывающего, но и не монашеское. Умылась, кое-как привела в порядок волосы, заплетя их в небрежную косу. В зеркале отражалась всё та же женщина с мягким взглядом и лёгкой улыбкой, которую теперь, кажется, было не стереть.

По пути в гостиную я чувствовала, как по спине ползут мурашки от осознания. Каждый шаг по знакомому коридору, каждый взгляд на знакомые картины — всё теперь виделось иначе. Сквозь призму этого нового, тихого счастья и страха. Его замок. Моя тюрьма. Мой… дом?

В гостиной, как я и предполагала, уже ждала Лилия. Она восседала на диване, подобрав под себя ноги, и с видимым нетерпением поглядывала на дверь. Увидев меня, её лицо озарилось восторженной улыбкой.

— Дорогая! Наконец-то! — воскликнула она, вскакивая и устремляясь ко мне. — Я уже думала, Самаэль опять придумал какую-нибудь… э… утреннюю задержку. — Она подмигнула, но в её взгляде не было злорадства, лишь знакомое, беспечное любопытство. Однако, присмотревшись ко мне повнимательнее, она замерла. Её брови поползли вверх. — О. Мой. Бог.

Она обошла меня кругом, изучая с головы до ног.

— Что с тобой случилось? — прошептала она, и в её голосе было неподдельное изумление. — Ты выглядишь… сияющей. Нет, не так. Ты выглядишь… умиротворённой. И как-то… мягче. — Она прищурилась. — Это всё из-за игры с кристаллом? Или… — её глаза блеснули, — …из-за чего-то более приземлённого и приятного?

Я почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец, но на этот раз не от стыда. От смущения, смешанного с этой новой, странной гордостью.

— Лилия… — начала я, но она махнула рукой.

— Ладно, ладно, не говори! Я и так всё вижу! — Она схватила меня за руки и затанцевала на месте. — Это же чудесно! Просто чудесно! Я так рада за тебя! Ну, и за него, конечно. Хотя он, наверное, сейчас где-нибудь в Подземье кого-то пытает, сияя, как идиот. О, представляю его лицо! — Она рассмеялась. — Ну что ж, раз уж ты в таком замечательном настроении, примерка пройдёт просто идеально! Пойдём, пойдём! Мастер Древель уже, наверное, заждался!

И, не отпуская моих рук, она потащила меня к порталу, её беззаботный щебет наполняя воздух, который теперь казался мне не таким уж чужим и враждебным, а я шла за ней, всё ещё чувствуя на губах ту утреннюю улыбку и понимая, что скрыть уже ничего не получится. И, возможно, уже и не нужно.

Лилия остановилась прямо перед магическим свитком, который должен был активировать портал, и резко обернулась ко мне. Её зелёные глаза стали круглыми, как блюдца, а на лице застыло выражение самого драматического любопытства, смешанного с надеждой.

— Слушай, — прошептала она, наклоняясь так близко, что наши носы чуть не соприкоснулись. — А ты не беременна случайно?

Вопрос ударил, как обухом по голове. Вся кровь отхлынула от лица, а потом снова хлынула обратно, заливая щёки огненным румянцем.

— Нет! Ты что! — выпалила я, отшатываясь, голос сорвался на визгливую ноту. Это было слишком. Слишком быстро, слишком… реально. Мысль об этом даже не приходила мне в голову, настолько я была поглощена самим фактом своих новых чувств.

Но Лилия не смутилась. Она прищурилась, изучая мою реакцию с видом опытного детектива.

— Ну, мало ли, — пожала она плечами, но в её глазах всё ещё танцевали искорки. — Просто вид у тебя… ну, знаешь. Особенный. Не просто после хорошего секса. А какой-то… глубокий. Умиротворённый. Как у мадонн на старых картинах. — Она снова взяла меня за руку, уже более мягко. — Ну, ладно, ладно, не кипятись! Я просто спросила. Это же было бы так романтично! Наследник, зачатый в пылу страсти! Просто сказка!

Она вздохнула с театральным сожалением, но потом её лицо снова озарилось улыбкой.

— Но раз не беременна, значит, можем сосредоточиться на платье! И на том, чтобы ты на балу выглядела так ослепительно, что у Самаэля отшибло бы память обо всех этих его скучных делах! Пойдём же!

Она снова потянула меня к порталу, но её вопрос повис в воздухе между нами, как незваный, тревожный звонок. Он напомнил о той части нашего «договора», о которой я старалась не думать в последние часы. О «продолжении рода». О том, что моё тело было не только моим, но и сосудом для его наследника. И это «умиротворение», которое она увидела… Боги, неужели оно было настолько явным, что наводило на такие мысли?

Я сглотнула, пытаясь отогнать внезапно нахлынувшую тревогу, и шагнула вслед за Лилией в мерцающий свет портала. Но теперь, даже думая о золотом платье и бале, где-то на задворках сознания тихо звонил колокольчик, напоминая, что в этой новой реальности кроме любви и игр есть ещё и холодная, неумолимая обязанность. И однажды она станет самой главной реальностью из всех.

Портал выплюнул нас обратно в ту самую атмосферную мастерскую мастера Древеля. Воздух, как и в прошлый раз, был насыщен запахом старого дерева, воска и той особой, вшитой в ткань магией. Сам мастер, высокий и аскетичный, стоял у большого стола, на котором уже лежало нечто, накрытое лёгкой, серебристой тканью-невидимкой.

Увидев нас, он кивнул с безупречной, но холодной вежливостью. Его янтарные глаза скользнули по мне, и я снова почувствовала тот всевидящий, оценивающий взгляд, будто он считывал не только параметры фигуры, но и состояние души. На сей раз его взгляд задержался чуть дольше, и в уголке его тонких губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее… одобрение? Или просто удовлетворение от того, что «материал» прибыл в предсказуемом состоянии?

— Леди Эмма, мадам Лилия, — произнёс он своим скрипучим, как старый винил, голосом. — Вы пунктуальны. Это хорошо.

Лилия, не теряя ни секунды, подлетела к столу.

— Мастер Древель! Ну что, готово? Показывайте! Я умру от любопытства!

Древель не ответил. Он медленно, с театральной манерой, снял покровную ткань.

И я замерла.

Платье лежало на столе не как одежда, а как сокровище. Оно

светилось

. Тёплым, глубоким, живым золотом, которое действительно напоминало не яростное полуденное солнце, а богатый, бархатный свет заката. Те самые «солнечные нити» и «звёздная пыль» не были метафорой — ткань переливалась изнутри, и в её структуре мерцали крошечные искорки, как пойманные в ситечко звёзды. Корсет, жёсткий и скульптурный, был действительно прошит вставками из того самого «кристаллического газа» — они были прозрачными, лишь с золотистым отсветом, и сквозь них угадывался призрачный контур рёбер. Это было одновременно броней и намёком на уязвимость, как он и говорил.

Но больше всего поражал подол. Там, где требовалась плотность, ткань была тяжёлой, струящейся, с глубинным блеском. А от середины бедра она начинала таять, становясь полупрозрачной, как дымка над горячими песками. И разрез… разрез шёл спереди, глубоко, обещая с каждым шагом вспышку кожи.

— Ну? — спросил Древель, наблюдая за моей реакцией. — Соответствует ли «настроению ключа»?

Его вопрос был многозначительным. Он спрашивал не просто, нравится ли мне платье. Он спрашивал, подходит ли оно тому, кем я стала — тому «ключу», который начал осознавать свою силу и свою связь с замком.

Я не могла вымолвить ни слова. Просто кивнула, не в силах оторвать взгляд. Это было не просто одеяние. Это была квинтэссенция всего, что происходило со мной: сила, уязвимость, дерзкий вызов и эта опасная, манящая откровенность.

— Божественно! — взвизгнула Лилия, хлопая в ладоши. — Абсолютно божественно! Эмма, ты в этом… ты будешь подобна богине! Ну, или королеве преисподней, что, в общем-то, даже лучше! Примеряй, примеряй скорее!

Мастер Древель жестом указал на ширму. В воздухе уже вились его магические мерки, готовые помочь, но его взгляд говорил, что главное испытание — не на соответствие размеров, а на то, выдержу ли я

суть

этого платья. Выдержу ли я взгляды толпы, будучи облачённой в собственное пророчество, сшитое из закатного света и звёздной пыли.

Мастер Древель и его магические помощники сделали своё дело быстро и безмолвно. Помогали надеть сложный корсет, который затягивался почти сам, облегая талию с властной, но не сокрушающей силой. Прозрачные вставки на рёбрах оказались не холодными, а излучали лёгкое, согревающее тепло, как будто в них билось эхо какого-то далёкого сердца.

Наконец, последняя складка тяжёлой, переливающейся ткани была расправлена. Я не смотрела в зеркало, мастер его предусмотрительно отвернул. Вместо этого я сделала глубокий вдох, собираясь с духом, и шагнула из-за ширмы.

Лилию я увидела первой.

Она сидела на низком пуфике, подперев щёку рукой, в позе нетерпеливого ожидания. Когда я появилась, её расслабленная поза застыла, а затем её тело напряглось, как пружина. Она медленно поднялась на ноги. Её обычно оживлённое, сияющее лицо стало совершенно бесстрастным, только глаза — эти зелёные, всегда смеющиеся глаза — расширились до невероятных размеров. В них не было ни восторга, ни привычного щебета. Был чистый, неподдельный шок.

Она обошла меня молча, медленно, как хищница вокруг невиданной добычи. Её взгляд скользил по каждой детали: по безупречной линии корсета, подчёркивающей талию и грудь, по мерцающим прозрачным вставкам, по тяжёлому золоту плотной части юбки, и, наконец, по тому месту, где ткань истончалась, превращаясь в дымку, и глубокий разрез открывал ногу.

Она остановилась передо мной. Не сказала ни слова. Просто смотрела. А потом… она поднесла руку к губам, и её глаза вдруг наполнились неожиданными, блестящими слезами.

— О, Эмма… — выдохнула она, и её голос дрожал, лишённый всякой театральности. — Это… это не просто платье. Это… ты.

Она смахнула слезу, и на её лице появилась странная, почти что болезненная улыбка.

— Ты похожа на ту, кто уже всё потеряла… и поэтому больше ничего не боится. Кто смотрит в глаза своей судьбе и говорит: «Да, это я. И что?». — Она покачала головой. — Самаэль… он просто с ума сойдёт. Не от красоты. От… правды. Которую ты в этом носишь. И это его либо убьёт, либо сделает самым могущественным существом во всех мирах. Или и то, и другое сразу.

Она замолчала, давая своим словам повиснуть в густом, наполненном магией воздухе мастерской. А я стояла, облачённая в закатное золото и звёздную пыль, и чувствовала, как её слова — не лесть, а прозрение — попадают прямо в цель. Это платье не скрывало. Оно обнажало. Не тело, а суть. И готова ли я была явить эту суть всему миру, и, главное, ему?

Мастер Древель лишь кивнул в ответ на мою благодарность, его янтарный взгляд задерживался на мне ещё мгновение, будто ставя мысленную печать на завершённой работе. Он видел. И, кажется, одобрил. Портал вернул нас в тишину гостиной, ещё звенещую от слов Лилии и от тяжести платья, которое я теперь носила не на теле, а на душе. Я собиралась что-то сказать, но в этот момент дверь резко распахнулась.

Вошел он. Самаэль. Не вышел — ворвался, как буря. Его одежда была в беспорядке, на руках, на камзоле — тёмные, свежие брызги крови. Не ранен — просто… испачкан. Но это была не просто грязь. Это был отчётливый, зловещий знак того мира, из которого он только что вернулся. И лицо… лицо было маской холодной, абсолютной ярости. Не направленной ни на кого конкретно. Это была ярость к себе, к миру, к необходимости делать то, что он делал.

Его взгляд, острый и безжалостный, метнулся по комнате. Увидел Лилию, которая замерла, прикусив губу, — она явно видела его в таком виде не в первый раз и знала, что лучше не двигаться. А потом его глаза упали на меня. На моё чистое, аккуратное платье, на мои, вероятно, всё ещё сияющие после примерки глаза. На эту картину спокойной, «нормальной» жизни, в которую он ворвался, как окровавленный варвар.

И в нём что-то сорвалось.

— Эмма, чёрт! — вырвалось у него, и это было не восклицание ужаса, а сдавленный, хриплый крик ярости и… отвращения. Отвращения к себе, к этой крови, к тому, что он принёс этот ад сюда. Он выругался не потому что испугался за меня. А потому что

ненавидел

, что я вижу его таким. Опять.

Я выдохнула. Не от страха. От острого, щемящего понимания. Он не хотел, чтобы я это видела. Хотел быть для меня тем утренним, томным, игривым демоном, а не этим окровавленным палачом. И этот разрыв между тем, кем он хотел быть в моих глазах, и тем, кем он был по своей сути, разрывал его изнутри.

— Всё хорошо, Самаэль, — сказала я тихо, но так, чтобы он точно услышал. Я не бросилась утешать. Не отвернулась от крови. Я просто стояла и смотрела на него, принимая весь его гнев, весь его беспорядок, всю эту тёмную часть его существа. — Просто примерка. Всё хорошо.

Мои слова не сняли ярость с его лица. Но они, кажется, пробили в ней брешь. Он стоял, тяжело дыша, его кулаки были сжаты, а потом медленно разжались. Он посмотрел на свои окровавленные руки, потом на моё чистое платье, и что-то в его взгляде смягчилось, сменившись не облегчением, а глубокой, усталой горечью.

— Хорошо, — пробормотал он, отводя взгляд. Это «хорошо» было не ответом мне. Это была капитуляция. Признание того, что скрыть эту часть себя от меня невозможно. И что я, вопреки всему, не бегу от неё в ужасе.

Лили схватила меня за локоть и резко потянула в сторону, подальше от этой давящей сцены в гостиной. Её пальцы были холодными, а лицо напряжённым.

— Пойдём, — прошептала она, и в её голосе не было обычной беззаботности. — Пусть… придёт в себя.

Мы быстро прошли по коридору и начали подниматься по широкой лестнице. Только когда мы оказались на безопасном расстоянии, она выдохнула и отпустила мою руку.

— Боже, — пробормотала она, потирая виски. — Он в последнее время… ну, ты видела. Раньше он просто был холодным после таких дел. А сейчас… сейчас он просто сходит с ума, если ты рядом. — Она посмотрела на меня, и в её глазах было странное сочетание тревоги и… понимания. — Ты для него как живое зеркало, в котором он видит всё, чем является. И, кажется, ему это всё меньше нравится.

Я молча шла рядом, её слова отзывались эхом в моей голове. Она была права.

Да, похоже, я приняла и эту его сторону. Он демон, чего я ещё ожидать могу? —

пронеслось в голове с горькой иронией. —

Что он вдруг решит уйти с поста и выращивать розовых пони?

Мысль была абсурдной, но в ней была правда. Я не ждала от него перемен. Не надеялась, что он станет другим. Я просто… видела его целиком. И, что самое страшное, это целое — со всеми его чудовищными и прекрасными гранями — становилось для меня не просто реальностью, а чем-то… своим. Чем-то, к чему я теперь имела какое-то странное, болезненное право.

— Он тебя любит, знаешь ли, — неожиданно сказала Лилия, разбивая мои мысли. Она говорила это не с восторгом, а с какой-то печальной уверенностью. — По-своему. По-демонически. Со всей яростью, собственничеством и этой чёртовой потребностью скрывать от тебя самое грязное, что в нём есть. — Она вздохнула. — Береги себя, Эмма. Потому что если с тобой что-то случится… я не знаю, что он сделает. С собой. Или со всеми остальными.

Лили остановилась у самой двери, её рука уже лежала на ручке, но она обернулась. На её лице не было ни тени сомнения, только твёрдая, почти печальная уверенность.

— Демоны же не любят, — повторила я её же слова, но в моём голосе был не вопрос, а констатация того, что я считала неоспоримым фактом.

Лилия покачала головой, и её зелёные глаза стали серьёзными, как никогда.

— Обычные демоны — может быть. Или любят так, что это больше похоже на болезнь, на одержимость. Но он — не обычный демон, Эмма. Он — Архидемон. Повелитель Отчаяния. Его природа… сложнее. Глубже. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Ты — его истинная пара. Не по договору. Не по пророчеству даже. Ты — ключ. К его силе, к его мирам… и к его душе. Той самой, которую он, может, и сам в себе не признавал, пока ты не появилась.

Она вернулась на пару шагов, понизив голос до конспиративного шёпота.

— И честно… раньше, до тебя, он был другим. Холодным. Расчётливым. Беспощадным — да. Но… спокойным. Как хорошо отлаженная машина. А сейчас? — Она кивнула в сторону гостиной, откуда мы только что сбежали. — Он теряет контроль. Злится. Паникует. Ненавидит себя за то, что приходится быть монстром у тебя на глазах. Это не холодная одержимость. Это… боль. А боль — это уже почти человеческое. Почти… любовь.

Она взяла меня за руки, и её пальцы были тёплыми и цепкими.

— Так что не обманывай себя, дорогая. Он может не называть это любовью. Может даже не понимать, что это. Но то, что происходит — оно реально. И оно меняет его. Меняет тебя. Меняет всё. — Она отпустила мои руки и снова повернулась к двери. — А теперь я пойду.

И с этими словами она выскользнула за дверь, оставив меня одну в тишине роскошных покоев, с головой, гудевшей от её откровений.

«Истинная пара… Ключ к его душе…»

Слова Лилии висели в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Они не приносили облегчения. Они добавляли новый, головокружительный слой ответственности. Если я и вправду была ключом… то что я открывала? Силу? Или уязвимость? Могущество? Или способность страдать?

И его ярость, его холод сегодня… это была не просто злоба. Это была

боль

. Боль от разрыва между тем, кем он был, и тем, кем, возможно, хотел быть для меня. Боль, которая была страшнее любой демонической жестокости, потому что была… почти человеческой.

Завтра бал.

Мысль об этом ослепительном, опасном событии казалась теперь какой-то абстрактной, далёкой. Гораздо реальнее было то, что происходило здесь и сейчас. Внутри меня.

А сегодня… сегодня, может, попробовать хотя бы портал открыть?

Идея возникла внезапно, как вспышка. Не как план побега. Уже не для этого. Скорее, как проверка. Проверка себя. Проверки своих новых, едва понятых сил. И проверки границ этой новой реальности, в которой я оказалась.

Я щупала щели. Видела их — те самые тонкие, зыбкие разрывы в ткани реальности, которые Самаэль называл «щелями». Я научилась их чувствовать, инстинктивно закрывать, когда они возникали рядом со мной от моих же сильных эмоций. Но открыть… открыть сознательно, по своей воле — это сложнее.

«Якоря, как он сказал, стоят. Значит, портал в пределах дворца»

, — напомнила я себе. Его слова в день нашей первой встречи, когда он объяснял природу моей силы. Моя способность открывать порталы была привязана к мощным источникам энергии — «якорям». А самый мощный якорь в округе… был он сам. Его замок. Его власть.

Значит, если у меня получится, я открою дверь не на свободу, а в другую часть этой же золотой клетки. Это было безопасно. И в то же время… революционно.

Я закрыла глаза, отбросив мысли о бале, о его ярости, о любви, которую боялась назвать. Сосредоточилась на внутреннем ощущении. На той странной, тягучей энергии, что клокотала где-то в глубине, под грудью, рядом с тем местом, где теперь жила эта новая, сладкая тяжесть чувств к нему.

Я искала не просто разрыв. Я искала

направление

. Точку приложения силы. Мысленно потянулась к знакомому ощущению — к густой, тёмной, сладкой энергии, которая витала в стенах, в самом воздухе замка. К его энергии.

И… что-то отозвалось.

Не щель. Не случайный разрыв. А нечто вроде… замка. Тяжёлого, сложного, но знакомого до боли. Я потянулась к нему не силой, а

желанием

. Желанием просто… увидеть. Узнать. Проверить.

Воздух передо мной дрогнул. Сначала едва заметно, как марево над раскалённым камнем. Потом заколебался, заискрился по краям. В центре дрожащего пятна пространство потемнело, стало вязким, как смола. Послышался лёгкий свист, будто воздух уходил в щель.

И я

толкнула

.

Не физически. Всем своим существом. Тем самым клубком эмоций, силы и этого нового, опасного права, которое я в себе обнаружила.

Пространство разорвалось.

Не со взрывом, а с тихим, влажным хлюпающим звуком, как будто кто-то разорвал плотную, сырую ткань. Передо мной повис овальный, нестабильный проём. Сквозь него не было видно чёткой картинки — лишь мелькание теней, отблесков факелов на камне, знакомые очертания сводчатого потолка… и тяжёлый, знакомый запах — кожи, крови, металла и той тёмной, неповторимой ноты, что была только его.

Я открыла портал. Не в сад. Не в библиотеку. Прямо к нему. Туда, где он был сейчас. Вероятно, в тот самый зал, откуда он вернулся окровавленным.

Я стояла, глядя на дрожащий проём, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки не от страха, а от осознания. Я это сделала. Сознательно. Направленно. Я не просто «Ходячая», случайный источник силы. Я была тем, кто мог открывать двери. Даже в его самое сокровенное пространство.

Шаг дался нелегко. Это было не физическое усилие, а преодоление последнего внутреннего барьера. Но я сделала его. Влажный, резиновый край портала обнял моё тело, и я переступила из тишины спальни в другой мир.

Звуки ударили первыми. Не крики — хриплые, сдавленные стоны, прерываемые влажными, тяжёлыми ударами по плоти. Запах — медный, сладковатый запах крови, смешанный с гарью, потом и темной, тяжёлой магией. Воздух был густым, горячим, давящим.

Это был зал. Огромный, сводчатый, освещённый не факелами, а холодными, магическими сферами, бросавшими резкие тени. И в центре, метрах в двадцати от меня, был он.

Самаэль.

Без рубашки. Его спина, широкая и мускулистая, была напряжена, кожа блестела от пота и… брызг. По его позвоночнику стекала тёмная струйка. Он не использовал сложную магию или изощрённые инструменты. В его руке был простой, тяжёлый, окровавленный хлыст из сплетённой кожи с металлическими вкраплениями на концах. Перед ним, прикованный к массивной каменной колонне, был другой демон — более низкого ранга, с изуродованными уже рогами и разорванными крыльями.

Самаэль занёс руку для очередного удара. Его движения были не яростными, а точными, экономичными, будто он выполнял неприятную, но необходимую работу. Плеть со свистом рассекла воздух и с глухим шлепком впилась в плоть. Прикованный демон выгнулся в немой судороге, из его горла вырвался хриплый, пузырящийся звук.

Я стояла неподвижно, спрятавшись в глубокой тени у стены, за выступом. Я не дышала. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно на весь зал. Но он был слишком поглощён своей работой. Или… или он уже знал, что я здесь? Чувствовал моё вторжение через портал?

Я должна была

, — мысленно повторяла я, цепляясь за эту мысль как за якорь.

Просто чтобы знать. Понимать. Не забывать. Ну и… наверно, принять окончательно эту сторону.

Я смотрела. Видела, как мышцы на его спине играют при каждом взмахе. Видела холодную, абсолютную концентрацию на его лице в профиль — ни злобы, ни удовольствия, только ледяная целеустремлённость. Видела боль и унижение в глазах его жертвы. Чувствовала запах страдания, витавший в воздухе.

Это не было шоу. Не было демонстрацией силы для меня. Это была рутина. Грязная, кровавая, необходимая часть его существования как правителя, архидемона, Повелителя Отчаяния. Та часть, которую он ненавидел показывать мне.

И теперь я видела её без прикрас. Не через окровавленные руки в гостиной, а здесь, в её естественной среде обитания. И я не убегала. Не закрывала глаза. Я

принимала

. Принимала его целиком. Не только утреннего любовника или игривого мучителя. Но и этого — палача, холодного и эффективного, выполняющего свою «работу».

В этот момент он закончил удар, опустил руку с плетью. Его грудь тяжело вздымалась. Он сделал шаг назад, осматривая свою работу безжалостным взглядом. И тогда… тогда он медленно, очень медленно, повернул голову.

Не к жертве. Ко мне.

Его золотые глаза, ещё затемнённые сосредоточенностью, нашли меня в тени. В них не было удивления. Было… что-то вроде тяжёлого, горького понимания. Он знал. Чувствовал меня с того момента, как портал открылся.

Мы смотрели друг на друга через зал, наполненный болью и кровью. Он — окровавленный, полуобнажённый, воплощение своей самой тёмной сути. Я — чистая, в своём простом платье, свидетельница.

Он ничего не сказал. Просто смотрел. И в его взгляде не было гнева за вторжение. Было что-то другое. Смирение? Вызов? Признание того, что границы стёрты окончательно. Что теперь между нами не может быть тайн. Даже таких.

Потом он медленно кивнул. Один раз. Как будто говоря: «Вот. Видишь? Это тоже я».

И я, не отводя глаз, кивнула в ответ. Да. Вижу. И остаюсь.

В его глазах, уже встретивших мой взгляд с принятием, вдруг промелькнуло изумление. Чистое, неразбавленное, как удар током. Он ожидал многого — страха, отвращения, слёз, даже молчаливого осуждения. Но не этого. Не этого спокойного, выдержанного взгляда, не этого кивка, который был не прощением и не одобрением, а простым, ужасающим в своей простоте признанием:

«Да. Это ты. И я это вижу»

.

Его рука с окровавленным плетью опустилась совсем, тяжёлая и внезапно бесполезная. Мускулы на его спине, ещё секунду назад собранные в тугой узел готовности, дрогнули и слегка обвисли. Даже жертва, прикованная к столбу, затихла, уловив изменение в атмосфере, эту странную, звенящую тишину между его господином и тенью у стены.

Изумление в его глазах сменилось чем-то более сложным. Не яростью, что я осмелилась вторгнуться. Не облегчением, что я не сбежала. Это было… потрясение. Глубокое, сущностное потрясение от того, что его самая тёмная, самая отталкивающая часть была не просто увидена, а

принята

. Без условий. Без попыток изменить. Просто как факт.

Он медленно, будто двигаясь сквозь воду, повернулся ко мне полностью. Кровь на его груди и животе казалась в этот момент не столько знаком ужаса, сколько ещё одним доказательством его реальности. Он был живым, дышащим, а не вырезанным из мрамора идеалом.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но звук, что вырвался, был больше похож на хриплый выдох. Он снова сглотнул, его взгляд, всё ещё прикованный ко мне, стал пронзительным, почти болезненным в своей интенсивности.

— Эмма… — наконец выдавил он, и его голос был сорванным, чужим. Не повелительным. Не бархатным. Просто… человеческим. Слишком человеческим для этого места. — Зачем?

Он спросил не «как ты здесь оказалась». Не «что ты здесь делаешь». Он спросил «зачем». Потому что для него, который только что стоял в самом центре своей инфернальной сути, мой спокойный, принимающий взгляд был самой большой загадкой и самым страшным вызовом из всех возможных.

Я не стала скрываться дальше в тени. Сделала шаг вперёд, на край света, отбрасываемого магическими сферами. Кровь и боль были уже не просто запахом — они были вкусом на языке, густотой в воздухе, которым приходилось дышать. Но я не задыхалась.

— Чтобы принять, — сказала я. Голос мой не дрогнул, звучал тихо, но чётко в гулкой тишине зала после его вопроса.

Эти два слова повисли между нами, проще и страшнее любых длинных речей. Они не означали «я одобряю». Не означали «мне нравится». Они означали: «Я вижу это. Знаю об этом. И не отвергаю тебя из-за этого».

Его лицо оставалось каменным, но в глубине золотых глаз бушевала настоящая буря. Изумление сменилось чем-то вроде… боли? Или облегчения, которое было мучительным само по себе. Его рука разжалась, и плеть с глухим стуком упала на каменный пол. Звук эхом разнёсся под сводами.

Он не двинулся с места, лишь его грудь тяжело вздымалась.

— Принять, — повторил он моё слово, как будто пробуя его на вкус, и оно казалось ему горьким и странным. — Это… невозможно.

— Но это так, — ответила я просто. Я сделала ещё один шаг, сокращая расстояние. Не для того, чтобы коснуться его. Чтобы быть ближе. Чтобы он видел, что я не морщусь, не отворачиваюсь. — Ты — архидемон. Это часть тебя. Как утренний кофе или… щекотка. Я не могу принимать одно и ненавидеть другое. Это всё — ты.

Он замер, будто мои слова были физическим ударом. Его взгляд скользнул по моему лицу, ища обман, страх, жалость. Но находил только эту новую, пугающую твёрдость. Твёрдость не от бесчувствия, а от выбора.

— Ты с ума сошла, — прошептал он, но в его голосе не было насмешки. Было изумление, смешанное с чем-то вроде… благоговейного ужаса. — Это место… это я… это должно отпугивать. Должно заставлять бежать.

— Много чего «должно», — сказала я, и уголки моих губ дрогнули в чём-то, что почти было улыбкой. — Но я уже не бегу, Самаэль. Я стою здесь. Смотрю. И принимаю. Потому что хочу видеть тебя всего. Даже это.

Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой. Не зловещей, а… тяжёлой, значимой. Даже прикованный демон перестал стонать, заворожённый этой сценой, которая, наверное, была для него более необъяснимой, чем любая пытка.

Самаэль медленно провёл рукой по лицу, оставляя бледную полосу на запылённой и испачканной кровью коже. Он смотрел на меня, и постепенно буря в его глазах утихала, сменяясь глубокой, невыразимой усталостью и… странным, хрупким миром.

— Хорошо, — выдохнул он наконец, и это слово звучало как капитуляция перед неизбежным. Не передо мной. Перед этой новой, чудовищной и прекрасной реальностью, которую мы создали. — Хорошо. Ты приняла. — Он сделал паузу. — Теперь… уйди, пожалуйста. Пока я не закончил. Потому что даже принятое… не должно становиться привычным зрелищем. Ради нас обоих.

Я кивнула. Не потому что он приказал. Потому что он был прав. Я сделала то, зачем пришла. Повернулась и пошла обратно к дрожащему, ещё не закрывшемуся порталу, чувствуя его взгляд на своей спине — тяжёлый, полный изумления, боли и какой-то новой, неизведанной формы уважения.

Я вышла в прохладную тишину нашей спальни. Воздух здесь, пропитанный запахом его кожи, дорогого мыла и моих духов, показался нереальным после той горячей, медной атмосферы зала. Я подняла руку и легонько, одним движением воли, смахнула дрожащий портал. Он схлопнулся с тихим хлопком, оставив после себя лишь лёгкое рябь в воздухе, которая быстро угасла.

Я стояла посреди комнаты, не двигаясь. Адреналин, который держал меня на плаву там, в аду, начал отступать, и на смену ему пришла тяжёлая, всепоглощающая ясность.

Я приняла его.

Мысль была не триумфальной. Она была… окончательной. Как приговор, который ты сам себе выносишь.

Да, это было нужно.

Не для него. Для меня. Чтобы снять последнюю пелену самообмана. Чтобы увидеть не идеализированного «мужа», с которым можно играть в утренние игры, а того, кто он есть на самом деле. Целиком.

Да, он демон. И да, он палач. Он пытает. Истязает.

Слова отдавались в тишине комнаты, жестокие и неоспоримые. Я не пыталась их смягчить. Признать — значило назвать вещи своими именами.

И от этого признания не становилось легче. Становилось… спокойнее. Странным, леденящим спокойствием человека, который увидел дно пропасти и понял, что уже на нём стоит. И что с этого дна некуда падать.

Я подошла к зеркалу. Отражение смотрело на меня широкими, слишком спокойными глазами. На лице не было ни ужаса, ни отвращения. Была лишь эта новая, тяжёлая решимость. Я видела его. Весь его ужас и всю его сложность. И я осталась.

Это не делало его действия хорошими. Не оправдывало их. Это просто делало их… его. Частью пакета. Частью того, за что, как оказалось, я была готова заплатить своей душой, своим покоем, своей «нормальностью».

Я повернулась от зеркала и медленно стала раздеваться. Снимала простое платье, будто снимала с себя последние иллюзии. Они упали на пол бесформенной тканью. Завтра на меня наденут золото и звёздную пыль. Завтра я буду сиять и ослеплять. Но под этим сиянием, под этой броней из закатного света, отныне будет жить это знание. Эта принятая правда.

Я легла в постель, на его сторону, чувствуя холод простыней. Он придёт позже. С запахом крови и боли, которую он, возможно, попытается смыть, прежде чем коснуться меня. И я… я приму и это. Потому что выбрала. Потому что, увидев самое худшее, я не разлюбила. Я утвердилась.

Я лежала в темноте, уставившись в дверь. Ожидание было густым, как смола. И вот она открылась.

Он ввалился внутрь. Не вошёл — именно ввалился. Без рубашки, весь в запёкшейся, тёмной крови, с головы до пояса. Брюки также были испачканы. Он пах медью, потом и чем-то горьким — выгоревшей магией и собственной яростью. Он даже не взглянул на меня, прошёл через спальню тяжёлыми шагами, направляясь прямо в ванную.

Дверь в ванную он не закрыл. Послышался резкий звук открывающихся кранов. Я встала с кровати и подошла к порогу.

Он стоял под душем, скинув брюки. Вода лилась по нему, смывая кровавые потоки. Его голова была опущена, руки упёрлись в стену. Напряжение в его плечах было таким, будто он держал небесный свод.

— Ты не должна была видеть этого, — прорычал он сквозь шум воды, не оборачиваясь. Голос был хриплым, выгоревшим.

— Но я видела, — ответила я ровно.

Он резко повернулся. Вода стекала по его лицу. Его глаза в полумраке сверкали — яростью, стыдом, вызовом.

— И что теперь? — голос сорвался. — Что ты видишь? То, от чего нужно бежать с криком.

Я сделала шаг внутрь, не обращая внимания на пар и брызги.

— Я вижу часть тебя, — сказала я. Чётко. Без дрожи. — Ту часть, которую ты ненавидишь показывать. Я видела. И я не убежала.

Он смотрел на меня, и буря в его глазах не утихала.

— Это должно тебя оттолкнуть. Должно, — прошипел он, словно пытаясь убедить не меня, а себя.

— Много чего «должно», — отозвалась я, и в моём голосе прозвучала та самая, новая, холодная уверенность. — Но я здесь. После всего. И это не потому что я ничего не чувствую. А потому что чувства… они стали сложнее. Запутаннее. И в этой путанице есть место даже для этого. — Я кивнула в его сторону, подразумевая всё — кровь, воду, его ярость и свою невозмутимость.

Он замер. Вода продолжала литься на него, но он, казалось, её не чувствовал. Он просто смотрел, пытаясь разгадать мой код, понять, где ложь, где жалость, где страх. Но находил только эту странную, непоколебимую твёрдость.

— Ты… — он начал и снова запнулся. — Ты не даёшь мне даже этого. Даже права быть для тебя монстром.

— Ты им и являешься, — сказала я просто. — Иногда. И это факт. Я его принимаю. Это не делает тебя менее… тем, кто ты есть..

— Чёрт, — выдохнул он, и это было почти стоном. — Ты сводишь меня с ума. Ты переворачиваешь всё с ног на голову.

Я не стала подходить ближе. Просто стояла на пороге, наблюдая, как с него смывается не только кровь, но и последние попытки сохранить какую-то иллюзорную дистанцию между нами.

— Может, и так, — согласилась я тихо. — Но ты больше не можешь прятать это от меня. Ни кровь, ни ярость, ни… что бы там ни было. Договорились?

Он не ответил сразу. Потом кивнул, не поднимая головы. Один раз, резко.

— Договорились.

Я прошла обратно из влажной, пропахшей кровью и мылом ванной в прохладную тишину спальни. Легла в постель, на свою сторону, уставившись в темноту потолка. Тело было тяжёлым, разум — кристально ясным и пустым одновременно.

Ну что ж. Я приняла. И это.

Мысль была безрадостной, как приговор. Но в ней не было сожаления. Была лишь окончательная ясность. Да, он был монстром. Да, его руки были в крови. Да, его работа была ужасающей. И да… я приняла это. Как часть его. Как часть того пакета, который теперь был моей жизнью.

И тут, в этой ясности, всплыло другое признание, более страшное, чем все предыдущие. Оно выплыло из самой глубины, оттуда, где уже не работали никакие защиты.

Полюбила.

Слово было тихим, почти стыдным в моей голове. Но оно было. Оно висело в тишине комнаты, большее и более реальное, чем любая кровавая картина. Я не хотела этого. Боялась этого. Но отрицать было уже невозможно. Этот клубок ужаса, страсти, страха, смущения, странной нежности и теперь вот этого леденящего принятия — всё это вместе и было им. И это было… любовью. Чудовищной, неудобной, опасной, но любовью.

Я зажмурилась, пытаясь прогнать эту мысль.

Но знать ему об этом не нужно…

Зачем? Зачем ему знать? Что это изменит? Он — демон. Его природа, его суть, его мир… они не про это. Он говорил о преданности, об одержимости, о собственничестве. Но не о любви. Не в том смысле, в котором это чувствовала я — со всей её сложностью, с готовностью принимать даже самое отталкивающее.

Если в ответ он не может дать того же.

И в этом была главная причина молчать. Любовь, оставленная без ответа, превращается в оружие против того, кто любит. В уязвимость. В рычаг, который он, сам того не желая (или желая), мог бы использовать, чтобы сломать меня окончательно. Моё признание не сделало бы его другим. Не заставило бы отказаться от своей сути. Оно лишь отдало бы ему последний кусочек власти над моей душой. А я и так уже отдала слишком много.

Лучше пусть думает, что это что-то иное. Сложная привязанность. Привычка. Даже стокгольмский синдром. Что угодно, только не это тихое, всепоглощающее, безнадёжное чувство, которое заставляло меня принимать его кровь и боль как часть его, а его — как часть себя.

Он вышел из ванной. Не в полотенце, а в простых тёмных штанах. От него пахло теперь только резким мылом и холодом. Но в его глазах всё ещё стояла тень от того зала, та самая, которую не смоешь.

Он остановился у кровати, не ложась, просто глядя на меня в полумраке.

— Эмма… — начал он, и его голос был тихим, почти хриплым. — Не надо больше туда ходить.

Это не был приказ. Это была просьба. Почти что мольба. Он просил не за себя — за меня. Чтобы оградить от того, что он считал самым грязным и отталкивающим в себе.

Я посмотрела на него прямо.

— Больше не пойду, — пообещала я. Потому что цель была достигнута. Видеть это ежедневно не было нужно ни ему, ни мне.

Он кивнул, но напряжение с его лица не спало. Он сел на край кровати, спиной ко мне, опустив голову в руки.

— Хорошо, — выдохнул он. Потом, после паузы, спросил, не оборачиваясь: — Напугалась?

Вопрос был странным. Он не спрашивал «ужаснулась ли», «возненавидела ли». Спросил именно «напугалась». Как будто страх был единственной естественной реакцией, которую он мог понять и принять.

Я позволила себе лёгкую, почти невесомую улыбку, хотя он её и не видел.

— Нет, — ответила я, и в моём голосе прозвучала лёгкая, почти дерзкая нота. — Я медсестра в человеческом мире, не забывай это. — Я сделала паузу, давая ему вспомнить тот факт из моей прошлой жизни, который, наверное, казался ему сейчас незначительным. — Я сшивала раны.

Мои слова повисли в тишине. Он медленно повернул голову и посмотрел на меня через плечо. На его лице было чистое, неподдельное изумление. Не потому что он забыл о моей профессии. А потому что он никогда не связывал эти два мира — мир человеческой боли и сострадания, где я была тем, кто зашивает, и мир демонической жестокости, где он был тем, кто наносит раны.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Потом его губы дрогнули в чём-то, что могло бы стать улыбкой, будь он менее измотан.

— Сшивала раны, — повторил он тихо, как будто осознавая что-то важное. — Значит… кровь для тебя не новость. Боль — тоже.

— Не новость, — подтвердила я. — Просто… контекст другой. И масштаб.

Он покачал головой, и в этом жесте была странная смесь уважения и той же самой, неотпускающей горечи.

— Всё равно. Не ходи. Потому что контекст… он имеет значение. И я не хочу, чтобы ты ассоциировала этот контекст со мной.

Слишком поздно

, — подумала я, но не сказала вслух. Вместо этого просто кивнула.

— Хорошо.

Он ещё секунду смотрел на меня, потом лёг на свою половину кровати, повернувшись ко мне спиной, но его рука потянулась и нашла мою под одеялом. Он не взял её в ладонь, просто прикоснулся пальцами к моей кисти, как бы проверяя, что я всё ещё здесь. И что я — та, кто «сшивала раны», а не та, кто от них бежит. Это прикосновение было красноречивее любых слов. Оно говорило о новом, хрупком понимании и о той грани, которую мы только что перешли, но договорились больше не пересекать. По крайней мере, не в этом направлении.

— И что это сам Самаэль смущен и обескуражен? - хихикнула я Он резко повернулся

— Эммануэль! — вырвалось у него, и мой редкий полный формальный глагол прозвучал в его устах как рык. Но не гневный. Скорее, потрясённый, как будто я только что совершила неслыханное святотатство.

Я не испугалась. Наоборот, чувство лёгкости и даже дерзости, которое породила моя хихикающая реплика, только усилилось. Я приподнялась на локте, глядя на него с преувеличенным любопытством.

— О-о, как серьёзно, — протянула я, щурясь. — Даже полным именем. Я что, задела за живое, великий Повелитель Отчаяния? Неужели правда смутила и обескуражила?

Он не ответил сразу. Он смотрел на меня, и на его лице шла настоящая борьба между привычной властной маской и тем искренним, почти что детским замешательством, которое я уловила. Он не привык, чтобы его выводили из равновесия не страхом или страстью, а такой простой, человеческой насмешкой.

— Ты… — начал он, и голос его был ниже обычного, но в нём не было угрозы. Была попытка вернуть контроль. — Ты позволяешь себе слишком много, жена.

— Позволяю? — переспросила я, наивно склонив голову набок. — А разве ты не говорил, что принял мою «дерзость» как часть игры? Или правила снова изменились?

Он замер. Его губы сжались, но в уголках дрогнули, пытаясь подавить то, что угрожало стать улыбкой. Он проигрывал этот раунд, и он это понимал.

— Правила не меняются, — пробормотал он, уже менее уверенно. — Но есть… субординация. И уважение.

— Уважение? — я притворилась задумчивой. — А разве уважение не включает в себя право… подшутить над супругом, когда он ведёт себя немного как смущённый юноша, а не как всесильный архидемон?

Он ахнул — коротко, резко, от этой наглости. И тогда это случилось. Он рассмеялся. Не тихо и не бархатно, а громко, срывшимся, почти что неуклюжим смехом, который, казалось, вырвался у него помимо воли. Он откинулся на спину, закрыв глаза рукой.

— Чёрт тебя побери, Эмма, — проговорил он сквозь смех, в котором было больше облегчения, чем веселья. — Ты невыносима.

Он опустил руку и посмотрел на меня, и в его глазах уже не было ни смущения, ни возмущения. Был тёплый, удивлённый и совершенно неподдельный восторг.

— Ладно, — сдался он. — Ты поймала меня. Я был… озадачен. Сбит с толку. Твоим спокойствием. Твоей… этой чёртовой аналогией со швами. — Он потянулся и легонько щёлкнул меня по носу. — Но имей в виду, если ты будешь использовать моё полное имя в таких целях слишком часто, я найду способ отомстить. И это будет что-то… очень, очень приятное для меня. И, возможно, даже для тебя, если ты будешь вести себя хорошо.

— Угрозы? — приподняла я бровь, но улыбка уже играла на моих губах.

— Обещания, — поправил он, и его взгляд стал томным, обещающим. — Теперь ложись спать. Завтра тебе предстоит затмить солнце, а мне… мне предстоит придумать, как достойно ответить на сегодняшний вызов моей жены-медсестры. Сладких снов, Эммануэль.

Он не дал мне насладиться своей маленькой победой и моментом лёгкости. Прежде чем я успела что-либо ответить на его «сладких снов», его рука обвила мою талию и резко, но без грубости, притянула меня к себе. Я вскрикнула от неожиданности и оказалась прижатой к его горячей, всё ещё слегка влажной от душа коже. Его запах — чистый, с оттенком мыла — заполнил мои лёгкие.

Я оказалась запертой в его объятиях, спиной к его груди, его подбородок упёрся мне в макушку. Он держал крепко, но не больно. Просто… твёрдо. Как будто я была чем-то, что он должен был удержать здесь, рядом, в этот конкретный момент.

Мы лежали молча несколько секунд. Я чувствовала, как бьётся его сердце у меня за спиной — ровно, мощно, но чуть быстрее, чем должно было быть в состоянии покоя.

Потом он выдохнул. Долгий, глубокий выдох прямо мне в волосы.

— Эмма, — прошептал он, и его голос был не бархатным, не насмешливым, не томным. Он был… сломленным. Полным какой-то невероятной, бессильной нежности. — У меня просто нет слов.

Его рука на моём животе сжалась чуть сильнее, не причиняя боли, а утверждая присутствие.

— Ты… ты разбиваешь меня на куски, — продолжил он, уже почти шёпотом, как будто признавался в чём-то постыдном. — И собираешь обратно как-то иначе. И я… я даже не знаю, кто я теперь. Рядом с тобой.

Он замолчал, и тишина снова стала густой, но теперь она была наполнена не напряжением, а этой новой, хрупкой, почти болезненной близостью. Он, великий архидемон, не находил слов. А я, его пленница-жена, лежала в его объятиях и чувствовала, как что-то огромное и тёплое распирает мне грудь изнутри.

Я не стала говорить. Не стала утешать или спрашивать. Просто положила свою руку поверх его на своём животе и слегка прижалась к нему, давая понять, что слышу. Что принимаю и это — его немоту, его растерянность, эту новую, уязвимую версию его, которую он никому больше никогда не покажет.

Глава 20. Утро и начало бала

Утро пришло мягко, пробиваясь сквозь тяжёлые шторы. Я проснулась не от света, а от ощущения. Я была раскинута на нём, как котёнок на тёплом камне. Моя нога перекинулась через его, захватив в плен, рука лежала плашмя на его груди, под ладонью чувствовался ровный, глубокий ритм его сердца. Я принюхалась, уткнувшись лицом ему в шею, — пахло кожей, сном и им. Только им.

Сознание плавало где-то на границе, отказываясь возвращаться в реальность, где были платья, балы и вчерашняя кровь.

Его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, с утренней хрипотцой, но уже собранный.

— Эмма. Пора вставать. Сборы на бал.

«Бал». Слово прозвучало как что-то из другого измерения. Я промычала что-то нечленораздельное и прижалась к нему сильнее, пытаясь втянуть обратно его тепло и это состояние полного, животного покоя.

— Да-да… — пробормотала я сквозь сон, даже не открывая глаз.

И, словно этого было достаточно, чтобы отмахнуться от всей предстоящей суеты, я причмокнула губами, устроилась поудобнее, и сознание снова поплыло вниз, в тёплые, тёмные воды сна. Прямо поверх него. В последний миг я почувствовала, как его грудная клетка под моей ладонью слегка вздрогнула от беззвучного смеха, а его рука, лежавшая на моей спине, потянулась и нежно потрепала меня по волосам.

Его голос, уже без тени сна, приобрёл знакомую, бархатисто-опасную интонацию прямо у моего уха.

— Ну, значит, я просто обязан тебя взбодрить, жена.

Я лишь недовольно хмыкнула, ещё больше уткнувшись носом в его ключицу.

— Угу, — пробормотала я сквозь почти что сон. — Попробуй. Мне так удобно, я буду спать.

Ответом стало движение его руки. Та, что лежала у меня на спине, осталась на месте, прижимая. А другая, которая покоилась на моём боку, начала медленное, неотвратимое путешествие вниз. Она скользнула по моему бедру, а затем, без предупреждения и без малейшего колебания, забралась между ног.

Я замерла, сон мгновенно испарился. Его пальцы были тёплыми и уверенными.

— О, неееет, — прошептал он, и в его голосе не было печали, а только тёмное, удовлетворённое предвкушение. — Поспать тебе больше не удастся.

И его пальцы пришли в движение. Нежно, но настойчиво. С точным знанием каждой чувствительной точки, которое он приобрёл за эти дни. Это был не штурм, а медленное, методичное пробуждение, направленное на то, чтобы вытащить меня из сна.

Я вскрикнула — тихо, сдавленно — и выгнулась, пытаясь отстраниться. Его рука на спине не давала отдалиться, приковывая к нему.

— Самаэль… — прошептала я, и мой голос дрогнул, но не от протеста. От нахлынувшей волны ощущений.

— М-м? — он притворно-невинно промычал, его губы коснулись моего уха, а пальцы продолжали свою работу, уже находя нужный ритм, нужное давление. — Что-то не так, соня?

Слова терялись. Мысли смешивались. Оставались только его прикосновения, его дыхание на коже и это стремительное, неудержимое пробуждение всего моего тела, которое отвечало ему с постыдной, безоговорочной готовностью. Сон был забыт. Бал был забыт. Существовало только это утро, его руки и та волна, что нарастала где-то глубоко внутри, угрожая смыть все остатки сопротивления.

Он чувствовал это. Его собственное дыхание стало чаще.

— Вот так-то лучше, — прошептал он, его голос стал густым, как мёд. — Проснись, Эмма. Проснись для меня. Прямо сейчас.

Стон, низкий и срывающийся, вырвался из моих губ прежде, чем я успела его сдержать. Волна накрыла с головой, короткая, яркая, выбивающая из колеи. Я обвисла на нём, вся дрожа, чувствуя, как пальцы его, мокрые от меня, медленно выскользнули.

— Мм… — он издал довольный звук, прижимая меня к себе. — Теперь ты готова. Для меня.

Его движения после этого были быстрыми и властными.

— Эмма...

Он не стал ждать ответа. Скинул с себя свои собственные боксёры одним рывком. А затем, прежде чем я успела понять его намерение, его руки схватили меня за бёдра, приподняли и резко, без всяких прелюдий, посадили на себя сверху.

Я ахнула — резко, от шока, а не от боли. Его член, твёрдый и требовательный, вошёл в меня глубоко, заполняя до предела одним движением. Я уселась на него своим входом, и это ощущение полного, внезапного проникновения выбило из меня последний остаток сна и все связные мысли.

Я сидела на нём, оперевшись ладонями о его грудь, широко раскрыв глаза. Он лежал подо мной, его золотые глаза пылали торжествующим огнём и неутолимой жаждой. Его руки лежали на моих бёдрах. Он давал мне момент, чтобы осознать.

— Вот, — прошептал он, его голос был хриплым от напряжения. — Так-то лучше. Прямой доступ. Без лишних препятствий. Теперь… — его пальцы впились в мою плоть, — …либо ты двигаешься сама, принимая свой «бодрый» день. Либо я сделаю это за тебя. Но, предупреждаю, второе будет быстрее и… интенсивнее.

Он не улыбался. Его лицо было серьёзным, почти суровым. Это был не просто утренний секс. Это было утверждение. Утверждение его права. Утверждение новой нормы. И вызов мне — принять эту норму и действовать в её рамках. Я сидела на нём, чувствуя его пульсацию внутри себя, и понимала, что сон и любая иллюзия приватности в этой постели закончились. Навсегда.

Я улыбнулась. Не смущённо, не растерянно. Хитро. Чувствуя, как по мне пробегает новая, опасная волна возбуждения — не только от физической близости, а от этой игры, от его вызова, от всей этой чудовищной, неоспоримой реальности, в которой я оказалась сверху.

Я медленно, намеренно, положила ладони ему на грудь, чувствуя под пальцами тёплую, твёрдую кожу и бешеный стук его сердца. Затем я наклонилась чуть ближе, чтобы наши губы почти соприкасались.

— Да, — выдохнула я, и в моём голосе прозвучала та самая, новая твёрдость, смешанная с вызовом. — Мой муж.

Я не стала ждать его реакции. Я начала двигаться. Не резко, а медленно, волнообразно, ощущая каждой клеткой, как он скользит внутри меня. Я смотрела ему прямо в глаза, и в моих собственных, наверное, горел тот же огонь — принятия, владения и этой странной, совместной ярости против всего мира, который пытался нас разделить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он замер на мгновение, его глаза расширились от удивления, а затем вспыхнули таким диким, одобрительным восторгом, что у меня перехватило дыхание. Его руки на моих бёдрах сжались, помогая, направляя, но уже не контролируя полностью.

— Вот так, — прошептал он хрипло, его губы коснулись моих в жадном, влажном поцелуе, который был больше сражением, чем лаской. — Вот так, жена. Покажи мне, что значит «мой».

И я показала. Каждым движением, каждым стоном, каждой вспышкой удовольствия, которая зажигалась в глубине. Я показала ему, что приняла не только его тёмную сторону, но и эту — властную, требовательную, животную. И что в этом принятии я не стала пассивной жертвой. Я стала соучастницей. Его соучастницей.

Утро, бал, весь мир — всё это исчезло. Остались только мы — архидемон и его жена, сошедшие с ума от этой новой, невозможной и неразрывной связи, скреплённой кровью, страстью и этим простым, всеобъемлющим словом «мой», которое теперь означало гораздо больше, чем просто обладание. Оно означало взаимное, пусть и чудовищное, признание.

Я кончила, выгибаясь на нём дугой, с тихим, сдавленным криком, который больше походил на стон освобождения. Внутри всё сжалось вокруг него в серии судорожных, сладких спазмов. .

Но он не дал мне опомниться, не дал отдохнуть. Его руки, всё ещё лежавшие на моих бёдрах, впились в ткань моей майки.

— Эмма, — прорычал он, и в его голосе была дикая, ненасытная жажда. — Хочу видеть всё.

И одним резким, властным движением он стянул майку через мою голову, швырнув её куда-то в темноту комнаты. Холодный воздух ударил по обнажённой коже, но тут же был вытеснен жаром его взгляда, скользящего по моей груди, животу, моему лицу, искажённому наслаждением.

Потом он начал двигаться. Не давая мне слезть, не меняя позы. Он просто начал толкаться в меня снизу, мощными, глубокими, неумолимыми толчками, которые заставляли моё расслабленное после оргазма тело снова вздрагивать и отвечать.

Волна за волной нового, уже почти болезненного от интенсивности удовольствия накрывала меня. Мои руки, которые я упёрла ему в грудь, больше не держали. Они соскользнули, и я подалась вперед, едва не упав на него. Но его руки перехватила мою спину, прижимая ещё ближе.

И так я оказалась в новом положении: почти лёжа на нём, моя грудь — тяжёлая, чувствительная оказалась прямо у его лица. Он не стал целовать её. Он просто смотрел несколько секунд, его дыхание было горячим на коже, а потом… он притянул меня ещё ближе и взял один сосок в рот.

Я вскрикнула от нового, острого ощущения — смеси боли, нежности и пронзительного возбуждения. Его язык и губы работали безжалостно, вытягивая из меня новые, хриплые звуки, в то время как его бёдра продолжали свой размеренный, сокрушительный ритм снизу.

Он отпускал одну грудь, переходил к другой, а его руки скользили по моей спине, ягодицам, прижимая, направляя, полностью контролируя мои беспомощные движения. Я была разбита, открыта, полностью в его власти, и это знание, смешанное с физическим наслаждением, сводило с ума.

— Вот… так… — прорычал он, отпустив мой сосок и глядя мне в глаза снизу вверх. Его собственное лицо было искажено наслаждением и этой всепоглощающей потребностью. — Я вижу всё. Каждую дрожь. Каждый стон. И это… моё.

Его рука, скользившая по моей спине и ягодицам, внезапно изменила траекторию. Большая, тёплая ладонь легла на мою попу, сжала её, а затем — уверенно, властно — раздвинула половинки. Палец прошёл по самой чувствительной, скрытой складке, нащупал отверстие, и… надавил.

Я ахнула — резко, почти крикнула. Это было не проникновение, а намёк, обещание, проверка границ в самом буквальном смысле. Новое, непривычное, шокирующее ощущение смешалось с уже бушующим внутри вихрем. Он не вошёл, просто надавил, утверждая своё право на доступ. На

весь

доступ.

— Ты видишь? — прошипел он, его губы были в сантиметре от моих, а глаза пылали адским, одержимым огнём. Его палец продолжал давить, растягивая, напоминая о своей присутствии, пока его член продолжал двигаться внутри меня спереди. — Всё. Абсолютно всё. Ты — открытая книга. Для меня. И я прочитаю каждую страницу. Каждую строку. Даже те, что написаны между… строк.

Он убрал палец, но ощущение осталось — жгучее, смущающее, возбуждающее. Его руки снова схватили меня за бёдра, и он начал двигаться быстрее, яростнее, будто этот последний жест окончательно сорвал с него все цепи. Я уже не могла отвечать, только принимать, захлёбываясь в этом двойном, тройном натиске — физическом, психологическом, эмоциональном.

Он довёл нас обоих до края с той же безжалостной эффективностью, с какой пытал должников. И когда я снова закричала, на этот раз в полный голос, теряя последние остатки себя в этом вихре, он издал низкий, победный рёв и, вонзившись в самую глубь, излился в меня, запечатывая своё обладание на самом глубоком, биологическом уровне.

Я рухнула на него, разбитая, вся в поту, дрожащая, с губами, прижатыми к его шее, и с головой, гудевшей от одной-единственной, кристально ясной мысли: границ больше не осталось. Никаких. Он взял всё. И я… я отдала. Добровольно. Со всем, что из этого следовало.

— Эмма ты изменилась

Это не было вопросом. Это был факт. Констатация. И в ней не было ни упрёка, ни сожаления. Было… наблюдение. Взгляд со стороны того, кто знал меня с самого начала — испуганной, яростной, отчаявшейся пленницы.

Я не знала, что ответить. Да, я изменилась. Сломалось что-то внутри и собралось по-другому. Стало твёрже. Спокойнее. Страшнее. Я приняла его кровь, его тьму, его абсолютную власть и даже начала играть с ней на своих условиях. Я перестала бояться так, как боялась раньше. И начала чувствовать то, чего боялась больше всего.

Я лежала на нём, слушая, как его сердце бьётся под моей щекой, и ждала продолжения. Осуждения? Насмешки? Предупреждения?

Но его следующая фраза сбила с толку ещё больше.

— И мне это нравится.

Просто. Без уловок. Без двойного дна. Он сказал это так, как мог бы сказать о новом вине или об удачной стратегии.

Я приподнялась, чтобы посмотреть ему в лицо. Его золотые глаза были прикрыты, но я видела, как дрожат ресницы. Его лицо было расслабленным, но не сонным. Удовлетворённым. И… задумчивым.

— Тебе… нравится? — переспросила я осторожно, сама не веря своим ушам.

Он открыл глаза. В них не было привычного огня. Была странная, тёплая серьёзность.

— Да. Ты больше не та, кого я привёл сюда дрожащей от страха. Ты… стала. Чем-то. Кем-то. Той, кто может стоять и смотреть. Кто может принимать. Кто может смеяться мне в лицо и садиться на меня сверху с вызовом в глазах. — Он провёл рукой по моей спине, и это прикосновение было почти нежным. — Ты обрела форму. Свою собственную. Внутри моих стен. Вопреки им. И… это впечатляет. Это… ценно.

Он замолчал, подбирая слова, что для него было редкостью.

— Раньше ты была вызовом. Интересной дичью. Теперь… теперь ты — фактор. Постоянная величина в моём уравнении. И я обнаруживаю, что мне нравится эта новая переменная. Её вес. Её… присутствие.

Я снова опустила голову ему на грудь, чувствуя, как что-то огромное и тёплое разливается внутри, смешиваясь с остатками страсти и этой новой, леденящей ясностью. Он принял мои изменения. Он оценил их. Не как слабость, а как силу.

— Ну, а теперь нужно собираться, — заявил он, и в его голосе уже не было той уязвимой серьёзности. Была привычная, слегка насмешливая практичность. — Иначе мы пропустим бал. А выход в свет, как ни крути, нужен. Да и ты же платье заказала. Хочу оценить.

Он произнёс это так, будто речь шла о проверке нового оружия или осмотре боевого коня. Но в последних словах — «хочу оценить» — прозвучала опасная искра личного интереса, которая сейчас означала гораздо больше, чем простая любознательность. Он хотел видеть не просто платье. Он хотел видеть

меня

в этом платье. Ту, которая «изменилась» и стала «фактором».

Он легко вывернулся из-под меня и встал с кровати, его движения вновь обрели ту кошачью, безраздельно властную грацию. Он потянулся, обнажая сильные мышцы спины, и бросил через плечо взгляд, полный обещания и вызова.

— Так что, жена, приведи себя в божеский вид. — Он подмигнул. — Ну, или в демонический. Смотря какой образ ты решила воплотить сегодня. Но имей в виду: каким бы он ни был, я буду смотреть. Очень внимательно.

С этими словами он направился к душу. Я слышала, как включилась вода.. Я лежала, осознавая, что все теперь изменится..уже изменилось..Было ли страшно? Да..Волнительно? Еще как...

Он вышел из душа и направился к своей гардеробной, бросив на меня многозначительный взгляд.

Бал. Публика. Его оценивающий взгляд. Это был новый вызов. И, как ни странно, я была готова его принять. Потому что теперь у меня было своё оружие — это новое «я», которое он сам признал и которое сейчас облачится в золото и звёздную пыль, чтобы предстать перед ним и всем миром.

Я накинула первую попавшуюся майку и быстрыми шагами прошла в ванную. Вода в душе должна была стать не просто гигиенической процедурой. Она была ритуалом очищения и перехода. Нужно было смыть всё: липкие следы его спермы на внутренней стороне бёдер, солёный пот, смешавшийся с его потом, и эту глубокую, сладкую усталость в мышцах, которая напоминала о только что пережитом штурме.

Я включила воду погорячее, почти обжигающую, и шагнула под струи. Они смывали физические следы, но не могли смыть ощущения — память о его руках, его губах, его словах. «Ты изменилась. И мне это нравится». Эти слова висели в пару, как заклинание.

Я намыливалась, стараясь думать о предстоящем дне. О золотом платье. О бале. О том, как нужно будет держаться, как дышать в корсете, как смотреть на всех этих демонов и незнакомых существ. Но мысли снова и снова возвращались к нему. К тому, как он будет смотреть на меня в этом платье. «Хочу оценить».

Я вытерлась жёстким полотенцем, уже чувствуя, как под кожей начинает копиться новое, нервное напряжение — уже не от страха, а от этого странного, почти что спортивного азарта. Я вышла из ванной, завернувшись в халат, и замерла на пороге спальни.

Он уже был одет — в чёрный, безупречно сидящий фрак, который делал его одновременно изысканным и ещё более опасным. Он стоял у окна, что-то просматривая на планшете, но поднял глаза, когда я вошла. Его взгляд, оценивающий и медленный, скользнул по мне с ног до головы, будто уже примеряя на меня тот самый, ещё не надетый наряд.

— Будешь готова через час? — спросил он деловито, но в его глазах играл тот самый, знакомый огонёк предвкушения.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В этот час мне предстояло превратиться из той, кем я была в этой спальне — разбитой, принятой, изменившейся, — в ту, кем я должна была быть на балу: символом, трофеем, загадкой, завёрнутой в закатное золото. И я знала, что самый важный зритель уже ждал этого превращения. Самаэль кивнул в ответ на моё молчаливое согласие и, отложив планшет, вышел из спальни, оставив меня наедине с предстоящим преображением. Тишина, наступившая после его ухода, была густой, но не пугающей. Она была наполнена сосредоточенностью.

Едва я успела накинуть нижнее белье и начать судорожно соображать, как уложить волосы, в дверь тихо постучали. Вошли две безмолвные, андрогинные слуги в простых тёмных одеждах. Они несли между собой нечто, завёрнутое в струящуюся, серебристую ткань-покров, которая мерцала даже в тусклом свете комнаты. Они двигались бесшумно, с почтительным, но отстранённым видом, положили свёрток на широкую софу у стены и так же молча удалились, скользнув назад, как тени.

Я подошла к дивану. Под покровом угадывались знакомые, опасные очертания. Я взяла край ткани и стянула её.

Платье лежало передо мной во всей своей немой, ослепительной мощи. В комнатном свете оно не просто сияло — оно горело изнутри тем самым глубоким, бархатным золотом заката. Звёздная пыль в ткани искрилась при малейшем движении воздуха. Корсет, с его жёсткими, но изящными линиями и прозрачными вставками, выглядел одновременно броней и соблазном. А тяжёлый, струящийся подол, переходящий в дымчатую полупрозрачность и прорезанный дерзким разрезом, казался воплощением обещания и угрозы.

Это было не просто одеяние. Это был костюм для роли, которую мне предстояло сыграть сегодня вечером. И сейчас, в тишине своей комнаты, мне предстояло его надеть.

Процесс оказался почти ритуалом. Шнуровка корсета была сложной, но магические застёжки, вшитые мастером Древелем, поддавались лёгкому нажатию воли, помогая стянуть его до нужной степени — не удушающей, но формирующей тот самый, безупречный, властный силуэт. Тяжёлая ткань юбки легла на бедра с почти осязаемым весом. Я надела туфли, которые оказались рядом, в изящной коробке — тонкие, с высоким, почти невесомым каблуком, казалось, действительно сотканным из тени и света.

Наконец, я подошла к зеркалу.

Отражение заставило меня задержать дыхание. Это была не я. Или была я, но такая, какой меня ещё никогда не видел мир. И он. Силуэт был безупречен и агрессивен в своей женственности. Золото платья делало кожу фарфоровой, а глаза — огромными и тёмными. Прозрачные вставки на рёбрах дразнили намёком на хрупкость под бронёй из роскоши. А разрез при малейшем движении открывал длинную линию ноги.

Я стояла и смотрела на ту, кто должна была спуститься вниз. На «фактор». На «изменившуюся». На ту, чьё платье должно было затмить солнце.

Из глубины зеркала на меня смотрело не испуганное существо, каким я была когда-то. Смотрела женщина, принявшая свою судьбу и готовая сыграть в ней главную роль. И в её глазах, среди трепета и страха, горела твёрдая искра решимости. Сегодня вечером она будет сиять. Для него. И для себя. Вопреки всему.

Я распустила свои кудрявые волосы. Они упали на плечи мягкими волнами, оттеняя бледность кожи и яркость золота платья. Последний штрих. Я уже собиралась сделать шаг к двери, когда мой взгляд упал на небольшую, изящную коробочку из тёмного дерева, стоявшую рядом с пустой коробкой от туфлей. На крышке лежал кусочек бумаги с двумя словами, написанными твёрдым, знакомым почерком:

От мужа.

Сердце ёкнуло. Я подняла коробочку. Она была лёгкой, но в этой лёгкости чувствовалась весомая ценность. Я открыла защёлку.

Внутри, на чёрном бархате, лежало колье. Не громоздкое, не вычурное. Изысканное. Тонкая золотая цепочка, и на ней — подвеска в виде стилизованного солнца или, может, вспыхнувшей звезды. Центр его был выполнен из крупного, отполированного камня тёплого, медового оттенка, который переливался и играл на свету, словно в нём был заключён собственный огонь.

Как его глаза.

Мысль пришла мгновенно и безошибочно. Этот оттенок золота, эта глубина и это тепло… это был цвет его радужки в те редкие моменты, когда в ней горел не лед, а что-то иное.

Я улыбнулась про себя, чувствуя, как по щеке бежит предательски тёплая слеза. Он не просто «оценивал». Он участвовал. Он завершал образ. Ставил свою личную печать.

Ну что ж. Муж, ты попал в точку.

Я аккуратно взяла колье. Застёжка была хитроумной, но я справилась, почувствовав, как холодный металл и тёплый камень ложатся на кожу у основания шеи. Оно было идеальным дополнением — не перегружало, а подчёркивало. Его камень мерцал в такт с искорками в ткани платья, словно перекликаясь с ними. Я нанесла вечерний макияж, подчеркнув глаза и оставив легкий блеск на губах.

Теперь я была готова полностью.

Я сделала глубокий вдох, расправила плечи под корсетом и вышла из спальни. Мои шаги по длинному, пустому коридору отдавались глухим эхом. Я подошла к началу большой, широкой парадной лестницы, которая веером спускалась в гостиную.

Остановилась на самой верхней площадке. Отсюда открывался вид вниз. В гостиной, у камина, стоял он. Самаэль. Спиной ко мне, в своём безупречном чёрном фраке. Он смотрел на огонь, но его поза была напряжённой, ожидающей. Он ждал. Меня.

Я положила руку на холодную мраморную балюстраду и начала спускаться. Тяжёлая ткань платья мягко шуршала с каждым шагом, разрез позволял ноге двигаться свободно. Я шла медленно, чувствуя, как каждый шаг приближает меня не просто к нему, а к новой версии себя, облачённой в закатное золото и отмеченной его личным знаком.

Я ещё не была в его поле зрения, но он, кажется, почувствовал моё присутствие. Или услышал шорох ткани. Он обернулся полностью как раз в тот момент, когда моя нога в изящной туфле коснулась последней мраморной ступени и перенесла вес на пол холла.

И замер.

Весь мир в его глазах, казалось, сузился до одной точки — до меня. Тот огонь, что всегда тлел в его золотых зрачках, вспыхнул так ярко, что на мгновение мне показалось, будто в комнате стало светлее. Это был не просто интерес, не просто удовольствие от красивого зрелища. Это было чистое, неподдельное, почти шокирующее

восхищение

.

Его взгляд не бежал по мне оценивающе, как раньше. Он, казалось, впивался сразу во всё и не мог оторваться. Он видел не просто платье, хотя его глаза скользнули по линии корсета, по переливам ткани, по опасному разрезу. Он видел

меня

в этом платье. Видел то изменение, о котором говорил утром, воплощённое в плоти и золоте.

Его обычно насмешливые, собранные губы слегка приоткрылись. Он сделал едва заметный шаг вперёд, будто его потянуло магнитом. В его позе не осталось и следа привычной расслабленной власти. Было напряжение — не агрессивное, а то, что бывает у человека, увидевшего нечто настолько совершенное, что это почти больно.

Он молчал. Для него, мастера слов и насмешек, это было красноречивее любой похвалы. Его глаза, широко раскрытые, отражали пламя камина и моё отражение в золоте. В них читался целый каскад эмоций: изумление, признание, жадное любопытство и что-то ещё, глубокое и тёплое, что заставляло моё сердце биться чаще, — что-то очень похожее на… гордость. Но не за себя, как обладателя трофея. А за меня. За ту, кем я стала.

Наконец, он сглотнул, и его горло сработало.

— Чёрт… — вырвалось у него, тихий, хриплый выдох, больше похожий на стон. Это было не ругательство, а самое искреннее восклицание, на которое он сейчас был способен.

Он сделал ещё один шаг, закрывая расстояние между нами, его взгляд приковался к колье на моей шее, к тому самому камню цвета его глаз. На его губах появилась медленная, чудесная улыбка — не хитрая, не торжествующая. А та самая, редкая, почти что уязвимая, полная безоговорочного признания.

— Эмма, — произнёс он, и мой голос был низким, густым от сдержанного чувства. — Ты… ты его надела. И ты… — он обвёл меня взглядом снова, и в этот раз в его глазах вспыхнул уже знакомый, но на этот раз лишённый всякой игры, дикий восторг, — …ты абсолютна.

Его восхищение, чистое и оглушающее, длилось лишь несколько секунд. Потом его взгляд, всё ещё пылающий, стал более пристальным, более аналитическим. Он скользнул ниже, к тому месту, где жёсткий корсет уступал место прозрачным, загадочным вставкам из кристаллического газа. Они лишь намекали на рёбра, на дыхание, на уязвимость под бронёй из золота.

— А эти прозрачные вставки… — прошептал он, его голос приобрёл знакомую, бархатисто-опасную густоту. Он сделал шаг ближе, и его палец, не касаясь, проследовал по воздуху вдоль одной из прозрачных линий. — Ты провоцируешь. Каждым вдохом. — Его взгляд упал ниже, на глубокий, дерзкий разрез, открывавший ногу при малейшем движении. — И этот вырез… дьявол, Эмма. Мы не пойдем на бал...

Он произнёс это не как угрозу, а как констатацию непреложного, досадного факта. Как будто его собственная, только что признанная гордость и восхищение уже вступили в конфликт с более примитивным, животным желанием.

Моя грудь, утянутая корсетом, была приподнята и сформирована им так, что верхняя часть, чуть более полная, словно бы вываливалась из его строгих границ, образуя соблазнительную, бледную линию декольте. Его взгляд прилип к этому месту.

— Эмма… — снова произнёс он, и на этот раз его рука не колебалась в воздухе. Он поднял её и провёл тыльной стороной указательного пальца по той самой открытой, чувствительной коже над лифом корсета. Касание было лёгким, почти невесомым, но от него по всему телу пробежали мурашки, и я невольно задержала дыхание.

Его палец скользнул по коже, почувствовал её тепло, пульсацию крови под поверхностью. Он смотрел на свою руку, делающую это, а потом поднял глаза на моё лицо, и в них бушевала настоящая буря — между необходимостью сохранить лицо, доставить меня на бал как свой самый ценный актив, и всепоглощающим желанием сорвать с меня всё это золото здесь и сейчас.

— Мастер Древель — гений, — прошипел он, его палец замер у самого края ткани. — И чудовище. Потому что он создал нечто, что сводит с ума. И я не знаю, хвалить мне его сейчас… или сжечь его мастерскую дотла за то, что другие тоже это увидят.

Его рука упала, сжалась в кулак у его бедра. Он сделал шаг назад, отрываясь от меня с видимым усилием, будто отрывая прилипшую кожу.

— Нет. Мы идем. — Он сказал это скорее себе, чем мне. — Ты должна сиять. Для всех. А потом… — он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнуло обещание, столь же ослепительное и опасное, как моё платье, — …потом это сияние будет только моим. И я изучу каждую деталь этого творения… очень, очень внимательно. Без свидетелей. А теперь… — он резко развернулся, предлагая мне руку, его профиль был напряжённым и торжественным. — Ваша рука, леди Эмма. Наш выход ждёт.

Он открыл портал — не привычным широким жестом, а быстрым, точным движением, будто хотел поскорее пройти через эту дверь, пока он еще не передумал. Свинцово-серая поверхность пространства вздулась и разорвалась, открывая вид на ослепительный свет, музыку и гул сотен голосов.

Мы вышли.

Это был не просто зал. Это было пространство, сотканное из тщеславия, власти и древней магии. Своды уходили ввысь, теряясь в искусственном звёздном небе. Колонны из чёрного обсидиана и белого мрамора чередовались, а между ними толпились гости. Демоны всех мастей и рангов: высокие, изящные, с кожей всех оттенков драгоценных камней и металлов; массивные, клыкастые, от которых пахло серой и кровью; существа в полупрозрачных, меняющих форму оболочках; дворяне низших миров в вычурных, но мрачных одеяниях.

И как только мы с Самаэлем вышли из мерцающего портала на небольшое возвышение у входа, гул стих. Не сразу, а волной, расходящейся от эпицентра — от нас. Сотни пар глаз — горящих, многогранных, пустых, хищных — устремились на нас.

Сначала на него. На Архидемона, Повелителя Отчаяния, в его безупречном чёрном фраке, с холодным, непроницаемым выражением на прекрасном лице. В его позе читалась абсолютная, не требующая подтверждения власть.

А затем взгляды, словно притянутые неодолимой силой, скользнули на меня.

Тишина стала абсолютной на пару ударов сердца. Я чувствовала тяжесть этих взглядов на своей коже, будто они пытались нащупать швы на моём платье, проникнуть сквозь прозрачные вставки, измерить глубину разреза. Я видела в них изумление, зависть, холодный расчёт, откровенный голод и… страх. Страх перед тем, что я олицетворяла — союз, силу, перемены.

Самаэль слегка надавил на мою руку, лежавшую на его согнутой, и мы сделали первый шаг вниз по невысокой лестнице, ведущей в самую гущу толпы. Звук наших шагов — его уверенный, мой более лёгкий, отдававшийся звонким стуком каблуков по мрамору — был единственным звуком в зале.

Потом шепот. Сначала тихий, как шелест сухих листьев, а затем нарастающий, превращающийся в гул, но уже другого качества — полный обсуждений, предположений, пересудов.

А нас…

нас ждали

. Не просто как гостей. Как главное событие вечера. Как живое подтверждение пророчества и новой расстановки сил. И я шла рядом с ним, под этим градом взглядов, в своём золоте заката и с камнем цвета его глаз на шее, чувствуя не панику, а странное, леденящее спокойствие. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Они видят только то, что мы им показываем. А настоящее — та сложная, чудовищная связь, что держала наши руки вместе, — было скрыто от них. И в этом была наша сила.

Шепот и взгляды сопровождали наше медленное шествие через зал, но первый островок чего-то отдалённо напоминающего нормальность появился, когда к нам пробилась пара знакомых лиц.

Молах, брат Самаэля, был воплощением иной, более грубой демонической эстетики. Высокий, широкоплечий, в тёмно-бордовом камзоле, который скорее подчёркивал его мощь, чем скрывал её. Его рога были массивнее, взгляд — прямее и проще. Рядом с ним порхала, словно изумрудная бабочка, Лилия в платье цвета молодой листвы, её лицо сияло неподдельным восторгом и гордостью.

— Брат! — Молах кивнул Самаэлю, его низкий голос легко перерезал приглушённый гул. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по мне, и в нём промелькнуло нечто вроде уважительного изумления. — Леди Эмма. Выглядите… впечатляюще.

Лилия же не могла сдержаться. Она схватила меня за свободную руку.

— Я же говорила! Я же говорила! — зашептала она, её глаза блестели. — Ты ослепительна! Абсолютно! И колье! — Она указала взглядом на подвеску. — Идеально! Просто… о, все смотрят! Это же чудесно!

Молах хмыкнул, но в его грубоватом лице читалось одобрение.

— Да, смотрят, — подтвердил он, окидывая зал быстрым, стратегическим взглядом. — Половина — с желанием заполучить, другая половина — с желанием уничтожить. Стандартная реакция на нечто ценное и новое. — Он посмотрел на Самаэля. — Тебе стоит быть начеку. Особенно после вчерашних… инцидентов на границе.

Самаэль лишь слегка наклонил голову, его лицо оставалось непроницаемой маской, но я почувствовала, как его рука, лежавшая теперь на моей спине чуть выше талии, слегка напряглась.

— Я в курсе, — произнёс он ровно. — Но сегодняшний вечер — не для политики. По крайней мере, открытой.

— О, да брось! — фыркнула Лилия, отпуская мою руку и поворачиваясь к брату. — Сегодня вечер для того, чтобы все обзавидовались! Чтобы все эти старые, скучные рожи треснули от зависти, глядя на нашу Эмму! — Она подмигнула мне. — Ну, пошли, дорогая, нужно же тебя представить кое-кому… не всем, конечно, но самым важным сплетницам! Через полчаса вся империя будет знать каждую складку на твоём платье!

Она уже тянула меня за собой, но Самаэль не убирал руки.

— Лилия, — сказал он мягко, но так, что она тут же замерла. — Пять минут. Не больше. И в поле моего зрения.

— Да-да, конечно! — она закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. — Пять минут на самую сочную часть общества! Пошли, Эмма!

И я позволила ей увести меня на несколько шагов в сторону, в ближайшее скопление демонической знати, чувствуя, как тяжёлый, оценивающий взгляд Самаэля неотступно следует за мной. Молах остался с ним, что-то тихо говоря, но его глаза тоже были прикованы к нашей маленькой группе. Мы были выставлены напоказ, но в этой выставке была своя, тщательно выверенная стратегия. И первым ходом был захват внимания всего зала. Что, судя по тишине, которая вновь наступила, когда Лилия с громким щебетом представляла меня какой-то графине с крыльями цвета воронова крыла, удалось на все сто.

Глава 21. Бал 1000 ночей..

Лилия вела меня с беззастенчивым энтузиазмом, словно выставляла напоказ самую редкую драгоценность своей коллекции. Первой на нашем пути оказалась группа из трёх демонесс невероятной, почти пугающей элегантности.

— Дорогая Эмма, позволь представить, — прощебетала Лилия, её голос звенел, как колокольчик, привлекая ещё больше внимания. — Леди Серафина, супруга князя Азазеля, Хранителя Искушения.

Леди Серафина была высока и невероятно худа, её фигура напоминала вырезанную из тёмного янтаря статуэтку. Её платье было из чёрного, поглощающего свет бархата, а на длинной, лебединой шее сверкало ожерелье из сотен крошечных, мерцающих красным глазков-самоцветов — по легенде, это были застывшие взгляды её неверных возлюбленных. Её лицо было бесстрастным, а глаза — огромными, полностью чёрными, без зрачков. Они изучали меня без тени эмоций.

— Леди Эмма, — произнесла она голосом, похожим на шелест шёлка по стеклу. — Ваше появление… ожидаемо. И, должно признать, эффектно. Золото — смелый выбор. Оно либо возвышает, либо сжигает.

— Благодарю, леди Серафина, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Надеюсь, сегодня вечером оно будет лишь светить.

Чёрные глаза супруги Азазеля сузились едва заметно, но она лишь кивнула.

Лилия, не теряя темпа, потянула меня дальше.

— А это — леди Мелионе, жена архиграфа Вельзевула, Повелителя Мух и… э… санитарного надзора нижних кругов.

Леди Мелионе была её полной противоположностью — пышной, с волосами цвета медного купороса, уложенными в сложную, вздымающуюся причёску, в которую были вплетены живые, ядовито-синие орхидеи. Её платье, зелёное и обтягивающее, переливалось, как крылья жука, и от неё исходил сладковатый, дурманящий аромат. Её глаза, золотисто-зелёные, с вертикальными зрачками, смотрели на меня с нескрываемым, хищным любопытством.

— О-о-о, вот она, наша новоявленная звёздочка! — воскликнула она, и её голос был густым, как сироп. — Дорогуша, ты просто восхитительна! А этот разрез! Прямо дерзость! — Она обвела меня взглядом, и её взгляд на секунду задержался на моей шее, на колье. — И украшение… очень личное, не так ли? Чьих рук дело?

— Рук моего мужа, — ответила я просто, чувствуя, как по спине пробегают мурашки под её оценивающим взглядом.

— О, как мило! — Мелионе хлопнула в ладоши, но в её глазах не было миловидности. Была холодная, расчётливая оценка. — Ну, желаю тебе, дорогая, не обжечься в этом… сиянии. Наша публика любит яркий свет, но ещё больше любит, когда он гаснет. — Она бросила многозначительный взгляд в сторону Самаэля, который стоял в отдалении, беседуя с Молахом и ещё несколькими мрачными личностями, но его взгляд, как радар, постоянно возвращался ко мне.

Лилия, почуяв лёгкое напряжение, тут же встряла, взяв меня под руку.

— О, не беспокойтесь, леди Мелионе, наша Эмма очень стойкая! А теперь, прошу прощения, нам нужно поприветствовать ещё кое-кого! — И она потащила меня прочь, в сторону следующей группы, оставляя за собой шлейф перешёптываний и оценивающих взглядов. Я была в центре демонического света, и каждая встреча была не просто представлением, а небольшим сражением на поле репутации, где моим оружием было золотое платье, камень на шее и та самая, новая твёрдость внутри, которую они все так жаждали разглядеть и, возможно, сломать.

Зазвучала музыка. Не громкая, не праздничная. Медленная, томная, словно растягивающая время мелодия, сотканная из струнных инструментов, которые, казалось, были сделаны из застывших стонов и шёпота теней. Она заполнила зал, на мгновение приглушив гул голосов.

Я обернулась в ту сторону, где оставила его. И увидела.

Он шёл ко мне. Не спеша, не пробиваясь сквозь толпу — толпа сама расступалась перед ним, как вода перед лезвием корабля. Его чёрный фрак был безупречен, поза — полна непринуждённой власти. Но не это приковало моё внимание.

Его глаза. Они были прикованы ко мне. Не отрываясь. Золотые зрачки пылали в полумраке зала с такой интенсивностью, что, казалось, освещали путь сквозь толпу. В них не было той холодной маски, что он показывал другим. В них горел тот же огонь, что я видела в гостинной, когда он сказал «ты абсолютна». Только сейчас этот огонь был направлен не на моё тело, а на всю картину — на меня, стоящую в центре внимания, окружённую шепотом и взглядами, в золоте, которое он выбрал для меня.

Он не улыбался. Его лицо было серьёзным, почти суровым. Но в этой суровости читалась не ярость, а абсолютная, безраздельная концентрация. Как будто в этот момент для него не существовало никого, кроме меня. Ни Молаха, ни важных гостей, ни политических интриг. Была только музыка, медленно разливающаяся по залу, и я — его жена, которую он сейчас должен был забрать у всех этих глаз.

Он подошёл вплотную, остановившись передо мной. Его близость была осязаемой, как стена. Он не сказал ни слова. Просто слегка склонил голову и протянул руку — открытой ладонью вверх, в безупречно вежливом, но в то же время властном жесте приглашения на танец.

Всякое шевеление вокруг нас, кажется, замерло. Даже Лилия, собиравшаяся что-то сказать, прикусила губу. Леди Серафина и Мелионе наблюдали с бесстрастными и хищными лицами. Я положила свою руку на его ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — тёплые, сильные, властные. И в тот момент, когда наша кожа соприкоснулась, музыка будто обрела смысл. Она звучала для нас.

— Моя леди, — прошептал он так тихо, что услышала только я, и в этих двух словах было всё: одобрение, обладание и обещание.

И он повёл меня в центр зала, на свободное пространство, которое тут же образовалось, будто по мановению волшебной палочки. Мы были в центре вселенной, под прицелом тысяч глаз, но в его взгляде, прикованном только ко мне, и в его руке, держащей мою, была такая концентрация, что весь остальной мир растворялся, становясь лишь размытым фоном. Этот танец был не для них. Он был для нас. Первый публичный акт нашего странного, чудовищного союза. И мы оба знали, что каждое наше движение будет разобрано на составные части, изучено и истолковано. Но в этот миг это не имело значения. Важен был только он, я и эта медленная, зовущая музыка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Эмма, ты поглотила всё моё внимание, — прошептал он, и в его голосе не было игры. Была констатация факта, в котором он, кажется, и сам немного терялся.

Я не смогла сдержать улыбку. Не дежурную, для чужих глаз, а ту самую, лёгкую, почти дерзкую. Ту, что бывала только для него.

— Ты дьявольски опасна, — добавил он, и в его тоне появился знакомый, бархатистый оттенок насмешки над самим собой.

От этой фразы я уже не сдержалась и тихо хихикнула. Звук затерялся в музыке, но он его уловил.

— И она ещё и смеётся, — произнёс он с преувеличенной, театральной иронией, но его глаза, прикованные к моим, сияли тем самым, диким и тёплым огнём.

Я подняла на него взгляд, поймав это сияние, и в этот миг он не стал ждать. Не дал мне что-либо ответить. Он просто наклонился и поцеловал меня.

Прямо там, в центре зала, под взглядами всей демонической элиты.

Это был не нежный, почтительный поцелуй для публики. Это был поцелуй-заявление. Властный, влажный, не оставляющий места для сомнений. Его губы захватили мои с той же уверенностью, с какой его рука вела меня в танце. В этом поцелуе была вся ярость утра, вся нежность признания, вся гордость обладания и вызов каждому, кто смотрел.

Музыка, кажется, на мгновение споткнулась. Шёпот превратился в приглушённый гул изумления. Я чувствовала на себе сотни острых, шокированных, завистливых взглядов. Но всё это было где-то далеко, за густой стеной его близости, его вкуса, его запаха.

Он оторвался так же резко, как и начал, оставив мои губы гореть. Его глаза, тёмные от желания и торжества, смотрели на меня, ловя мою реакцию.

— Вот, — прошептал он хрипло, для меня одного. — Пусть знают. Чьё это сияние. И кому принадлежит твой смех.

И мы продолжили танец, будто ничего не произошло. Но в зале уже ничего не было прежним. Только что архидемон публично, демонстративно и страстно поцеловал свою не совсем человеческую жену. И этот жест говорил гораздо больше, чем любые речи или договоры. Он говорил о том, что игра в отстранённость окончена. Что «фактор» стал не просто активом, а чем-то личным. Чем-то, за что он был готов порвать глотку любому, кто посмотрит не так. И все это поняли.

Музыка стихла, оставив после себя звенящую тишину, наполненную шепотом и весом тысячи взглядов. Мы всё ещё стояли в центре зала, его рука на моей талии, моя — на его плече. Воздух между нами трещал от напряжения и этого публичного, провокационного поцелуя.

Именно в этот момент к нам подошёл Молах. Его лицо было серьёзным, даже озабоченным, что резко контрастировало с атмосферой бала.

— Самаэль, — произнёс он тихо, но чётко. — Там пришёл Люцифер. Хочет переговорить. В твоём кабинете.

Имя прозвучало как холодный душ. Даже Самаэль слегка напрягся, его пальцы на моём боку на мгновение сжались чуть сильнее. Люцифер. Не просто высокопоставленный демон. Один из верховных, князь, чьё влияние и сила простирались далеко за пределы этого замка и даже этого мира. Его визит, особенно неанонсированный, не сулил ничего хорошего.

Самаэль кивнул, его лицо мгновенно стало бесстрастной маской, но в глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонь.

— Да, сейчас, — ответил он ровным тоном.

Он повернулся ко мне. Его взгляд был уже другим — не томным и властным, как минуту назад, а сосредоточенным, стратегическим. Он взял меня за руку и уверенно, но без лишней нежности, подвёл к Лили, которая стояла рядом с группой других демонесс, широко раскрыв глаза от всего происходящего.

— Лилия, — сказал Самаэль, его голос не допускал возражений, хотя и звучал тихо. — Следи за ней. Не отпускай от себя. Ни с кем наедине. Ни на шаг. Поняла?

Лилия, обычно такая легкомысленная, тут же выпрямилась и кивнула с необычной для неё серьёзностью.

— Конечно, брат. Я ни на секунду.

Самаэль посмотрел на меня. В его взгляде промелькнуло что-то быстрое — предупреждение, просьба, обещание вернуться. Он слегка сжал мою руку.

— Я скоро, — прошептал он так, что услышала только я. — Веди себя… соответственно. Но не провоцируй.

И затем он развернулся и пошёл за Молахом, его чёрный фрак растворился в толпе, направляясь к скрытому выходу из зала. Я осталась стоять с Лилией, чувствуя, как внезапная пустота на месте его руки и внимания обдала меня холодом. Весь зал, кажется, выдохнул, а затем шепот возобновился с новой силой, но теперь его темой был не только наш поцелуй, но и внезапный уход хозяина и визит столь высокого гостя. И я, в своём золотом платье и с камнем его цвета на шее, была оставлена в центре этого урагана под присмотром своей болтливой, но теперь невероятно сосредоточенной невестки. Игра только что перешла на новый, куда более опасный уровень.

Мы стояли с Лилией, замершие в центре зала, который снова постепенно наполнялся гулом голосов и смехом. Его отсутствие было как вакуум, который стремились заполнить любопытством и сплетнями. Я чувствовала на себе взгляды – уже не просто восхищённые или завистливые, а оценивающие, пересчитывающие шансы. Без него я снова стала уязвимым активом.

Лилия обняла меня за талию, прижимаясь сбоку, её улыбка была немного напряжённой, но в глазах горел неподдельный восторг.

— Дорогая, ты была великолепна! — прошептала она мне на ухо, её щебет на секунду заглушил окружающий шум. — А этот поцелуй! У меня до сих пор мурашки! Я даже забыла, что Самаэль демон! Прямо как в романтической балладе! Ну, с поправкой на… э… общую атмосферу, — она огляделась на рогатых и крылатых гостей.

Её слова, такие простые и бесхитростные, заставили меня улыбнуться. В её мире всё было проще: красота, драма, эмоции. Она видела не политическую демонстрацию или стратегический ход, а просто красивый, страстный момент.

— Спасибо, Лиля, — тихо ответила я.

— О, нет, благодарить не за что! Это всё ты! И платье! И он! — Она выдохнула, и её взгляд стал более серьёзным. — Но теперь, пока он решает какие-то скучные дела с ещё более грозным гостем, мы должны держаться вместе. И сиять! Чтобы все видели, что даже без него ты — королева. Ну, или будущая королева. В общем, ты поняла.

Она оглядела зал, и её глаза зажглись азартом охотницы.

— Так, вижу леди Верелию, жену маркиза Шакса. Она знает абсолютно все слухи, но держит язык за зубами… если её правильно задобрить. Пойдём, завяжем светскую беседу. Это отвлечёт тебя и покажет всем, что ты не дрожишь в его отсутствие.

И, не дожидаясь моего согласия, она снова взяла меня под руку и потащила через зал, к высокой, строгой демонессе в платье цвета серебристой луны, чьи холодные глаза уже наблюдали за нами с отдалённого дивана. Я шла за ней, чувствуя, как вес золотого платья, которое минуту назад было лёгким как перо, снова стал ощутим. Без него здесь всё было иначе. Но улыбка Лилии и её безудержная вера в «романтическую балладу» были тем якорем, который не давал погрузиться в холодный расчёт. По крайней мере, пока.

Беседа с леди Верелией была тонкой игрой в намёки и полуправды. Демонесса говорила витиевато, её слова были похожи на кружево — ажурные, но колючие. Я отвечала, стараясь держаться в рамках того, чему меня научила Лилия и что подсказывала интуиция. Но внутри всё было напряжено как струна. Отсутствие Самаэля чувствовалось каждой клеткой.

Через некоторое время Лилия, заметив мою усталость, мягко прервала беседу.

— Дорогая леди Верелия, вы просто кладезь мудрости! Но, кажется, моей невестке нужна передышка. Простите нас.

Она отвела меня в сторону, к высоким арочным окнам, ведущим в тёмный, таинственный сад.

— Всё хорошо? — тихо спросила она. — Я знаю, это тяжело. Особенно когда его нет рядом.

— Да, просто… душно, — честно призналась я, глядя на призрачные очертания деревьев. Мысли были далеко — в кабинете, где он говорил с Люцифером.

— Тогда пойдём! — Лилия оживилась. — В саду чудесно. Тише. Немного пройдёмся подальше от музыки. Самаэль велел не отпускать тебя, но он не говорил, что мы должны торчать здесь, как мишени.

Мы выскользнули через боковую дверь. Тёплый, влажный воздух сада обволок нас. Музыка стала приглушённым фоном. Мы шли по выложенной светящимся камнем дорожке, углубляясь в чащу. Именно здесь, в казавшейся безопасной тишине, всё изменилось.

Воздух перед нами дрогнул. Он как будто

заболел

— потемнел, стал вязким, и из этой вязкой тьмы медленно проступила фигура. Он был высок и одет в лохмотья доспехов, которые, казалось, были отлиты из самой тени и пепла. Его лицо скрывал шлем без прорезей, но я

чувствовала

его взгляд. Холодный, бездушный, целенаправленный. От него исходил запах пыли забвения, старой крови и неутолённой ненависти.

Я поняла мгновенно. Сердце упало, заледенело от первобытного ужаса, прошитого в генах. Не по рассказам — по

памяти

рода, по крику, который Баба Яга вложила в моё сознание.

Абаддон.

Лилия вскрикнула и отшатнулась.

Его голос прозвучал, словно скрип ржавых ворот: низкий, безжизненный.

— Вот я и нашёл тебя, Эммануэль Дионис.

Моё полное имя в его устах прозвучало как приговор. Он сделал шаг вперёд. Трава под его ногами завяла и почернела.

— Твоё существование — ошибка. Пятно на полотне мироздания. Я стёр с лица земли твой род. Теперь твой черёд.

Отчаяние сжало горло. В груди, рядом с бешено колотившимся сердцем, лежал тёплый камень колье.

Его

камень.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Моя рука взметнулась к шее, пальцы вцепились в подвеску, вонзились в тёплую гладь камня цвета его глаз. Камень вспыхнул ослепительным золотым светом. В ту же секунду пространство передо мной взорвалось.

Портал раскрылся с грохотом разрывающейся реальности. Из него не шагнул — выпрыгнул он.

Самаэль. Но не тот, что в безупречном фраке. Этот был… истинный. Без рубашки, без фрака. Только чёрные брюки, обтягивающие мощные бёдра. Его кожа отливала медным отблеском от внутреннего жара. Со спины вздымались огромные, кожистые крылья цвета обсидиана и крови. Изогнутые, чёрные рога венчали его голову. А волосы… его короткие волосы, были ослепительно яркими в темноте сада, будто сама сила выжгла из них весь цвет. Его глаза пылали чистым, неразбавленным адским пламенем. В руке он сжимал длинный, чёрный клинок из тени и звёздной стали.

Он приземлился на корточках между мной и Абаддоном, одним движением закрыв меня собой. Его крылья распахнулись, создавая живую стену. Воздух загудел от его мощи, от ярости, которая исходила от него волнами.

—

ТРОНЕШЬ ЕЕ И ЭТО БУДЕТ ПОСЛЕДНЕЕ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЕШЬ

, — прогремел его голос. Это был рёв бури, скрежет камней и обещание абсолютной гибели.

Абаддон замер. Его безликий шлем повернулся к новой угрозе.

— Архидемон. Ты защищаешь ошибку. Отдай её. Она не принадлежит этому миру.

— Она принадлежит

МНЕ

, — огрызнулся Самаэль, медленно поднимаясь во весь рост. Его белые волосы, казалось, светились в темноте. — А всё, что моё, я никому не отдаю. Особенно таким старым, засохшим палачам, как ты.

Я стояла за его спиной, цепенея, сжимая в руке горячий кулон, чувствуя, как земля под ногами дрожит от столкновения двух титанических сил. Сад превратился в поле битвы. И посреди него стоял он — мой демон, обнаживший свою истинную, ужасающую и прекрасную суть, со снежной белизной волос и пламенем в глазах, чтобы стать живым щитом между мной и самой смертью.

Конец