Оборванная связь

Глава 1. День, что изменил мой мир

Мир Ходячих - не планета, не измерение в чистом виде. Отдельное пространство вне пространств, как пузырь, прилипший к изнанке реальности. Здесь светило не солнце, а Сердце Мира — мягкий сферический сгусток сияния в центре небосвода. Его свет был ласковым, вечерним, даже в полдень. Он окрашивал стены нашего белого дома, увитого живым серебристым плющом, в цвет тёплого мёда.

Мне было восемнадцать. По меркам моего народа — ребёнок. Моя сила, моё наследие Ходячей, ещё дремало, лишь изредка напоминая о себе лёгким головокружением, когда я слишком долго смотрела на границы нашего мира, туда, где небо мерцало, как шёлковая ткань на ветру. Я могла уже чувствовать зов других слоёв бытия, но мама и папа строго-настрого запрещали пытаться пройти сквозь них без Наставника.

В тот день я «летала в облаках». То есть, сидела на широком карнизе своей светлицы, свесив босые ноги, и пыталась разглядеть в мерцающей дымке на горизонте очертания Леса Шёпчущих Стволов — соседней реальности, граничащей с нашей. Мне казалось, я слышу их голоса, тихий шелест листьев на непонятном языке…

— Мария! Хватит летать в облаках! — Голос матери, тёплый, но твёрдый, донёсся из глубины дома. — Иди познакомься с гостем! Он прибыл!

Я поморщилась. Гости, послы, торговцы — скука. Но в голосе мамы была та самая нотка, которая означала «это важно». Вздохнув, я спрыгнула с подоконника. Пальцы ног впились в прохладный, отполированный временем пол. На мне было простое летнее платье голубого цвета, без рукавов, легкое как паутина. Я не стала надевать сандалии.

Я сбежала по винтовой лестнице, не касаясь ступеней пятками, только носочками — легко, почти бесшумно. Золотистые кудри, непослушные, как и я сама, хлестали меня по плечам и щекам. Я влетела в главный зал — просторную комнату с высокими окнами, заполненную живым светом Сердца Мира.

И застыла.

У камина, спиной ко мне, стояли отец и мать. А перед ними — Он.

Незнакомец обернулся на звук моих шагов. Вернее, на тишину, которая вдруг возникла, когда я остановилась.

Время споткнулось.

Он был высоким. Очень. Тело, облечённое в простые, но безупречно сидящие темные одежды из плотной ткани, говорило о скрытой силе, о точности движений. Не о грубой мускулатуре воина, а о выверенной мощи лучшего клинка в ножнах. Его волосы были чернее глубины между мирами, коротко острижены у висков, но чуть длиннее на макушке. Лицо с резкими, благородными чертами, бледной кожей.

Но главными были не волосы и не черты лица.

Это были глаза.

Они встретились с моими. И мир вокруг поплыл. Цвета стали ярче, звуки — чёткими, как удар хрустального колокольчика. Его глаза были золотыми. Не как у кошки, не жёлтыми. А именно

золотыми

. Глубокими, как расплавленный металл, горячими и невероятно притягательными. В них светились искры, как далёкие звёзды в колодце. В них была вся тяжесть век и спокойная мощь неоспоримой силы. Сердце пропустило удар ощутив в нем что то родное. Отголосок. Эхо.

Он был Хранителем. Новым Хранителем пространства, оберегающим наш мир от внешних угроз и внутренних разрывов. Я слышала о них, но никогда не видела. Я думала, они будут… старше. Седыми и бородатыми. А он выглядел, как юноша. Лет двадцати пяти. Но эти глаза… этим глазам не было счета лет, они были старше, чем он выгледел. Хранители были из разных рас, но преимущественно контракт заключался с высшими домами демонов.

— Мисс? — Его голос. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, как шорох кожи о камень. Он разрезал тишину, в которой я застряла.

Я сглотнула, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Я, Мария, никогда не терявшая дар речи, вдруг осознала себя дикаркой, застывшей посреди зала с разинутым ртом.

— Мария, — наконец выдавила я, запыхавшись не от бега, а от чего-то другого. Сердце колотилось где-то в горле.

Он сделал лёгкий, изящный шаг вперёд. Движение было бесшумным, плавным, будто он не шёл, а плыл над полом. Он взял мою руку — я даже не заметила, как она сама повисла в воздухе. Его пальцы были длинными, прохладными. Крепкими.

— Белет, — представился он. И губы, тонкие и выразительные, коснулись моих костяшек.

Это не был формальный, светский поцелуй. Это было лёгкое, почти неосязаемое прикосновение. Но от него по моей руке, по всему телу пробежала волна — не электричества, а чего-то древнего и тёплого. Как первый луч солнца после долгой ночи. Я едва не дёрнула руку назад.

Он отпустил её и выпрямился, не отрывая взгляда. Золото его глаз после поцелуя казалось ярче в свете зала.

— Мария, — повторил он моё имя, и оно прозвучало в его устах как заклинание, как что-то очень важное. — Ваша мать говорит, вы знаете каждый уголок вашего мира.

— Я… я люблю исследовать, — прошептала я, насильно возвращая себе дар речи.

— Белету нужна наша главная библиотека и лавка старьёвщика Элрика, — вступил отец, с лёгкой улыбкой наблюдая за моей неловкостью. — Не могла бы ты проводить его, дочка?

— Да! Конечно! — мой ответ прозвучал слишком быстро, слишком громко.

Белет кивнул моим родителям, что-то тихо сказал им на прощание, и мы вышли из дома в ласковые, вечные сумерки нашего мира.

Мы шли по выложенной светящимся камнем дорожке, которая вела к центру поселения. Я шла впереди, чувствуя его взгляд на своей спине, на растрёпанных волосах. Мне хотелось обернуться, но я боялась снова утонуть в этих глазах.

— Вы долго будете нашим Хранителем? — спросила я, чтобы разрядить тишину, глядя себе под ноги на мягкую траву, пробивающуюся между камнями.

— Это зависит от многих вещей, — ответил он. Его шаги были бесшумны за моей спиной. — От спокойствия границ. От задач Совета. Время для моей расы… течёт иначе.

— А вы… вы демон? — вырвалось у меня. Я тут же закусила губу.

Глупая, глупая!

За моей спиной раздался тихий, низкий звук. Почти смех. Но не насмешливый. Скорее, тёплый.

— Да, Мария. По крови своей.

— А почему ваши глаза… такие? — продолжала я допрос, уже не в силах остановиться, обернувшись к нему на ходу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он смотрел прямо на меня. И в этот раз я выдержала его взгляд. Золото, казалось, мерцало изнутри, и в его глубине я увидела отражение — маленькую, взъерошенную девушку в летнем платье, стоящую посреди дорожки.

— Потому что я вижу не только этот мир, — сказал он просто. — Я вижу его слои. Его границы. Его боль и его целостность. Это… профессиональная необходимость.

Потом он сделал паузу и добавил, и в его голосе прозвучала та самая, неуловимая до этого нотка чего-то человеческого, может быть, даже уязвимого:

— А твои волосы… они как первый луч Сердца Мира после тёмной фазы. Золотой лучик.

Он назвал меня лучиком. Просто шёл и сказал. И продолжил идти, как будто не сказал ничего особенного.

А я осталась стоять на тропинке, чувствуя, как по моей коже, по самым корням волос, будто разливается то самое тёплое золото из его глаз. В восемнадцать лет, в первый раз в жизни, я поняла, что такое падать. Падать не в пропасть между мирами. А в чей-то взгляд.

Мы ещё дойдём до библиотеки. Он будет задавать мне умные, тонкие вопросы о фолиантах и магических артефактах. Я буду стараться отвечать складно, умно, как взрослая. А сама буду чувствовать этот взгляд на себе. Этот тяжёлый, тёплый, золотой взгляд, который видел целые миры, а сейчас смотрел на меня.

На золотой лучик, который ещё не знал, что ему суждено осветить и сжечь дотла целую вечность.

Глава 2. Ад во мне

После той первой встречи Белет стал появляться в нашем доме чаще. Сначала по делу: совещания с отцом, изучение архивов, инспекция граничных печатей. Потом — с вопросами о местных обычаях, о свойствах наших растений, о течениях магии в воздушных потоках. И каждый раз мама, с едва уловимой, мудрой улыбкой, говорила:

— Мария, проводи Белета до источника. Покажи ему рощу хрустальных листьев. Он спрашивал про созвездия над нашим миром.

И я провожала. Показывала. Говорила.

Он был невероятным слушателем. Он не перебивал, кивал, и его золотые глаза, казалось, впитывали не только слова, но и сам воздух между ними, мои жесты, блеск в моих глазах, когда я увлекалась. Он задавал такие вопросы, которые заставляли меня думать глубже, видеть привычные вещи в новом свете. Он говорил со мной не как с девочкой, а как с равной. А я… я расцветала под этим вниманием, как ночной цветок под светом двух лун.

Однажды вечером — точнее, в час, который у нас считался вечером, когда Сердце Мира становилось цветом тлеющего рубина — мы забрались на Скалу Наблюдателя. С её плоской вершины открывался вид на всё наше пузырчатое небо, мерцающее, как внутренность гигантской раковины.

— Видишь эти три сгустка света, выстроившиеся в линию? — его голос был тихим, созвучным шелесту далёких звёздных вихрей. Он стоял так близко, что я чувствовала прохладу, исходившую от его одежд, и едва уловимый запах — дым, старая кожа, озон и что-то горькое, пряное, неизвестное.

— Врата Пламени, — выдохнула я, вспоминая учебник.

— В моём мире их называют Искажённой Троицей. Это не звёзды, Мария. Это разрывы. Три постоянных, стабильных портала в самые спокойные области Ада. Моего дома.

Я обернулась, чтобы посмотреть на него. Его профиль в багровом свете казался высеченным из обсидиана. В глазах плескалось отражение далёких врат.

— Ты… ты никогда не рассказывал про свой дом. Про Ад.

Он усмехнулся, уголок его губ дрогнул. Это не была весёлая усмешка.

— Потому что это не то место, о котором стоит рассказывать золотым лучикам в летних платьях. Это мир железа, вулканического стекла и вечного вопля. Воздух там обжигает лёгкие, а реки текут расплавленным покаянием грешников.

Я вздрогнула, но не от страха. От жгучего любопытства.

— Но ты же князь там. Ты сказал.

— Да. — Он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде была целая вселенная усталости. — У меня есть владения. Чёрные базальтовые замки, парящие над морями лавы. Легионы стражей, выкованных из тени и воли. Подданные, чьи души — или то, что от них осталось — принадлежат мне по праву рождения и силы. Я могу одним взглядом заставить содрогнуться целые пласты реальности Преисподней.

Он помолчал, и его голос стал тише, почти шёпотом, который перекрывал гул ветра на скале.

— Но всё это — прах и тлен. Власть там — это лишь право быть первым в очереди на скуку длиною в вечность. Управлять хаосом… это все равно что пытаться приручить извержение вулкана. Ты лишь направляешь потоки, но не можешь остановить их суть.

Я осторожно, как к дикому зверю, протянула руку и коснулась его пальцев, лежавших на холодном камне скалы. Он не отдернул руку. Его кожа была гладкой и твёрдой, как полированный рог.

— А здесь? — прошептала я.

Он перевернул ладонь и на мгновение сомкнул её вокруг моей. Его прикосновение было нечеловечески тёплым, живым жаром, скрытым под прохладной поверхностью.

— Здесь… — он обвёл взглядом наш мир: тихие огни домов в долине, серебристый плющ, мерцающие мягкие границы. — Здесь есть тишина. Здесь трава зелёная, а не пепельно-серая. Здесь воздух пахнет дождём и цветением лунных лилий, а не серой и страхом. Здесь… — его взгляд вернулся ко мне, и золото в его глазах стало каким-то тёплым, глубоким, как мёд, — здесь есть что хранить. Что-то хрупкое. Что-то настоящее. Не вечный огонь, а вот этот, едва тлеющий уголок покоя. И те, кто в нём живёт.

Моё сердце билось так, что я боялась, он услышит его стук. «И те, кто в нём живёт». В его словах была вселенная смыслов.

— Ты скучаешь по дому? — спросила я, глупо, по-детски.

Он покачал головой.

— Нет. Я ношу его в себе. Весь Ад — у меня здесь. — Он приложил свободную руку к груди, где под тёмной тканью, должно быть, билось сердце, не похожее на моё. — Он часть меня, как и способность охранять. Но быть здесь… это не служба. Это выбор. Возможность дышать перед тем, как снова нырнуть в пламя.

В тот вечер он проводил меня почти до самого дома. У калитки, увитой светящимся мхом, он остановился.

— Спасибо, Мария. За экскурсию. И за разговор.

— Я ничего особенного не сделала, — пробормотала я, глядя на свои босые ноги, испачканные землёй.

— Ошибаешься, — сказал он так просто, что у меня перехватило дыхание. — Ты… напоминаешь мне, за что стоит сражаться. Не за троны и не за власть. А за тихие вечера и возможность показывать кому-то звёзды.

Он не поцеловал мне руку на прощание. Он лишь слегка склонил голову, и его тёмные волосы упали на лоб. А потом он растворился в сгущающихся сумерках, не как человек, идущий по дороге, а как тень, отступающая перед светом. Просто перестал быть.

Я долго стояла у калитки, прижимая к груди ладонь, которую он держал. На ней всё ещё чувствовалось эхо его жара. В голове звучали его слова: «Весь Ад — у меня здесь».

Тогда я думала, он говорит о ноше, о памяти. Теперь, спустя двести лет, я понимаю: он говорил о бомбе замедленного действия. Но в тот вечер я знала только одно: демон с золотыми глазами назвал меня причиной дышать. И в моих восемнадцать, в моём вечно-юном мире, этого было более чем достаточно, чтобы потерять голову. И сердце.

Начиналось нечто прекрасное и роковое. Начинался путь, который приведет к боли, которая заставит бежать от всего, что могло напомнить о нем: от запаха озона после грозы, от отсветов пламени в камине, от тишины, похожей на ту, что была на Скале Наблюдателя. К 180 годам беспамятства и пяти годам попытки жить среди людей, у которых за плечами нет и века. Но тогда, на пороге дома, пахнущего хлебом и безопасностью, я чувствовала только головокружение от предвкушения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я, Мария, золотой лучик, зажгла интерес в глазах князя Тьмы. И тогда это казалось самой великой удачей в бесконечной жизни.

Глава 3. Первый поцелуй

Фестиваль Слияния Теней был самым важным праздником в нашем мире. Раз в сто лет границы между нашим «пузырем» и соседними реальностями истончались до прозрачности и мы могли наблюдать, как призрачные отголоски чужих ландшафтов, звуков и запахов просачиваются в наш воздух, создавая калейдоскоп невозможной красоты. Весь город преображался: гирлянды из живого света вились вокруг деревьев, на площадях возникали временные порталы, показывающие вид на океаны из жидкого серебра или леса кристаллических папоротников.

Я надела платье цвета лунной пыли, которое переливалось при каждом движении, словно сотканное из самого мерцания границ. Волосы мама заплела в сложную косу, вплетая в неё крошечные светящиеся камни, похожие на застрявшие звёзды. Я нервничала. Белет был приглашён как почётный гость и Хранитель. Я видела его рано утром — он был мрачен и сосредоточен, проверяя укрепления, чтобы праздничная «тонкость» не привлекла чего-то нежеланного.

— Не бойся, Мария, — сказал он, заметив мой тревожный взгляд. — Сегодня ничто не нарушит ваш праздник. Я обещаю.

Его слова успокоили меня, но внутри всё трепетало от ожидания. Увижу ли я его среди толпы? Придёт ли он на главную площадь, где будет танцевать?

Когда опустился вечер (точнее, искусственно вызванное затемнение Сердца Мира), площадь вспыхнула тысячью огней. Звучала музыка, рождённая смешением звонов хрустальных колокольцев нашего мира и призрачных, завывающих мелодий из щелей между мирами. Пары кружились в танце, их силуэты сливались и распадались в волшебном свете.

Я стояла в стороне, возле фонтана, из которого била не вода, а струи сияющего тумана. И вдруг ощутила знакомую прохладу за спиной.

— Мисс Мария, — прозвучал низкий голос. — Вы позволите пригласить вас на танец?

Я обернулась. Белет был в парадном облачении Хранителя: тёмный, строгий камзол, отороченный серебряной нитью, повторяющей руны защиты. Никаких украшений, кроме печати с его гербом на пальце. Но его глаза в этот вечер горели не холодным золотом долга, а тёплым, почти янтарным светом.

— Я… я не уверена, что знаю ваши придворные танцы, — смущённо прошептала я.

— А я не собираюсь танцевать придворные танцы, — уголки его губ дрогнули. — Давайте просто почувствуем музыку.

Он протянул руку. Я вложила свою ладонь в его, и он повёл меня на площадку. Его хватка была твёрдой и уверенной. Он не стал принимать классическую позицию, а просто встал близко, положив одну руку мне на талию, другой продолжая держать мою руку. И мы начали двигаться.

Это не было похоже ни на один танец, который я знала. Не было чётких па, только плавное, интуитивное вращение, полное синхронности. Он вел без усилия, предугадывая каждое моё движение, каждое смещение центра тяжести. Казалось, мы танцуем не под музыку, а

в

самой музыке, становясь её частью. Свет гирлянд мелькал в его чёрных волосах, а в его глазах я видела отражение всей этой магии, всей этой хрупкой, сияющей красоты вокруг.

— Вы видите? — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха, и его дыхание, прохладное и пряное, пробежало по моей коже. — Видите, как трепещет граница над рощей?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Там, где лес упирался в «небо» нашего мира, марево было особенно густым, и сквозь него проступали очертания гигантских, неспешно плывущих существ.

— Это Киты Снов из реальности Лемурии, — пояснил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. — Они приплывают к самым тонким местам, чтобы послушать музыку других миров. Как и мы с вами.

Мы с ним. Он сказал «мы с вами». Как будто мы были одним целым в этом безумном, прекрасном водовороте.

Музыка сменилась на более медленную, томную, струящуюся как смола. Ритм нашего танца замедлился, пока мы почти не стояли на месте, лишь слегка покачиваясь. Мир вокруг будто растворился. Не было ни фестиваля, ни чужих миров, ни зрителей. Были только он, я и тихий гул вселенной в ушах.

— Мария, — произнёс он моё имя, и оно прозвучало как клятва и как вопрос.

Я подняла на него глаза. Его лицо было серьёзным, почти строгим, но в глубине золотых очей бушевало что-то неистовое и уязвимое одновременно.

— Я не должен этого делать, — прошептал он, и его рука на моей талии слегка сжалась. — Ты — свет, а я… я ночь. Ты — жизнь этого места, а я — страж, чья суть рождена из иного огня.

— Я не боюсь твоего огня, Белет, — выдохнула я, и сама удивилась своей смелости.

Он замер. В его взгляде что-то надломилось, какая-то последняя внутренняя преграда. Он медленно, будто давая мне время отступить, наклонился.

Первый поцелуй был не таким, как в моих девичьих фантазиях. Он не был стремительным или страстным. Он был… вопрошающим. Его губы, прохладные и удивительно мягкие, коснулись моих с такой осторожностью, словно он боялся обжечь или разбить. Это было прикосновение, полное благоговения и невероятной, сдерживаемой силы. Я почувствовала вкус — тёмный, как кофе и редкие специи.

И потом что-то щёлкнуло. Осторожность исчезла. Его рука ушла с моей талии, чтобы обвить мои плечи и притянуть ближе, а другая погрузилась в мои волосы у затылка. Поцелуй из вопросительного стал утвердительным. Глубоким. Всепоглощающим. В нём было обещание и отчаяние, владение и покорность. Я отвечала ему, теряя голову, цепляясь за складки его камзола, впервые в жизни ощущая, что значит — гореть. Не метафорой. А по-настоящему. Будто искра его внутреннего пламени перешла в меня, разливаясь по жилам жидким, ослепительным теплом.

Когда мы наконец разомкнули губы, мир вернулся с оглушительным грохотом. Грохотом не музыки, а собственной крови в висках. Мы стояли, лоб к лбу, дыша в унисон. Его золотые глаза были так близко, что я видела в них своё отражение — растрёпанное, сбитое с толку, сияющее.

— Прости, — хрипло выдохнул он.

— Не смей извиняться, — прошептала я в ответ.

Вдали раздался салют из сгустков разноцветной магии, освещая небо. Но для нас это было лишь фоном. Он прижал мою голову к своему плечу, и мы просто стояли так, среди кружащихся пар, два существа из разных полюсов бытия, нашедшие друг друге нечто такое, ради чего стоило перевернуть все миры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не знала тогда, что это будет началом всего. И концом всего. Что этот вкус на его губах станет самым горьким и сладким воспоминанием на следующие двести лет. Что однажды я буду бежать от любого праздничного огня, от любой медленной мелодии, потому что они будут разрывать душу в клочья.

Глава 4. Настоящие дни

— Мария, где мой синий галстук? Тот, в полоску!

Голос выдернул меня из глубины сна, где еще дрожали отголоски золотых глаз и запаха озона после магического разряда.

Я моргнула, уставившись в потолок. Безликий белый потолок стандартной девятиэтажки. Через открытую форточку доносился гул утреннего трафика, запах бензина и свежей выпечки из соседнего кафе. Мой современный мир. Мой побег.

— Да, Дим, сейчас! — Мои легкие, казалось, все еще помнили другой воздух, но голос прозвучал нормально, привычно.

Я сползла с кровати, босые ступни коснулись прохладного ламината. В углу спальни, на дне старой картонной коробки, лежал тот самый галстук. Я потянула его, и ткань скользнула между пальцев, холодная и гладкая. Ничего общего с фактурой древней кожи или тяжелого бархата мантии князя Преисподней.

Дмитрий стоял перед зеркалом в прихожей, наспех застегивая белую рубашку. Он был… нормальным. Здоровым, красивым в своей человеческой, земной красоте.

— Нашел! — я протянула ему галстук.

— Спасибо, родная. — Он быстро, ловкими движениями завязал узел. — Сегодня на совете директоров. Обещали, что официально объявят о повышении! Это все изменит, Маш! — Его глаза горели планами. — Сначала машину побольше… А потом… может, рискнем, посмотрим на ипотеку на ту трешку в новом районе?

Он рисовал наше будущее мазками из кредитов, квадратных метров и литров двигателя внутреннего сгорания. Это будущее было таким маленьким, таким безопасным.

Я улыбнулась. Натянуто, но, кажется, искренне. Подошла, обняла его за талию, прижалась щекой к его спине. Почувствовала тепло живого, реального тела. Поцеловала в щеку.

— На удачу, — прошептала я.

Он обернулся, обнял меня, крепко, по-земному. Поцеловал в макушку.

— Всё будет отлично. Я тебя люблю.

— Я тоже, — автоматически ответила я.

И это была правда. В своем роде. Я жила с Димой. Он был моей якорной цепью, вбитой в этот шумный, материальный мир. С ним был простой покой. Никакой вечной тоски, никакого пламени, способного испепелить душу.

А во сне… Во сне я видела его. Белета. В начале, в первые десятилетия, я просыпалась с криком, с лицом, мокрым от слез, с ощущением ледяного камня на сердце. Но за 180 лет слезы высохли. Они кристаллизовались, превратились во внутренний шрам из осколков льда и пепла. Он не болел постоянно. Он просто был. Немая, холодная масса в центре груди.

Сегодня был тот день. Ровно сто восемьдесят пять лет назад. День, когда мне показали его тело.

— Маш, ты какая-то грустная, — Дмитрий взял меня за подбородок, внимательно вглядываясь в лицо.

— Просто не выспалась, — я отвела глаза.

— Снова прошлое вспоминаешь? — в его голосе прозвучала знакомая, сдержанная терпимость.

— Дим, ну ты же знаешь… был муж. И он умер. Это так просто не забывается. Особенно… — я замолчала.

— Да, да, помню, — он вздохнул, беря портфель. — Особенно учитывая, что у тебя были два года с ним, а потом тебе показали его тело

Да, Дима знал. Я рассказала ему. Не все. Не про то, как выглядело тело. Но он знал, что моим мужем был демон, князь. И что его отец, Верховный Архонт Преисподней, отправил его на самую горячую границу — туда, где сталкиваются легионы Ада и когорты Архангелов. Отправил не как воина, а как разменную монету в большой политической игре. И Белет, Хранитель, князь, который поклялся защищать мой мир, погиб там, на той границе. А потом… потом его отец, холодный и расчетливый, велел доставить тело «вдове, дабы она знала конец».

Мне показали его. Он умер вдали, в огне и стали. А я увидела лишь результат. Тело, почти не тронутое, но

пустое

. Золотые глаза, потухшие навеки, смотрели в никуда. Его рука, та самая, что касалась моей щеки, была холодной и тяжелой, как кусок мрамора. От него не исходило ни тепла, ни энергии, ни той особенной ауры, что всегда окружала его. Просто… оболочка. Красивая и страшная. Его отец стоял рядом, без единой эмоции на лице, и сказал: «Теперь ты свободна. От связи. От него».

Я не кричала. Не плакала тогда. Я онемела. А потом началось бегство. Бегство от всего, что могло напомнить: от запаха серы, озона после грозы, от черного бархата, от слишком прямых взглядов. Бегство, которое длилось 185 лет и привело меня сюда, к Дмитрию, к синему галстуку в полоску.

— Все будет хорошо, — повторил Дмитрий, целуя меня в губы быстрым, легким поцелуем. — Вечером отпразднуем. Закажем суши.

Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина. Я осталась одна. Со своим днем. Со своей памятью.

Я подошла к окну, наблюдая, как его машина выруливает со двора. Я улыбнулась ему на удачу. А сама стояла и думала не о последнем взгляде, а о том пустом, совершенном лице, которое уже не было им. О том, как его отец смотрел на меня, словно на соринку, которую наконец стряхнули с драгоценного одеяния своей династии.

Я обхватила себя руками, пытаясь согреть внезапно пробудившийся ледяной осколок внутри. За окном сияло обычное земное солнце.

«Особенно…» — недоговорила я Диме.

Особенно когда твое прошлое — не теплая память, а холодное, неподвижное тело, показанное тебе в назидание. И ты бежишь от него почти два века, но в день, который стал днем его гибели, ты застываешь, как тогда. Безмолвная, смотрящая в пустоту, где уже нет золотых глаз.

Тишина после захлопнувшейся двери была гулкой, как колокол. Я стояла у окна, и с каждым ударом сердца ледяной осколок внутри будто поворачивался, впиваясь острыми гранями в плоть души. Глотка сжалась. Дыхание стало прерывистым, поверхностным.

Не сейчас. Не сейчас. Он ушел. Он не увидит.

Но сдержаться уже не было сил. Год за годом я строила плотину из будней, из улыбок Диме, из обсуждения ипотеки и марок автомобилей. А сегодня, в этот день, волна из прошлого нахлынула с такой силой, что смыла всё. Каждую песчинку контроля.

Я позволила себе упасть. Просто рухнуть лицом в подушку, ещё хранившую запах его геля для бритья — Димин, земной, безопасный запах. И тут же разрыдалась. Не тихими, сдержанными слезами, а беззвучным, сотрясающим всё тело рыданием. Горло свела судорога, воздух вырывался хриплыми, короткими всхлипами. Пальцы впились в ткань простыни, пока не заныли суставы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Больно. Боже, как все ещё больно. Прошло сто восемьдесят пять лет, почти два века побега, пять лет этой вот, условно-нормальной жизни — а боль не притупилась. Она лишь залегла на дно, окаменела, и сегодня, как отбойный молоток, била изнутри. Боль от пустоты. От той абсолютной, вселенской тишины, что осталась в мире после того, как погасли его глаза. Не его смерть на моих руках была самой страшной пыткой. Самым страшным было

после

. Мир, в котором его больше не было. Нигде. Ни в Аду, куда мне путь заказан, ни здесь, где каждая тень когда-то могла оказаться им. Просто… пустота.

Я встала с кровати, всё ещё содрогаясь от рыданий, и побрела в ванную. Умылась ледяной водой, глядя на своё отражение в зеркале.

Я выжгла в себе даже внешность. Свой золотой луч.

«Твои волосы… они как первый луч Сердца Мира».

Его слова. Его голос. Его взгляд, полный того тёплого золота, которого теперь не было нигде.

Больше не будет. Не будет золотого лучика. Не будет его золотого лучика.

Я взяла первую попавшуюся под руку краску много лет назад, ещё в первые года бегства. Тёмно-русую, максимально непохожую на мой природный цвет. Я закрашивала их с маниакальным упорством, как будто с каждым прядью могла закрасить и память. А когда силы стали слабеть и я начала терять связь с истоками, волосы сами по себе перестали отливать тем магическим золотом. Они просто стали… обычными. Тусклыми. Как и всё во мне.

В зеркало на меня смотрела другая я. С тёмными, прямыми (я выпрямляла их утюжком каждый день) волосами. С глазами, подпухшими от слёз, но лишёнными того внутреннего сияния, что было раньше. Я носила простую, немаркую одежду. Работала за компьютером. Говорила на сленге. Прятала руки, которые могли чувствовать токи между мирами, в карманы или в перчатки.

Всё для того, чтобы ничто не напоминало о нём. Даже собственный вид. Даже сама себе. Если я не вижу в зеркале ту девушку с ветром в золотых кудрях, то, может быть, и он, глядя откуда-то из небытия, не узнает меня. Не найдет. И мне будет чуть-чуть легче дышать.

Я провела пальцами по тёмным прядям. Они были сухими, безжизненными от химии. Ничего общего с тем живым золотом, что когда-то называли лучом.

«Прости, — хрипло выдохнула я в пустую ванную, обращаясь не к Диме, и даже не к самой себе. А к тому призраку, который жил в осколке льда у меня в груди. — Прости, что стёрла себя. Но иначе я не смогла бы выжить. Не смогла бы сделать хоть один шаг без тебя.»

Но это была ложь. Я не выжила. Я просто научилась существовать. А сегодня, в день его гибели, даже это давалось с нечеловеческим трудом.

Я нанесла на глаза маскирующий консилер, чтобы Дима ничего не заметил. Надела привычную, нейтральную улыбку, как надевают бронежилет. И пошла варить кофе. Автоматически. Как будто сегодня был самый обычный день. Как будто где-то в ином слое бытия не лежало пустое тело демона, которое навсегда изменило моё отражение в зеркале.

Глава 5. Заказ

Голос Милы в трубке звучал взволнованно и чуть виновато — сочетание, которое всегда предвещало проблемы.

— Маш! У нас заказ! Надо проверить стабилизацию портала! Возьмешься?

Я прижала телефон к уху, глядя на свое отражение в темном окне. Другая я. С темными волосами.

— А ты что? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Да я… адские порталы не особо люблю, — призналась Мила, понизив голос. — Но платят здесь, наверху, чертовски хорошо. Заказчик влиятельный, с «той» стороны.

«Та сторона». Словно удар лезвием по старому шраму.

— Да, давай, — сказала я ровным голосом, не дав себе времени передумать. Что-то внутри, давно уснувшее, слабо дрогнуло при слове «адский».

— Только, говорят, нужна аккуратность, — тут же предупредила Мила. — Там… короче, кому-то очень не нравится, что лезут в этот портал. Могут… ну, попытаться ликвидировать тебя, как незаконного стабилизатора.

— Мил, снова что ли? — я зажмурилась, ощущая, как по спине пробегает холодок старой ненависти. — Опять борьба князей за контроль над тоннелем?

— Ну, да… — в голосе Милы послышалось смущение. — Но ты в этом больше меня шаришь. Ты же… — она запнулась, не решаясь закончить.

Ты же была замужем за одним из них.

— Возьмешь? — быстро перебила она сама себя. — Там правда отличный гонорар. Хватит тебе на год не думать о дизайне этих дурацких визиток.

— А если меня схватят? — спросила я, уже мысленно примеряя ситуацию к внутренней пустоте. — Я давно не открывала порталы, не то что проходила. И если там его стража… мне не сбежать будет.

Мои силы, не используемые, медленно угасали, как мышцы без нагрузки. Я стала медленнее, уязвимее. Обычнее.

— Я тебя вытащу! — тут же пообещала Мила, и в ее голосе зазвучала отчаянная решимость. — Честно-благородное! У меня тут парочка новых штук от одного алхимика с Нижних Ярусов.

Я вздохнула. Глубоко. Шум города за окном казался теперь бутафорским фоном.

— Ладно, — сдалась я. — Кидай координаты.

— Ура! — Мила оживилась, и сразу послышался звук печатающего пальца по стеклу. — Это на Покровке. Бизнес-центр «Взгляд Извне», подвал, технический отсек 3-Б.

Мир на мгновение замер. Потом обрушился.

— Бля, Мил, — выдохнула я, и голос мой стал чужим, плоским. — Это бизнес-центр

Артамаэля

.

Тишина в трубке стала густой, виноватой.

— Маш… я знаю, — тихо сказала Мила. — Прости. Заказчик — младший брат Белета. Он хочет проверить, не заминирован ли портал против него.

Имя отца Белета — Артамаэль — повисло в воздухе между нами, как ядовитый газ. Артамаэль. Повелитель Бездны, Хранитель Вечных Врат. Именно он всегда был против нас. Против нашего союза. Против «загрязнения крови» своего наследника. Он считал меня ошибкой, слабостью, которую его сын вовремя не устранил. Именно он с тем же ледяным безразличием, с каким подписывал указы, отправил Белета на ту роковую границу. И именно он потом велел доставить мне тело — не из жестокости, а как отчет. Как финальную точку в деле, которое было для него закрыто.

И теперь его империя простиралась и сюда, в мир людей, прикрываясь стеклом и бетоном бизнес-центров с говорящими названиями. «Взгляд Извне». О, да. Артамаэль всегда смотрел извне, из своей неприступной цитадели, и его взгляд был подобен леднику, сокрушающему всё на своём пути.

— Я выдохнула, — сказала я в трубке, уже не понимая, говорю я ей или себе. — Деньги перечисляй сразу. Половину. Остальное — когда вернусь. Если вернусь.

— Вернешься, — тут же, с пугающей уверенностью, сказала Мила. — Ты сильнее, чем думаешь. Даже сейчас.

Я не ответила. Просто положила трубку.

Координаты уже светились на экране. «Взгляд Извне». Логово змея. Я подошла к шкафу, к самой дальней его части, и достала старый, пыльный рюкзак. Несколько кристаллов-стабилизаторов, потрескавшихся от времени. Перчатки из кожи, которая не была кожей. И на самом дне — маленький кинжал. Подарок. Не Белета. Его младшего брата. На лезвии был вытравлен девиз их Дома: «Из пламени — порядок».

«Какой порядок? — думала я, сжимая рукоять. — Только пепел.»

Я посмотрела в зеркало. Темные волосы, обычное лицо. Ничто не выдавало Ходячую. Ничто не напоминало о золотом лучике, который когда-то осмелился полюбить принца Тьмы.

Но чтобы войти в портал, хоть на минуту, придется сбросить маску. Придется снова стать собой. Той, которой больше нет. И шагнуть прямо в пасть к дракону, который когда-то отнял у нее всё. К Артамаэлю.

Быстро набрала смс Диме, пальцы слегка дрожали:

Я:

Дим, у меня срочный фриланс. Буду поздно дома… Клиент нервный, надо всё сегодня делать.

Он ответил почти мгновенно — должно быть, был перерыв между встречами.

Дмитрий:

Опять? Маш, скоро ты не будешь брать эти заказы «извне», обещаю! Как только утвердят повышение, будешь заниматься только тем, что нравится. Отдыхать.

Он думал, что я беру сверхурочную работу по дизайну. Он хотел меня оградить, построить для меня уютную, маленькую вселенную, где не будет места ничьим «нервным клиентам». Сердце сжалось от вины и какой-то нелепой нежности.

Я:

Хорошо) Удачи на совещании. Люблю.

Я послала смайлик, поставила телефон на беззвучный и убрала его в карман. Теперь можно было звонить Миле.

Я надела перчатки. Пора идти. На «фриланс».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6. Прошлое. Первый день в Аду.

Ад пах не серой и страхом, как в рассказах. Он пах

властью

. Воздух был густым, тяжёлым, с примесью озона от магических разрядов и сладковатой, терпкой нотой чего-то вечно тлеющего. Под ногами, вместо земли, был отполированный до зеркального блеска чёрный базальт, в котором отражались кровавые отсветы лавовых рек, струившихся за гигантскими арочными окнами.

Я держалась за руку Белета так крепко, что, казалось, кости вот-вот хрустнут. Моё лёгкое платье из мира Ходячих выглядело здесь диковинным белым пятном, а босые ноги мёрзли от ледяного холода, исходившего от камня, несмотря на жар, лившийся снаружи.

— Не бойся, — он шепнул, и его пальцы мягко разжали мою хватку, переплетаясь с моими. — Они всего лишь моя семья. В каком-то смысле.

Мы вошли в Гулкий Чертог — огромное помещение с колоннами, высеченными в виде сплетённых тел стражей. И там, у большого стола, грубо вытесанного из цельного куска тёмного камня, сидел он.

Волот. Младший брат Белета.

Он был похож на Белета — та же скульптурная резкость черт, те же углы, но всё в нём казалось

грубее

,

шире

. Если Белет был отточенным клинком, то Волот — тяжёлой секирой. Его волосы были такого же иссиня-чёрного цвета, но стянуты в небрежный пучок, а в золотистых глазах, унаследованных от рода, плескалось не спокойствие, а дерзкий, едкий огонь. Он разглядывал какую-то карту на столе, но, услышав наши шаги, поднял взгляд.

Его глаза скользнули по мне, и в них мелькнуло откровенное, бесцеремонное любопытство. А потом он громко расхохотался. Звук был грубым и раскатистым, эхом отражаясь от стен.

— Ну и вид, братец! — воскликнул Волот, откидываясь на спинку своего массивного кресла. — Ты как влюблённый подросток, таскающий свою первую пассию по самым мрачным углам, чтобы впечатлить! Привёл её прямо в Чертог! Папашка будет в восторге!

— Заткнись, Волот, — голос Белета был спокоен, но в нём прозвучала сталь. Он не отпускал мою руку.

Волот только сильнее рассмеялся, ткнув пальцем в мою сторону.

— Смотри-ка, она и правда босиком! Наш пол для её нежных стоп, поди, слишком суров? Хочешь, я прикажу постелить ей коврик из шкур грешников? Особо мягких?

Я неожиданно для себя рассмеялась. Не от веселья, а от натянутости, от абсурда ситуации. Этот грубый, хамоватый демон был… почти по-человечески комичен в своей прямолинейности. Мой смех, звонкий и живой, резко оборвался в гулкой тишине зала.

И в этот момент в дальнем конце Чертога раздвинулась тяжелая завеса из теней, и в зал вошёл Он.

Артамаэль.

Отец.

Он был высок, даже выше Белета, и казался высеченным из самой вечной, неподвижной тьмы. Его черты были идеальными и безжизненными, как у статуи. Волосы — серебристо-белые, длинные, ниспадавшие на плечи мантии из чистейшей ночи. А глаза… У него не было золотых глаз его сыновей. Его глаза были пустыми, как глубокие колодцы, ведущие в никуда. В них не было ни гнева, ни любопытства — только абсолютный, леденящий душу нейтралитет.

Его взгляд, холодный и всеведущий, упал на меня. На нашу сплетённые руки.

— Белиал, — произнёс он. Голос был тихим, но каждый слог отдавался в костях, как удар гонга. Он использовал полное, архаичное имя Белета, которое тот не любил. — Что здесь делает ходячая?

Я почувствовала, как рука Белета слегка дрогнула, но он шагнул вперёд, поставив себя между мной и отцом.

— Отец. Она моя… — он начал, и в его голосе впервые зазвучала не уверенность, а вызов.

— Твоя

кто

? — Артамаэль не повысил голос. Он просто перебил. И этот вопрос повис в воздухе, острый как лезвие.

Белет выпрямился во весь рост. Золото в его глазах вспыхнуло, заиграло внутренним огнём.

— Я люблю её.

Три слова. Простые. Смертельные.

Волот замер, уставившись на брата с внезапно проснувшимся интересом, смешанным с тревогой.

Артамаэль медленно, будто с трудом, перевёл взгляд с сына на меня и обратно.

— Ты стал слаб, — констатировал он. В его голосе не было разочарования. Была констатация факта, как о погоде. — Эта тварь из иного слоя, эта

блуждающая искра

, сделала тебя уязвимым. Она — трещина в твоей броне. В броне нашего Дома.

— Неправда! — выкрикнул Белет, и впервые за все время, что я его знала, его спокойствие дало трещину. Его аура, обычно сдержанная и плотная, вдруг

полыхнула

.

От него волной хлынула мощь. Не разрушительная, а защитная. Она сгустилась вокруг меня, плотным, тёплым коконом, и в то же время

надавила

на пространство зала. Воздух затрепетал. Пыль на столе Волота взметнулась вверх. Пламя в светильниках припало к фитилям, будто в страхе.

Это была демонстрация силы. Не слабости. Силы, имеющей источник, точку опоры. Меня.

Артамаэль наблюдал за этим всплеском своими пустыми глазами. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Интересно, — произнёс он наконец, и это слово прозвучало леденяще. — Ты используешь свою суть, чтобы

защищать

. А не чтобы подчинять. Это… ново.

Он повернулся, чтобы уйти, его мантия бесшумно поволоклась по чёрному полу.

— Убери её с глаз моих, — бросил он через плечо, уже растворяясь в тенях. — И помни, Белиал. Всё, что можно защитить, можно и отнять. Трещина имеет свойство расширяться, пока всё не рухнет.

Он исчез.

Давление спало. Белет тяжело дышал, его аура медленно втягивалась обратно. Волот свистнул, низко и протяжно.

— Ну ты даёшь, брат. Папашке ауру показал. Из-за

ходячей

. — Он посмотрел на меня с новым, оценивающим взглядом, уже без насмешки. — Держись за него, золотой лучик. Ты, похоже, единственное, что может заставить его выйти из тени.

Я не ответила. Я просто прижалась к Белету, чувствуя, как его сердце (или то, что его заменяло) бешено колотится под тканью камзола. В тот момент я думала, что мы только что одержали победу. Стояли против самого Артамаэля и не отступили. Я не понимала тогда, что это было не начало войны. Это было объявление её. И первый камень в фундамент той катастрофы, которая в итоге заберёт у меня всё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я посмотрела на Белета. Его лицо было напряжённым, в уголках губ застыла суровая складка. Я коснулась его щеки.

— Белет… не нужно было. Не нужно было так…

Он перехватил мою руку, прижал ладонь к своим губам. Его золотые глаза горели непоколебимой решимостью.

— Нужно! Я всё решил, ты знаешь. Пусть он сто раз мой отец и Повелитель Бездны. Но я не собираюсь игнорировать то, что ты — моя истинная пара. Это выше его влияния, выше договоров и титулов. Это… решение вселенной. И даже он не имеет права его оспорить.

— Белет… — прошептала я, и голос дрогнул — от страха за него, от безумной гордости, от этой всепоглощающей любви, которая в его мире считалась слабостью.

Он наклонился ко мне, и его лоб коснулся моего.

— Лучик, всё будет хорошо. Я обещаю.

И я поцеловала его. Нежно, но уверенно. Закрыв глаза на мрачные своды чертога, на давящую ауру власти, на предостережение его отца. В этом поцелуе был мой ответ, моя вера в него, в нас.

— Ой, фу! — раздался громкий, нарочито-брезгливый голос Волота. — Прям как люди, слащавые. На глазах у родного брата! Сердце щемит от умиления, аж тошнит.

Мы с Белетом разомкнули губы и рассмеялись. Напряжение сломалось, развеялось этим грубым, но таким

живым

вмешательством. Белет тряхнул головой, и тень окончательно сошла с его лица.

— Иди готовь залы для аудиенции, болтун, — бросил он брату, но в голосе уже не было прежней строгости, а лишь привычное, братское раздражение.

— Для кого это? Для её родителей? — фыркнул Волот, но уже поднимался с кресла, сминая карту. — О, это будет зрелище. Надеюсь, они покрепче тебя, золотой лучик. А то наш папаша любит… производить впечатление на гостей.

Он ушёл, оставив нас одних в огромном Гулком Чертоге. Белет обнял меня, и я прижалась к его груди, слушая непривычный, успокаивающий ритм его сердца.

— Он прав, — тихо сказала я. — Твой отец…

— Мой отец правит миром, где сила — единственный закон, — перебил он меня, гладя мои волосы. — А я только что показал ему свою. Не как сын, а как князь, нашедший свой якорь. Он это понял. И теперь будет действовать иначе.

Я хотела спросить «как?», но замерла. В его словах была непоколебимая уверность, та самая, что заставляла поверить в невозможное. В тот момент, в его объятиях, под насмешливым, но не враждебным покровительством Волота, я действительно верила, что всё будет хорошо.

Я ещё не знала, что «действовать иначе» для Артамаэля значило не принять, а найти более изощрённый способ устранить угрозу. Что его холодный расчёт окажется сильнее нашей горячей веры. И что брат, который сейчас смеялся над нашей «слащавостью», однажды станет единственной нитью, связывающей меня с этим проклятым миром после того, как всё рухнет.

Глава 7. Вечер

Рюкзак тянул плечо своей незначительной тяжестью. В нем лежало прошлое, к которому я боялась прикасаться. Я ехала в метро, и лица людей в вагоне казались мне плоскими, нереальными на фоне того, что меня ждало. «Взгляд Извне» — стеклянная громадина в стиле хай-тек, холодная и неприступная, как и ее истинный владелец.

Я прошла через главный вход с пропуском, который Мила каким-то чудом организовала — визитка мнимой «инженера по климатическим системам». Лифт умчал меня в подземные этажи, где пахло озоном, пылью и чем-то еще — слабым, едва уловимым запахом серы и перегретого металла. Отсек 3-Б оказался заброшенной технической комнатой с голыми стенами, щитами с мигающими диодами и гудящими трансформаторами. И прямо в центре, за фальшивой стенкой из гипсокартона, сквозила та самая аномалия.

Портал.

Он был невелик, примерно с дверной проем, и нестабилен. Его поверхность колыхалась, как масляная пленка на воде, переливаясь грязно-багровыми и свинцово-серыми оттенками. От него веяло сухим жаром и тем специфическим давлением на барабанные перепонки, которое я помнила слишком хорошо. Это был адский шлюз низкого уровня, вероятно, использовавшийся для контрабанды информации или определенных сущностей, не требующих большого расхода энергии. Именно такие порталы были самыми опасными — их проще было заминировать ловушками или перехватить.

Я надела перчатки. Кожа, не являющаяся кожей, прилегла к пальцам, оживая и становясь продолжением кожи. Первое глубокое дыхание за долгие годы, направленное не на подавление, а на пробуждение. Я закрыла глаза и позволила себе

почувствовать

.

Мир вокруг зашевелился. Я увидела его не глазами, а внутренним зрением Ходячей: серые, бетонные потоки энергии здания, холодные синие нити электрических сетей и… раскаленный, извивающийся рубец самого портала. От него, как паутина, тянулись тончайшие нити подключений — сигнальные маячки, шпионские следы, якоря для дистанционного захвата. Их было больше, чем должно быть. Кто-то активно мониторил этот канал.

Заказчик хотел знать, кто. И хотел, чтобы канал был очищен и стабилизирован под его, заказчика, уникальный ключ доступа. То есть, под его душу или её аналог. Работа ювелирная и смертельно опасная.

Я вынула из рюкзака три потрескавшихся кристалла-стабилизатора и расставила их по углам воображаемого треугольника вокруг портала. Затем подошла вплотную. Жар обжег лицо. Я протянула руки, не касаясь поверхности, и позволила своей силе — давно не использованной, ржавой, но все еще могучей — хлынуть наружу.

Золотистый свет, тусклый и неуверенный поначалу, полился из моих ладоней. Не луч Сердца Мира, каким был когда-то, а скорее, слабое сияние уцелевшего уголька. Но его было достаточно. Я вплела свои нити в структуру портала, ощущая её дрожь, её слабые места. Потом шагнула

внутрь

.

Не телом. Сознанием. Проекцией. Мир сузился до вихря конфликтующих энергий. Я парила в коридоре между мирами, чувствуя, как по краям этого туннеля цепляются паразитические присоединения. Одно пахло холодом и сталью — почерк стражи Артамаэля. Другое — едкой магией некромантов с Нижних Ярусов. Третье… третье было едва уловимым, знакомым. Оно пахло дымом и дикой свободой. Волот.

Брат Белета. Наш заказчик. Он где-то тут, на другом конце, ждет сигнала.

Я не стала выходить на его сторону. Не могла. Я мысленно отсекла щупальца шпионов, аккуратно, как хирург, прижигая места присоединений своей энергией. Потом начала укреплять стенки портала, уплотняя их, делая непроницаемыми для внешнего воздействия. Это была изнурительная работа. Пот стекал по вискам под темными волосами, дыхание стало прерывистым. Я почти закончила, оставалось только закрепить новый ключ доступа — уникальную метку Волота.

И тут я почувствовала

его

. Не его метку. Его внимание.

Он заметил моё вторжение. Не как хакера, а как… кого-то знакомого. Через слой защиты, через годы молчания, его сознание, грубое и цепкое, коснулось моей проекции.

В воздухе передо мной, в самом вихре портала, сгустился полупрозрачный, искаженный образ. Широкие плечи, небрежный пучок черных волос. Золотые глаза, в которых не было тепла брата, но была та же пронзительная сила. Он смотрел прямо на меня, и даже в этом виде его взгляд был физическим давлением.

— Лучик? — прозвучал его голос, не через уши, а прямо в сознании, хриплый и изумленный. — Это… ты? Ты жива?

Я замерла. Сердце бешено заколотилось. Голос Волота был ударом в солнечное сплетение. Слишком похож. Не тембром, а самой сутью, интонацией, этим сочетанием дерзости и чего-то еще… раненого.

Я оборвала контакт. Резко, грубо, как отдергиваешь руку от огня. Я не ответила. Я не могла. В тот день, когда мне показали тело Белета, Волота там не было. Говорили, он бросился искать ответы, поднял мятеж в отдельных легионах, пытался противостоять отцу. А потом пропал. И я… я оборвала все связи. Со всем, что было связано с тем миром. С ним — особенно. Потому что смотреть на него, на это живое, дышащее отражение моего погибшего мужа, было невыносимой пыткой. Каждая его черта, каждый жест были и похожи, и не те. Жутким, болезненным эхом.

Я закончила работу на автомате, вплела его ключ в ядро портала с дрожащими руками и выдернула своё сознание обратно в тело в подвале бизнес-центра.

Я стояла, опираясь о холодную стену, и дышала, как после марафона. Портал передо мной теперь светился ровным, стабильным багровым светом. Чистым. Защищенным. Работа была сделана. Но в ушах всё еще звучал его голос. «Лучик? Ты жива?»

Я выскочила из подвального отсека, почти не помня пути. Слепящий свет холла бизнес-центра, равнодушные взгляды охраны — всё плыло перед глазами, как в дурном сне. Я не бежала — я удирала. От того голоса в голове, от золотых глаз в вихре портала, от самой себя, которая на секунду отозвалась на старое имя.

Слезы текли по щекам горячими, солёными ручьями, смешиваясь с потом усталости и страха. Я не пыталась их сдержать. В такси я просто рухнула на заднее сиденье, выдохнула адрес и закрыла глаза. И тогда рыдания наконец вырвались наружу — беззвучные, содрогающие всё тело судороги, от которых сводило живот. Я задыхалась, прикрыв рот ладонью, чувствуя, как в горле поднимается ком тоски, такой огромный, что, казалось, он разорвёт меня изнутри.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Конечно, жива. Хотя душа умерла в тот день 185 лет назад».

В телефоне, лежавшем на коленях, завибрировало уведомление о переводе. Сумма была действительно крупной. Потом пришло сообщение от Милы:

Мила:

Ты как? Всё норм? Отчитаться можешь позже.

Я с трудом разлепила мокрые от слёз ресницы и тыкала в экран дрожащими пальцами:

Я:

Прошлое постучалось в дверь. Больно.

Она ответила почти мгновенно, будто ждала, держа телефон в руках:

Мила:

Маш, держись. Я тут. Не сдавайся.

Я не ответила. Просто прижала телефон к груди, как амулет. Такси мчалось по вечерним улицам, мимо ярких витрин и счастливых людей, спешащих по своим делам. Они не знали, что по их городу едет призрак. Женщина с мёртвой душой, обёрнутой в плоть, которая только что говорила с демоном.

Я смотрела в запотевшее стекло, на искажённые отражения огней. Слово «лучик» жгло изнутри, как раскалённая игла. Его произнёс Волот. Последний, кто имел право его произносить, кроме одного человека. И тот человек был мёртв. А я… я была просто оболочкой, которая забыла, как светиться.

«Держись», — писала Мила. А за что держаться? За тёмные волосы? За квартиру в ипотеку? За Диму, который ждёт суши и верит, что скоро я перестану брать «заказы извне»?

Машина остановилась у моего дома. Я расплатилась, вышла на холодный воздух и сделала глубокий вдох. Нужно было стереть следы. Умыться. Спрятать рюкзак. Приготовить ужин. Улыбнуться, когда Дима придёт.

Я посмотрела на окно нашей квартиры. Там была моя новая жизнь. Хрупкая, искусственная, но моя.

А где-то там, в бизнес-центре «Взгляд Извне», теперь был стабильный портал, помеченный ключом брата моего погибшего мужа. Прошлое не просто постучалось. Оно проломило дверь. И теперь стояло на пороге, дыша знакомым жаром, смотря на меня золотыми глазами, в которых читался немой вопрос: «Что ты теперь будешь делать, лучик?»

В такси я откинулась на сиденье, стирая ладонью мокрые, липкие следы слёз. В ушах всё ещё гудел тот голос. «Лучик. Ты жива?» Фантомная боль от старого шрама горела так, будто его только что вновь раскрыли. Работа была сделана, деньги переведены, но цена оказалась слишком высокой. Цена — пробуждение.

Я не могла так больше. Не могла позволять прошлому находить меня через случайные порталы, через сообщения Милы, через эту хрупкую, больную надежду, что я могу контролировать контакт. Я бежала 180 лет, чтобы выстроить хоть какую-то стену. И один день разрушил её.

С рыданием, которое всё ещё пыталось вырваться из горла, я взяла телефон. Сообщение от Милы («Маш, держись») всё ещё светилось на экране. Я открыла чат и начала печатать, почти не глядя, выцарапывая буквы влажными пальцами.

Я:

Мила. Всё. Больше меня нет в ближайшие полгода. Никаких заказов. Совсем. И не смей контакты мои никому давать. Ни единой зацепки. Я сейчас же сменю номер. Когда буду готова работать — сама свяжусь.

Я отправила. Убрала телефон, ожидая взрыва возмущения, вопросов, упрёков. Мила жила на этих заказах, на этой связи с «той» стороной больше, чем я. Мы были спайкой.

Ответ пришёл не сразу. Машина проехала ещё пару кварталов, прежде чем телефон снова завибрировал. Коротко. Один раз.

Я медленно посмотрела на экран.

Мила:

Маш… Хорошо.

Всего одно слово. Без точек в конце, без смайликов. Просто — хорошо. В нём была тихая, уставшая покорность и понимание. Она видела, во что это меня превратило сегодня. Она знала, от чего я бегу. И, кажется, наконец осознала, что моё бегство — не каприз, а вопрос выживания.

Это «хорошо» стало последним гвоздем. Оно означало конец. Контакт обрублен. Мост сожжён. По крайней мере, на полгода.

Я тут же, не выходя из такси, через приложение оператора заказала смену номера. Процесс займёт несколько часов. Старый номер умрёт, как умерла когда-то та девушка с золотыми кудрями. Останется только этот — с тёмными волосами, с квартирой, с Димой, с работой дизайнера.

Такси остановилось. Я расплатилась, вышла. Вечерний воздух обжёг лёгкие. Я посмотла на окна своей квартиры скоро Дим вернётся, или уже там... С рассказом о повышении, с планами на будущее. И я должна буду улыбаться. Готовить суши. Слушать. Жить.

Я медленно пошла к подъезду, ощущая странную, ледяную пустоту. Решение было принято. Я снова отрезала себя. На этот раз не только от воспоминаний, но и от единственной нити, связывавшей меня с тем, кем я была. От Милы. От работы. От любой возможности услышать снова: «Лучик?»

Это было больно. Но в этой боли был жуткий покой. Как после ампутации гниющей конечности. Теперь оставалось только надеяться, что рана когда-нибудь затянется. Или что я научусь жить с этой новой, тихой пустотой, где не будет ни золотых лучей, ни золотых глаз. Только тишина.

Я стояла у подъезда, ключ холодной металлической пластинкой вжимался в ладонь. Ноги отказывались делать шаг вперёд, в тёплую, пахнущую котлетами и стиральным порошком обыденность, потому что в голове, поверх шума машин и детского смеха с площадки, предательски и чётко звучал его голос. Не только слова «лучик» и «ты жива». Звучал

он

. Волот. Не просто брат Белета. Почти друг. А в самые страшные времена — единственная опора внутри тех чёрных стен.

Мы дружили. После той первой встречи в Гулком Чертоге, где он смеялся над нами, что-то изменилось. Он видел, что я не просто «ходячая», не прихоть его брата. Видел, как мы с Белетом держимся друг за друга против ледяного напора Артамаэля. И в нём, этом грубом, дерзком вояке, проснулось что-то вроде… рыцарства. Или просто братская солидарность против общего тирана-отца.

Он был с нами в самые тяжёлые времена.

Особенно тогда. Когда из-за стресса, из-за постоянного давления, из-за ядовитой ауры ненависти, которую источал Артамаэль, направляя её прямо на меня… я потеряла ребёнка. Нашего с Белетом ребёнка. Едва успев узнать о нём, ещё не ощутив толчков, лишь догадываясь по магическим всплескам внутри — я уже хоронила крошечную, едва сформировавшуюся искру смешанной души.

Белет обезумел от горя и ярости. Его сила вышла из-под контроля, он едва не спалил целое крыло дворца. А Волот… Волот пришёл. Не с пустыми словами. Он принёс странный, горький чай из адовых кореньев, усадил меня, всё ещё холодную и онемевшую, в кресло, и встал между нами и внешним миром. Он выгнал всех лекарей, присланных отцом с фальшивыми соболезнованиями, и сам дежурил у дверей, его золотые глаза горели тихим, смертельным огнём. Он не говорил «держись». Он просто был

там

. Молчаливая, грозная скала, когда наши собственные миры рушились.

А потом… потом отец Белета отступил. Не из жалости. А потому что потерял рычаг. Наследника, который мог бы связать две могущественные крови, больше не было. Угроза его чистой династии была устранена самой судьбой. Его интерес к нам на время угас, сменившись холодным равнодушием. Конфликт потерял остроту, но мы потеряли всё. Наш шанс. Нашу надежду. Часть нас самих.

И Волот тогда, перед тем как уйти, положил свою огромную, шершавую ладонь мне на голову. Не как брат Белета. Почти как… старший брат мне.

— Живи, лучик, — хрипло сказал он. — Хоть ты и причиняешь всем одни проблемы. Живи назло.

Нутро сжалось сейчас, стоя у ржавой двери подъезда, от этой памяти. Это был ещё один шрам, самый глубокий, самый тихий. О нём не знал даже Дима. Его нельзя было объяснить словами человеческого языка. Это была пустота, где должно было биться второе, крошечное сердце.

И этот человек, этот демон, который был свидетелем той потери, который видел нас в самом сломанном состоянии… только что нашел меня. И спросил, жива ли я.

Ключ наконец повернулся в скважине с громким щелчком. Я толкнула дверь и шагнула в тёплый, пахнущий старой штукатуркой подъезд. Телефон в кармане был мёртвым грузом, в нём уже умирал старый номер. Я отрезала Милу. Отрезала работу. Отрезала путь назад.

Но как отрезать память? Как вырвать из души образ того, кто был частью твоей самой страшной боли и в то же время — единственной живой опорой в кромешном аду?

Я медленно пошла по лестнице, шаг за шагом, цепляясь за перила. Надо было готовить ужин. Улыбаться. Говорить о повышении.

А внутри всё кричало одним-единственным, невысказанным ответом на его вопрос в портале:

«Да, Волот. Жива. Но та, кого ты знал, та, что могла быть «лучиком»… та умерла давно. Вместе с ребёнком. Вместе с Белетом. Осталось только это… это привидение с тёмными волосами. И ему нечего тебе сказать.»

Я медленно поднималась по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. В голове, как заевшая пластинка, крутился один вопрос, заданный самой себе:

Зачем сменила номер?

Ответ был простым, как нож в сердце: из страха.

Страха, что Волот найдёт Милу. Не через порталы — он был умнее. Он знал, как работает наш подпольный рынок. Он мог надавить, шантажировать, предложить ей сумму, от которой у неё перехватит дыхание. Или угрозу, от которой похолодеет кровь. Мила была крепким орешком, но против князя Ада, пусть и отступника, у неё не было шансов. Она бы сломалась. И выдала бы мой номер. А потом… потом его голос звучал бы не в энергетическом вихре, а в телефонной трубке. «Лучик. Нам нужно поговорить».

А я… я не была готова к этому. Не готова вот уже 180 лет. Не готова сейчас, когда каждый день — это тонкая плёнка льда над пропастью паники. Один звонок — и лёд треснет. Я утону. В том, что было. В том, чего не стало. В его вопросе, на который у меня нет ответа.

Тёплый свет, запах еды ударил по мне в коридоре квартиры — не домашней, а доставленной. И голос Димы, громкий, счастливый, из кухни:

— Маш, ты где пропадала? Я уже заказал вино и роллы! Отмечаем!

Он вышел в прихожую, сияющий, с бутылкой в руке. Его лицо было таким открытым, таким

настоящим

в своей простой, человеческой радости.

— Повышение! Официально! — объявил он, и в его глазах прыгали весёлые блики. — На сто тысяч зп больше! Представляешь?

Я заставила свои губы растянуться в улыбку. Сделала глаза шире. Вложила в голос всю силу изумления и восторга, на какую была способна.

— Ого! Ничего себе, Дим! — воскликнула я, звуча, надеюсь, достаточно естественно. — Это же… это фантастика!

Я бросила рюкзак в угол, подошла к нему, обняла. Он крепко прижал меня к себе, целуя в висок.

— Вот видишь! Всё налаживается! Скоро и машина, и квартира… и ты забудешь про этих нервных клиентов. Всё лучшее впереди.

Я прижалась щекой к его груди, слушая уверенный стук его сердца. Оно билось за двоих. За него — и за меня, чьё собственное сердце было похоже на комок спутанных, ледяных проводов.

«Всё лучшее впереди». Он верил в это. Он строил для нас этот маленький, прочный мир из цифр на банковском счету, квадратных метров и марок автомобилей. А я только что сожгла за собой последний мост к тому, кто помнил, как я плакала над пустотой в утробе. Кто знал вкус самого́ страшного горя. Кто был последним живым свидетельством

той

жизни.

Я подняла голову, посмотрела в его счастливые глаза.

— Давай отмечать, — сказала я, и голос не дрогнул. — Рассказывай всё по порядку.

Я повела его на кухню, к столу, уставленному суши и бокалам. Я слушала его, кивала, смеялась в нужных местах. А внутри тихо умирала мысль, что, отрезав Волота, я отрезала не только опасность. Я отрезала последнюю нить к той части своей души, которая, возможно, ещё не совсем умерла. И теперь оставалась только эта — тёмноволосая, улыбающаяся, разучившаяся светиться. Живая лишь наполовину. И обречённая играть эту роль до конца.

Я налила вина в бокал, наблюдая, как рубиновые блики играют в хрустале. Вопрос Димы был предсказуем, частью нашего вечернего ритуала — «Как день?». Обычно я отмахивалась общими фразами.

— А как у тебя с тем клиентом? — спросил он, закусывая ролл с угрем. — Что там за срочный фриланс был? Неужели в такое время что-то горéло?

Я сделала глоток вина, давая себе секунду. Ложь должна была быть правдоподобной, близкой к реальности, но абсолютно безопасной.

— Да так, дизайн сайта доделывала, — сказала я, пожала плечами, изображая легкую усталость. — Навороченный, с целым разделом под «эзотерику». Там такие… порталы анимированные надо было нарисовать, чтобы будто в другие миры вели. И амулеты всякие, символы непонятные. Клиентка предоставила кучу референсов, пришлось копировать.

Дим фыркнул, качая головой. Его мир был построен на логике, KPI и материальной выгоде.

— Ого, что за клиент-то такой? — в его голосе звучало не осуждение, а скорее снисходительное любопытство. — Богатый чудик?

— Ой, просто увлекающийся, — махнула я рукой, отламывая кусочек ролла. — Магией, мистикой, всякими древними практиками. У них, наверное, целое комьюнити такое.

— Понятно, — заключил Дим, снова наливая себе вина. — Шарлатан, что ли. Ну или просто деньги девать некуда. Зато тебе платят.

Я засмеялась. Звонко, легко, как будто это и правда было смешно. Как будто моё сердце не сжалось в комок при слове «порталы». Как будто я не видела сегодня настоящий портал, из которого на меня смотрели золотые глаза мёртвого прошлого.

— Шарлатан, не шарлатан, а заказ оплатил щедро, — сказала я, поднимая бокал. — За что, собственно, и выпьем. За твоё повышение и за моих чудаковатых клиентов, которые позволяют нам заказывать суши подороже!

— За нас! — чокнулся он, и в его взгляде была такая тёплая, простая любовь, что на мгновение мне стало стыдно. Стыдно за всю эту паутину лжи, за тёмные волосы, за спрятанный в дальнем углу рюкзак с артефактами, но стыд тут же утонул в волне усталости и всепроникающего страха. Страха, что правда — эта дикая, неправдоподобная правда о демонах, потерянных детях и князьях Ада — убьёт этот хрупкий мир, если ворвется в наш дом. Убьёт его веру в меня. Убьёт этот простой ужин с вином и смехом.

Пусть уж лучше будет «шарлатан». Пусть уж лучше будет «чудак». Пусть уж лучше я буду темноволосой Машей, которая смеётся над чужими странностями, сама пряча самую большую странность глубоко внутри, под слоем краски для волос и поддельной улыбки. Я допила вино и потянулась за ещё одним роллом. Вечер продолжался. Я была здесь. В безопасности. И это было всё, что имело значение.

По крайней мере, так я пыталась себе внушить.

— Маш, а когда мы наконец познакомимся с твоими родителями? — спросил он, обвивая мою руку своей ладонью. — Я же всё про своих рассказывал, показывал фото. Хочу и твоих увидеть. Пригласи их в гости, ну.

Ложь, которую я приготовила заранее, выскользнула гладко, как отполированный камень:

— Дим, они… они не в этом городе. Далеко.

— Ну и что? — он не сдавался, его глаза сияли решимостью, подогретой алкоголем и сегодняшним успехом. — Давай слетаем к ним! Считай, свадебное путешествие наоборот. Я накопил, могу себе позволить билеты куда угодно. Говори — Таиланд, Норвегия, Австралия?

Он был так искренен. Так готов броситься на другой край

этого

мира, чтобы сделать шаг в мою жизнь. Жар подкатил к горлу. Я отпила воды, чтобы выиграть секунду.

— Дим… — я положила руку поверх его. — Они не в этом мире.

Он замер, бровь поползла вверх. Мозг, привыкший к логике, стал перебирать варианты: умерли? сектанты в глухой деревне? эмигрировали на Марс?

— Эмм… — он растерянно хмыкнул. — Ну, я, в принципе, готов. На себе опробовать твои «порталы», если это так необходимо. — Он сказал это с лёгкой, бравадной улыбкой, словно предлагал прыгнуть с тарзанки. Это было невыносимо. Эта наивная готовность шагнуть в неизвестное, даже не понимая, что это за бездна. Я сжала его пальцы.

— Дим, — сказала я тихо, но очень чётко, глядя прямо в его карие, человеческие глаза. — Я не открываю их. Давно. Мои силы… они слабы. Почти на нуле. Я уже больше человек, чем даже ты.

В этих словах была горькая правда. Силы Ходячей, не используемые, забытые, подавленные, заржавели. Я могла бы, наверное, ещё вызвать дрожь в воздухе, разглядеть потоки энергии. Но чтобы открыть стабильный, безопасный портал в мир Ходячих? Чтобы пройти через него самой, да ещё и провести смертного? Это было равно самоубийству. И его — тоже.

Его улыбка медленно угасла. Он увидел что-то в моём взгляде — не печаль, а что-то другое. Отрешённость, может быть. Признание окончательного, бесповоротного разрыва с тем, что было когда-то домом.

— То есть… никак? — спросил он, и в его голосе прозвучало разочарование, но не злость. Скорее, грусть от того, что какая-то дверь у меня для него навсегда закрыта.

— Никак, — подтвердила я, и голос дрогнул. — Они там. Я здесь. И это… навсегда.

Он помолчал, разглядывая наши сплетённые пальцы. Потом вздохнул, поднял голову и поцеловал меня в лоб.

— Ладно. Значит, знакомиться будем по фотографиям. Если они у тебя есть.

— Есть, — соврала я, зная, что единственные изображения моих родителей — это не фото, а световые отпечатки в памяти, которые нельзя распечатать. — Как-нибудь покажу.

Он кивнул, отхлебнул вина, и разговор плавно перетек на другие темы — на планировку той самой трешки, на модели машин. Я снова смеялась, поддакивала.

Но внутри было холодно. Я только что ещё раз подтвердила пропасть между нами. Пропасть не в возрасте (что было бы смешно), а в самой природе бытия. Он жил в одном, плоском мире. Я была осколком другого, застрявшим здесь. И все мои попытки стать человеком были лишь жалкой имитацией. Особенно сейчас, когда призрак прошлого дотянулся до меня через портал, а я, вместо того чтобы встретиться с ним лицом к лицу, сменила номер телефона и красиво ужинала, притворяясь, что мои самые страшные шрамы — всего лишь «увлечение магией» у чудаковатого клиента.

Я допила своё вино до дна. Оно было горьким. Как и правда, которую я никогда не смогу ему рассказать в полной мере.

Глава 8. Глава из прошлого: Клятва в Тени Чертога

Свадьба не могла быть публичной. Артамаэль никогда бы не дал благословения. Более того, он бы увидел в этом акте окончательное падение своего наследника и, возможно, решился бы на прямое устранение «проблемы». То есть, меня.

Поэтому всё было тайно. Не в сияющих залах или цветущих садах моего мира. А в самом сердце его — в Аду, в заброшенной, давно забытой капелле на нижних уровнях дворца. Её когда-то посвятили какому-то древнему, вышедшему из моды божеству распрей, и теперь здесь царили только пыль, тишина и холодный воздух, пахнущий старым камнем.

Я стояла посреди полумрака в простом платье из серебристой ткани, что мерцала, как лунная дорожка даже в этом отсутствии света. На мне не было фаты, только венок из призрачных цветов, которые Белет каким-то чудом раздобыл из пограничных миров — они светились мягким голубым сиянием.

Перед нами не было жреца. Был только Волот.

Он казался ещё более массивным и не на своём месте в этой утончённой, хоть и заброшенной, обстановке. Он был в своём обычном походном облачении, но начищенном до блеска, а у пояса вместо оружия висел старый, потрёпанный том — свод законов их Дома. Он исполнял роль и свидетеля, и, в каком-то смысле, того, кто скрепит клятву перед лицом их собственных, пусть и отвергнутых нами, традиций.

Белет стоял напротив меня. Он был в тёмно-сером, почти чёрном, камзоле без всяких княжеских регалий. Только печать с его личным гербом на пальце. Его золотые глаза в полумраке светились, как два уголька, в которых плясало пламя.

Волот откашлялся, явно чувствуя себя неловко.

— Ну, — начал он, его голос гулко отозвался под сводами. — Поскольку наш драгоценный отец сочтёт это деяние верхом идиотизма и измены, а все официальные жрецы побоятся скрепить, будем считать, что я здесь… самый высокопоставленный болван, который может засвидетельствовать сие безрассудство.

Белет усмехнулся, не отрывая от меня взгляда.

— Начинай, брат.

Волот открыл том и пробежался глазами по странице, испещрённой сложными рунами.

— Бла-бла-бла, силы небесные и преисподние, союзы ради власти, укрепление крови… — он махнул рукой и захлопнул книгу с громким хлопком, поднимая облако пыли. — К чёрту эту гнилую шелуху. Вы и так всё знаете.

Он сделал шаг вперед, и его лицо стало серьёзным. По-настоящему серьёзным.

— Белет. Белиал, если хочешь. Князь, наследник, боль в моей заднице с детства. Ты клянёшься этой… — он кивнул в мою сторону, — этой золотой помехе, этой ходячей катастрофе, быть её щитом и её мечом? Клянёшься защищать её от всего, даже от нашей собственной семьи, даже от самого себя, если придётся? И, что самое главное, клянёшься ли ты не становиться из-за неё скучным занудой, а то я сдохну со скуки?

Белет не смог сдержать улыбку, но в его глазах не было и тени шутки.

— Клянусь. Всем, что во мне есть. Всем огнём и всей тьмой.

Волот кивнул и повернулся ко мне.

— Ты. Лучик. Головная боль и, судя по всему, вечная обуза для моего брата. Клянёшься ли ты терпеть его вечную серьёзность, его адское высокомерие и его привычку читать свитки за ужином? Клянёшься ли ты быть его якорем в этом безумном мире и не дать ему окончательно превратиться в копию нашего драгоценного родителя? И, по возможности, иногда напоминать ему, что можно и посмеяться?

Я смотрела на Белета, на этого могущественного демона, который стоял передо мной, отбросив все титулы, и чувствовала, как комок подкатывает к горлу. Но голос мой был твёрдым.

— Клянусь. Всем светом, что во мне есть. И всей тьмой, которую он мне подарил.

— Ну, вот и славно, — проворчал Волот. Он вытащил из-за пояса небольшой серебряный кинжал — простой, без украшений. — По старому обычаю. Не для крови, а для символа. Ваши силы.

Он протянул клинок Белету. Тот взял его и, не моргнув, провёл лезвием по своей ладони. Не кровь выступила на бледной коже, а капли чистого, жидкого золота — концентрированная магическая сущность. Он протянул кинжал мне.

Я взяла его. Лезвие было тёплым от его прикосновения. Я так же провела им по своей ладони. Выступила не кровь, а сияние, похожее на свет Сердца Мира — маленькие капельки жидкого света.

Волот взял кинжал обратно и соединил наши руки, прижимая мою ладонь с сиянием к его ладони с золотом. В момент соприкосновения раздался тихий звон, и между нашими пальцами вспыхнула короткая, ослепительная вспышка, в которой смешались золото и серебро. Ощущение было не болью, а слиянием. Как будто два разных тока вселенной нашли друг друга и замкнули цепь.

— Считай, что скреплено печатями, силами и моим свидетельством, — провозгласил Волот, отпуская наши руки. — Теперь вы друг другу боль и головная боль официально. Поздравляю. Или соболезную. Ещё не решил.

Белет не стал его слушать. Он притянул меня к себе и поцеловал. Это был не поцелуй на фестивале — нежный и вопрошающий. Это был поцелуй обладания, клятвы, тотального единения. В нём был вкус его золота и отблеск моего света.

Когда мы разомкнулись, Волот смотрел на нас, скрестив руки. В его золотых глазах не было насмешки. Было что-то сложное — грусть, предчувствие и та самая братская верность, которая привела его сюда.

— Ладно, празднуйте, — буркнул он. — Я постою на страже. Чтобы никто не помешал вам… ну, вы поняли. Но! — он ткнул пальцем в нашу сторону. — Если из-за этого безобразия начнётся война, я буду валить деревья в вашем именительном саду в отместку. Я предупредил.

Он развернулся и вышел из капеллы, оставив нас одних в кольце света от моих цветов и мерцания наших соединённых ладоней.

Мы простояли так, молча, просто глядя друг на друга. Ни колец, ни гостей, ни благословений. Только пыль, холод и его брат, готовый принять на себя первый удар за нашу тайну.

— Мой муж, — прошептала я, пробуя это слово.

— Моя жена, — ответил он, и в этих словах было больше власти и нежности, чем во всех титулах Ада.

Мы знали, что впереди — буря. Что отец узнает. Что это лишь начало долгой и опасной борьбы. Но в тот момент, в заброшенной капелле, мы верили, что наша клятва, скреплённая золотом, светом и братской верностью, сильнее любой ненависти. Мы были наивны. Мы были счастливы.

Он открыл портал — не грубый разрыв, а плавную, золотистую дверь в самой стене заброшенной капеллы. С другой стороны мерцал мягкий свет и виднелись знакомые очертания. Его личные покои. Не парадные залы, а те самые комнаты, куда не ступала нога слуги без приказа, его настоящая крепость.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы шагнули через портал, и его теплое, знакомое пространство поглотило нас. Воздух здесь пах им — озоном, старыми книгами и той неуловимой пряной нотой, что была только его. Портал закрылся беззвучно, оставив нас в полной, уединённой тишине.

Он стоял передо мной, всё ещё держа мои руки. Его золотые глаза в мягком свете шаров-светильников казались бездонными. Он смотрел на меня, на моё простое серебристое платье, на венок из светящихся цветов в волосах, и его лицо было серьёзным до боли.

— Мария… — его голос был низким, полным благоговения, которое смешивалось с чем-то тёмным и жаждущим. — Ты выглядишь… божественно. Словно ангел, заблудившийся в самых тёмных чертогах. И прости… но я буду тебя осквернять. Снова и снова.

Я рассмеялась. Звонко, от всей души, потому что в его словах была вся его суть — демон, который боготворил то, что должен был бы презирать. Я встала на цыпочки и поцеловала его. Нежно, но уверенно, вкладывая в этот поцелуй весь свой свет, всё своё «да».

Его ответ был немедленным и всепоглощающим. Он прижал меня к себе, и его руки, сильные и точные, нашли лямки моего платья. Один лёгкий рывок — и тонкая ткань соскользнула с плеч, упав на талию, оголив грудь. Вечерний воздух комнаты коснулся кожи мурашками.

— Мария… — снова прошептал он, и в этом слове был и восторг, и боль, и невероятная нежность.

Он не стал медлить. Одной рукой он подхватил меня под попу, легко поднял, как перышко, и опустил на широкую, покрытую тёмным шелком кровать. Его тело нависло надо мной, блокируя свет, но его глаза горели в полумраке своим собственным сиянием. Он склонился, и его губы, а затем горячий, влажный язык коснулись сначала одного соска, потом другого. Осторожно, почти исследуя, а потом — с возрастающей жаждой, заставляя меня выгнуться и вскрикнуть от неожиданного, острого удовольствия.

— Моя жена, — прорычал он, его голос вибрировал у меня на коже. — Теперь. Каждый день. Я буду напоминать тебе, кто твой муж.

Его рука, свободная, скользнула вверх по моему бедру, под подол задраппированной ткани платья. Его пальцы были твёрдыми и неумолимыми. Слышен был лишь тихий звук рвущейся ткани — он попросту разорвал мои трусики, этот последний жалкий барьер. Воздух коснулся самой сокровенной части меня, и я вздрогнула, но не от страха. От предвкушения.

Он оторвался от моей груди, чтобы посмотреть мне в глаза. Его дыхание было учащённым, а в золотых глазах бушевала целая буря: обладание, преклонение, первобытная страсть и та самая, безграничная любовь, ради которой он пошёл против всего своего мира.

— Никогда не отпущу, — прошептал он, и это не было угрозой. Это было обещание. — Никогда.

И тогда он впервые вошёл в меня. Не как любовник, а как завоеватель. Но в этой силе, в этой абсолютной власти, не было боли. Было только совершенное, оглушительное чувство принадлежности. Мы были двумя частями одного целого, соединёнными не только клятвой, но и самой плотью. Его ритм был яростным, неистовым, как шторм, но каждый толчок, каждый его стон, каждое прикосновение его рук на моей коже говорили о любви такой интенсивной, что от неё захватывало дух.

Я цеплялась за его плечи, за спину, впиваясь ногтями, отвечая ему движением на движение, поцелуем на стон. В этом не было ангельской чистоты, которую он упомянул. Это было земное, грешное, животное соединение двух существ из противоположных полюсов мироздания. И в нём было больше святости, чем в любом молитве. Когда волна накатила, она накрыла нас одновременно. Не с криком, а с глухим, сдавленным стоном, вырвавшимся из его груди, и с моим тихим, прерывистым вздохом. Мир сузился до точки соприкосновения наших тел, до его веса на мне, до запаха его кожи и моих волос.

Он рухнул рядом, не отпуская, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что я испарюсь. Мы лежали, слушая, как наши сердца выстукивают безумный, общий ритм.

Всё было тихо. Где-то за стенами дремал враждебный нам Ад. Где-то Волот, наверное, курил у входа в капеллу, прикрывая наш побег. А здесь, в этой комнате, в плетении наших тел и душ, существовала только одна истина: мы принадлежали друг другу. Навеки.

Даже если «навеки», как я узнаю позже, окажется таким ужасающе коротким.

Тишина в покоях была тёплой, живой, наполненной лишь звуком нашего синхронизировавшегося дыхания. Его рука лежала на моей талии, пальцы слегка вдавливались в кожу, как будто проверяя реальность.

— Маш… — прошептал он, и это сокращение, это человеческое, домашнее имя, звучало в его устах, веками произносивших лишь титулы и приказы, как самая сладкая молитва. — Я люблю тебя.

Я повернула голову, чтобы видеть его лицо. Золотые глаза были прикрыты, длинные тёмные ресницы отбрасывали тени на щёки. Он выглядел… умиротворённым. Таким, каким я видела его лишь в самые редкие, украденные моменты.

— И я тебя люблю, Белет, — ответила я, и имя это, полное, звучное, было теперь и моим владением.

Его губы, слегка припухшие от поцелуев, приподнялись в уголках. Он открыл глаза, и в них плескалась не просто страсть, а какое-то безудержное, мальчишеское восхищение.

— Ты великолепна, — сказал он, и его голос снова приобрёл ту бархатную, низкую ноту, которая заставляла меня трепетать. — Ты как… открытие новой вселенной. Каждый раз.

Я захихикала, не в силах сдержать смущённый, счастливый смех. Князь Преисподней, существо невероятной силы и древности, говорил мне такие вещи, от которых щёки горели.

— Перестань, — пробормотала я, пряча лицо у него на плече.

— Ни за что, — он не позволил мне спрятаться, мягко, но настойчиво высвободив мою руку из-под одеял.

Он взял мою ладонь и поднёс к своим губам. Его взгляд упал на палец, где теперь вместо ничего было простое, но изысканное кольцо из тёмного металла с вставкой из светящегося камня — символа его Дома. Он поцеловал его. Сначала просто касанием, а потом — дольше, с закрытыми глазами, как будто прикладываясь к святыне.

Потом он поднял на меня взгляд, и в его глазах была вся серьёзность, на какую он только был способен.

— Моя госпожа, — начал он, и каждое слово было взвешено, как клятва. — Моя леди. Моя жена. Моя любовь. Ты теперь всё это. И я… твой слуга, твой защитник, твой демон до конца наших дней, которые я сделаю вечными.

Он сказал это без пафоса. Как констатацию факта. Самого важного факта во всех мирах.

Слёзы навернулись мне на глаза, но это были слёзы чистой, безоговорочной радости. Я обвила его шею руками и притянула к себе, целуя его в ответ — в губы, в щёки, в веки.

— А ты мой, — прошептала я между поцелуями. — Мой хранитель. Мой муж. Мой демон. И я никому тебя не отдам. Ни отцу, ни целым легионам, ни самой вечности.

Он рассмеялся — тихим, счастливым смехом, который я слышала лишь несколько раз за всё наше знакомство. И в этом смехе, в этом переплетении наших тел под тёмным шёлком, в кольце на моём пальце, мы построили нашу крепость. Наш маленький, непобедимый мир внутри враждебной вселенной.

Мы ещё не знали, как скоро этой крепости придётся выдержать осаду. Как скоро клятвы будут испытаны огнём и потерей. Но в тот момент, в наших покоях, под его взглядом, полным обожания, я верила, что мы сильнее всего. Мы — целая вселенная для двоих.

И это чувство, это воспоминание о его губах на моём кольце, о его словах «каждый раз как впервые», станет тем самым якорем, за который я буду цепляться долгими, тёмными годами после его гибели. И тем, что сделает каждый последующий поцелуй с кем бы то ни было — всего лишь бледным эхом отзвучавшей вечности.

Глава 9. Современный мир

Тишина в квартире была густой, нарушаемой лишь размеренным, тяжёлым дыханием Димы из спальни. Он уснул почти сразу, убаюканный вином, ужином и сладкой усталостью от собственного успеха. Его счастье было таким простым, таким осязаемым. И таким чужим.

Я лежала рядом, глядя в потолок, и чувствовала, как под рёбрами, там, где должно биться сердце, ледяной осколок прошлого пульсирует тупой, ноющей болью. Праздник закончился. Осталась только тишина и память, которая сегодня, после того голоса в портале, проснулась с яростью спящего вулкана.

Я осторожно, стараясь не шелохнуться, выбралась из-под одеяла. Пол был холодным под босыми ногами. Я прошла в гостиную, где городской свет, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовал на полу полосатые тени. Здесь пахло едой, вином, благополучием. И казалось, я задыхаюсь.

Я присела на корточки перед шкафом, где в самом дальнем углу лежал пыльный рюкзак. Руки слегка дрожали, когда я расстегнула молнию. Внутри, среди холодных кристаллов и перчаток, лежал маленький бархатный мешочек. Я вытащила его. Он был легким и невероятно тяжелым одновременно.

Я развязала шнурок и вытряхнула содержимое на ладонь.

Оно упало беззвучно, холодное и твёрдое. Кольцо.

Не то, простое и тёмное, что было на мне в день свадьбы. Это было парадное. Кольцо Князя. Массивное, но изящное, из чёрного адамантиума, инкрустированное бриллиантами, обрамляющими центральный камень — не бриллиант, а сгусток застывшего, тёмного пламени, которое даже сейчас, в мире без магии, слабо мерцало изнутри, будто тлеющий уголь. Оно было мужским. Белет никогда не носил его при мне — только на официальных приёмах у отца. Но в ту ночь… в ту последнюю ночь перед той злополучной миссией, он снял его с пальца и вложил мне в ладонь.

«На память, лучик. Чтобы не забывала, чья ты».

Я не хотела брать. Что-то сжалось внутри от дурного предчувствия. Но он настоял. А наутро его уже не было.

Я сглотнула ком, вставший в горле таким огромным и колючим, что, казалось, порвёт пищевод. Сжала кольцо в кулаке так сильно, что холодный металл впился в кожу. Закрыла глаза.

«Мой Белет…»

Мысль прозвучала не словами, а волной такой острой, физической тоски, что я согнулась пополам, прижав кулак с кольцом ко лбу. Перед глазами поплыли образы. Не парадные, не из страстных ночей. А простые. Как он учил меня читать адские руны, сидя у камина в наших покоях, его терпеливые пальцы водят мои по пергаменту. Как он смеялся, когда я впервые попробовала адское вино и скривилась. Как он просто смотрел на меня, когда думал, что я не вижу, и в его взгляде была вся вселенная нежности.

«Каждый раз как впервые».

А сейчас… сейчас я сидела на полу в чужой квартире, в мире, который он никогда не видел, с выкрашенными тёмными волосами, сжимая в руке реликвию его былого могущества. И единственное, что у меня осталось от «каждого раза» — это холод металла и нестерпимая, вечная пустота.

Из спальни донёсся сонный вздох Димы. Звук вернул меня в реальность. Я быстро, почти с паникой, сунула кольцо обратно в мешочек, мешочек — в рюкзак, рюкзак — в глубину шкафа. Сотрясла головой, будто пытаясь стряхнуть с себя призраков.

Я подошла к окну, раздвинула жалюзи. Город спал. Где-то там, в бизнес-центре «Взгляд Извне», был портал. А за ним — мир, где меня когда-то называли «госпожой» и «любовью». Мир, где лежало его тело. Мир, где, возможно, сейчас брат его ищет способ связаться с «лучиком».

Я потрогала свои прямые, тёмные волосы. Ничего общего с золотым лучом.

«Мой Белет… — подумала я снова, уже беззвучно, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — Прости. Я не смогла остаться твоей. Я выжила. Но это… это не жизнь. Это просто ожидание, когда боль когда-нибудь станет тише».

Первые дни, недели, месяцы после того, как мне показали его холодное, пустое тело, я не верила. Отказалась верить. Это была ложь Артамаэля, очередная изощрённая пытка, попытка сломить меня, разорвать то, что он не мог контролировать. Белет был слишком силён. Он был князем, наследником,

моим

демоном. Он не мог просто… перестать быть.

Я закрывалась в наших покоях, которые вдруг стали огромными и ледяными, и вслушивалась. Всеми фибрами души, всей силой Ходячей, которая когда-то ощущала границы миров, я пыталась нащупать

его

. Тот самый канал, связь истинной пары, что была скреплена не просто клятвами, а смешением наших сущностей у алтаря в заброшенной капелле.

Раньше это было похоже на тихое, тёплое эхо в груди. Когда он был далеко, но жив, я чувствовала отголоски его настроения — всплеск ярости, волну усталости, тихую струйку нежности, направленную ко мне. Это был наш собственный, личный портал, невидимый и нерушимый.

А после

того дня

…

Я сидела на полу, обхватив колени, и впивалась сознанием в ту точку внутри, где всегда горел его маяк. И там была

пустота

. Не тишина. Не помехи. А именно пустота. Абсолютная, всепоглощающая. Как если бы отрезали целое чувство, оставив только онемевшую, кровоточащую культю души.

Связь была

обрублена

. Не разорвана в борьбе, не истончилась от расстояния. Её будто аккуратно, хирургически отсекли острым лезвием небытия. От неё не шли больше никакие сигналы. Ни боли, ни тоски, ни даже гнева. Ничего.

Именно это, в конечном счёте, заставило меня сдаться. Не тело. Не слова его отца. А эта оглушительная, предательская тишина

внутри меня самой

. Орган, которым я чувствовала его, атрофировался и умер. Онемел.

И тогда началось бегство. Я бежала не только от дворцов Ада и насмешливых взглядов слуг Артамаэля. Я бежала от этой внутренней пустоты. От себя, которая теперь была наполовину пустой, ущербной. Каждый вздох, каждый шаг напоминал о том, что часть моей собственной вселенной исчезла, оставив после себя чёрную дыру, засасывающую свет и смысл.

Я провела рукой по груди, там, где когда-то жило то эхо. Теперь там был просто холодный осколок памяти, искусственный и мёртвый. Связь не восстановилась. Не зашипела внезапно сегодня, когда голос Волота коснулся моего сознания. Она так и осталась молчаливой, мёртвой линией, уходящей в никуда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я отшатнулась от окна. Мне вдруг стало физически плохо от этого воспоминания. От осознания, что даже моё собственное тело, моя душа, стали могилой для того, что было самым живым во мне.

Я побрела обратно в спальню, к звуку ровного дыхания Димы. Я легла рядом, осторожно, чтобы не разбудить. Он повернулся во сне и обнял меня, прижав к своему тёплому, живому телу. В его объятиях не было пустоты. В них был покой. Забытьё.

Я закрыла глаза, притворяясь, что засыпаю. Но внутри всё кричало одним и тем же, выученным наизусть за 180 лет отчаяния фактом: он мёртв. Не просто «умер». А

стерт

из самой ткани реальности, которую мы делили. И никакие порталы, никакие голоса братьев и никакие кольца в бархатном мешочке этого не изменят.

Связь обрублена. На том конце — вечная тишина. А на этом — я, призрак с тёмными волосами, пытающийся убедить себя, что можно жить, когда половина твоей души навсегда замолчала.

Следующее утро ворвалось в комнату не светом, а тупой, раскалённой болью, ввинчивающейся в виски. Я открыла глаза, и даже тусклый зимний свет из-за жалюзи показался пыткой. Не просто головная боль. Это был «откат» — знакомая, но забытая за годы спячки расплата за резкое использование сил. Вчера я не просто «посмотрела» на портал. Я погрузила в него своё сознание, плела нити, стабилизировала, а потом рванула прочь, как ошпаренная, оборвав все контакты. Это всё равно что резко выдернуть штепсель из розетки под максимальной нагрузкой. Искрит. Ломается. Болит.

Каждый нерв, каждая магическая «мышца», атрофированная за десятилетия, горела огнём и онемением одновременно. Голова была чугунной болванкой, по которой били молотом. Тошнило. Я лежала, уставившись в потолок, и тихо стонала, чувствуя, как мир качается в такт пульсации в висках. Похмелье от вина было бы благословенным детским лепетом по сравнению с этим.

Дверь в спальню скрипнула. Дима, уже бодрый, выбритый и пахнущий свежим кофе, заглянул внутрь. Его сияющее от вчерашнего успеха лицо тут же сморщилось в гримасу жалости и лёгкого укора.

— Ой-ой-ой, — протянул он, подходя к кровати. — Маш, это тебя так с вина что ли вчерашнего? Я же говорил, не мешай белое с красным. Или тебя один бокал так добил? Хрупкая стала.

Он сел на край кровати и положил прохладную ладонь мне на лоб.

— Не горячая вроде… Но видок, конечно, у тебя, будто по тебе танк проехался.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от его голоса, от запаха кофе, от всего этого нормального, человеческого утра, которое моё тело воспринимало как атаку.

— Наверное, — прошептала я, едва шевеля губами. — Голова… гудит. Умираю…

Он рассмеялся — добродушно, не понимая масштабов катастрофы.

— Не умрёшь. Я тебе таблетку от головы принесу, и крепкого чаю. И тишины. — Он наклонился, поцеловал меня в горячий лоб. — Отсыпайся, героиня труда. Дизайнерские подвиги, я смотрю, не проходят даром.

Он ушёл, оставив меня в кромешной агонии. Я слышала, как он на кухне гремит чашками, насвистывает. Он был счастлив. Его мир работал как часы: вчера — повышение, сегодня — забота о похмельной девушке. Просто. Логично.

А мой мир трещал по швам. «Откат» был не просто физическим состоянием. Он смывал последние остатки контроля. За болью, за тошнотой полезли воспоминания, которые я так тщательно хоронила. Не приятные. А те, что шли

после

обрыва связи. Первые дни в пустых покоях. Безмолвные крики в ту самую пустоту внутри. И запах… запах холодного камня и чуждой магии от его парадного кольца, которое я сжимала в кулаке, не в силах поверить.

Слёзы, горячие и солёные, покатились из уголков глаз и впитались в подушку. От боли, от беспомощности, от этого чудовищного контраста между его утренней бодростью и моим личным, маленьким адом, который я сама себе устроила, сунувшись туда, куда не следовало.

Он вернулся с таблеткой и стаканом воды.

— На, выпей. И спи. Я на работу. Вечером, если оживешь, можем кино посмотреть.

Я кивнула, не открывая глаз, и сделала глоток, с трудом проглотив таблетку. Она была бесполезна. Помочь могло только время и полный покой. Или новая доза магии, чтобы сгладить последствия старой. Но её у меня не было.

Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина. Я лежала и ждала, когда боль утихнет. Но внутри я знала: сегодняшняя физическая боль — лишь эхо. Настоящая боль, та, что от обрубленной связи и вечной пустоты, никуда не денется. Она просто снова заляжет на дно, как тварь, до следующего раза. До следующего «стука в дверь» из прошлого.

Телефон лежал рядом на тумбочке, тускло светясь сквозь пелену боли. Я с трудом протянула руку, ощущая, как каждый мускул ноет. Экран ослепил, заставив зажмуриться, но я уже видела уведомление.

Оператор: Ваш номер успешно изменён. Новый номер: +7...

Вот и всё. Несколько цифр, стёртых и заменённых другими. Тихий, цифровой аналог смерти и перерождения. Старая Мария, которая могла получить звонок от Милы, а через неё — отголосок прошлого, официально прекратила существование.

«Ну всё. Новая жизнь. Без Милы. На полгода.»

Мысль повисла в воспалённом сознании, холодная и тяжёлая. Мила. Не просто напарница по рискованным заказам. Фактически сестра. Две Ходячие, застрявшие в человеческом мире, нашедшие друг в друге опору в этом море непонимания. Она была единственной, кто знал

всё

. Про Белета. Про потерю. Про боль, которая не утихает. С ней можно было молчать, и это молчание было понятным. С ней можно было говорить на языке намёков о порталах и аурах, и не видеть в ответ пустого, растерянного взгляда.

И я эту нить оборвала. Добровольно. Жестоко.

«Но так было нужно.»

Это не было оправданием. Это был диагноз. Приговор самой себе. Чтобы выжить, мне нужно было создать карантин. Отрезать все пути, по которым яд воспоминаний мог просочиться в хрупкую экосистему моей нынешней жизни. Волот нашёл бы Милу. Рано или поздно. И она… она сильная, но не каменная. У неё свои слабости, свои страхи. И перед лицом князя Ада, даже отступника, она могла бы не устоять. А я… я не могла рискнуть. Не могла позволить, чтобы тот голос прозвучал не в энергетическом вихре, а в телефонной трубке, пока я варю кофе или смотрю с Димой сериал.

«И я знаю, она не потревожит.»

В этом была самая горькая часть. Я знала Милу. Она поняла моё «хорошо» вчера. Поняла всё, что стояло за этим. Она будет злиться, будет переживать, но даст мне эти полгода. Не потому что боится, а потому что уважает мою боль.

Я положила телефон обратно и накрыла глаза предплечьем. Головная боль медленно отступала, уступая место другой — тоскливой, ноющей пустоте в груди. Я не только отрезала прошлое. Я отрезала кусок своего настоящего. Самый живой, самый понимающий.

В тишине квартиры, под мерный гул холодильника, я осталась одна. По-настоящему одна. С Димой, который любит меня, но не знает меня. С работой, которая лишь фон. С тёмными волосами, которые скрывают меня даже от самой себя.

Новая жизнь. На шесть месяцев. Шесть месяцев без голоса Милы, без шанса на опасный заказ, который мог бы напомнить, кто я на самом деле. Шесть месяцев играть в человека, который просто страдает от похмелья, а не от разрыва реальности внутри собственной души.

Я глубоко вздохнула, стараясь дышать ровно. Нужно было вставать. Принимать душ. Делать вид, что жизнь продолжается. Я побрела на кухню, по пути опираясь о стену. Мир всё ещё слегка плыл, но острая боль сменилась тяжёлой, свинцовой усталостью. Автоматическими движениями я насыпала молотый кофе в турку, налила воды, поставила на огонь. Рутинные действия, за которые можно было зацепиться, чтобы не думать.

Но взгляд сам собой, предательски, потянулся к тому самому шкафу. К неприметной дверце внизу, за которой в темноте лежал пыльный рюкзак. А в нём, в бархатном мешочке…

Кольцо Белета.

Сегодня оно словно излучало холод сквозь дерево и ткань. Магнитило. Призывало. Тоска, обычно глухая и привычная, сегодня клокотала в груди с новой силой. После вчерашнего контакта с порталом, после голоса Волота, после этой изнурительной боли «отката» — все шлюзы внутри оказались сорваны. Сдерживать стало невыносимо тяжело. Хотелось залезть в тот шкаф, достать этот кусок холодного металла, сжать его в ладони до боли и просто… закричать. Или расплакаться. Или и то, и другое.

«Так что-то в этот раз кроет сильнее…» — констатировал внутренний голос, спокойно и безнадёжно.

Запахло горелым. Я вздрогнула и выключила плиту — кофе убежал. Проклиная себя, я вылила чёрную жижу в раковину и начала заново. Руки дрожали.

«Надо. Надо как-то переключиться.»

Но на что? На мысли о повышении Димы? На планирование той самой трешки в ипотеку? Это было как пытаться тушить лесной пожар стаканом воды.

Готовый кофе я налила в большую кружку и, обхватив её ладонями, чтобы согреть озябшие пальцы, побрела к окну. На улице шёл мелкий, противный дождь. Люди спешили по своим делам под разноцветными зонтами. Кто-то смеялся, споря с кем-то по телефону. Мир жил. Простой, понятной, человеческой жизнью, а я стояла здесь, за стеклом, с мёртвым телефоном в кармане и мёртвым кольцом в шкафу, пытаясь убедить себя, что кофе и вид на мокрый асфальт — это достаточный повод, чтобы не сойти с ума.

«Переключиться…» — повторила я про себя, без веры.

Может, стоит убрать рюкзак? Отнести его на хранение Миле? Нет, это означало бы контакт. Сжечь кольцо? Оно не сгорит. Выбросить? Рука не поднимется. Это последний, самый осязаемый кусочек его. Последняя материальная связь. Я сделала глоток горького кофе. Он обжёг язык, и эта простая, бытовая боль на секунду перекрыла другую. Вот оно — переключение. Глупое, примитивное, но работающее.

«Ладно, — подумала я, глядя на свой бледный, уставший силуэт в отражении окна. — Сегодняшний план: выжить. Выпить этот кофе. Принять душ. Сходить в магазин. Сварить ужин. Не смотреть на шкаф. Не думать о голосе в портале. Не вспоминать, как пахло в той капелле. Просто… делать следующее дело.»

Это была не жизнь. Это была симуляция. Но сегодня, сейчас, другой у меня не было. Я сделала ещё один глоток и отвернулась от окна, от шкафа, от своего отражения. Шаг за шагом. Минута за минутой. Так я и прожила последние 180 лет. Проживу и сегодня.

Боль, наконец, отступила, оставив после себя лишь тягучую, знакомую пустоту и лёгкое головокружение, как после долгой болезни. Тело требовало движения, чтобы выгнать остатки яда «отката», а главное — чтобы загнать куда подальше назойливые мысли. Бег. Он всегда был моим спасением. Монотонный ритм, стук сердца в ушах, жжение в лёгких — всё это вытесняло всё остальное, превращая сознание в чистый, безмысленный двигатель. Я натянула спортивные легинсы, кроссовки, взяла наушники. Включила первый попавшийся плейлист — что-то ритмичное, попсовое, с жёсткими битами. Идеально для бега. Музыка заполнила уши, отгородив от шума города, от собственного тяжёлого дыхания, от всего.

Я выбежала на набережную. Холодный, влажный воздух ударил в лицо, но это было приятно. Я ускорилась, вживаясь в ритм трека, заставляя ноги отталкиваться от асфальта всё резче, всё быстрее. Мир сузился до полосы пути передо мной, до музыки в ушах, до счета шагов. Мыслей не было. Было только движение. Бегство. В самом буквальном смысле.

Я пробежала уже пару километров, тело разогрелось, дыхание стало ровным и глубоким. И в этот момент, подняв взгляд от тротуара на горизонт, я увидела.

Не вблизи. Не на скамейке. Вдалеке, на другом конце пешеходного мостика, стояла высокая, массивная фигура. Он был в простой, тёмной куртке и джинсах, но осанка, широта плеч выдавали его с потрохами. Он не двигался, просто стоял, прислонившись к перилам, и смотрел в мою сторону. И даже на таком расстоянии, сквозь утреннюю дымку и толпу, я

увидела

их. Два прищуренных, золотых огонька. Как тлеющие угли в пепле. Волот.

Всё внутри оборвалось. Музыка в наушниках превратилась в бессмысленный гул. Сердце не заколотилось — оно просто упало куда-то в бездну, оставив в груди ледяную пустоту. Не было ни страха, ни паники. Только животный, первобытный инстинкт:

БЕГИ

.

Я резко, почти споткнувшись, развернулась на 180 градусов. Не думая, не оглядываясь. Сорвала с ушей наушники, и мир навалился на меня всеми своими звуками — гул машин, крики чаек, чьи-то голоса. Я помчалась не по дорожке, а напрямик через газон, сбиваясь с ритма, задыхаясь уже не от нагрузки, а от чистого ужаса.

На дороге, к счастью, сразу же оказалось такси, высаживавшее пассажира. Я рванула к нему, дёрнула за ручку ещё закрытой двери.

— Открывайте! — мой голос сорвался на хрип.

Водитель, испуганный моим видом, нажал кнопку. Я ввалилась на заднее сиденье, захлопнула дверь.

— Поехали! Быстро! Куда угодно! Просто прямо! — выдохнула я, наклонившись, чтобы меня не было видно в окно.

Машина рванула с места. Я рискнула выглянуть в заднее стекло. Мостик уже скрылся из виду. Никто не бежал за нами. Никакой массивной фигуры не было видно.

Я откинулась на сиденье, закрыла лицо ладонями. Дрожь охватила всё тело, мелкая, неконтролируемая. Таксист что-то спросил, но я не слышала. В ушах звенело.

Он нашёл меня. Не через телефон. Не через портал. Он вышел в мой мир. И просто… ждал.

Всё, чего я боялась, всё, от чего бежала, всё, ради чего меняла номера и рвала связи — уже здесь. В трёх километрах от моего дома, в простых джинсах, смотрело на меня золотыми глазами, полными немого вопроса, который я боялась услышать.

«Просто прямо», — сказала я водителю. Но куда можно было уехать, когда прошлое уже не где-то там, за порогом, а здесь, на набережной, дыша одним с тобой воздухом?

Глава 10. В Аду

В голове гудело. Не от выпивки – от ярости и полной, абсолютной ебаной нестыковки. Я стоял посреди своей пещеры, уставившись в стену, но видел не базальт. Я видел

то

.

Труп. Женский. Обезображенный магическим огнём до неузнаваемости, но в тех же лохмотьях серебристой ткани, что были на ней в день… в день, когда всё началось. Я стоял рядом с Белетом, который был белее мрамора, и чувствовал, как от него исходит не горе, а леденящая пустота. Потом он сказал, еле шевеля губами: «Связь… оборвана. Её нет». И я поверил. Потому что видел тело. Потому что видел его реакцию. Потому что отец, Артамаэль, стоял с каменным лицом и говорил о «трагической случайности на границе», о «двойной потере».

180 лет я таскал это в себе. 180 лет я строил планы мести, глядя, как Белет, мой чертов брат, превращается в ходячий призрак. Не сломленный до конца – нет, он был слишком упрям для этого – но… опустошённый. Он выполнял обязанности наследника, но это был просто механизм. И постоянно, ебуче постоянно, отец или какие-то другие князья тыкали в него своих дочек, племянниц, всяких демониц в перьях и с рогами. «Нужен наследник, Белиал», «Династия должна продолжаться». А он отбивался. Холодно, вежливо, а иногда не очень. Как сегодня, наверное. Я ушёл на задание как раз после того, как он послал к чёрту очередного посла с намёками на свадьбу.

А теперь… теперь эта хрень с порталом.

Я достал из-за пояса коммуникатор и сжал его так, что кость затрещала. Всё не сходится. Либо я сошёл с ума, либо отец провернул аферу таких масштабов, что крыша едет.

Я активировал руны. Связь затрещала, установилась с трудом. В воздухе возник образ Белета. Он был в парадном, но растрёпанном камзоле, у него был тот самый, знакомый до тошноты, вид «только что отбился от назойливой невесты». Фон за ним – его кабинет, заваленный свитками.

— Волот, — он сказал без предисловий, голос ровный, усталый. — Отчёт по порталу. Быстро, у меня тут… очередная головная боль с визитом из Баальских земель.

Он ждал сухих фактов. А у меня в глотке стоял ком из гвоздей и неверия.

— Портал стабилен, — выдавил я. — Ключ вшит, шпионы отрезаны. Всё сделано.

Он кивнул, уже мысленно возвращаясь к своим бумагам.

— Хорошо. Отправляй счёт подставным лицам, как дог…

— Белет, — перебил я. Голос сорвался. Он поднял брови.

Я вдохнул, чувствуя, как адский воздух обжигает лёгкие.

— Стабилизатор… который работал на том конце. Это была не какая-то наёмная шелупонь.

Он замер. Не полностью, но я знал его каждую микро-реакцию. Пальцы на столе чуть замерли.

— Кто? — один слог, но в нём уже что-то насторожилось.

Я выдохнул. Всё, пиздец.

— Это была она.

Тишина. Он не двигался.

— Кто «она»? — голос стал тише, опаснее.

— Мария, — прошипел я. — Лучик, чёрт возьми! Она жива! Я почувствовал её! Видел отблеск её силы! Она оборвала связь, когда я попытался… А потом, сегодня, я нашёл её! В её мире! Она бегала, как испуганный зверёк, с тёмными волосами, но это была ОНА!

Изображение Белета не дрогнуло. Но я видел, как медленно, очень медленно, он откинулся на спинку кресла. Его лицо стало совершенно пустым. Как тогда, у того тела.

— Волот, — сказал он с ледяным спокойствием. — Мы оба видели. Я чувствовал разрыв связи. Ты сам…

— А мог ли отец подделать и то, и другое? — врезал я, не давая договорить. — Слушай, брат! Труп? Любой морг-некромант склепает. А связь? Он – Повелитель Бездны! Он мог… я не знаю, вогнать клин, создать иллюзию пустоты! Чтобы ты СДАЛСЯ! Чтобы ты перестал искать и наконец женился на какой-нибудь суке с правильной кровью!

Белет смотрел на меня. В его золотых глазах не было надежды. Там шла война. Война между 180 годами веры в её смерть и диким, безумным шансом, который я только что бросил ему в лицо.

— Зачем? — спросил он наконец, и голос его был хриплым. — Зачем ему этот спектакль? Чтобы мучить меня?

— Чтобы контролировать тебя! — заорал я. — Пока ты верил, что она мёртва, ты был… управляем. Пустой, но предсказуемый. А если бы ты узнал, что она жива и скрывается… ты бы сжёг пол-Ада, чтобы найти её! Он этого не допустил!

Белет закрыл глаза. Дышал глубоко и ровно, как перед решающей битвой. Когда открыл, в них горело уже не опустошение. Горел холодный, расчётливый огонь.

— Ты уверен?

— Я видел её силу. Узнал бы её магический почерк в любом обличье. А её паника… это была не паника наёмника. Это был ужас того, кого нашли.

Он медленно поднялся.

— Где она сейчас?

— Сбежала. Спряталась. Но я знаю район, знаю её привычки. Она там.

— Не приближайся, — резко приказал он. — Если это правда… если отец всё это подстроил… то она – живое доказательство его лжи. Он будет искать её, чтобы стереть. Ты теперь её единственная защита в том мире. Тень. Ничего больше. Понятно?

— Понятно, — пробурчал я. Щит. От собственного отца. Для женщины, которая, скорее всего, ненавидит всё наше племя. Ирония судьбы – пиздец.

— Я… мне нужно осмыслить, — сказал Белет, и в его голосе прозвучала не привычная усталость, а сосредоточенность. — Мне нужно проверить кое-что. Старые отчёты. Действия отца в те дни. Ты… просто будь рядом. На всякий случай.

Связь начала рваться.

— Держи меня в курсе, — бросил он напоследок, и изображение погасло.

Я опустил коммуникатор. В тишине чертогов мои мысли грохотали, как обвалы. Если это правда… то отец не просто убил её. Он убил нас – меня, Белета – на 180 лет. И если она жива… то вся моя ярость, всё моё существование обретает новый смысл.

Я подошёл к стойке, налил себе чистейшего, обжигающего адского спирта. Выпил залпом. Горло обожгло, но мысли стали острее.

«Ладно, лучик, — подумал я, глядя в пустоту туда, где, как я теперь знал, она была. — Сиди тихо. Теперь за тобой присматривает не только твой мёртвый муж, но и его живой, очень злой брат. А мы, демоны, своих – не бросаем. Даже если они от нас бегут.»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11. Ягиня

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Я влетела в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, как будто могла удержать целый мир снаружи. Дыхание срывалось на короткие, болезненные всхлипы.

Зачем? Зачем он ищет? Зачем?!

Вопросы бились в голове, как пойманные птицы. Волот. Его золотые глаза, такие живые, такие

знакомые

в своей чужеродности, преследовали меня. Он не просто случайно оказался там. Он ждал. Он

искал

.

Это больно. Неужели он не понимает?

Каждая секунда в его поле зрения была пыткой. Это был кусок того мира, того ада, который я похоронила. Он был частью самых светлых воспоминаний — и самых тёмных. Он был там, когда мы смеялись. И он был там, когда всё рухнуло. Видеть его — значит заново переживать и то, и другое. А я не могу. Я не вынесу.

Димы не было. Тишина в квартине была гулкой, зловещей. Она давила. Нужно было двигаться. Действовать.

Я рванула в спальню, выдернула с верхней полки старую спортивную сумку. Надо скрыться. Уехать. Подальше от этого города, от набережной, от его взгляда.

На дачу

. Мысль возникла сама собой, чистая и ясная. Да, дача. За городом, в лесу, среди старых сосен и тишины. Как раз лето. Отличная причина для всех. Для Димы. Для самой себя.

Я начала сгребать в сумку вещи на автомате: джинсы, футболки, свитер, бельё. Руки дрожали, я роняла вещи, поднимала, запихивала снова. Потом — аптечка, зарядки, ноутбук (работать же можно откуда угодно, да, Дим?). Мысли скакали, не задерживаясь. Главное — уехать. Сейчас.

— Маш?

Я вздрогнула так, что чуть не уронила сумку. В дверном проёме стоял Дим. Он смотрел на меня, на хаос в комнате, на моё, должно быть, дикое лицо. В его глазах было недоумение и тревога.

— Что случилось?

Слова застряли в горле комом. Я попыталась их протолкнуть, и они вырвались хрипло, сдавленно:

— Прошлое… в дверь стучится.

Он поморщился, не понимая.

— В смысле? Кто? Твои… родители? — Он всё ещё думал о них, о тех далёких, несуществующих людях из моих легенд.

— Брат мужа, — выпалила я, и само звучание этих слов в наших с ним стенах, пахнущих свежим ремонтом, казалось кощунством.

Лицо Димы стало напряжённым. Он знал, что «муж» — это не просто бывший парень. Это была та самая, огромная, страшная часть моего прошлого, которую он принял на веру, но никогда по-настоящему не касался.

— Он… что, нашёл тебя? — спросил он тихо.

— Да. Нашёл, — я кивнула, и голос снова начал срываться. — Дим, давай уедем? Ну или… я уеду. На нашу дачу. Ненадолго. Просто… чтобы переждать.

Он вошёл в комнату, осторожно, как к раненому зверю.

— Да, конечно, — сказал он сразу, без колебаний. Потом его лицо омрачилось. — Только я… я же не могу взять отпуск сейчас. Только что повышение, проекты… ты же понимаешь.

— Я понимаю! — поспешно согласилась я, хватая его слова, как спасательный круг. — Я понимаю. По выходным будешь приезжать. Или я… если всё утихнет. Просто… — я отвернулась, сминая в руках свитер. — Просто я не хочу, чтобы прошлое ворвалось

сюда

. В наш дом. В нашу жизнь. Я не хочу, чтобы оно всё испачкало.

Я сказала это, глядя в пол, и чувствовала жгучую ложь своих слов. Оно уже здесь. Оно уже ворвалось. Оно стояло на набережной и смотрело на меня золотыми глазами. Но я могла попытаться защитить хоть это — наш с ним коврик у двери, наши совместные фотографии на холодильнике, эту иллюзию нормальности.

Дим подошёл, обнял меня. Его объятия были тёплыми, крепкими, такими земными.

— Хорошо, — прошептал он мне в волосы. — Уезжай. Отдохни. Я буду звонить. А если что… если этот… брат… появится снова, ты сразу мне. Мы как-нибудь разберёмся.

Он говорил «разберёмся» с такой наивной уверенностью человека, который разбирается с трудными клиентами или поломкой в машине. Он не представлял, с чем предлагает «разобраться». Но в его уверенности была сила. Сила этого мира. Сила, которую я выбрала для себя.

Я кивнула, прижавшись к его груди.

— Спасибо.

Он помог мне дособрать вещи, налил чаю в дорогу, пока я в панике проверяла, выключен ли утюг и газ. Через час я уже сидела в его машине, и он вёз меня на автовокзал. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, и каждый тёмный силуэт мужского роста заставлял сердце замирать.

Я бежала. Снова. Но теперь у меня было куда бежать. Была дача. Было лето. Был Дима, который верил, что это просто «переждать».

А в кармане, на дне сумки, рядом с зарядкой, лежал бархатный мешочек с холодным металлом внутри. Я не могла оставить его. Даже убегая от прошлого, я тащила его с собой. Потому что, похоже, прошлое — это не место. Это то, что ты носишь в себе. И от этого не сбежать даже на самый дальний, самый тихий хутор.

Слёзы текли беззвучно, горячими, солёными дорожками по щекам. Я прислонила лоб к холодному стеклу автобуса, пытаясь раствориться в его непроглядной темноте снаружи. Ритмичный гул двигателя и покачивание укачивали, но не приносили покоя. Только усиливали чувство бегства, бесконечного, бессмысленного движения прочь.

— О, ходячая, что ль?

Голос был тихим, хрипловатым, и прозвучал прямо у моего уха. Я вздрогнула так, что голова стукнулась о стекло. Быстро, почти истерично, вытерла лицо рукавом и резко повернулась.

На соседнем месте сидела… бабушка. Ну, или так казалось на первый взгляд. В тёплом, пёстром платке, в поношенном, но чистом ватнике, с холщовой сумкой на коленях. Но глаза. Глаза были молодые, острые, как буравчики, и смотрели на меня без старческой мути, а с живым, пронзительным интересом. И в них мерцало что-то… знакомо-чуждое. Знакомое по древним свиткам, по рассказам у камина. Чужое — для этого автобуса, следующего в Добрянку.

— Давно я вас, ходячих, не видела, — продолжила она, причмокивая беззубым, как я сначала подумала, ртом. Но при пристальном взгляде зубы там были, и очень даже острые. — Только ты… тусклая какая-то. Совсем искорки нет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ледяная волна страха сменилась другим, более странным чувством — осторожным, щемящим узнаванием. Это был не демон. Не человек. Это было… иное.

— А вы… кто? — прошептала я, сжимая в кармане пальцы в кулак.

Старуха (или то, что выглядело как старуха) усмехнулась, и в усмешке было что-то лесное, костяное.

— Хех. Яга я, милочка. Просто Яга.

Я вжалась в сиденье.

Баба Яга

. Не сказочная, не из детских книжек. А настоящая. Хранительница границ, ведающая тайными тропами между мирами. Та самая, к которой Ходячие иногда обращались за советом или помощью в особо запутанных переходах. Они были редки, скрытны, и встреча с одной из них в обычном междугороднем автобусе была… немыслима.

— Ты в Добрянку? — спросила она, как будто мы обсуждали погоду.

— Да… — выдавила я.

Её лицо осветилось чем-то вроде деловой заинтересованности.

— Ой, супер! У меня там домик рядом, на самой окраине, у старых сосен. Заходи как обустроишься. Помогу, что ль. Силу вернуть. — Она махнула рукой, будто отмахиваясь от моих широких глаз. — На границе разломов там, сила сочится. Напитаю. А то ты так совсем на себя не похожа уже. Прямо жалко смотреть.

Она говорила это так просто, как будто предлагала подправить причёску или сварить целебный отвар от простуды. «Напитаю силой». Для Ходячей, чьи внутренние резервы истощены до дна, чья связь с истоками почти мертва, эти слова звучали как обещание воскрешения. Или как страшная, непонятная ловушка.

— Зачем? — спросила я, и голос прозвучал грубо от недоверия.

Яга фыркнула.

— А чё, помочь нельзя? Скучно стало. Давно никого из вашего племени не видела. Да и вид у тебя… — она прищурилась, — вид у тебя такой, будто тебя по всем границам мира таскали, да в щепки об колоду били. Не по нраву мне это. Непорядок.

Она отвернулась, устроилась поудобнее, будто разговор был исчерпан.

— Думай. Домик у старых сосен, с резными ставнями. Не пройдёшь мимо. — И через секунду добавила, уже не глядя на меня: — А от того, демона-то брата, у меня чащоба защитит. Он туда не сунется, дух леса не любит.

От этой последней фразы у меня перехватило дыхание. Она знала. Знала про Волота. Знала, от кого я бегу.

Я снова уставилась в тёмное окно, но теперь уже не видела своего отражения. Я видела призрачный образ: избушку на курьих ножках? Нет, просто старый, но крепкий дом у сосен. И старуху с глазами молодой девицы, которая предлагала мне то, в чём я отчаянно нуждалась и чего панически боялась — вернуть связь с тем, от чего я бежала. С самой своей сутью.

Автобус нырнул в очередную придорожную выбоину, вздрогнув всем корпусом. А у меня в голове, поверх страха и боли, затеплилась крошечная, опасная искра — не надежды. Любопытства. Что, если… Что, если она и правда может?

Тишина в автобусе казалась теперь густой, наполненной скрипом старых сидений, гулом двигателя и тихим дыханием странной соседки. Её слова висели в воздухе между нами, как горячий пар от только что открытой двери в баню — обжигающий и обнажающий.

— Баба Яга… — начала я, не зная, что сказать дальше. Просить помощи? Отказываться? Бежать прямо сейчас?

— Ой, брось, — махнула она рукой, и в жесте было что-то молодое, энергичное, совсем не старческое. — Просто Ягиней зови. Или тётя Яга, если неловко. «Баба» — это уж больно официально, для паспортов из Лесной Канцелярии.

Уголки её губ задрожали от скрытой усмешки. Я сглотнула, пытаясь совладать с кашей в голове.

— Ягиня… — попробовала я, и имя странно легло на язык. — А может… может, мне не нужны силы?

Она повернула ко мне своё морщинистое, но удивительно живое лицо. Её острый взгляд будто просвечивал меня насквозь, видя не тёмные волосы и испуганные глаза, а то, что было под ними. Ту самую, потухшую сердцевину.

— Ой, не выдумывай, — отрезала она мягко, но твёрдо. — Это часть тебя, милочка. Как рука или нога. Можно её отрезать, да, но ходить будешь криво и всё время болеть. Ты и так, я смотрю, совсем на донышко села. Светишься еле-еле, как гнилушка ночью.

Её слова, такие простые и грубоватые, били прямо в цель. Я чувствовала это «дно». Ощущала эту «гнилушку» внутри себя каждый день.

— Да и что-то у тебя пусто внутри как-то совсем, — продолжила она, прищурившись. — Кто умер, что ль?

Вопрос был задан так прямо, так без обиняков, что у меня не осталось сил на защитные покровы, на привычное «всё нормально». Горло сжалось. Я просто кивнула, не в силах выдать ни звука. Глаза снова предательски наполнились влагой.

— Да, — прошептала я наконец, глядя на свои сцепленные на коленях пальцы. — Почти… почти двести лет назад. Муж.

Ягиня не ахнула, не начала утешать шаблонными фразами. Она тихо, по-старушечьи, цокнула языком.

— Ох, милочка… Демон, поди? Князь какой-нибудь?

Я снова кивнула, удивляясь, как легко это признание сошло с губ здесь, в захудалом автобусе, с этим мифическим существом.

— Да. Его отец Артамаэль … отправил его на границу. И он не вернулся.

Ягиня фыркнула, и в звуке было что-то вроде презрения.

— Артамаэль, — произнесла она имя, будто выплёвывая косточку. — Старая гнилая шишка. Всю жизнь только и делает, что ломает то, что само по себе расти не хочет.

Она помолчала, разглядывая меня.

— Ну, и ты, глупышка, всю свою светлую силу вместе с ним в могилу положила? Так нельзя.

Она потянулась к своей холщовой сумке, начала в ней что-то шуршать.

— Силу — это потом. На разломах. Сначала тебе отвар для сердца надо. Не для того, что стучит в груди, а для того, что ноет. Чтобы хоть немного отпустило. А то совсем иссохнешь, в прах превратишься, и никакие порталы тебе не помогут.

Она вытащила небольшую, потемневшую от времени деревянную фляжку и протянула её мне.

— На, выпей глоток сейчас. Не бойся, не отравлю. От тоски, от тяжких дум. Чтобы спать могла, не просыпаясь.

Я взяла фляжку. Она была тёплой на ощупь. От неё пахло не спиртом, а лесом после дождя, тёплой землёй, горьковатыми травами и чем-то ещё — слабым, древним сиянием.

Я посмотрела на Ягиню. На её спокойные, всё понимающие глаза. И впервые за долгие-долгие годы почувствовала не панику от того, что меня «раскрыли», а странное, щемящее облегчение. Кто-то

видел

. Не Дима с его заботой, но непониманием. А кто-то видел самую суть боли. И не боялся её.

Я открутила крышку и сделала маленький глоток. Напиток обжёг горло не алкоголем, а какой-то внутренней теплотой, которая тут же разлилась по всему телу, смягчая острые грани боли в груди. Это не было исцелением. Это было… перевязкой. Остановкой кровотечения.

— Спасибо, — хрипло сказала я, возвращая фляжку.

— Не за что, — она убрала её обратно в сумку. — Доедем, увидишь мой домик. Поговорим ещё. И насчёт силы… сама решишь. Но помни: мёртвого не вернёшь, а себя погубить — грех пострашнее. Он бы не одобрил, твой-то демон.

Она снова отвернулась, будто сказала всё, что хотела. А я сидела, чувствуя, как по жилам разливается странный, лесной покой, и смотрела в темноту уже не со страхом, а с тихим, осторожным ожиданием. Возможно, Добрянка — это не просто глушь. Возможно, это именно то место, куда меня привела не просто случайность, а сама уставшая от бега душа.

Автобус, фыркнув, оставил нас на обочине пыльной дороги у таблички «Добрянка». Воздух пах хвоей, сырой землей и далёким дымком печи. Тишина после грохота двигателя была оглушительной.

Ягиня ловко спрыгнула на землю, её движения были удивительно ловкими для «старушки». Я потянулась к её неказистой холщовой сумке.

— Давайте, я помогу донести.

Она обернулась и ткнула пальцем мне в грудь, точнее, в то место, где под курткой было пусто и холодно.

— Ты себе сначала помоги, — сказала она не без суровости, но глаза её светились чем-то вроде заботливой досады. — Вечером жду к себе. Как стемнеет. Домик у старых сосен, с резными ставнями — не пройдёшь мимо. Побеседуем.

Она повернулась, чтобы уходить, но на полпути обернулась ещё раз. Её взгляд стал пронзительным, серьёзным.

— И помни, милочка: твой муж не хотел бы тебе такой участи. Высушиться, потухнуть, бегать как затравленный зверёк. Я его не знала, но про таких, как он, слышала. Гордые. Сильные. Любили сильно. Таким не по нраву, когда их любовь в прах превращают.

Её слова ударили прямо в солнечное сплетение, заставив согнуться от внутренней боли. Она права. Белет… он бы ненавидел это. Ненавидел бы меня в этом жалком, испуганном, тёмноволосом обличье.

Ягиня смягчила голос.

— Делай, если не ради себя — то ради него. Силу вернём. И точку… — она снова ткнула пальцем в воздух у моего виска, а потом в область сердца, — вот здесь, и здесь, залечим. В голове все и душе. Чтобы помнила, но не болело каждым вздохом.

Она кивнула, словно поставив точку в разговоре, и зашагала по просёлочной дороге, быстро растворяясь в вечерних сумерках. Её фигура будто слилась с тенью от сосен.

Я осталась стоять у остановки с одной сумкой в руке, но с неожиданной тяжестью в душе. Тяжестью не страха, а… ответственности. Перед собой? Перед его памятью?

«Делай, если не ради себя — то ради него».

Это было неожиданным ключом. Саму себя я давно перестала считать кем-то, достойным усилий. Но его… его память. Ту, что я носила как тяжёлый, ледяной камень, можно было попробовать нести иначе. Не как гроб, а как… знамя. Как то, что должно быть защищено от полного забвения, от превращения в пыль.

Я вздохнула и пошла по указателю к дачному посёлку. Лёгкий, горьковато-травяной привкус её отвара ещё оставался на языке, приглушая остроту паники. В голове, вместо хаотичного вихря «беги-спрячься», зазвучали другие слова: «Вечером жду. Побеседуем».

И впервые за долгое время в этой мысли не было только страха. Было пугающее, но жгучее любопытство. И слабая, едва теплящаяся искра чего-то, что могло бы быть началом пути не

от

, а

к

.

Глава 12. Белет. Ад. Наши дни.

Отчёт тенебров лежал передо мной открытым, но я уже не видел строк. В ушах стоял ровный, тихий гул — отзвук того самого молчания, что длилось почти два века.

Волот сказал: «Она жива». И в этот миг вселенная перевернулась. Смерть оказалась ложью. Но за ней открылась новая, более глубокая бездна понимания.

Почему?

Этот вопрос вонзился в мозг острее любого клинка. Если она жива — почему не искала? Почему не пыталась выйти на связь? Почему, чёрт возьми, она

бежала

, увидев Волота, будто привидение из прошлого, которое должно было навеки остаться в прошлом?

Ответ пришёл сам, холодный и безжалостный, как истина, которая всегда была у меня перед глазами, но на которую я не смел смотреть.

Только если… только если она верила, что я мёртв.

Дьявол. Так оно и было. Отец показал ей тело. Моё тело. Идеальную подделку. И для неё, чья связь со мной была… была живой, дышащей вещью, что должно было стать доказательством… что она почувствовала в тот момент?

Я закрыл глаза, пытаясь представить. Её вызывают в тронный зал или в какие-то покои. Отец стоит с ледяным лицом. На полу или на погребальных дрогах лежит… я. Вернее, то, что выглядело как я. И она… она подходит. Она протягивает руку. Ищет ту самую нить внутри себя, тот тёплый уголёк в груди, что всегда горел, пока я был жив. И находит…

Пустоту.

Потому что отец, Артамаэль, Повелитель Бездны, мог создать не только фальшивое тело, но и иллюзию

разрыва

. Наложить проклятие, блокировку, симуляцию смерти на саму нашу связь. Для неё, в тот ужасный момент, доказательства были железными: глаза (ложь), осязание (ложь) и самое главное — её собственная душа (величайшая ложь).

И она поверила.

О, Боги всех миров… она

поверила

.

Не несколько дней. Не несколько лет.

Почти двести лет.

Я откинулся на спинку кресла, и по телу прокатилась волна такого физического страдания, что я схватился за ручки кресла, чтобы не рухнуть. Это была не моя боль. Это была

её

боль. Проецируемая через годы и пространство, но от этого не менее реальная.

Двести лет она прожила с этой верой. С этим знанием, что я мертв. Что наш ребёнок умер. Что всё, ради чего она дышала, превратилось в пепел. И она не просто горевала. Она

бежала

. От всего, что могло напомнить. От запаха Ада, от вида демонов, от своего собственного отражения, если оно напоминало ей о той, кем она была со мной. Она выжгла себя. Изменила. Спряталась в мире, где нет магии, где нет нас.

И всё это время… я был здесь. Живой. Дышащий. Терзающийся своей пустотой, но живой. Я отбивался от назойливых невест, строил холодные планы, существовал как автомат. А она… она каждый день просыпалась с этой дырой внутри. Каждый день боролась с болью, которая не утихала, а лишь каменела.

«Почему она не искала?» — спрашивал я себя. Да потому что для неё нечего было искать! Могилу? Она и так носила её в себе. Правду? Она уже получила самую убедительную правду из возможных — от своего собственного сердца.

Волнение от новости «она жива» сменилось леденящим ужасом и всепоглощающей, жгучей виной. Виной выжившего. Виной того, кто не смог защитить, не смог предвидеть, не смог… не смог даже

умереть по-настоящему

, чтобы избавить её от этой пытки.

Я поднялся и подошёл к окну. Багровое небо Ада казалось теперь не вечным пейзажем, а гигантским, насмешливым саваном. За ним, в холодном, синем мире людей, моя жена — нет,

вдова

, по её убеждению — пыталась жить. С тёмными волосами. Со страхом в глазах.

И теперь, когда правда начала просачиваться ко мне, к ней явился Волот. Не вестник спасения, а призрак из кошмара. Ещё одно доказательство того ада, который отнял у неё всё. Конечно, она побежала, куда глаза глядят.

Моя ярость на отца достигла новой, немой стадии. Это было уже не пламя. Это была чёрная звезда, коллапсирующая в самой глубине моего существа, готовая поглотить всё вокруг, но вместе с яростью пришла и ясность. Теперь я понимал правила этой игры. Понимал глубину её ран. Подходить к ней с криками «Я жив!» было бы жестокостью. Это могло разрушить её окончательно. Сначала нужно было… исцелить почву. Дать ей опору. Дать ей

выбор

.

Я повернулся от окна. Отчёты тенебров, зацепки, расследование — всё это было важно. Но теперь у этого была ещё и эмоциональная составляющая. Мне нужно было не только найти технические доказательства отцовской лжи. Мне нужно было понять, как

снять

ту блокировку с нашей связи, если она всё ещё действует. И как сделать это так, чтобы не убить её шоком.

И первым шагом было позволить Волоту быть её тенью. Не пугать. Но и не дать отцу или кому-либо ещё до неё добраться. А самому… самому нужно было найти способ связаться. Не через портал страха. А как-то иначе. Мягко. Так, чтобы дать ей контроль.

Я посмотрел на гребень в нише. Он был немым свидетелем нашего прошлого счастья и начала её долгой, одинокой агонии.

«Прости, — подумал я, обращаясь к той, что, не зная, ждала. — Прости за эти 180 лет боли. Но теперь… теперь я знаю. И я приду. Не как призрак, требующий свою собственность. А как… как тот, кто хочет вернуть тебе право выбора. Даже если выбор будет не в мою пользу».

Это была новая клятва. Куда более сложная, чем все битвы, что я когда-либо вёл. Битва не за обладание, а за освобождение. Даже от боли, которую я ей невольно причинил.

Я опустился в кресло за массивным столом из чёрного дерева, отодвинув в сторону текущие свитки с отчётами о сборах дани и перемещениях легионов. Мои пальцы, привыкшие к точным, сдержанным движениям, теперь слегка дрожали, когда я потянулся к дальнему, запылённому ящику.

В нём лежали не просто архивы. Здесь хранилась мумия того дня. Того часа. Момента, когда мир раскололся.

Я вынул тяжёлый, обшитый кожей фолиант без надписи на корешке. Летопись личной охраны наследника. Не официальные реляции для Совета, а сырые, час за часом, донесения моих стражей-тенебров. Тех, кто был предан лично мне, а не моему отцу. Их последние сообщения перед тем, как Артамаэль «реорганизовал» мой личный состав после трагедии.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я открыл книгу. Пергамент пах старым страхом и пеплом. Я нашёл дату. Помнил её лучше, чем день своего сотворения.

«Час Теней. Князь в покоях с супругой. Настроение… спокойное. Супруга жаловалась на лёгкое недомогание, вероятно, последствия стресса от предыдущего визита Повелителя. Князь приказал доставить чай из успокаивающих корней с пограничья».

Я провёл пальцем по строчкам. Всё было так. Она плохо спала после того, как отец устроил очередную сцену, обвиняя её в моей «слабости». Я приказал принести тот чай… Чай. Моё сердце ёкнуло. Я никогда не задумывался…

Я быстро перелистнул несколько страниц.

«Час Зловещего Молчания. Поступил срочный вызов от Повелителя Артамаэля. Требуется немедленная явка Князя на Кровавый Бастион для экстренного совета по поводу прорыва границы в секторе Азкарон. Угроза признана критической. Князь приказал готовить переход».

Совет. Экстренный. Прорыв в Азкароне. Я помнил этот вызов. Отец явился лично, что было редкостью. Его лицо было маской холодной озабоченности. Он сказал, что архангелы пробили оборону в самом слабом месте, и только мое присутствие, моя сила как наследника и Хранителя (какая ирония) могут стабилизировать фронт. Он настаивал на немедленном выезде. Без свиты. «Скорость — всё».

Я посмотрел на Марию. Она была бледной, но кивнула. «Иди. Ты нужен». Я поцеловал её в лоб, пообещав вернуться к утру. Это была последняя…

Я заставил себя читать дальше.

«Час Отъезда. Князь проследовал с Повелителем через личный портал в тронном зале. Портал закрыт с обратной стороны. Охране приказано усилить дозор вокруг покоев супруги».

Личный портал отца. Не общий транспортный узел. Закрыт с

обратной

стороны. Значит, только он мог контролировать возвращение. Уже тогда.

Далее шёл разрыв. Несколько страниц были… не вырваны. Аккуратно вырезаны магическим резцом, не оставившим и клочка пергамента. Пропуск примерно в шесть часов.

Потом записи возобновлялись другим почерком. Более угловатым, официальным.

«Час Падения. Получено экстренное сообщение с Кровавого Бастиона. Катастрофа. Силы архангелов провели точечную карательную операцию. Супруга, находившаяся, по невыясненным причинам, на прилегающей смотровой площадке, попала под удар. Повелитель Артамаэль глубоко потрясён. Объявлен траур».

«По невыясненным причинам». И сразу — «Повелитель глубоко потрясён». Театр. Чистой воды театр.

Но самое главное — эти вырезанные страницы. Что было в те шесть часов? Какие приказы отдавались? Какие перемещения фиксировали тенебры? Их устранили, а записи — уничтожили. Но не полностью. Оставили этот намёк — аккуратную дыру.

Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Картина вырисовывалась чудовищная. Отец выманил меня на Бастион под предлогом критической ситуации. Изолировал. А затем… что? Инсценировал атаку? Или действительно устроил столкновение, чтобы избавиться от меня, но что-то пошло не так? Нет, тогда зачем было сохранять мне жизнь и потом две сотни лет держать в этом полумёртвом состоянии?

Значит, цель была не убить. А убрать. Убрать

нас

. Разлучить. Представить мёртвыми друг для друга. Зачем?

Ответ лежал на поверхности. Пока я считал её мёртвой, я был сломанным, управляемым инструментом. Удобным наследником без собственной воли. Пока она считала меня мёртвым… она не искала. Не пыталась докопаться до правды. Она бежала. Исчезала. Как и было нужно отцу.

Зацепки были.

Вырезанные страницы донесений тенебров.

Кто-то из старых слуг может помнить, что было в те часы. Нужно искать выживших, разбросанных по дальним гарнизонам.

«Чай из успокаивающих корней с пограничья».

Кто его готовил? Кто доставлял? Где брали ингредиенты? Можно ли было подмешать что-то, чтобы вызвать иллюзию смерти или блокировать связь?

Личный портал отца.

Куда он вёл на самом деле? Не на Бастион, а в какое-то промежуточное место? Архивариусы Дворца ведут журналы всех портальных активностей. Нужно достать тот журнал.

Само «тело».

Кто из некромантов или иллюзионистов высшего круга работал на отца в то время? Кто мог создать такой совершенный фальсификат?

Это была титаническая работа. Работа в тылу врага, где каждый шаг мог быть замечен. Но теперь у меня была цель, ярче и жгучее любой мести. Она жива. И чтобы найти путь к ней, мне нужно было разобрать по камушку лживую гробницу, в которую нас заточили.

Глава 13. Первый шаг

Свет от тусклой лампочки под потолком выхватил из темноты знакомый интерьер: потертый диван в цветочек, деревянный стол, застеленный клеёнкой, печка-буржуйка в углу. Воздух пах пылью, старой древесиной и затхлостью запертого на зиму помещения. Наша дача. Вернее, моя дача. Дима купил её на второй год наших отношений, вложив все свои сбережения, и тут же, с какой-то трогательной, абсолютной уверенностью, переписал на меня. «Чтобы ты знала, это твоё. Твой угол. Навсегда».

Дима любил меня. Да.

Я стояла на пороге, сумка валялась у ног, и это знание давило на плечи новой тяжестью. Он любил. Искренне, по-своему, всей простотой своей человеческой души. Он строил планы: вот здесь мы сделаем пристройку, здесь — мангал, а когда появятся дети, поставим качели под той сосной. Он вёл меня за собой в это будущее, такое маленькое, такое земное.

И я его… в какой-то мере…

Да. Не так, как Белета. Никогда так. Но я была ему благодарна. За теплоту. За простоту. За то, что он стал для меня опорой. Хоть и какой-то… чужой. Он ставил цели на

нас

. На машину, на квартиру, на повышение. Они были не мои. Мои цели остались там, в прошлом, погребённые под пеплом. Но они были

его

. А я… я хотела ему счастья. Потому что он любил. И в этом желании сделать счастливым того, кто тебя любит, было что-то похожее на любовь. Или её жалкая, бледная тень.

Я разложила вещи на полке в маленькой спальне, движения механические. Душа рвалась на части, разрываемая между двумя мирами, двумя жизнями, двумя правдами. Здесь, в тишине, боль от увиденных золотых глаз вскрылась с новой силой. Волот. Призрак. Живое напоминание о том, что прошлое не мёртво. Оно ходит по набережным и смотрит.

Я села на диван, уткнувшись лицом в ладони. И тут, сквозь сдавленные рыдания, я почувствовала. Не эмоцию. Не мысль. А сам воздух.

Я замерла и сделала глубокий, осознанный вдох.

Боже.

Сколько же здесь линий разломов?

Воздух не просто пах сосной. Он

вибрировал

. Словно тончайшая паутина невидимых трещин в самой ткани мира пронизывала это место. Слабые, почти угасшие токи силы сочились сквозь них, как подземные ключи. Вот что значит — деревня на самой границе, в месте, где когда-то давно сталкивались миры, а теперь остались только шрамы. Для обычного человека это был просто чистый воздух. Для Ходячей, даже для такой потухшей, как я, — это был гулкий зал, наполненный эхом былых катастроф и возможностей.

Именно здесь Ягиня предложила «напитать» меня силой. На разломах. Теперь я понимала. Это было не пустое обещание. Это было как предложить умирающему от жажды напиться у горного источника.

Мне стало страшно. Сила… она вернёт ощущения. Обострит память. Сделает меня снова

собой

. А я боялась себя. Боялась той боли, которая живёт в настоящей мне.

Но Ягиня сказала и другое:

«Твой муж не хотел бы тебе такой участи»

.

Он бы презирал это жалкое, испуганное существо с тёмными волосами. Он, который называл меня золотым лучиком.

Я поднялась с дивана. Действовала, почти не думая, движимая отчаянной необходимостью что-то

сделать

, чтобы не сойти с ума прямо здесь, среди запаха пыли и тихого гула разломов.

Я накинула лёгкую кофту на плечи и вышла на улицу. Ночь была тёмной, безлунной, но звёзды над деревней сияли с нечеловеческой яркостью. Я знала, куда идти. Ягиня сказала: «Домик у старых сосен, с резными ставнями. Не пройдёшь мимо».

Я шла по грунтовой дороге, и каждый шаг отдавался не только в ушах, но и где-то глубоко внутри, в той атрофированной части, что чувствовала потоки миров. Воздух становился гуще, заряженнее. И вот, в конце тропинки, в обрамлении трёх исполинских, кривых сосен, я увидела его.

Не избушку на курьих ножках. Простой, но крепкий сруб, почерневший от времени. Но ставни на окнах и вправду были покрыты затейливой, древней резьбой, изображавшей сплетение корней, звёзд и каких-то странных существ. В одном окошке теплился тусклый, тёплый свет. От дома не исходило угрозы. Только спокойная, вековая мощь и… ожидание.

Он ждал меня.

Я сделала последний шаг к калитке из некрашеных жердей. Сердце колотилось, но теперь уже не только от страха. От чего-то другого. От предчувствия выбора, который нужно было сделать. Не между Димой и Белетом. А между жизнью в тени и рискованной попыткой снова выйти на свет. Даже если этот свет будет жечь незажившие раны.

Я толкнула калитку. Скрипнула только одна половина — та, что была привязана верёвкой к колу. Вторая стояла неподвижно, будто вросла в землю. Я вошла во двор.

Дверь дома открылась беззвучно, не скрипнула, будто её ждала давно. На пороге стояла Ягиня, но выглядела она иначе. Не старушкой из автобуса, а скорее... стражем порога. Платок сдвинут на плечи, седые волосы заплетены в тугую, сложную косу. В руке она держала деревянную ложку, но выглядело это не как кухонная утварь, а как жезл.

— Входи, Мария, — её голос звучал в ночной тишине не громко, но с такой чёткостью, будто слова возникали прямо в голове. — Ночь сегодня особенная. Разломы дышат полной грудью. Чувствуешь их вибрации?

Я замерла на месте, и правда, ощутила это яснее. Земля под ногами будто слегка дрожала, не физически, а на каком-то ином, тонком уровне. Воздух гудел низкой, едва слышной нотой, похожей на песню далёких, древних колоколов. И в этом гуле была

тяга

. Она тянула меня, звала, шептала что-то на забытом языке стихий.

— Они чувствуют ходячую, — сказала Ягиня, и в её глазах, острых и молодых, мелькнуло понимание. — Давно здесь никого из твоего племени не было. Соскучились. Входи же. Стоять на пороге — только мучить себя да их.

Она отступила, пропуская меня внутрь. Я переступила порог.

Внутри было не так, как снаружи. Пространство казалось больше. Низкие, массивные потолки, стены, увешанные связками сухих трав, кореньев, пучками перьев. В углу потрескивала небольшая, но жаркая печь. На столе, грубо сколоченном из толстых плах, стоял простой глиняный чайник, от которого валил густой, пряный пар. Пахло дымом, сушёными ягодами, мёдом и той самой древней, древесной силой, что висела в воздухе снаружи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Садись, — кивнула Ягиня к лавке у стола. — Чай поставила. Не простой. С теми самыми кореньями, что у разломов растут. Поможет услышать яснее. А услышать — первый шаг.

Я осторожно села, сняла кофту. Дрожь по телу была уже не от страха, а от этого всепроникающего гула, от близости такой мощи. Это было как стоять у края водопада — опасно, но и завораживающе.

Ягиня налила чай в две такие же глиняные чашки без ручек, пиалы. Потянулась через стол, поставила одну передо мной.

— Пей. Не спеша. Прислушивайся.

Я обхватила чашку ладонями. Она была обжигающе тёплой. Я поднесла её к лицу, вдохнула аромат. Он был сложным, горьковато-сладким, с металлическим привкусом, как будто в него натёрли лезвие старого меча. Я сделала маленький глоток.

Тепло разлилось по телу, но не остановилось на желудке. Оно пошло дальше, глубже, туда, где спала моя сила. И там что-то дрогнуло. Словно спящий зверь во сне повернулся.

— Слышишь? — прошептала Ягиня, наблюдая за мной.

Я закрыла глаза. И да, я начала слышать. Гул разделился на голоса. Один, низкий и басовитый, шёл из-под земли — это был стон самого мира, его старых шрамов. Другой, высокий и звенящий, лился сверху, с чистой, холодной выси звёздного неба. А между ними вибрировали десятки, сотни других отголосков — слабых, далёких, будто эхо других реальностей, других времён.

— Они… говорят, — выдохнула я, сама удивившись.

— Не словами, — поправила Ягиня, отхлёбывая свой чай. — Чувствами. Памятью. Болью. Радостью. Всё, что здесь когда-либо случилось, вписано в эти разломы. И сейчас они делятся этим с тобой. Потому что ты можешь это принять. Потому что ты — проводник.

Я сделала ещё один глоток. И тут в этот хор вплелась… моя собственная нота. Тусклая, еле живая, полная боли и тоски. Но она была. Моё внутреннее эхо отозвалось на зов разломов.

— Вот она, твоя сила, — сказала Ягиня, её голос стал мягче. — Не умерла. Заблудилась. Ушла вглубь, потому что на поверхности ей было слишком больно. Но она здесь.

Слёзы снова навернулись мне на глаза, но теперь они были другого рода. Не от отчаяния. От… узнавания. Как будто я встретила очень старого, очень израненного, но родного друга, которого считала погибшим.

— Что… что мне с ней делать? — прошептала я.

— Сначала — просто слушать, — ответила Ягиня. — Позволь ей говорить. Позволь разломам говорить с ней. Напитайся этим гулом, этой памятью мира. Он старше твоей боли, девочка. Он её переживёт. И научит тебя тому же.

Я сидела, держа чашку в дрожащих руках, и слушала. Слушала песню разломов. Слушала тихий, робкий голос своей собственной, забытой сути. И впервые за двести лет внутри было не просто пустота и холод. Там, в самой глубине, зажглась крошечная, дрожащая точка тепла. Не радости. Пока нет. Но

присутствия

.

Ягиня отставила свою чашку, её взгляд стал пристальным, но не давящим. Будто она видела не только меня, но и длинную, тонкую тень, стоящую за моим плечом.

— Расскажи, — сказала она негромко, и её голос слился с гулом разломов, став частью этой ночной симфонии. — Как звали-то мужа? Как познакомились? Помянем его память. Не для скорби одной. А чтобы свет его, что в тебе остался, не тлел в темноте, а горел.

Я сжала чашку крепче, почувствовав, как тепло проникает в самые холодные, закостеневшие уголки души. Говорить о нём… вслух. Не в тишине своих кошмаров, а здесь, в этом доме, где само пространство дышало древней правдой, казалось одновременно кощунством и… освобождением.

— Белет, — прошептала я, и имя, будто запертое в сейфе на двести лет, вырвалось на свободу, прозвучав в воздухе странно громко. — Полное имя — Белиал. Но он не любил его. Говорил, оно пахнет троном и обязательствами. А он… — голос дрогнул, — он в моём мире был просто Хранителем.

Ягиня кивнула, без удивления, будто слышала это имя и раньше.

— Князь. Из рода Древних демонов, страж. Сильный род. Упрямый. — Она помолчала. — Ну, и как же Хранитель на золотого лучика набрел?

И снова её слова били точно в цель. «Золотой лучик». Как же давно я не слышала этого. Не от кого было слышать.

— Он пришёл в наш дом, как новый Хранитель пространства, — начала я, и слова потекли сами, подхваченные током тёплого чая и гулом разломов. — Мне было восемнадцать. Я влетела в зал босиком, в летнем платье, вся в пыли от облаков, за которыми гонялась. А он… он обернулся.

Я закрыла глаза, и картина встала передо мной ярче, чем когда-либо. Не туманное воспоминание, а живая сцена.

— Он был весь в чёрном. И глаза… золотые. Не жёлтые. А именно золотые, глубокие, как расплавленный металл. Он взял мою руку и сказал: «Белет». И губы коснулись моих костяшек. А от прикосновения пошла такая волна… тёплая, будто первый луч солнца.

Ягиня тихо цокнула языком, но не перебивала.

— Потом он стал приходить чаще. Спрашивал дорогу, потом — про звёзды, потом — про наш мир. А однажды… однажды он повёл меня на танец. На Фестиваль Слияния Теней. И там, под музыку из чужих миров, он первый раз поцеловал меня. Сказал, что я напоминаю ему, за что стоит сражаться. Не за троны. А за тихие вечера.

Слёзы текли по моим щекам, но я не пыталась их сдержать. Здесь, кажется, можно было плакать.

— Он показывал мне Ад. Свои владения. Говорил, что там он князь, но здесь — Хранитель. Что здесь есть что беречь. Что-то хрупкое и настоящее. И… тех, кто в этом живёт.

Я сделала глоток чая, давая горлу возможность издать звук.

— Мы поженились тайно. Его брат, Волот, был свидетелем. Потом… потом у нас была потеря. Из-за его отца, из-за стресса… мы потеряли ребёнка. Белет… он почти сошёл с ума. А Волот тогда был нашей стеной. Нашей… семьёй.

Я замолчала, подбирая слова для самого страшного.

— А потом отец… Артамаэль… отправил его на ту границу. С архангелами. Сказал, что там критическая ситуация. Белет ушёл. А потом… мне показали его тело. Холодное. Пустое. Глаза потухшие. И внутри… внутри наша связь оборвалась. Стала пустотой.

Тишина в доме после моих слов стала особенно глубокой. Даже гул разломов будто притих, слушая.

— И ты бежала, — закончила за меня Ягиня. Не спрашивая. Зная.

— Бежала, — подтвердила я. — 180 лет. А потом… остановилась. Попыталась жить. Как человек.

Ягиня медленно покачала головой.

— Не живут, милочка, когда половину души в могиле оставили. Существуют. А он… твой Белет… он бы такого не хотел. Для него ты была лучом. А луч не должен гаснуть.

Она поднялась, подошла к печке, помешала что-то в чугунке. Потом вернулась с маленькой, тёмной лепёшкой на деревянной дощечке.

— На, — сказала она. — Испекла на углях из древесины сосны. Не ешь. Положи на подоконник. Пусть дух дерева, что видел ваше счастье, передаст ему весточку. Что лучик его помнит. И что, хоть и потускнел, но не погас.

Я взяла лепёшку. Она была тёплой и пахла хвоей и мёдом. Я подошла к маленькому окошку, отодвинула занавеску и положила её на деревянный подоконник.

— Помяни его, — тихо сказала Ягиня у меня за спиной. — Не скорбью. А светом, что он в тебе зажёг. Он жив, пока ты его помнишь не как труп, а как любовь. А любовь, — она хрипло рассмеялась, — любовь и смерти-то не боится, что уж говорить о парочке веков.

Я стояла у окна, глядя в тёмную чащу, и чувствовала, как что-то в груди сдвигается. Каменная глыба горя не исчезала. Но в ней появилась трещина. И сквозь эту трещину, слабо, робко, пробивался тот самый свет. Его свет. Наш свет.

Я не сказала «спасибо». Просто кивнула, всё ещё глядя в ночь. Этого было достаточно. В этом доме, на краю разломов, слова были не так важны. Важнее было тихое горение лепёшки на подоконнике и тихий отзвук его имени в моём сердце, который впервые за двести лет прозвучал не как похоронный звон, а как… память. Живая память.

— Знаешь, Маша, — начала она, и голос её стал другим, не таким бытовым, не таким острым. Более тихим, задумчивым, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой старой боли. — Я тоже любила в своё время. Не демона, нет. У нас, у лесных, свои страсти бывают.

Она взяла свою чашку, но не пила, просто согревала ладони.

— Лешего. Да-да, не смейся. Самого что ни на есть, с мохом за ушами и взглядом, от которого сосны старые трепетали. Звали его Селиван. Шутник был, озорной, мог целую рощу заставить плясать под свист ветра, а мог просидеть век у болота, слушая, как камыш шепчется с лягушками.

Она усмехнулась, и в усмешке было столько нежности, что мне стало немного не по себе. Трудно было представить эту грозную, древнюю сущность в роли влюблённой девушки.

— Он ко мне на огонёк забрёл как-то, замёрзший, осенний лист на плече. Попросил погреться. А остался… надолго. Мы с ним и избушку эту вдвоём ставили. Он брёвна таскал, а я чары на них наводила, чтобы стояли крепко. Он резьбу на ставнях вырезал — все эти узоры, они его рук дело. Говорил, чтобы дом от скуки не умер, пусть на стенах жизни много будет.

Она провела пальцем по столу, будто гладя давно стёршийся рисунок.

— Время тогда другое было. Лес гуще, небо ближе, а границы… границы были не шрамами, а живыми венами мира. Мы с ним вдоль них путешествовали. Он показывал мне тайные тропы, я ему — как с душами деревьев говорить. Жили. Просто жили. Без княжеств, без войн, без этих вечных игр в трон.

Она замолчала, и тишина стала тяжёлой.

— А потом… пришли Они. Не демоны, не люди. Другие. Кто — уже и не важно. Шли за мощью, за энергией разломов. Селиван встал на пути. Он был духом места, его сила была в этом лесу, в этой земле. Он мог рассыпаться туманом, мог стать ураганом… но против отточенной, чужой магии… — она махнула рукой, жест был внезапно резким, сметающим невидимую пыль с годов. — Не стало его. Рассыпался на глазах, стал утренним туманом над болотом, да так и не собрался больше.

Я не дышала, слушая. История была непохожей, но боль… боль была той же. Та же беспомощность. Та же пустота после.

— И что же вы? — прошептала я.

— А что я? — Ягиня пожала плечами, но в этом жесте не было безразличия, была принятая, выстраданная решимость. — Плакала. Выла по ночам так, что волки вторили. Потом злилась. Потом… поняла, что лес без него осиротел. И что если я дам себе сгинуть в тоске, то и его память умрёт вместе со мной. Его резьба на ставнях облупится, тропы зарастут, а дух места окончательно угаснет.

Она посмотрела на меня прямо, и её глаза горели тем самым внутренним огнём, который не могли погасить века.

— Вот я и осталась. Стала не просто Ягой, а Стражем. Этого места. Его памяти. Разломов, что он любил. И всех, кто, как ты, с потерянной душой к моему порогу прибредёт. Чтобы помогать. Чтобы напоминать, что любовь — это не только боль утраты. Это и сила. Та самая, что держит ставни от падения, а лес — от забвения.

Она допила чай и поставила чашку со стуком.

— Так что не думай, что ты одна такая, милочка. Мы все тут, на этих границах, немного похожи. Носим в себе кого-то. И от того, как мы с этой ношей обходимся — как с якорем на дне или как с парусом, — зависит, куда нас вынесет. Ты выбрала бег. Я — стражу. Что то не одна в тебе смерть смотрю, - вдруг сказала Яга

Я вздрогнула, будто от прикосновения ледяной иглы. Чашка чуть не выскользнула из пальцев. Её слова — тихие, но безжалостно точные — пронзили ту самую, самую глубокую и самую тайную рану. Ту, о которой не знал даже Дима.

Я подняла на неё глаза. Ягиня смотрела на меня не с жалостью. С тем же пронзительным, всевидящим знанием, с каким раньше смотрела сквозь мои тёмные волосы. Она видела не просто вдову. Она видела

мать

, потерявшую дитя.

— Как… — голос сорвался на хрип. — Как ты узнала?

Она покачала головой, словно ответ был очевиден.

— Пустота-то в тебе не простая, Мария. Не та, что после ухода взрослого любимого остаётся. Она… мельче. Глубже. Как будто вырвали не часть сердца, а самый его корень. Тот, что только-только начал пускать ростки. Такая пустота бывает только от одной потери. От той, что случилась раньше времени.

Она помолчала, дав мне перевести дух.

— Когда он от тебя уходил на ту границу… ты была уже не одна? Душу под сердцем носила?

Я не смогла ответить. Просто кивнула, сжимая веки, чтобы удержать новые, уже совсем другие слёзы. Слёзы не по мужу, а по тому, кто даже не успел стать кем-то. По крошечной, едва зажжённой искре смешанной крови — демона и ходячей. Нашей надежде. Нашей тайной радости в самые тёмные дни противостояния с Артамаэлем.

— Мы… мы только узнали, — прошептала я, и слова были похожи на стон. — Ещё даже не привыкли к этой мысли. А стресс… давление отца… его ненависть, которая витала в воздухе, как яд… — я выдохнула, чувствуя, как давно забытая, острая как в первый день боль прорезает внутреннее онемение. — Я потеряла его. Почти сразу. Белет… он узнал на границе.. А потом… потом уже и его не стало.

Ягиня тихо цокнула языком — звук, полный сострадания и горькой мудрости.

— Двойной удар. Не вынести и камню. А ты… живая. И даже не каменная совсем. Выгорела, но не рассыпалась.

Она подошла к полке, взяла другую, маленькую баночку, наполненную чем-то тёмным и маслянистым.

— Это — не для силы. Для памяти. Из почек черёмухи, что у ручья растёт, и из первых, самых нежных побегов папоротника, что из земли весной вылезает. — Она протянула баночку мне. — Помажь виски, когда станет невыносимо вспоминать. Не о смерти. О той короткой радости, что была. О том, что была любовь такая сильная, что даже мимолётная искорка от неё успела возникнуть. Чтобы помнила не только горечь утраты, но и сладость самого начала. Пусть даже несостоявшегося.

Я взяла баночку. Она была тёплой в ладони.

— Ты носишь в себе не одну смерть, — повторила Ягиня, уже мягче. — А две. И каждую нужно оплакать по-своему. Одну — как воина, павшего в бою. Другую… как птичку, не успевшую вылететь из гнезда. И пока ты не дашь место в душе для обеих, ты не двинешься с места. Будешь метаться между ними, как между двумя могилами.

Она положила руку мне на плечо. Её ладонь была сухой, шершавой и невероятно тёплой.

— Позволь себе вспомнить ту, маленькую. Не вини себя. Вина — тяжёлый камень, его на детскую могилку класть нельзя. Там должно быть только светлое. Пусть даже свет от одной-единственной, неслучившейся улыбки.

Я сидела, сжимая в одной руке пустую чашку, в другой — маленькую баночку, и чувствовала, как внутри рушится ещё одна стена. Та, за которой я прятала самое незащищённое, самое безмолвное горе. Я думала, что, похоронив его вместе с Белетом, я поступила правильно. Но Ягиня была права — его нужно было оплакать отдельно. Дать ему своё, тихое место в памяти.

Я не сказала ничего. Просто кивнула, чувствуя, как по щеке скатывается тяжёлая, солёная капля. Не от отчаяния. От странного, болезненного облегчения. Как будто мне наконец разрешили вспомнить. Вспомнить всё.

Слёзы просто хлынули потоком, горячие и бесконечные, как будто открылся шлюз, сдерживавший два океана горя — один по Белету, другой по тому, кто даже не стал именем.

Я не пыталась их остановить. Руки бессильно лежали на коленях, одна всё ещё сжимала пустую чашку, другая — маленькую, тёплую баночку. Я сидела, сгорбившись, и плакала. Плакала за того гордого демона с золотыми глазами, который называл меня лучиком. Плакала за тот крошечный, мимолётный огонёк внутри, который мы не успели ни разжечь, ни назвать. Плакала за себя — ту, восемнадцатилетнюю, с золотыми кудрями и верой в вечность, и за эту — с тёмными волосами и душой, изъеденной шрамами.

Плакала за 180 лет бега, за каждый день, когда я просыпалась с камнем вместо сердца. За Диму, который любил призрак, а не меня. За Волота, который искал и пугал. За Ягиню, которая знала и всё равно пустила на порог.

Это были не истеричные рыдания. Это был тихий, глубокий потоп, смывавший слои пыли, льда и самообмана. Каждая слеза жгла лицо, но внутри становилось… легче. Не от того, что боль уходила. А от того, что её наконец-то

признали

. Не прятали. Не хоронили заживо. Выводили на свет этого странного, гудевшего дома и позволяли просто быть.

Я не знаю, сколько времени прошло. Минута? Час? Ягиня не подходила, не пыталась утешить словами. Она сидела напротив, тихо, присутствуя. Её молчание было крепче любых объятий. Оно говорило: «Плачь. Здесь можно. Здесь безопасно. Здесь твоё горе принадлежит тебе, и ты можешь вылить его всю, до дна».

И я выливала. Пока глаза не опухли, а горло не сжалось от солёного привкуса. Пока внутренняя дрожь не сменилась глухой, измождённой пустотой. Но это была уже не та, ледяная пустота отчаяния. Это была пустота после бури. Размытая, сырая, но чистая земля. На которой, может быть, что-то когда-нибудь сможет снова вырасти.

Я, наконец, вытерла лицо рукавом, грубо, по-детски. Вздохнула — глубоко, срывающимся всхлипом. Подняла на Ягиню опухшие, мокрые глаза.

Она смотрела на меня, и в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Было понимание. И тихое одобрение.

— Ну вот, — сказала она просто. — Немного расчистилось. Теперь дышать можно.

Она встала, взяла у меня из рук пустую чашку.

— А теперь — спать. На печке постелю. Там тепло, и старые доски хранят добрые сны. Утро само разберётся, что делать дальше. А пока… просто спи. Лес будет сторожить.

Я не стала спорить. Не было сил. Я позволила ей взять себя за руку, подвести к широкой, тёплой лежанке у печи. Она стряхнула с неё невидимую пыль, положила грубую, но чистую подушку и тяжёлое, пахнущее травами одеяло.

Я легла, уткнувшись лицом в подушку. Тело было тяжёлым, как после долгой болезни. Но в груди… в груди теперь не было того сковывающего, каменного кома. Была усталость. Глубокая, всепроникающая. И тишина. Не мёртвая тишина пустоты. А тишина после долгого, долгого плача.

«Просто спи», — сказала она. И это было единственное, что я могла сделать. Я закрыла глаза, и меня сразу же, без снов, без мыслей, унесло в тёмные, тёплые воды забытья. Под мерный гул разломов и тихое потрескивание печи. Впервые за двести лет я заснула не бегством, а сдачей. Сдачей боли, которая наконец-то была выплакана.

____________________________________________________________________

Первый луч тусклого света едва просачивался в щели ставень, когда на меня свалилось одеяло. Не мягко и заботливо, а с отчётливым шлепком.

— Вставай, соня! Солнце на носу, а ты развалилась как боярыня после пира!

Я вздрогнула и открыла глаза. Ягиня стояла над лежанкой, подоткнув подол фартука, а в руках держала здоровенную метлу из еловых веток. Выглядела она не просто бодрой — она излучала энергию, от которой у меня заныли даже не успевшие как следует отдохнуть кости.

— Ягиня, — прохрипела я, пытаясь протиснуть мозг сквозь вату сна и вчерашних слёз. — Ты что, смерти моей хочешь? Пятый час…

— Отнюдь! — фыркнула она и сунула метлу мне в руки. — Смерти я от тебя не хочу, а вот пользы — да. Поди вон, подмети во дворе. Насыпало веток за ночь — ветрено было, не иначе как разломы что-то неспокойны, адовые особенно. Чую, там что-то грядет, шебуршится. Так что подметай да прислушивайся, землю чувствуй.

Я, всё ещё в полубреду, послушно сползла с печки. Ноги подкосились, тело ныло. Я стояла, уставившись на метлу, как на орудие пыток.

— Иди, иди, не зевай! — подстегнула она меня, сделав вид, что замахивается тряпкой. — А я пока завтрак сделаю. Потом и будем с тобой силу возвращать. Понемногу, с расстановкой.

Я поплелась к двери, но она окликнула меня снова:

— И, Мария! Бога ради, смой с себя эту краску коричневую. На голове-то. Прям как… как какашка, ей-богу. На что это похоже? На ходячую или на курицу, перепачканную в земле? Иди умойся, я тебе отвар для волос дам, свой цвет вернётся. Негоже такое на разломах носить — они обидятся.

Последние слова она произнесла уже вполоборота, занятая у печи, но они прозвучали так же серьёзно, как и приказ подметать двор. Как будто тёмные волосы были не просто маскировкой, а личным оскорблением для древних сил этого места.

Я вышла на крыльцо. Воздух был ледяным, чистым, обжигающим лёгкие. Во дворе и вправду был небольшой хаос — ветки, сухая хвоя, облетевшие листья с берёзки у забора. Ветер, и правда, гулял не на шутку — сосны за забором гнулись и шумели тревожно, неестественно громко для такого слабого ветерка. И Ягиня права была — в этом шуме, в вибрации земли под ногами, чувствовалось не просто ненастье. Чувствовалось

напряжение

. Будто где-то далеко, на той, «адовой» стороне разломов, что-то крупное сдвинулось с места, и эхо этого смещения докатилось сюда.

Я взяла метлу и начала мести. Сначала неуклюже, спросонья. Потом — ритмичнее, входя в простой, почти медитативный темп. Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Веник сметал прошлогоднюю листву, а вместе с ней, казалось, сметал и какую-то шелуху с души. Каждое движение заземляло. Я чувствовала землю через тонкие подошвы тапочек, чувствовала токи, что бежали глубже. И прислушивалась. К шуму леса, к гулу в земле, к собственному дыханию.

А из открытого окошка доносился стук котла, запах жареной картошки с лучком и тихое, бормотание Ягини себе под нос: «…и краску эту дурацкую… сил нет смотреть…»

Уголки моих губ дрогнули. Не улыбка ещё. Но что-то вроде… начала. Начала нового дня. Где надо было подметать двор, завтракать, и, кажется, наконец-то смыть с себя не только краску, но и двухсотлетний налет страха и бегства. Шаг за шагом. Веником за веником.

Я только закончила сгребать последнюю кучку листьев в компостный угол, как почувствовала — не звук, не запах, а

сдвиг

. Как будто давление в воздухе внезапно изменилось, и все звуки леса на мгновение стихли. Даже шум сосен притих. И в этой внезапной тишине в ушах зазвенело что-то знакомо-чужое, ледяное и тяжёлое.

— Так, ну ка, быстро в дом! — Голос Ягини, резкий и властный, прорезал напряжённую тишину. Она появилась в дверях, но не для того, чтобы позвать к завтраку. Её лицо было напряжённым, глаза сузились, глядя куда-то за мою спину, вглубь леса, к тропинке. — Чую демона. Адового. И не простого гонца. Дверь закрой на крюк и не выходи, пока не позову. Я беседовать пойду.

Она уже схватила со стены у входа свой плащ из грубой ткани и накинула его на плечи. В руке у неё, откуда ни возьмись, оказался тот самый посох-ложка, но теперь он выглядел совсем не по-домашнему. От него веяло холодом старого дерева и скрытой силой.

— Ягиня, подожди, это может быть… — я начала, догадываясь.

— Волот, брат твоего покойного, знаю, — отрезала она, уже спускаясь со ступенек. — По энергетике читается. И несёт он не войну, но и не мирные вести. Не твоё сейчас это дело. Сиди. И не смотри в окно.

Она бросила на меня быстрый, пронзительный взгляд, полный не приказа, а… заботы. Как будто говорила: «Доверься. Это моя территория».

Я рванулась в дом, захлопнула за собой дверь и щёлкнула массивным деревянным крюком. Сердце бешено колотилось, но это уже была не паника бегства. Это была тревога ожидания. Я прислонилась к двери, прислушиваясь.

Снаружи сначала была тишина. Потом — мерные, тяжёлые шаги, приближающиеся по тропинке. Грубый, хрипловатый голос, который я слышала всего раз, но узнала бы из тысячи:

— Хранительница порога. Ягиня. Я ищу аудиенции.

Ответа Ягини я не расслышала, но почувствовала, как воздух вокруг дома сгустился, наполнился тихим, угрожающим гулом — это проснулся лес, встав на защиту своей хозяйки.

— Я пришёл не за ней, — голос Волота звучал твёрдо, но без агрессии. Скорее, с уважительной осторожностью. — Я пришёл

о

ней. И о моём брате. Вам, как Стражу здешних границ, стоит это знать.

Тишина. Долгая. Я представляла, как Ягиня стоит, скрестив руки, и изучает его своим острым взглядом.

— Говори. Но помни — на моей земле лгуны долго не стоят. Их корни быстро прорастают вниз головой.

Послышался низкий, сдержанный звук, похожий на смешок.

— Обещаю только правду. Какую знаю. Можно присесть? Дело… деликатное.

Я не слышала больше слов. Они отошли куда-то подальше от дома, вероятно, к той же груде брёвен у забора. Но само их присутствие, этот разговор

обо

меня, в каких-то ста метрах от того места, где я пряталась, заставлял кровь стучать в висках.

Я медленно соскользнула по двери на пол, обхватив колени. В доме пахло жареной картошкой и травяным чаем — обычный, простой завтрак. А за дверью решалась… что? Моя судьба? Суть прошлого? Я не знала. Но впервые я не хотела бежать. Я хотела

знать

. Что скажет Волот? Поверит ли ему Ягиня? И что… что из этого выйдет для меня?

Я сидела на холодном полу, прижавшись спиной к дереву, и ждала.

Глава 14. Яга в деле. Волот.

Я устало опустился на соседний обрубок, спиной к дому, чтобы не видеть окон. Земля здесь была живой, она слегка вибрировала подо мной, словно недовольная моим присутствием. Ягиня сидела напротив, её пальцы постукивали по коленке.

— Я пришёл не за ней, — начал я, глядя куда-то мимо неё, в чащу. — Я пришёл

о

ней. И о моём брате. Белете.

Ягиня кивнула один раз, коротко. «Продолжай».

Я вздохнул. Сказать это вслух, здесь, в этом мире папоротников и тишины, казалось ещё большим безумием, чем в аду.

— Отец соврал. И ей о нем, и мне о ней, и, ему о ней. Белет жив.

Она не ахнула. Не выдала ни единой эмоции. Её острые глаза сузились ещё больше.

— Объясняй. Быстро и чётко. Я терпеть не могу загадки до обеда.

— Артамаэль показал мне тело. Обезображенное, но в её одеждах. Сказал, что она погибла. И главное — он как-то

обрубил

их связь. Ту самую, связь истинной пары. Белет сказал тогда: «Она… пустота. Её нет». И он поверил. Я поверил. Все поверили.

Ягиня молчала, но в её молчании нарастало что-то тёмное и опасное, как громовая туча.

— А что на самом деле? — её голос был тихим, но в нём звенела сталь.

— На самом деле, отец выманил Белета на какой-то «экстренный совет», изолировал, а потом инсценировал гибель обоих. Зачем — пока не ясно. Чтобы контролировать Белета? Чтобы избавиться от неё, не навлекая гнева сына? Но он не убил её. Он… спрятал правду. На 180 лет.

Ягиня медленно поднялась с обрубка. Её лицо исказила гримаса такой первобытной ярости, что даже я, видавший виды, отпрянул.

— Вы что, там, в своём аду, все сбрендили?! — её голос прорезал воздух, как топор. — Вы ей сердце разорвали на части, а я тут теперь лечу! Лечу оболочку, в которую она превратилась!

— Лечи, Ягиня, — сказал я, не в силах спорить. — Лечи так, чтобы… чтобы она была готова встретить правду. Не сейчас. Потом. Я видел её… её огонь почти погас. Смотреть больно.

— «Почти погас»?! — она фыркнула с таким презрением, что стало жарко. — Слабо сказано, демон. Он не погас. Она его сама

выжгла

. Дотла. Чтобы не болело. Осталась одна оболочка, тень, которая научилась улыбаться и варить кофе! Ух, ваш отец… — она тряхнула головой, и в её глазах вспыхнули зелёные молнии, — ваш отец у меня поплатится. Это ж надо… извести и сына, и невестку, и ещё и внука потеряли… Это не демон. Это исчадье какое-то. Раньше хоть честь в вашем племени была, а теперь…

Она замолчала, переводя дух, будто борясь с желанием тут же вырвать с корнем пол-леса и швырнуть его в преисподнюю.

— Волот, — сказала она уже спокойнее, но с непреклонной твёрдостью. — Не дам я тебе встречи с ней. Не сейчас. Ты для неё — кусок того кошмара. Твои глаза, твой голос… это напоминание. Обо всём. Она сбежит опять. Или сломается окончательно.

— Я и не собирался, — честно признался я. — Я пришёл к тебе. Чтобы ты знала. Чтобы ты… приготовила почву. А я буду в тени. Смотреть, чтобы отец или его прихвостни не нашли её здесь. Брат… Белет тоже просил беречь её.

Ягиня изучающе посмотрела на меня, оценивая.

— Брат твой… что он теперь? Как он это пережил?

Я усмехнулся беззвучно.

— Как думаешь? Двести лет он был тенью. Выполнял обязанности, отбивался от невест. Существовал. А теперь… теперь в нём снова есть огонь. Тот самый. Только теперь он холодный и острый, как лезвие. Он копает архивы, ищет зацепки. Он будет рваться сюда, Ягиня. Как только найдёт способ. Или как только решит, что она готова. Он не отпустит её во второй раз.

— Готова она или нет — решу не он, и не ты, — отрезала Ягиня. — Решу я. И она сама. Понял? Пока я вижу в ней только испуганного зверька, ни о какой встрече и речи не будет. А теперь иди. У меня завтрак стынет, да и тебе здесь делать нечего. Дай лесу дышать спокойно. А о ней… не тревожься. Пока она под моей крышей, ей ни демон, ни человек, ни сам чёрт с рогами не страшен.

Я уже развернулся, чтобы уходить, но её слова заставили меня замереть.

— Ягиня… — обернулся я. — Он её любит. По-настоящему. Не как трофей. Не как часть династии. А… как воздух. Как ту самую, единственную точку покоя во всём своём адском существовании.

Ягиня стояла, скрестив руки, и смотрела на меня. Её ярость поутихла, сменившись чем-то вроде усталой, горькой мудрости.

— Знаю, что любит, — сказала она тихо. — По-другому она бы так не сгорела. Любовь без взаимности выдыхается, злится, находит другое. А такая пустота, как у неё… она бывает только когда любовь была настоящей. С двух сторон. Она его тоже любила. Безумно. До последней клеточки своей ходячей души. И потеряла всё разом: его, ребёнка, веру… даже саму себя.

Она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сострадание. Но не ко мне. К ним обоим.

— А я теперь лечи эти раны, — продолжила она, и голос снова зазвенел гневом, но уже более сдержанным. — Изверги. Даже для вас, демонов, что сотворил ваш отец — это кощунство. Разрушать такое… это против законов всех миров, и ваших, и наших. Это хуже, чем убийство. Это пытка длиною в вечность для двоих.

Она вздохнула, плюнув в сторону, будто сплёвывая вкус этой несправедливости.

— Ладно. Ступай. Делай свою работу в тени. А я буду делать свою — на свету. Но помни, Волот. Когда (и если) придёт время… это должна решить она. Не Белет в своём порыве, не ты со своим чувством долга. Она. Понял? Иначе всё это было зря. И я её просто спрячу так, что ни ты, ни твой брат, ни сам Артамаэль не найдёте. Есть у меня такие места.

В её голосе не было угрозы. Была констатация факта. И я поверил. Эта старая, лесная Яга могла многое.

— Понял, — кивнул я. — Передам брату… что ты на посту. И что… что она в надёжных руках.

Ягиня фыркнула.

— Вот уж удружил. А теперь — марш. Ты здесь своим адским духом всю живность распугиваешь. И запах… запах у тебя, как у горелой пропасти. Не нравится он мне.

Я усмехнулся в последний раз — по-настоящему, беззлобно. Она была права. Я повернулся и зашагал прочь по тропинке, растворяясь в утреннем тумане, который уже начал стелиться между деревьями. Сзади до меня донёсся её ворчливый голос, обращённый уже к лесу или к самой себе:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Даже для демонов… тьфу. И раны лечи, и душу собирай по кусочкам, да ещё и от назойливой родни оберегай. На пенсии-то покоя не видать. Ишь ты, любовь у них… до гроба, видать. Только гроб-то этот отец ихний из лжи да подлости сколотил. Ну, погоди у меня, Артамаэль… погоди…

Глава 15. Решение

Дверь открылась, впустив вместе с потоком холодного воздуха и саму Ягиню. Она вошла, отряхивая подол платья от невидимой пыли, и щёлкнула крюком.

Я сидела на полу у печи, обняв колени, и смотрела на неё широкими глазами. Вопрос висел в воздухе, но выговорить его не хватало духу.

Ягиня взглянула на меня, хмыкнула и пошла к столу, наливая себе остывший чай.

— Так, не пугайся. Просто спросить хотел, видела ли я тебя. Думал, раз ходячая, да на границе — ко мне бы пришла. Многие у меня в своё время ошивались.

Она отхлебнула из чашки, прищурилась.

— Я сказала — не видывала. Иди, мол, своей дорогой, нечего тут шуметь. Всё. Можешь успокоиться.

Она поставила чашку и полезла в карман своего фартука, доставая небольшую глиняную плошку с какой-то пастообразной, серо-зелёной массой, от которой тут же поплыл резкий, травяной запах.

— А вот, на, держи. Это для волос. Иди в сени, там таз и вода теплая. Смывай свою «какашку», — она брезгливо сморщила нос. — Пока готовить буду. Да смотри, хорошо промой, а то она, зараза, въедливая.

Я автоматически взяла плошку. Руки дрожали, но уже не так сильно.

— И… он ушёл? — выдавила я наконец.

Ягиня повернулась ко мне, поставив руки в боки.

— А что ему тут делать-то? Со мной чаи гонять? Лес слушать? Нет уж, у него свои, адские дела есть, поди. Ушёл. Не переживай, не вернётся скоро. Да и если вернётся — ко мне. Не к тебе.

В её тоне была такая непоколебимая уверенность, что часть напряжения внутри меня ослабла. Она была Стражем. Это была её земля. И если она говорит, что он ушёл и не будет меня тревожить — значит, так и есть.

Я кивнула и, прижимая к груди тёплую плошку с «противо-какашечным» снадобьем, побрела в сени. Там, в полумраке, действительно стоял деревянный таз и кувшин с водой. Вода была не ледяная, а чуть тёплая, словно её только что принесли из дома.

Я посмотрела на своё отражение в тёмной поверхности воды. Усталое лицо, опухшие глаза, и эти… эти тёмные, безжизненные пряди. «Какашка». Грубо, но точно.

Я зачерпнула воду, намочила голову, потом открыла плошку. Запах усилился — пахло крапивой, какой-то глиной, можжевельником и ещё чем-то неуловимым, магическим. Я нанесла массу на волосы. Она была холодной и густой. Я втирала её в корни, в длину, и с каждым движением чувствовала… лёгкое покалывание. Не боль. Скорее, оживание.

Потом я стала смывать. Вода в тазу быстро становилась грязно-коричневой. Я сливала её, набирала чистую. Снова и снова. И вот, после, наверное, пятого полоскания, я увидела на мокрых прядях, стекающих с моих пальцев, не коричневый, а… тусклый, но

золотистый

оттенок.

Я замерла. Смотрела на эту слабую позолоту на фоне тёмного дерева таза. Это был не яркий луч Сердца Мира. Это был бледный, почти выцветший отблеск. Но это был

мой

цвет. Тот самый.

Из главной комнаты донёсся голос Ягини:

— Не задерживайся там! Иди выжми волосы да к печке садись, суши. Скоро есть будем. И силу настраивать начнём. Медлить нечего.

Я быстро вытерла голову грубым, но мягким полотенцем, что висело на гвозде, и вернулась в дом. Волосы, тяжёлые и влажные, уже не казались такими безжизненными. Они лежали на плечах холодным, но уже своим, знакомым весом.

Я села на табурет у печки, повернувшись спиной к теплу. Ягиня, возившаяся у стола, кивнула одобрительно.

— Вот. Уже лучше. Похожа на себя становишься. А то прямо жуть была.

Я не ответила. Просто сидела, чувствуя, как тепло от печки проникает в кожу головы, в плечи, и слушала, как в доме снова воцаряются обычные, бытовые звуки — стук ножа, шипение масла на сковороде. И за окном, сквозь стёкла, был виден тот же лес. Только теперь он не казался просто укрытием. Он казался… союзником. А старая женщина у печи — не просто приютом, а тем, кто взялся за самую сложную работу на свете: возвращать к жизни то, что считалось мёртвым.

Чай был выпит, миски пусты. Я сидела, ощущая непривычную сытость и странную лёгкость в голове после травяного отвара. Но Ягиня на покой не собиралась. Она отставила свою чашку, встала и сделала круг по комнате, будто прислушиваясь к чему-то. Потом остановилась передо мной.

— Ну, что, Мария, — сказала она негромко, но так, что по спине пробежали мурашки. — Давай посмотрим, что там у тебя внутри осталось. А главное — что ты с этим остатком сделала.

Она не стала просить разрешения. Просто протянула руки ко мне, ладонями вверх, но не касаясь. Я почувствовала, как от её пальцев исходит лёгкое, тёплое давление. Не физическое. Энергетическое. Она «сканировала» меня.

Сначала её лицо было сосредоточенным. Потом брови поползли вверх. Потом на нём появилось выражение такого изумлённого ужаса, что мне стало не по себе.

— У-у-ух… — протянула она на выдохе, отдернув руки, будто обожглась. — Да ты… да ты что ж с собой-то сделала, девка? Это ж… это ж кощунство!

Я съёжилась, не понимая.

— Что? Что я сделала?

— Потоки! — воскликнула Ягиня, размахивая руками, словно показывая невидимые нити вокруг меня. — Ты их… ты их все перекрыла! Закупорила! Будто плотину внутри себя возвела! Да не просто так, а с запасом, с такой силой отчаяния, что я аж вздрогнула!

Она подошла ближе, её глаза горели.

— Смотри. У Ходячей есть каналы. Они как… как корни у дерева. Идут от тебя в миры, и из миров — в тебя. По ним сила течёт, связь с истоками, чувствительность к границам. Ты же… ты их не просто пережала. Ты их

выжгла

изнутри! Наглухо! Это же как… как человеку самому себе все вены запаять цементом! Да ты мазохистка, что ли?!

Её слова были как удары. Я знала, что слаба. Знала, что не чувствую мир как раньше. Но чтобы

такое

…

— Я… я не знала, что так получится, — прошептала я. — Я просто хотела, чтобы не болело. Чтобы не чувствовать… ничего. Ни связи с ним, ни зова других миров… ничего.

— Чтобы не чувствовать?! — Ягиня аж подпрыгнула. — Да это всё равно что, чтобы нога не болела, её отрубить! Ты свою суть, свою природу искалечила! Теперь понятно, почему ты как пустая скорлупа! Ты не просто силу потеряла — ты отрезала себя от источника! От самой себя!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она снова замерла, прикрыв глаза, будто пытаясь осмыслить масштаб катастрофы.

— И ведь сделано это не врагом. Не отцом твоего демона. Ты сама. Сама себя в такую могилу замуровала. Из страха. Из боли.

Она открыла глаза, и в них уже не было гнева. Была безмерная, леденящая жалость.

— Ну, ладно. Что сделано, то сделано. Плакать поздно. Теперь будем ломать. Твою же плотину. По кирпичику. Это будет… больно. Не физически. А так, как ты сама боялась — всё чувствовать. Всю боль, которую ты два века давила. Она выйдет наружу. Готова?

Я смотрела на её серьёзное лицо. На её руки, готовые снова коснуться моей ауры, но теперь уже не для диагностики, а для сноса. Я боялась. Боже, как я боялась этой боли. Но Ягиня была права. Я замуровала себя заживо. И если я хочу когда-нибудь снова увидеть свет, а не просто существовать в темноте, эту стену нужно было разрушить. Даже если за ней окажется ад.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох и кивнула.

— Готова.

— Ну, и молодец, — Ягиня кивнула одобрительно, и в её глазах мелькнула решимость. — Сейчас начнём. Медленно. С самого краешка. Дыши. И… крепись.

Её ладони снова оказались передо мной, но теперь они не просто ощущались — они

горели

. Не жаром огня, а леденящим, пронизывающим жаром древней, дикой мощи. Она не черпала силу из себя — она открыла шлюзы.

На меня обрушилось не просто давление. Это был

разлом

. Весь тот гул, все те вибрации, что я слышала снаружи, вдруг сконцентрировались в одну точку — прямо в центре моей груди, там, где была выжженная пустота. И пошло.

Это было похоже на то, как если бы в зацементированные, мёртвые трубы под чудовищным напором хлынула ледяная, неистовая река. Только трубы эти были частью меня. Моими собственными, атрофированными каналами.

Я ахнула. Не крикнула. Из горла вырвался короткий, беззвучный выдох, будто меня ударили под дых. Сила Ягини не лечила. Она

сносила

. Сносила те самые, скреплённые отчаянием, внутренние плотины. Она вгрызалась в выжженные участки, разрывала спайки боли, пробивала путь туда, куда я сама запретила доступ.

Казалось, это длилось вечность. Мир сузился до этого невыносимого давления изнутри, до воя в ушах, который был отголоском моих же собственных, заглушённых когда-то криков. Я видела перед глазами вспышки — не образы, а чистую, нефильтрованную

боль

. Боль потери Белета. Боль потери ребёнка. Боль 180 лет одиночества. Всё, что я так тщательно хоронила, поднималось наверх единым, чудовищным валом.

И вдруг… всё прекратилось.

Давление исчезло так же резко, как и появилось. Ягиня убрала руки.

— Так, — сказала она спокойно, будто только что полила цветок, а не пыталась разломать изнутри душу демонической вдовы. — Пока только десять секунд. Больше давить не буду — разорвёт. И так с ума сойти можно.

Я не могла ответить. Я просто лежала на лавке, на которую рухнула, не помня, как оказалась там. Всё тело пронзала мелкая, неконтролируемая дрожь, как после удара током. Пот — холодный, липкий — тек по вискам, по шее, под одеждой. Дышала я короткими, прерывистыми всхлипами, будто только что разгрузила не метафорические, а самые что ни на есть реальные вагоны. Всё ныло. Каждая клетка. Но особенно… особенно то место внутри. Там, где раньше была глухая стена, теперь зияла свежая, невероятно болезненная

рана

. Но через эту рану… через неё наконец-то начал просачиваться воздух. Не чистый и свежий. Застоявшийся, полный пыли и праха. Но

воздух

.

Ягиня подошла с мокрым, прохладным полотенцем и без церемоний вытерла мне лицо.

— Ну вот. Первый пролом сделали. Теперь оно хоть дышит немного, а не гниёт заживо. Отдохни. Через час ещё на десять секунд. Медленно, но верно. Пока все эти твои самострельные завалы не разгребём.

Она отошла к печи, что-то там начала возиться. А я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с потом. Это были слёзы не от боли. Хотя боль была адская. Это были слёзы от… освобождения. От ужасающего, мучительного, но

освобождения

.

Впервые за 180 лет я почувствовала не просто пустоту. Я почувствовала

разрушение

. Разрушение своей собственной тюрьмы. И это было страшнее всего, что я знала. Но и… единственным путём вперёд. Тело всё ещё отдавалось глухой, ритмичной болью, будто после изнурительной тренировки несуществующих мышц. Я лежала, пытаясь уловить новые, странные ощущения в груди — не пустоту, а некое болезненное, свежее пространство. И в этот момент в кармане куртки, брошенной на лавку, завибрировал телефон.

Звук был таким неожиданным, таким чуждым этой избушке с гулом разломов и запахом трав, что я вздрогнула. Ягиня, стоявшая у стола, лишь бросила на телефон короткий, оценивающий взгляд и отвернулась, будто давая мне пространство.

Я с трудом дотянулась до куртки, вытащила телефон. Экран светился уведомлением.

Дмитрий:

Любимая, как ты? Скучаю.

Простые слова. Обычные. Такие, какие он писал всегда, когда мы были в разлуке. Они врезались в мой воспалённый, растрёпанный внутренний мир, как крик из другого измерения. Мира, где есть «скучаю», «любимая», «работа», «дачка». Мира Димы. Моего… пристанища.

Я уставилась на экран, пальцы замерли над клавиатурой. Что ответить? Правду? «Дим, меня только что изнутри вывернули древней магией, я лежу, истекая потом, и пытаюсь собрать в кучу обломки собственной души»? Нет. Этого он не поймёт. Не должен понимать.

Я сглотнула, чувствуя, как горло пересыхает. Сделала вдох, пытаясь вернуть контроль над дрожащими пальцами. И набрала:

Я:

Всё хорошо. Бабушке по соседству помогаю, домик ей поправляем.

Ложь. Ложь, которая звучала так естественно в нашем с ним мире. «Бабушка». Почти правда. «Помогаю». Если считать «помощью» лежание на лавке после энергетического штурма. «Домик поправляем». Ну, я здесь, в её доме. В каком-то смысле.

Я отправила. Почти сразу пришёл ответ — он, видимо, ждал.

Дмитрий:

Молодец) Только не перетрудись. Завтра постараюсь вырваться на пару часов. Привезу гостинцев.

Я почувствовала острый, колющий укол вины. Он заботился. Он скучал. Он верил в эту простую, немудрёную историю. А я… а я была здесь, в месте, где пахло серой из разломов, а старуха-стражница только что обвинила меня в «кощунстве над самой собой». И вместо того, чтобы с тоской думать о Диме, я с тоской думала о золотых глазах и о той части себя, которую только что пытались воскресить силой.

Я:

Хорошо) Буду ждать. Не торопись, дела важные.

Ещё одна ложь. Я не хотела, чтобы он приезжал. Не сейчас. Не пока я такая — разбитая, с мокрыми от слёз и пота волосами, с открытыми ранами на душе, которые он даже не способен увидеть.

Я положила телефон экраном вниз на лавку. Звук уведомления был отключён. Я снова закрыла глаза, но теперь уже не могла отключиться от внутренних ощущений. Где-то там, под слоем новой, острой боли от «разлома», теплилась тихая, знакомая боль вины. Вины перед Димой. Перед тем простым, тёплым миром, который он олицетворял и который я снова предавала, шаг за шагом возвращаясь к той, кем была раньше. Кем бы я ни была.

Ягиня, не оборачиваясь, бросила:

— Человек твой?

— Да, — прошептала я.

— Переживает?

— Да.

— Завязывала бы ты с человеком , Мария..

Слова Ягини повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые, как камень, брошенный в тихий пруд. Я открыла глаза, уставившись в потолок, но видела не тёмные балки, а лицо Димы — открытое, заботливое, счастливое от простой мысли, что привезёт мне «гостинцев».

— Что? — прошептала я, не веря, что ослышалась.

Она не повторила. Подошла к лавке, села на краешек, её острый взгляд буравил меня.

— Говорю, завязывала бы ты с этим человеком, Мария. Пока не поздно. Для него. И для тебя.

— Я… я не могу, — выдохнула я, и голос прозвучал слабо, по-детски. — Он… он хороший. Он любит меня. Он стал моей опорой…

— Опора из соломы, — отрезала Ягиня безжалостно. — Красивая, тёплая, но гниёт быстро, когда на неё настоящую тяжесть положишь. А твоя тяжесть — не шутка. Это не «прошлое», о котором можно иногда всплакнуть. Это — твоя суть. Ходячая. Та, чьё сердце разорвано пополам утратой, которую не залечить обычной человеческой жизнью. Та, у которой внутри шрамы от самой себя.

Она ткнула пальцем в воздух в мою сторону.

— Ты ему врешь. Каждый день. Каждой улыбкой. Каждым «всё хорошо». Он живёт с призраком, Мария. С тобой-то, настоящей, он даже не знаком. А когда (не «если», а именно когда) твоя натура прорвётся наружу — когда сила вернётся, когда воспоминания хлынут полноводной рекой — что будет с твоим Димой? С его миром из ипотек, машин и суши? Он сломается. Или возненавидит тебя. Или сбежит. И будет прав.

Я чувствовала, как каждое её слово вбивает гвоздь в крышку того будущего, которое я пыталась для себя построить. И знала, что она права. Глубже, чем кто-либо.

— Но я… я не хочу причинять ему боль, — сказала я, и голос снова задрожал. — Он не заслужил. Он просто любил.

— Вот именно! — воскликнула Ягиня. — Он не заслужил. Не заслужил быть твоим пластырем, твоим убежищем от самой себя. Ты используешь его, милочка. Используешь его любовь как анестезию. А это неправедно.

Она помолчала, дав мне впитать эту горькую пилюлю.

— Отпусти его. Пока есть шанс сделать это… по-человечески. Не тогда, когда твои глаза начнут светиться от вернувшейся силы или когда тебе придётся выбирать между его миром и твоим. Скажи ему правду. Какую можешь. Что ты не та, за кого себя выдавала. Что тебе нужно время. Много времени. И что его место — не в той жизни, к которой ты возвращаешься. Это будет больно. Ему. Но это будет честно. И это даст ему шанс найти свою, настоящую любовь, а не нянчиться с чужим призраком.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают. Она говорила о разрыве. О том, чтобы оставить единственный островок спокойствия, который у меня был. Но она же и предлагала не разрушать этот островок катастрофой позже. Сохранить ему память о «Маше», которая просто «не сошлась характером», а не о чудовище, в которое его мир мог меня превратить.

— Я не знаю, смогу ли, — прошептала я.

— Сможешь, — сказала Ягиня твёрдо. — Потому что иначе будешь жить в ещё большей лжи. А ложь, Мария, она как ржавчина. Съедает душу. Твою — уже почти съела. Его — начнёт, как только он почует подвох. Лучше чистая боль, чем гнилой покой.

Она встала, пошла к печке.

— Подумай. А пока… отдохни. Через час снова будем долбить твои внутренние завалы. С ними разберёмся — с людьми разберёшься. Но помни: лечиться надо честно. Во всём.

Я осталась лежать, глядя в потолок, а в голове, поверх гула разломов и ноющей боли, зазвучал тихий, настойчивый голос Ягини. Голос правды, которую я так долго боялась признать.

— Ягиня...я тогда останусь одна..

Я прошептала эти слова, и они прозвучали так же жалко и по-детски беспомощно, как и все мои последние признания. Я смотрела на потолок, видя не тёмные балки, а безбрежное, пугающее одиночество, которое накроет меня, если я отпущу Диму. Останется только эта боль, эта хрупкая, разрушенная сущность, и никого, кто бы принёс суши и сказал «люблю».

Ягиня обернулась от печки. Её лицо смягчилось, но в глазах не было ни капли снисхождения.

— Дурочка, — сказала она, но не грубо. Скорее, с досадой на мою слепоту. — Не останешься ты одна. Никогда. Ты же — Ходячая. Мир для тебя не одна квартира в бетонной коробке и не один человек.

Она подошла и села рядом, её шершавая ладонь легла мне на лоб, как тогда в автобусе.

— Вот вылечим тебя, силу вернём — и что? Сидеть будешь тут, на моей лавке, до скончания веков? Нет. Вернёшься в свой мир. Туда, где трава другая и небо иное. Где тебя поймут без слов. Где твоя боль — не странность, а часть общего пейзажа. Или… — она махнула рукой, — пойдёшь в другой. Их много. Ты же можешь. Это твой дар. Или твой крест. Как посмотреть.

Она наклонилась ближе, и её голос стал тише, убедительнее.

— А на худой конец… у меня останешься. В этой избушке. Будешь мне помогать, травы сушить, странников на пороге принимать. Сила разломов тебя уже признала, лес не боится. Место для тебя здесь есть. Настоящее место. Не убежище, а дом.

Она отняла руку и встала, выпрямив спину.

— Так что не бойся одиночества, Мария. Ты боишься не его. Ты боишься остаться наедине с

собой

. С той, кем стала. А это мы как раз и лечим. И когда вылечим, одиночество тебе будет не страшно. Потому что ты с собой поладишь. А уж компанию тогда всегда найдёшь. Или она сама тебя найдёт. Жизнь — она, знаешь ли, не заканчивается на одном человеке. Даже если этот человек был целым миром.

Она снова повернулась к печи, закончив разговор. А я лежала, и её слова, грубые и мудрые, медленно просачивались в сознание, растворяя ледяной ком страха. Она была права. Я боялась не быть без Димы. Я боялась быть с собой. С этой опустошённой, напуганной, неузнаваемой версией себя.

Но Ягиня предлагала не просто «остаться у неё». Она предлагала

путь

. Возвращение к своим истокам. Или поиск новых. Или просто — место, где можно быть собой, не притворяясь. Дом, а не укрытие.

Это было страшно по-другому. Не панически, а… ответственно. Как стоять на краю пропасти, зная, что за ней — не пустота, а бесконечность неизведанных дорог. И чтобы шагнуть, нужно отпустить хлипкий мостик, по которому я перебиралась все эти годы.

Я закрыла глаза, чувствуя, как новая, тихая решимость начинает прорастать сквозь трещины в душе. Ещё не сила. Ещё не уверенность. Но семя. Семя выбора. Не между Димой и прошлым. А между жизнью в чужой сказке и своей, пусть и страшной, но настоящей правде.

Язык казался ватным, слова выходили тихо, но искренне, из самой глубины той свежей, болезненной пустоты, что образовалась после «разлома».

— Спасибо.

Ягиня, возившаяся у печи, обернулась, бровь поползла вверх в немом вопросе.

— Ой, за что спасибо-то? За то, что тебя с лавки не слезать заставила и силой изнутри вывернула?

Я слабо улыбнулась, чувствуя, как губы дрожат.

— За всё. За настоящее. И… за будущее.

Она фыркнула, отвернулась, но я успела заметить, как уголок её рта дёрнулся.

— Ой, милочка, не пустословь раньше времени, — пробурчала она, с особым усердием начиная что-то мешать в чугунке. — Вот поправим тебя как следует, силы вернём, душу на место соберём — тогда и скажешь «спасибо». И не словами, а делом. Травы мне по осени соберёшь, да дров наколешь, да может, кого ещё на пороге уму-разуму научишь. А пока… пока ты ещё недолеченный полуфабрикат. Так что не распускай слюни, а копай силы. Через полчаса второй заход. Готовься.

Она говорила грубо, по-хозяйски, но в её ворчании сквозила та самая, твёрдая забота, которая не давала развалиться окончательно. Она не хотела благодарностей. Она хотела

результата

. Чтобы я встала на ноги. Не ради неё. Ради себя самой.

Полчаса пролетели в странном, полудремотном состоянии, где боль постепенно отступала, оставляя после себя глубокую усталость и странную, пустую лёгкость в тех местах, где раньше была глухая стена. Но отдых закончился быстро.

— Ну что, красавица, — раздался голос Ягини над самым ухом. — Просыпайся. Второй заход.

Она уже стояла рядом, её ладони снова излучали то самое, леденяще-горячее свечение. На сей раз я не вздрагивала, только сглотнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок предчувствия. Первый раз был шоком. Теперь я знала, что ждёт.

— Дыши, — коротко бросила она, и её руки снова оказались у моей груди, не касаясь, но создавая невыносимое давление.

И снова на меня обрушилась сила. Тот же неистовый напор, тот же ледяной жар, вгрызающийся в мою внутреннюю крепость. Но на этот раз… на этот раз я не просто пассивно принимала удар. Я

чувствовала

. Чувствовала, как её сила бьётся о конкретные участки — те самые «завалы», которые она видела. Ощущала их структуру — не физическую, а сотканную из застывшей боли, страха, отчаяния. Они были невероятно плотными, упрямыми.

Прошло, наверное, всего несколько секунд, но мне они показались вечностью борьбы. И вдруг давление исчезло. Ягиня отдернула руки с коротким, неудовлетворённым выдохом.

— Мда… — протянула она, разглядывая свои ладони, будто на них можно было увидеть отпечатки моих внутренних баррикад. — Пятнадцать секунд. И то — чуть шевельнулись, как дохлые камни. Не густо.

Она посмотрела на меня, и в её глазах вспыхнула та самая, знакомая уже ярость, смешанная с профессиональной досадой.

— Тяжко поддаются, зараза. Такое чувство, что не просто перекрыла ты их, а зацементировала собственной тоской навеки. — Она сжала кулаки, и в воздухе затрещало от сконцентрированной энергии. — Так бы и пришибла тебя на месте, дуру! Силы свои, светлые, данные от миров, так изгадить да иссушить! Да я бы за такие шутки с молоду в лягушку на год превратила, чтобы прочувствовала!

Она плюнула в сторону, явно борясь с искушением действительно дать мне по голове. Но ярость так же быстро схлынула, сменившись усталым пониманием.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Криком делу не поможешь. — Она вздохнула и села на табурет рядом. — Зато теперь ясно. Быстро не получится. Месяц, а то и больше, каждодневной работы. По чуть-чуть. Разбивать, дробить, вымывать. Готова к такому?

Я лежала, переводя дух, чувствуя, как внутри снова всё ноет, но уже с оттенком… надежды? Пятнадцать секунд. Они «шевельнулись». Значит, не навеки. Значит, есть слабые места.

— Готова, — прошептала я, и в голосе прозвучала твёрдость, которой не было раньше.

Ягиня кивнула, одобрительно хмыкнув.

— Вот и ладно. Тогда не ной потом, что тяжело. Сама накликала. А теперь отдохни как следует. Вечером, перед сном, ещё на десять секунд. Маленькими шажками. Но без остановки.

Она встала и пошла прочь, что-то бормоча себе под нос про «упрямых ходячих» и «свои же силы боятся». А я осталась лежать, глядя в потолок, и впервые за двести лет думала не о том, как убежать от боли, а о том, как её победить. Пусть по пятнадцать секунд за раз.

Мысль о Диме висела в голове тяжёлым, холодным камнем, пробиваясь сквозь боль и усталость после «захода». Пять лет. Не два века, конечно. Но пять лет

настоящей

, человеческой жизни. Утреннего кофе, совместных поездок в магазин, ссор из-за немытой посуды, смеха над глупыми шутками по телевизору. Он знал

про

меня. Значит ли это, что он знал

меня

?

Он видел портал. Один раз. Маленькую щель, которую я показала ему в порыве отчаяния и желания быть хоть немного понятой. Он побледнел, замолчал на три дня, а потом пришёл и сказал: «Я не понимаю, но я принимаю. Потому что люблю тебя». Он принял

сказку

. Страшную, непонятную, но сказку из моего прошлого. Как принимают факт, что у любимого человека в детстве была тяжёлая болезнь или он пережил катастрофу. Он отделил это от нашей с ним реальности. В его голове я была Машей, которая иногда грустит о «погибшем муже-демоне». Не Ходячей. Не вдовой князя Преисподней. Не той, чья душа была перемолота между мирами.

А теперь… теперь мне придётся сказать ему, что эта «сказка» — не прошлое. Это настоящее. И будущее. Что я не «иногда грущу». Я

возвращаюсь

. К себе. К своей силе. К своей природе. К памяти, которая не мёртвый груз, а живая, дышащая часть меня, требующая места.

«Прости, Дим, я выбрала свою старую жизнь».

Слова звучали в голове чудовищно жестоко и невероятно эгоистично. Как будто все эти годы были просто прихотью, игрой, а теперь надоело. Но это была неправда. Эти годы были спасением. Он был спасением. Тёплым, тихим портом в шторме, которого у меня не было.

Но порт — это не океан. И корабль, даже самый израненный, не должен вечно стоять у причала, если его починили и он снова может плыть. Даже если путь предстоит в бурные, незнакомые воды.

Как сказать это ему? Как объяснить, что моя благодарность и моя нежность к нему — настоящие, но они не могут быть фундаментом для

его

жизни? Что я украла у него пять лет, строя дом на песке, зная, что однажды придёт прилив? Яга права. Это была ложь. Медленная, тихая, но ложь.

Я представила его лицо. Не то, счастливое, когда он говорил о повышении. А другое — растерянное, потерянное, каким оно было тогда, после портала. И потом — снова, когда я скажу эти слова. В его глазах будет не просто боль. Будет предательство. Он поверил мне. Он построил для нас обоих мир, в который я больше не вписывалась.

Сердце сжалось от предчувствия этой боли. Не своей — его. Мне хотелось взять назад всё: и этот разговор с Ягиней, и решение лечиться, и даже ту первую встречу с Белетом. Просто остаться Машей. Удобной, тёмноволосой, немного грустной Машей, которая любит Диму и мечтает об ипотеке.

Но это было невозможно. Стену уже начали ломать. И через проломы уже сочился свет той, другой жизни. Заглушить его обратно значило снова похоронить себя заживо. На этот раз — сознательно. И это было бы большим предательством. Предательством перед той девушкой с золотыми кудрями, что когда-то так бесстрашно полюбила демона. И перед Белетом, чья память заслуживала большего, чем быть призраком в чужом браке.

Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую травами. Слёзы были горькими. За него. За нас. За тот маленький, хрупкий мир, который вот-вот разобьётся вдребезги. Но плакать нужно было тихо. Чтобы Ягиня не услышала и не сказала снова что-нибудь жёсткое и правдивое, от чего станет ещё больнее.

Глава 16. Два брата

Я появился на условленном месте — в выжженном кратере от древнего магического взрыва, где даже адский ветер выл по-особенному, заглушая любые посторонние звуки. Воздух здесь вечно дрожал от остаточной энергии, маскируя любые всплески магии. Идеально для тайной встречи.

Белет уже ждал. Он стоял спиной ко мне, глядя на багровую реку лавы внизу, но в его осанке не было привычной застывшей скорби. Он был напряжён, как тетива, каждое движение отточено и экономично. От него исходило едва сдерживаемое сияние силы — не демонстративное, а глухое, как рокот подземного толчка.

Я подошёл, и гравий скрипнул под сапогом. Он обернулся.

И я чуть не попятился. Не от угрозы. От перемены.

— Брат, — сказал я, не скрывая лёгкого изумления. — Да ты… ожил, я смотрю.

«Ожил» — было слабым словом. Он не просто вышел из тени. Он будто сбросил с себя двухсотлетний каменный саван. Лицо было тем же — резкие черты, бледная кожа. Но теперь в нём была

жизнь

. Суровая, сосредоточенная, заряженная холодной яростью, но жизнь. А глаза… Золотые глаза, которые все эти века были похожи на потухшие угли, теперь горели. Не тёплым огнём любви, каким горели когда-то при виде Марии. А холодным, неумолимым пламенем решимости. Они сверкнули на меня, оценивающе, за долю секунды сканируя на предмет ран, лжи, слабости.

— Я никогда не был мёртв, — отрезал он, и голос его был низким, вибрирующим от сдерживаемой мощи. — Меня просто… усыпили ложью. А ложь, как выясняется, имеет свойство рассыпаться. Что у Ягини?

Его вопрос был выстрелом. Прямым, без предисловий. Он не спрашивал, как я, что делал. Его интересовал только один объект во всём мироздании.

— Жива, — ответил я так же коротко. — В её доме. Под защитой леса и самой старухи. Выглядит… не важно. Она сама себя изувечила, Белет. Закупорила все каналы, выжгла силу. Ягиня сказала — «кощунство над самой собой». Сейчас её по кусочкам собирает.

Я видел, как его челюсть напряглась. В глазах пламя колыхнулось, стало жарче.

— Отец, — прошипел он одним словом, в котором была вся ненависть вселенной.

— Не только, — возразил я. — Она сама. От боли. Чтобы не чувствовать. Ягиня пробивает завалы, но это медленно. Очень.

— Она в безопасности? — его следующий вопрос прозвучал ещё резче.

— Пока да. Ягиня — крепкий орешек. И лес её слушается. Да и отец, похоже, пока не знает, где она. Или делает вид, что не знает.

Белет кивнул, переваривая информацию. Он снова повернулся к пропасти, сжав руки за спиной.

— Я нашёл кое-что в архивах, — сказал он после паузы. — Вырезанные страницы из журнала порталов за тот день. Отец открыл не один, а два портала. Один — якобы на Бастион. Второй… вел в нейтральную буферную зону на краю Мира Снов. Идеальное место, чтобы спрятать кого-то, не убивая. Или чтобы инсценировать смерть.

Он обернулся ко мне, и в его взгляде была ледяная ясность стратега.

— Он планировал это. Долго. И ему нужны были мы оба — живыми, но сломленными. Она — чтобы я был управляем. Я — чтобы у неё не было надежды искать помощи здесь. Разделяй и властвуй. Классика.

— Зачем? — вырвалось у меня. — Чтобы ты женился на какой-нибудь Баальской стерве и укрепил союз?

— Возможно. Или чтобы я стал идеальным, безэмоциональным орудием. Наследником без слабостей. А она… она была самой большой слабостью. — Он произнёс это с такой горечью, что стало ясно: он до сих пор винит себя.

— Что дальше? — спросил я.

— Дальше… мы продолжаем копать. Ищем того, кто резал страницы, кто готовил «тело». Ищем способ доказать ложь. А ты… — он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые за эту встречу мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее благодарность. — Ты стережёшь её. Любой ценой. Если отец нащупает нить… ты должен быть быстрее. Увести её. Спрятать. Даже от Ягини, если придётся.

— Понял, — кивнул я. Это была не просьба. Это был приказ. И я был готов его выполнить. «Увести её». От мысли о том, чтобы снова видеть её испуганные глаза, сводило желудок. Но ради брата… и ради неё самой.

— И, Волот… — он снова стал ледяным и отстранённым. — Не позволяй себе… сближаться. Она не твоя. И не будет. Даже если я… даже если я не смогу.

Этот удар был низким и точным. Он знал меня лучше, чем я сам себя. Видел тот странный, защитный инстинкт, что проснулся во мне при виде её страдания.

— Не беспокойся, — пробурчал я, отводя взгляд. — У меня на неё других планов нет. Слишком много мороки.

Он не поверил. Но кивнул.

— Хорошо. Следующий контакт — через три дня. На том же канале. Если что-то случится — выходи на связь немедленно.

Он не стал прощаться. Просто сделал шаг назад, и пространство вокруг него исказилось, сгустившись в тёмную, беззвучную точку, которая тут же схлопнулась. Он исчез, как и появился — без помпы, эффективно.

Я остался один в кратере, под вой ветра, пахнущего пеплом. «Ожил». Да, ожил. И теперь этот оживший демон с холодным огнём в глазах был, пожалуй, опаснее того, прежнего, сгорбленного от горя. Потому что теперь у него была цель. И ничто — ни отец, ни целые миры — не должно было встать у него на пути.

А мне предстояло охранять его цель. Ту самую, что боялась даже моего взгляда. Ирония, блин, адская. Я плюнул в раскалённый гравий и направился прочь, чтобы снова раствориться в тенях на границе её нового, хрупкого мира.

Я стоял в кратере ещё несколько мгновений после ухода Белета, впитывая его последние слова. «Кто готовил тело?» Этот вопрос висел в воздухе, ядовитый и неотступный. Фальшивка должна была быть безупречной. Достаточно убедительной, чтобы обмануть не только глаза, но и, как мы теперь знали,

ощущения

. Чтобы Белет поверил в разрыв связи. Это требовало не просто иллюзиониста. Это требовало мастера высочайшего уровня. Некроманта? Или, что более вероятно, специалиста по живой иллюзии, по работе с самой тканью реальности и восприятия.

В памяти всплыло одно имя. Одно, от которого даже у меня, видавшего всякое, по спине пробежал холодок. Имя, которое не произносили вслух без крайней нужды. Оно приходило на ум сразу, но я отгонял его, потому что сама мысль о причастности

этого

существа к интригам отца делала ситуацию в тысячу раз опаснее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мал'кор.

Не демон. Не некромант в привычном смысле. Древняя сущность, порождение самой первобытной Тени, что существовала ещё до разделения миров. Его называли Плетальщиком Реальности, Скульптором Забвения. Он не воскрешал мёртвых — он создавал совершенные, наделённые нужными свойствами

копии

из тьмы, пепла и чужих воспоминаний. Его творения были настолько реальны, что могли обмануть даже богов. Говорили, он брался за работу только за непомерную плату — не золотом или душами, а фрагментами уникальных реальностей, редкими эмоциями или… исполнением одного, непредсказуемого желания в будущем.

Если отец нанял

Мал'кора

… это означало, что он был готов заплатить любую цену. И что фальшивка была не просто куклой. Она могла нести в себе отголоски истинной сущности Марии — достаточно, чтобы на мгновение обмануть даже чувство Белета. А потом — рассыпаться в прах, оставив после себя лишь леденящую пустоту разрыва, которую отец, возможно, усилил своим вмешательством.

Мысль была чудовищной. Мал'кор не был союзником. Он был стихийным бедствием в облике разумного существа. Его привлечение означало, что Артамаэль не просто хотел контролировать сына. Он играл с силами, которые могли выйти из-под контроля и поглотить всех. Включая его самого.

Мне нужно было проверить эту догадку. Но как подступиться к Мал'кору? Он обитал в Бездонных Лабиринтах, на краю небытия, куда не ступала нога даже самых отчаянных демонов. И он не терпел непрошеных гостей.

Я выругался сквозь зубы, развернулся и пошёл прочь от кратера. Сначала — к своим источникам в Нижнем Городе. К тем, кто торгует сплетнями и тёмными знаниями. Нужно было узнать, не было ли слухов о том, что Артамаэль в последние века обращался к Плетальщику. Любая зацепка, даже самая тонкая. А потом… потом, возможно, придётся рискнуть. Потому если это правда, то Мария в опасности не только от отца. Сам факт её существования, её подлинная душа, могли быть тем самым «непредсказуемым желанием», которое Мал'кор заложил в свою цену. И кто знает, когда и как он решит это желание исполнить.

Мысль пронзила сознание, как ледяная стрела, выбив воздух из лёгких. Я замер посреди выжженного кратера, не чувствуя ни адского жара, ни воя ветра.

Плата.

Артамаэль, мой отец, хладнокровный стратег, всегда платил тем, что ему не принадлежало. Чужими жизнями, чужими душами. Но эта работа… создать две безупречные фальшивки, способные обмануть сына-князя и саму ткань связи пары… это была работа невероятной сложности. Цена должна была быть соответствующей.

Что у отца было такого, что могло заинтересовать Мал'кора? Не власть, не территории. У Плетальщика Реальности всего этого в избытке.

А что, если платой был не

предмет

, а…

событие

? Уникальное. Сильное. Насыщенное болью и крахом надежд.

И тут всё встало на свои места с чудовищной, беззвучной ясностью.

Сначала — смерть их ребёнка. Непредвиденная, трагическая, но

настоящая

. Удар, сокрушивший их обоих. Боль, которую невозможно подделать.

А потом, спустя совсем немного времени —

иллюзия

смерти Марии. И Белета. Двойной удар, нанесённый по ещё незажившей ране. Убедительный именно потому, что боль от первой потери была свежа и реальна.

Чёрт.

Платой Мал'кору был не просто «их ребёнок» как абстракция. Платой была

сама эта последовательность трагедий

. Чистая, концентрированная

драма

крушения любви, семьи, будущего. Отец

подарил

Плетальщику это событие — во всей его эмоциональной полноте — как материал, как вдохновение, как плату за услугу. «Вот, смотри, какая красивая, симметричная катастрофа. Сначала настоящее горе. Потом — иллюзия, делающая его абсолютным. Возьми это. Используй. Сотвори для меня ложь, достойную такой правды».

От этой мысли стало физически тошно. Это было извращённо гениально. И абсолютно в духе Артамаэля. Он не просто убивал. Он

использовал

. Даже горе собственного сына и его жены было для него лишь валютой, разменной монетой в большой игре.

И Мал'кор, существо, ценящее именно такие изощрённые паттерны страдания, мог согласиться. Он мог вплести отголоски той настоящей боли в свои фальшивки, сделав их неотличимыми. А может, и не просто отголоски… Может, он

привязал

свою иллюзию к этой реальной трагедии, сделав её якорем.

Значит, теперь, когда ложь трещит… эта привязка могла вести себя непредсказуемо. Боль от потери ребёнка, которая всегда была в Марии, могла теперь резонировать с остатками магии Мал'кора. Могла усиливаться. Искажаться. Или наоборот — стать ключом к разгадке.

Мне нужно было срочно поговорить с Белетом. Но не по каналу. Лично. И осторожно, чтобы не добить его этой догадкой. И… Боже, Мария. Она только начала прикасаться к той боли. Что, если прикосновение Ягининой силы к её завалам разбудит не только её собственную силу, но и этот вплетённый, чужеродный отклик?

Я выругался, уже не сдерживаясь, и рванул с места. Нужно было двигаться. Быстрее. К своим информаторам — проверить догадку о сделке. А потом… потом, возможно, к Ягине. Предупредить. Чтобы она была готова к тому, что в ранах Марии может быть не только её собственная скорбь, но и отравленный след древней, бездушной магии.

Глава 17. Важный шаг

Два дня. Два дня ежедневных, по нарастающей, сеансов с Ягиней. Она не давала мне опомниться. Утром — «заход» на пятнадцать, потом на двадцать секунд. Вечером — ещё один. Между ними — странные, горькие отвары, которые заставляли потеть и дремать, простые работы по дому (подметание двора, переборка сушёных грибов) и тишина. Тишина, в которой я училась слушать новый шум внутри себя.

Это уже не была глухая стена. Это было поле боя. Разрушенные укрепления, обломки завалов, свежие, саднящие проломы. И сквозь них — слабые, но неоспоримые токи. Сначала просто ощущение движения, потом — проблески цвета за закрытыми глазами, потом — отдалённые, искажённые эхо чувств. Не конкретных воспоминаний. Просто… чувств. Вспышка безудержной радости (его смех?). Глухая, всепоглощающая тоска (пустая колыбель?). Острый, чистый восторг (первый поцелуй на фестивале?).

Я была измождена, как после долгой, изнурительной болезни. Каждый мускул ныл, голова была тяжёлой, но сознание — непривычно ясным. Я лежала на лавке после утреннего сеанса, просто глядя, как пылинки танцуют в луче солнца из окна, когда услышала звук мотора.

Сердце ёкнуло, узнав звук его машины. Дима. Он сказал, что постарается вырваться.

Ягиня, стоявшая у стола, насторожилась, как старый сторожевой пёс.

— Человек твой? — бросила она, не оборачиваясь.

— Да, — прошептала я, с трудом приподнимаясь. Голова закружилась.

— Ну, встречай. А я… я пойду в лес, кореньев накопаю. — Она быстрым движением накинула платок и взяла корзинку. На пороге обернулась, её взгляд был предостерегающим. — Помни, о чём говорили. Не лги. Но и не рви сгоряча. Чувствуй.

Она вышла, хлопнув дверью, как раз в тот момент, когда на крыльцо поднялись шаги.

Дверь открылась, и в неё вписался Дим. Он привёз с собой целый пакет продуктов, лицо его сияло от радости видеть меня, но улыбка сползла с его губ, когда он меня разглядел.

— Маш? Боже, что с тобой? — Он бросил пакет на стол и подбежал ко мне. — Ты… ты как будто гриппом переболела тяжелейшим. Или… — его взгляд упал на мои волосы, уже отросшие на пару сантиметров, и на пробивающийся у корней золотистый оттенок. — Ты… краску смыла?

Я попыталась улыбнуться, но получилось жалко.

— Привет. Да, немного… не в себе. Помогала тут, устала.

Он сел рядом, взял мою руку. Его ладонь была тёплой, живой, такой знакомой. И такой

чужой

в этой избушке, пахнущей магией и древностью.

— Ты точно помогала бабушке? — спросил он тихо, изучая моё лицо. — У тебя вид… будто тебя через мясорубку прокрутили. Может, к врачу? Или… это опять «то»?

В его глазах читалась забота, но и усталое, знакомое беспокойство. Беспокойство человека, который любит, но не понимает и уже устал от этой непонятности.

В этот момент, глядя в его глаза, чувствуя его руку в своей, я поняла, что Ягиня права. Нельзя больше. Нельзя тянуть. Это нечестно. По отношению к нему. И по отношению к той женщине, которой я медленно, мучительно, становлюсь.

Я глубоко вздохнула, вытащила свою руку из его.

— Дим, — начала я, и голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем я ожидала. — Нам нужно поговорить.

— Маш, у тебя рак? Я..Я буду до конца! С тобой!

Он схватил мою руку снова, крепче, будто боясь, что я вот-вот испарюсь. Его глаза, всегда такие ясные и уверенные, теперь были полны паники, которую он пытался задавить решимостью. «Рак». В его мире, в мире машин, ипотек и человеческих болезней, это было самое страшное объяснение моему виду. И он тут же сказал, что будет со мной «до конца». Без колебаний.

Сердце разрывалось на части. От его преданности. От моей лжи. От невозможности всего этого.

— Нет, Дим, — выдохнула я, и голос снова дрогнул. — Не рак. Не… не в том смысле.

Я отняла руку, встала, чтобы отойти на шаг, создать хоть какую-то дистанцию. Мне нужен был воздух. Но воздух здесь был другим. Он был наполнен гулом разломов, которые он не слышал, и запахом трав, которые он не узнавал.

— Это… это проще и сложнее, чем болезнь, — начала я, глядя куда-то мимо него, в стену, за которой чувствовалось биение иного мира. — Ты помнишь, я рассказывала тебе… про мужа. Про то, кем я была.

Он кивнул, напрягшись. Его лицо стало осторожным, как у человека, готовящегося выслушать тяжёлую, но знакомую историю.

— Да, помню. Демон. Ты сбежала. Я… я принял это.

— Ты принял

историю

, Дим, — поправила я тихо. — Как сказку. Как страшную сказку из моего прошлого. Но она… она не прошлое.

Я обернулась к нему, заставляя себя встретиться с его взглядом.

— Она — я. Не та часть, которая любит тебя и хочет с тобой тихой жизни. Другая. Та, что связана с другими мирами. С другой силой. Та, чьё сердце разбито не просто потерей, а… магией, вещами, которые ты даже не можешь представить.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах идёт борьба. Рациональный ум отказывался понимать, но любящее сердце чувствовало, что это правда. Горькая, неудобоваримая правда.

— И что теперь? — спросил он, и голос его был плоским. — Ты… ты возвращаешься туда? К нему? Он же мёртв!

— Он мёртв, — согласилась я, и это была пока ещё правда. Или то, во что я верила. — Но я — жива. И та жизнь, которую я пыталась построить здесь, с тобой… она была попыткой скрыться. От себя. От этой боли. От этой… силы. Я думала, что смогу её задавить, забыть. Сделать из себя обычную женщину.

Я сделала шаг к нему, но не для того, чтобы обнять. Чтобы он видел моё лицо, мои глаза, в которых, возможно, уже плескались отблески того, другого света.

— Но не получается, Дим. Она во мне. И сейчас… сейчас я пытаюсь не убежать от неё, а… разобраться. Принять. Вылечить ту рану, из-за которой я бежала. И этот процесс… он тяжёлый. Он меняет меня. Возвращает ту, кем я была. Частично.

Он молчал. Дышал тяжело.

— Так что… ты уходишь? — наконец выдавил он.

— Я не знаю, куда я иду, — честно призналась я. — Но я знаю, что не могу больше тянуть тебя за собой. В этот… хаос. В мир, где на тебя может смотреть демон на набережной, где бабушка по соседству может оказаться лесной ведьмой, а твоя девушка может валиться с ног не от гриппа, а от попыток заново собрать свою магическую душу. Это не твоя жизнь, Дим. Ты заслуживаешь простого счастья. С женщиной, которая будет с тобой на одной волне. Которая будет мечтать об ипотеке и детях, а не о стабилизации порталов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сказала это, и каждое слово резало по живому. Но это были слова освобождения. Для него.

Он опустил голову, сжал кулаки. Когда поднял взгляд, в его глазах стояли слёзы.

— А наша любовь? Наши пять лет? Это что, была просто… анестезия?

— Нет, — резко ответила я, и мои собственные слёзы хлынули ручьём. — Это была любовь, Дим. Настоящая. Моя к тебе — благодарная, тёплая, искренняя. И твоя ко мне — чистая, сильная. Но это была любовь к той версии меня, которую я тебе показала. К Маше. А я… я не совсем она. И с каждым днем становлюсь ей всё меньше. И это будет только хуже. Для тебя.

Мы стояли друг напротив друга в тихой, старой избушке, и между нами росла стена. Не из гнева. Из правды. Горькой, неопровержимой правды.

— Я не хочу тебя терять, — прошептал он, и в его голосе была вся боль мира.

— А я не хочу тебя ломать, — ответила я. — И не хочу, чтобы ты однажды посмотрел на меня и увидел чудовище. Или просто… чужого человека. Пожалуйста. Пойми.

Он долго смотрел на меня, словно пытаясь найти в моих чертах ту знакомую Машу. А я смотрела на него, прощаясь в душе с тем тёплым, простым миром, который он олицетворял и понимала, что Ягиня была права. Чистая боль разлуки была лучше, чем гнилой покой лжи, которая рано или поздно всё равно убила бы нас обоих.

— Зачем ты так? — сказал он и голос его снова сорвался.

Я подошла к нему. Не для объятия, для близости, чтобы он видел мои глаза, мокрые, но ясные.

— Потому что я люблю тебя, Дим, — сказала я, и слова эти были горькими, как полынь, но абсолютно искренними. — Не так, как его. Иначе. Но люблю. И потому что люблю — я не могу дальше позволять тебе жить в иллюзии. Ты строишь дом на песке и я знаю, что этот песок вот-вот уйдёт из-под ног и дом рухнет, и придавит тебя. А я не хочу быть тем, кто его обрушит.

Я взяла его руку, ту самую, тёплую, сильную руку, которая столько раз обнимала меня, гладила по волосам.

— Ты заслуживаешь настоящего. Настоящего дома, на крепком фундаменте. Настоящей любви, без тёмных уголков и страшных тайн, которые нельзя рассказать. Ты заслуживаешь женщину, которая будет болеть с тобой за одну футбольную команду, с которой ты будешь спорить о выборе обоев, которая будет ждать тебя с работы не с разбитой душой и слезами, а с ужином и улыбкой. Простой, человеческой улыбкой.

Я сжала его пальцы.

— Это не я, Дим. Уже нет. Или… ещё нет. Возможно, никогда не будет. Я — другая. И путь у меня другой. Он страшный, он болезненный, он ведёт не к ипотеке, а куда-то в неизвестность. И тащить тебя за собой на этот путь… это было бы самым эгоистичным, что я могла бы сделать.

Он смотрел на наши сплетённые пальцы, потом поднял на меня взгляд. В его глазах бушевала буря: неверие, гнев, отчаяние, и где-то глубоко — понимание. То самое, которого я так боялась и на которое так надеялась.

— И всё? — прошептал он. — Пять лет… и просто «до свидания»? Без шанса? Без… без борьбы?

— Борьба была бы с тобой, Дим, — сказала я тихо. — С твоим миром. С твоим представлением обо мне. И в этой борьбе ты бы проиграл. Потому что бороться пришлось бы с правдой. А правда… она сильнее. Я пыталась бороться с ней 180 лет. И проиграла. Я не хочу, чтобы и ты проиграл.

Я отпустила его руку. Этот жест был окончательным. Разрывом.

— Уезжай. Пожалуйста. Забери свои вещи с дачи, когда захочешь. Ключ… оставь под ковриком. И… живи. Счастливо. Ищи свою настоящую любовь. Она где-то есть. Просто это — не я.

Он стоял ещё мгновение, словно не веря, что это конец. Потом медленно, будто состарившись за пять минут, кивнул. Развернулся и пошёл к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Я буду всегда любить тебя, Маша. Какой бы ты ни была.

— А я — тебя, — прошептала я ему в спину. — Просто… по-другому.

Дверь закрылась. Звук мотора, завёлся, удалился. И в наступившей тишине я осталась одна. Со своей болью, со своей правдой, с гулом разломов за стеной и со старой ведьмой в лесу, которая, наверное, слышала каждый наш шаг. И с чувством огромной, невыносимой потери, которая, как ни парадоксально, была единственным честным, что я смогла ему дать.

Слёзы хлынули, как только дверь захлопнулась за ним. Не истерично. Тихим, непрерывным потоком, который, казалось, никогда не иссякнет. Я стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и плакала. Не о себе. О нём. О его растерянных глазах, о его сломленной осанке, о том, как он сказал: «Я буду всегда любить тебя». Самые простые, самые честные слова, которые я слышала от него. И в ответ я оттолкнула его. Выбрала свою боль, своих демонов, свою непонятную, страшную правду.

Больно. Боже, как больно. Больно, что причинила боль.

Каждая слеза жгла лицо, как раскалённая игла вины. Я представила, как он едет сейчас по лесной дороге, один, с разбитым сердцем и разрушенным будущим. Как он будет возвращаться в нашу квартиру, где всё ещё пахнет мной, где на холодильнике наши смешные фотографии, где лежит синий галстук в полоску, который я искала для него утром всего пару дней назад. Он будет пытаться понять. И не сможет. Потому что правда, которую я ему открыла, была похожа не на ключ, а на молот, разбивающий его реальность вдребезги.

Я присела на пол, прислонившись спиной к печи, и рыдала, уткнувшись лицом в колени. Рыдала за все те улыбки, которые теперь станут для него воспоминанием-пыткой. За все его планы на машину и квартиру, которые теперь повиснут в воздухе, никому не нужные. За его любовь, такую простую и такую сильную, которую я не смогла удержать, потому что моя собственная натура оказалась сильнее.

«Зачем ты так?» — его вопрос эхом отдавался в голове.

Потому что иначе было бы хуже. Потому что однажды ты посмотрел бы на меня и увидел чужого. Потому что я устала лгать.

Но от этих рациональных доводов не становилось легче. От них лишь усиливалась та самая, животная боль вины за причинённое страдание. Я разрушила чужую жизнь. Ради своей. Это было эгоистично. И в то же время — единственный возможный путь.

Дверь скрипнула. Я не подняла головы. Знала, кто это.

Ягиня вошла, прошла мимо меня к столу, поставила корзинку с кореньями. Помолчала. Потом подошла и опустилась рядом на пол, не глядя на меня.

— Ну что, выплакала? — спросила она без особой нежности, но и без упрёка.

Я смогла лишь кивнуть, сдавленно всхлипывая.

— Тяжело. Знаю. Как ножом по живому. И ему сейчас не легче. Но лучше нож, чем яд, Мария. Яд — он тихо, медленно убивает, а от ножа рана хоть заживает. Со временем.

Она вздохнула.

— Теперь твоя боль — не только твоя. Ты поделилась. С ним. И это правильно. Боль нельзя носить в одиночку, она протухает. А так… так у тебя теперь есть ещё одна причина выкарабкиваться, чтобы не зря это всё было. Чтобы его боль не оказалась напрасной. Поняла?

Я снова кивнула, вытирая лицо рукавом. Её слова не утешали, но давали точку опоры. Да, это была моя вина. Но и моя ответственность. Теперь мне

нужно

было вылечиться, собраться, найти свой путь. Не только ради себя. Ради того, чтобы его жертва — его разбитое сердце — не ушло в пустоту. Чтобы из этой боли родилось что-то настоящее, а не просто ещё один слой пепла.

Ягиня встала, потянулась.

— Ладно, хватит реветь. Встань, умойся ледяной водой из колодца. И иди ко мне. Завтрак пропустили, так хоть обед будет. А потом… потом снова за работу. Силы твои ждут. И прошлое твоё — тоже.

Она ушла на кухню, а я медленно поднялась с пола. Ноги дрожали, глаза были опухшими, на душе — выжженное поле после битвы. Но слёзы, кажется, действительно выплакались до дна. Осталась только тяжёлая, сковывающая усталость и это новое, горькое знание: я причинила боль тому, кто меня любил. И теперь должна сделать всё, чтобы эта боль не была напрасной.

Я вышла во двор, к колодцу. Вода была ледяной, обжигающей. Я умылась, смывая следы слёз, соли, слабости. Вода стекала по лицу, смешиваясь с последними, уже холодными каплями. Я подняла голову, глядя на чистое, холодное небо над соснами. Где-то там ехал он. А здесь оставалась я. С разбитым сердцем, с виной, с грузом прошлого и сломанными каналами силы, но стоящая на ногах. Готовая к следующему шагу. Какой бы трудный он ни был.

Голос Ягини, обыденный и чуть ворчливый, выдернул меня из тягучего омута скорби. Она стояла на крыльце, суя мне в руки старую плетёную корзинку.

— Да, кстати, Маш. Сходи-ка в лес, раз такая раздолбанная. Помнишь хоть, как подберёзовики-то выглядят? Не перепутай с поганками, а то отравлюсь я на старости лет.

Её тон был таким… бытовым. Как будто только что не случилось ничего важного, как будто я не разбила чью-то жизнь. Эта нормальность была как глоток свежего воздуха после удушья.

— Да… помню, — прошептала я, машинально принимая корзину.

— Вот и набери мне. Только чур, далеко не ходи! Рядом броди, в той березняке за ручьём. Чуть что — кричи, услышу. Поняла?

Я кивнула и побрела по знакомой уже тропинке. Воздух в лесу был другим — чистым, хвойным, живительным. Шаги по мягкому мху, шелест листьев под ногами, щебет птиц — всё это постепенно вытесняло гул внутренней боли. Я искала подберёзовики автоматически, глаза скользили по земле, но мысли всё ещё возвращались к Диме, к его уходящей машине, к его последнему взгляду.

И тут я почувствовала. Не звук.

Давление

. Тот самый, знакомый холодок в затылке, ледяную тяжесть в воздухе, которая разлилась внезапно, как чернильная капля в воде. Я замерла, медленно подняла голову.

Он стоял вдалеке, метров за пятьдесят, на краю соснового бора. Не прятался. Просто стоял, прислонившись к стволу матёрой сосны, и смотрел. Его массивная фигура была почти неотличима от теней, но золотые глаза горели в полумраке под пологом хвои двумя немигающими точками. Он смотрел прямо на меня. Без угрозы. Без движения. Просто… наблюдал.

Сердце на мгновение замерло, но паники не было. Был холодный, трезвый ужас, смешанный с… чем-то ещё. С пониманием. Он здесь. Он

здесь

. Не на набережной в городе. В лесу Ягини. Значит, Ягиня знала. Значит, это была её воля — отпустить меня, но под присмотром.

Его

присмотром.

Мы смотрели друг на друга сквозь чащу, сквозь папоротники и стволы деревьев. Может, секунду. Может, минуту. Время словно застыло. Я видела, как он чуть склонил голову, будто изучая моё состояние. Видела ли он следы слёз? Видел ли эту новую, хрупкую пустоту в моих глазах после разрыва с Димой?

А потом он просто… растворился. Не развернулся, не ушёл. Просто его силуэт стал менее плотным, слился с тенью дерева, а золотые огни глаз медленно угасли, как догорающие угольки. И на его месте осталась лишь пустая сосна и тихий шелест ветра в ветвях.

Я стояла, не двигаясь, ещё какое-то время, чувствуя, как давление спадает. Он ушёл. Или просто стал невидимым. Но его присутствие, этот короткий, безмолвный контакт, оставил после себя странное ощущение. Не страх. Не облегчение. А… подтверждение. Подтверждение того, что прошлое — не призрак. Оно здесь. Оно дышит тем же лесным воздухом. И оно следит. Не как враг. Как… страж.

Я глубоко вздохнула, встряхнула голову и снова опустила взгляд на землю. Корзина в руках была почти пуста. Я продолжила искать грибы, движения стали более осознанными. Руки всё ещё слегка дрожали, но внутри поселилась какая-то новая, тихая решимость. Страх был. Но был и выбор: бежать обратно в дом с криком или… продолжать собирать грибы. Делать то, что сказала Ягиня. Жить этот новый, странный день, в котором есть место и разбитому сердцу, и лесным грибам, и золотым глазам демона, наблюдающего из тени.

Я выбрала второе.

Я брела обратно по тропинке, корзина отяжелела от грибов. Их запах — землистый, настоящий — смешивался с запахом хвои и моим собственным, чуть горьковатым от пережитого. Мысли были тягучими, как смола: Дима, его глаза, Волот в лесу, его исчезновение…

На пороге избушки, заслонив собой дверной проём, стояла Ягиня. Она не просто ждала — она

ощупывала

воздух, её нос сморщился в брезгливой гримасе, будто она учуяла не запах грибов, а что-то другое.

— Фу, — фыркнула она, увидев меня. — Демоном воняет на пол-леса. Видела что ль кого? Или это он так, мимоходом, ауру свою разбрызгал?

Я остановилась в паре шагов от крыльца.

— Да… — подтвердила я тихо. — Волота. Он стоял вдалеке. Посмотрел и… ушёл.

— Ух, чёрт! — воскликнула Ягиня, махнув рукой так, будто отгоняла назойливую муху. — Прогнала ж я его! Сказала — не маячь! Нервный, видно, из-за всей этой истории с отцом да с братом… Ну, сам чёрт ногу сломит в ихних семейных дрязгах.

Она забрала у меня корзину, быстро, профессионально перебрав грибы, отложила парочку подозрительных в сторону.

— Ну всё, — проворчала она, уже направляясь в дом. — Точно. Позакрываю я главные порталы в этой стороне. Все, что в Ад ведут напрямой. На неделю. Пусть попотеют, разблокировкой займутся. А то очень уж свободно тут по моим владениям шляются. Развелось их, горя несытых.

Она говорила это с таким деловым видом, будто собиралась не запереть межмировые врата, а просто заколотить досками сарай.

— Неделю? — переспросила я, следуя за ней внутрь. — А если… если что-то случится? Вдруг…

— Вдруг твой покойный муж воскреснет и придёт? — Ягиня бросила на меня быстрый, колкий взгляд и фыркнула. — Не воскреснет, милочка. Такое только в сказках бывает. А если случится что по-настоящему важное, Волот найдёт способ. Уж он-то обходные пути знает. А мне надо тебе спокойную среду создать. Чтобы не озиралась, будто волк на тебя из каждой тени смотрит. И чтобы он, — она ткнула пальцем в сторону леса, — не искушался близко подходить. Раз пошёл, другой пойдёт. А я его морду видеть не могу — золотоглазая глыба, всю гарь адскую за собой тащит.

Она начала чистить грибы, её движения были быстрыми и точными.

— Так что неделю будешь в изоляции. От них. От всего этого. Только лес, я, да твои внутренние завалы. Будем долбить, не отвлекаясь. А там… посмотрим.

Я села на лавку, слушая её. Закрыть порталы. Изоляция. От «них» — от Волота, от любых отголосков Ада. Это звучало и пугающе, и… безумно притягательно. Неделя без возможности, что из любой щели выглянет прошлое. Неделя, чтобы сосредоточиться только на себе. На боли, которую нужно было разгрести, и на той слабой, едва теплящейся искре внутри, которую Ягиня называла «силой». Я кивнула, уже не в силах противоречить. Да и не хотела. Впервые за долгое время кто-то другой брал на себя ответственность, решал, что будет дальше. И в этой её суровой, властной заботе было спасение.

— Так, — сказала Ягиня, поставив передо мной на стол глиняную миску с чистыми грибами, как будто между делом. — Сегодня, после обеда, попробуешь пощупать и подсветить разломы сама.

Я вздрогнула, уставившись на неё.

— Но я… я давно не делала ничего подобного. Даже до того, как всё… — я махнула рукой, обозначая свою внутреннюю катастрофу, — у меня это получалось не очень. Я больше чувствовала, чем управляла.

— Ага, чувствовала, — Ягиня фыркнула. — И закопала это чувство поглубже в землю. Ну, теперь будем откапывать. Мы же с тобой уже парочку твоих внутренних потоков расчистили. Малость, конечно, но ток уже есть. Должно получиться. Хоть искорку высечь.

Она говорила так уверенно, будто предлагала не манипулировать трещинами в самой ткани реальности, а попробовать новую насадку на мясорубке, но в её словах была железная логика: если мы пробили несколько «завалов» и сила начала сочиться, пусть тоненьким ручейком, значит, инструмент у меня был. Осталось вспомнить, как им пользоваться.

— А что… что именно делать? — спросила я, чувствуя, как под ложечкой начинает сосать от лёгкой паники.

— Выйдем за околицу, к старой ольхе. Там разлом особенно тонкий и… ласковый, что ли. Не душит, а щекочет. — Она прищурилась, вспоминая. — Ты подойдёшь, положишь ладони на землю. И не силой толкать будешь, а… слушать. Услышишь гул, вибрацию. Потом — своим этим ручейком, что внутри, коснись её. Не ломись! Коснись, как перышком. И представь, что ты его не касаешься, а… подсвечиваешь. Изнутри. Чтобы он стал видимым. Ненадолго. На секунду.

Она посмотрела на меня, оценивая моё бледное лицо.

— Не бойся. Я рядом буду. Не дам тебя разлому заглотить. Да и он тут незлой, просто старый и одинокий. Ему, поди, тоже интересно на ходячую посмотреть. Давно таких не видел.

Я медленно кивнула. «Подсветить разлом». Звучало как безумие. Но за последние дни я пережила столько безумия, что это казалось почти логичным следующим шагом. И в странной уверенности Ягини была сила. Она верила, что у меня получится. Возможно, её веры сейчас хватало за двоих.

— Ладно, — выдохнула я. — Попробую.

— Вот и умница, — одобрительно цокнула она языком. — А сейчас иди, дров в печку подкинь да картошку почисти. Руки поработают — голова от глупостей отвлечётся. А потом поедим, и на практику.

Я послушно пошла выполнять её поручения. Руки действительно нашли знакомую работу, и это успокаивало. А где-то в глубине, под слоем страха, уже начинало шевелиться что-то другое — слабый, робкий интерес. Как будто та самая, закопанная часть меня уже слышала зов старой ольхи и тонкого разлома под ней, и тихо, неслышно для сознания, начинала готовиться к встрече.

Глава 18. Белет

Пыль здесь была не простой. Она состояла из истлевшего пергамента, пепла запретных свитков и тихой, вечной скорби знаний, которые лучше бы не знать. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, как в гробнице. Я стоял у стеллажа, заваленного коробами без описей — это был «некрополь» документов, те, что были слишком опасны, слишком компрометирующи или просто не вписывались в официальную историю Дома Артамаэля. Сюда они попадали, чтобы никогда не быть найденными. Если отец что-то и прятал, то здесь.

Я уже три дня рылся в этих коробах, игнорируя свитки о забытых войнах, договоры с ныне истреблёнными расами, признания в чудовищных, но уже неважных преступлениях. Мой разум, отточенный веками управления и двумя веками бесполезного существования, работал теперь с холодной, безжалостной эффективностью. Я искал не всё подряд. Я искал

аномалии

вокруг той даты.

И вот, наконец, нашёл.

Не отчёт. Не дневник. Счёт. Обычный, сухой счёт от Конторы Обеспечения Дворцовых Церемоний. В нём расписывались за поставку тканей, цветов, продуктов для официальных мероприятий. В столбце за несколько дней

до

того дня, когда мне показали тело Марии, стояла неприметная запись: «Доставка и установка кристаллического саркофага временного хранения (кат. «А») — 1 ед. Поставщик: мастерская Мордиуса».

Мордиус. Не некромант. Ювелир. Вернее, создатель магических сосудов и контейнеров высочайшего качества. Его изделия использовали для временного сохранения особо ценных артефактов, хрупких существ или… для создания иллюзий столь великих, что их нужно было «поддерживать» в стабильном состоянии. Категория «А» означала высший уровень сложности и секретности.

Зачем отцу накануне «трагедии» понадобился кристаллический саркофаг высшей категории от лучшего мастера? Чтобы хранить «тело» до опознания? Для демонского тела, тем более княжеской крови, это было не нужно — их либо хоронили с почестями сразу, либо прах развеивали. А для фальшивки, для сложной, живой иллюзии, которую нужно было сохранить в безупречном состоянии несколько дней… это было идеально.

Я отложил свиток. Это была первая настоящая зацепка. Не доказательство, но стрелка, указывающая направление.

Дальше. Я нашёл приказ о временном отводе с поста начальника личной охраны наследника — старого теневра Таэля. С формулировкой «для выполнения особого поручения Повелителя». Дата — за день до «трагедии». Таэль был предан мне. После того дня я его больше не видел. Говорили, погиб при исполнении. Теперь я думал иначе. Он видел что-то. Или делал что-то. И его убрали.

Следующая ниточка вела в Архив Некромантии, доступ в который был запечатан личной печатью отца. Я не мог войти туда силой — не сейчас, но я нашёл журнал посещений. За неделю до рокового дня туда трижды входил и выходил некто под обозначением «Гость А.». Без имени. Но время посещений совпадало с часами, когда отец обычно проводил закрытые аудиенции в своих покоях.

Я складывал пазл. Дорогой саркофаг для хранения иллюзии. Увод верного офицера. Визиты таинственного гостя в архив некромантии. Вырезанные страницы из журнала порталов.

Картина вырисовывалась, но не хватало главного:

мотива

. Зачем отцу такая сложная, многоходовая афера? Чтобы сломить меня? Возможно, но он мог найти способы проще. Чтобы избавиться от Марии? Тогда зачем сохранять её жизнь и прятать?

И тут я вспомнил. Вспомнил тот период, прямо перед… перед потерей ребёнка и всем, что последовало. Отец стал активно налаживать связи с одним из самых древних и изолированных кланов Преисподней — Домом Молчаливых Скрижалей. Они были хранителями чего-то, что делало их нейтральными, но невероятно влиятельными. Переговоры шли трудно. А потом… потом случилась наша трагедия. И переговоры как-то сами собой сошли на нет. Я тогда не думал об этом, поглощённый горем.

Теперь эта мысль вонзилась в мозг, как отравленный шип. А что, если я и Мария были не целью, а

разменной монетой

? Что, если наш союз, наша потенциальная мощь (князь Ада и Ходячая), а затем наша катастрофа, были частью какой-то более крупной сделки отца? С Молчаливыми Скрижалями? Или с кем-то ещё?

От этой мысли стало физически холодно. Мы с ней, наша любовь, наша потеря — всё это могло быть просто

инструментом

в его бесконечной, ледяной игре за ещё большую власть.

Я сгрёб найденные свитки в прочный, маскировочный мешок. Этого было мало для обвинения, но достаточно, чтобы продолжить копать в правильном направлении и чтобы понять: моя ярость должна быть направлена не только на месть. Надо было разгадать саму игру. Понять, какую цель преследовал отец. Потому что, возможно, эта цель всё ещё была актуальна. И Мария, живая и скрывающаяся, могла снова оказаться в центре его планов.

Я потушил светильник и бесшумно покинул архив, растворяясь в тенях коридоров. В голове уже строился новый план. Нужно было найти Таэля, живого или мёртвого. И выяснить, кто такой «Гость А.». А для этого придётся спуститься в самые тёмные, самые опасные трущобы информационного рынка Ада. Туда, куда наследник Князя никогда не должен был соваться. Но наследника Князя уже не было. Был я. И у меня была причина, ради которой я готов был запачкать руки самой чёрной грязью Преисподней.

Воздух в моих покоях был пронизан тишиной, но теперь это была тишина концентрации, а не пустоты. На столе передо мной лежали три свитка: счёт от Мордиуса, приказ об отводе Таэля, копия страницы из журнала посещений Архива Некромантии. Они были разложены как карты на столе стратега, указывая на контуры чудовищной лжи.

Внезапно пространство в углу комнаты исказилось, и из густого марева шагнул Волот. Он был без своего плаща, в простой походной одежде, лицо его было серьёзным, а в глазах горело не привычное дерзкое пламя, а что-то более тёмное, озабоченное.

— Ты вызвал, — сказал он просто, не здороваясь. Он знал, что церемонии сейчас ни к чему.

— Да, — я отодвинул от себя свитки. — Что нового с земли? С ней?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Жива. Твоя Ягиня железной хваткой держит. — Волот подошёл к столу, его взгляд скользнул по документам. — Но я пришёл не только за этим. У меня… есть догадка. Чёрная.

— Говори.

Он глубоко вздохнул, как бы собираясь с духом.

— Мы ищем, кто делал тело. Мастера иллюзий такого уровня можно пересчитать по пальцам. И один из них… Мал'кор.

Имя повисло в воздухе, наполняя комнату немым гулом древнего ужаса. Мал'кор. Плетальщик Реальности.

— Продолжай, — сказал я, и голос мой звучал ровно, но внутри всё похолодело.

— Мал'кор не берёт обычную плату. Он берёт… события. Уникальные. Боли. Катастрофы. — Волот посмотрел на меня прямо. — Отец показал ему… что? Вашу историю. Сначала — настоящую смерть ребёнка. Потом — иллюзию смерти вас обоих. Чистую, законченную трагедию. Это и была плата. Наше горе.

Слова брата вонзились в сознание, как раскалённые ножи. Они не были неожиданностью. Они были логичным, чудовищным завершением той картины, что складывалась у меня в голове. Отец не просто убивал. Он

использовал

. Использовал нашу самую сокровенную боль как валюту. Он

продал

нашу трагедию древней сущности в обмен на идеальную ложь.

Я закрыл глаза на секунду, чувствуя, как ярость, холодная и всепоглощающая, сковывает каждую клетку. Это было хуже, чем просто убийство. Это было осквернение самой памяти о том, кого мы потеряли. Осквернение нашей любви.

— Ты уверен? — спросил я, открыв глаза. В них теперь не было ничего, кроме ледяного пламени.

— Нет. Но зацепки есть. Я рылся в Нижнем Городе. Нашёл одного старика-архивариуса, который вёл неофициальные записи поставок во дворец. Он помнит, что за месяц до

того дня

во дворец тайно ввозили «сырьё для высших иллюзий» — пепел сновидений, слёзы фей-обманщиц. Вещи, которые мог использовать только кто-то вроде Мал'кора. И оплата была не золотом. Запись гласит: «Урегулировано предоставлением эксклюзивного права на событие катастрофы Крови и Света».

«Кровь и Свет». Это могли быть только мы. Я и Мария.

— Где этот архивариус? — спросил я тихо.

— Умер. Естественной смертью. Через день после того, как я с ним поговорил. — В голосе Волота прозвучала язвительная горечь.

Значит, отец до сих пор прикрывает следы. Или тот, с кем он заключил сделку.

Я откинулся на спинку кресла. Информация была ужасающей, но она давала направление.

— Ты… ходил туда? На землю? — спросил я, меняя тему. Мне нужно было знать. Даже если ответ разорвёт мне душу.

Волот кивнул, не глядя на меня.

— Да. Один раз. Ягиня меня, понятное дело, чуть не прибила. Но я видел её. Мельком.

— И как она? — вопрос вырвался сам, голос дрогнул, выдав ту боль, которую я пытался держать под контролем.

— Жива, — сказал Волот, и в его голосе прозвучала странная смесь облегчения и чего-то ещё. — Выглядит… не так, как раньше. Измождённая. Но… краску с волос смыла. Та, коричневая гадость. Пробивается её цвет. Слабый, но пробивается.

Её цвет. Золотой луч. Мысль о том, что она снова позволяет ему быть, пронзила меня острой, сладкой болью.

— А в остальном? — вынудил я себя спросить.

— Яга её лечит. Не знаю как, но лечит. Говорит, «разгребает завалы». У неё внутри, видимо, всё в руинах. Но она на ногах. И… она отпустила своего человека. Того, с кем жила.

Эта новость заставила меня вздрогнуть. Я не думал о нём. Не позволял себе. Но теперь, узнав, что она сделала этот шаг… это означало, что она двигается. Пусть через боль. Но двигается. Прочь от того мира. Возможно… назад. К себе.

— Яга не даёт мне приближаться, — добавил Волот. — Сказала, закроет порталы, если буду маячить. На неделю.

— Она права, — сказал я, и это было правдой. Мария нуждалась в покое. В безопасности. Вдали от всего, что связано с Адом. Включая нас. — Оставь её в покое. Твоя задача — следить, чтобы отец не нашёл дорогу к ней. Всё остальное… всё остальное сделает Ягиня.

Волот кивнул, не споря.

— А что с Мал'кором? — спросил он.

— Пока — ничего.

— Понял. — Волот повернулся, чтобы уйти, но задержался. — Брат… она сильная. Сильнее, чем кажется. Даже в таком состоянии.

Он исчез так же, как и появился. Я остался один со свитками и с новой, чудовищной догадкой, которая ложилась поверх всех остальных. Мал'кор. Наше горе как плата. И Мария там, на земле, медленно и мучительно возвращающаяся к жизни, даже не подозревая, что её самая страшная боль может быть не только её собственной, но и частью сделки с древним ужасом.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Теперь у меня было две цели. Раскрыть всю правду об отце. И защитить её от любой угрозы, даже той, что была сплетена из её собственных слёз.

В покоях воцарилась тишина, настолько густая, что в ней можно было услышать тиканье невидимых часов, отсчитывающих не минуты, а 180 лет тоски. Я сидел в кресле, глядя не на свитки с уликами, а в пустоту перед собой, и позволил той боли, которую держал на железном поводке, ненадолго вырваться на волю.

Как давно я жил с этой болью в душе… в сердце…

Не «жил». Существовал. Дышал. Двигался. Но жил — нет. Жизнь закончилась в тот день, когда отец привёл меня в зал со словами «прими наши соболезнования» и показал на каменную плиту.

Но до этого… До этого была целая вечность счастья. Я помнил

каждый

день. Не как последовательность событий, а как калейдоскоп живых, ярких, обжигающих ощущений.

Первое знакомство.

Она влетела в зал, запыхавшаяся, босая, в простом платье, и весь её мир будто влетел вместе с ней — светлый, пахнущий ветром и чем-то неуловимо иным. Её золотые кудри, её растерянный взгляд. Мои губы, коснувшиеся её руки. И эта волна… тёплая, как первый луч после долгой ночи. Я тогда подумал: «Вот он. Мой покой. И моя погибель».

Первый поцелуй.

На Фестивале Слияния Теней. Под музыку, сотканную из эхо чужих миров. Её тело в моих руках, лёгкое, податливое, и в то же время — излучающее такую внутреннюю силу. Её губы… они были мягкими, тёплыми, и в том поцелуе было столько доверия и столько отваги, что у меня перехватило дыхание. «Ты напоминаешь мне, за что стоит сражаться», — сказал я ей тогда. И это была самая чистая правда в моей жизни.

Первый раз.

В наших покоях. После тайной клятвы в заброшенной капелле. Её кожа под моими пальцами, её тихие вздохи, смешанные с моим именем. Это было не обладание. Это было слияние. Как будто две половинки вселенной, разбросанные по разным полюсам, наконец нашли друг друга. В тот миг я понял, что готов сжечь весь Ад и пойти против отца, лишь бы это чувство длилось вечно.

И момент… момент, когда мы узнали.

Она была бледной, но глаза её сияли таким сокровенным, таким хрупким счастьем, что мир вокруг перестал существовать. «У нас будет ребёнок, Белет». Наш ребёнок. Смесь наших кровей, наших судеб. Надежда. Будущее. Сама жизнь, зародившаяся в самом сердце нашего союза. Я помню, как прижал её к себе, боясь раздавить, и чувствовал, как внутри меня распускается что-то новое, незнакомое и бесконечно прекрасное — отцовство. Мы строили планы. Глупые, трогательные. Как будто обычная семья, а не князь Преисподней и Ходячая сквозь миры.

А потом… Потом всё рухнуло. Сначала — тихо. Она побледнела, стала жаловаться на недомогание. Потом — боль. Кровь. Пустота в её глазах, которую не могли заполнить даже мои руки. Наш ребёнок… наша надежда… превратился в призрак, в ещё одну рану, которую не залатать.

И через совсем короткое время — финальный удар. Отец. Граница. Тело.

180 лет я носил в себе эту хронологию боли. Каждую сцену. Каждое ощущение. Каждый запах. Они были выжжены в памяти с такой чёткостью, что временами я физически чувствовал прикосновение её руки или вкус её слёз. Это была моя темница. Моя вечная пытка.

Но теперь… теперь Волот сказал, что она смыла краску. Что её цвет возвращается. Что она отпустила того человека. Она борется. Возвращается к себе. Через ту же самую боль, которую я носил в себе все эти годы.

И впервые за 180 лет ледяная глыба в моей груди дала не трещину от новой ярости, а… дрогнула от чего-то иного. От горькой, невероятной

гордости

за неё. И от страха. Страха, что, когда она станет собой, она взглянет на того, кем стал я — на сломленного, холодного, вечно несущего в себе эту боль демона — и не узнает. Или не захочет.

Я поднялся с кресла и подошёл к окну. Багровое небо Ада не могло дать ответов. Но где-то там, за бесчисленными слоями реальности, шла моя жена. И она была сильнее всей лжи моего отца, сильнее самой смерти, которую он ей подарил. Она смывала краску. Буквально и метафорически.

И мне, чтобы когда-нибудь снова иметь право стоять перед ней, нужно было сделать то же самое. Не смыть боль — это невозможно. Но переплавить её. Из тюремных цепей — в оружие. Из груза, что гнул к земле, — в топливо для мести и правды. Ради неё. Ради памяти о том нерождённом ребёнке. Ради нас, какими мы были когда-то, на заре нашего невозможного, прекрасного и обречённого союза.

Я повернулся от окна, и взгляд мой упал на свитки. Боль была жива. Но теперь у неё появилась цель. И это меняло всё.

Глава 19. Кот

— Ягиня… я больше не могу…

Слова сорвались с губ слабым, почти детским стоном. Я сидела на полу у печи, прислонившись лбом к прохладной каменной кладке. Всё тело ныло после утреннего «сеанса», который длился уже не пятнадцать, а целых тридцать секунд. Внутри было ощущение, будто меня изнутри выскребли жёсткой щёткой, оставив обожжённые, свежие раны. Сила сочилась по ним тонкими, покалывающими струйками — непривычно, болезненно, пугающе.

Ягиня, колдовавшая у стола над какой-то очередной зловонной мазью, даже не обернулась.

— Можешь, Машка. Хватит жаловаться. Силы у тебя уже есть, сама чувствуешь.

— Мало! — выдохнула я, и в голосе прозвучало отчаяние. — Это… это капля! А там внутри… там целый океан боли, который ты пытаешься вскрыть! Я не вынесу, если всё это хлынет разом!

— Оно и не хлынет разом, — флегматично ответила она, перекладывая мазь в глиняный горшочек. — Мы по кирпичику. Аккуратно. Но без остановок. Остановишься — опять зарастёт. И всё сначала.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу от бессилия и усталости. Казалось, этот процесс никогда не закончится. Что я навсегда останусь в этой избушке, вечно ноющим, вечно плачущим существом, которое Ягиня методично разбирает и собирает заново.

— Может… может, хоть передышку дашь? — прошептала я, уже почти не надеясь.

— Какая к чёрту передышка! — рявкнула она наконец, обернувшись. В её глазах не было злости, только непреклонная, стальная решимость. — Ты думаешь, я от скуки с тобой вожусь? Нет, милочка. Время-то идёт. И лес не вечно будет тебя прятать, и порталы не вечно закрыты. Надо успеть. Пока ты слабая — ты лакомая цель. А сильная — сама решаешь, кому и когда показываться.

Она была права. Я знала, но от этого не становилось легче.

Я уткнулась лицом в колени, пытаясь подавить очередной приступ рыданий и в этот момент в память вплыло что-то из далёкого, почти забытого «человеческого» прошлого. Деревня. Лето. Праздник.

— В деревне… — начала я нерешительно, не поднимая головы. — В деревне завтра, кажется, праздник будет. Я слышала, как мужики у магазина говорили. Что-то вроде дня села. С гуляньями, музыкой…

Ягиня притихла, слушая.

— Ну так что? — спросила она настороженно.

— Может… я схожу? — выдохнула я, поднимая на неё глаза. — Ненадолго. Просто… посмотреть. Людей послушать. Музыку. Развеяться хоть чуть-чуть. А то я тут… я тут с ума сойду скоро.

Я смотрела на неё, умоляя без слов. Мне нужно было не просто отвлечься. Мне нужно было доказать себе, что я ещё могу выйти за порог этого дома, наполненного болью и магией, и не развалиться. Что во мне ещё есть что-то от той Маши, которая могла просто пойти на праздник.

Ягиня изучала меня долгим, пристальным взглядом. Потом тяжело вздохнула.

— Ладно. Только на условиях. Два часа. Не больше. В толпу не лезешь, на лавочке с краю сидишь. Алкоголь — ни-ни. И как почувствуешь, что тебя «накрывает» — то есть силы твои начинают бурлить или голова кружиться — сразу назад. Шаг в сторону — и всё, больше никуда тебя не пущу, пока не долечим. Поняла?

Это была не уступка, а ещё одно испытание. Но я жадно ухватилась за эту соломинку.

— Поняла! Спасибо!

— Не за что ещё, — буркнула она, снова поворачиваясь к своим снадобьям. — Иди лучше приляг, силы копи. Чтобы завтра не свалилась посреди деревенской площади. Стыдно-то как будет.

Я кивнула и, превозмогая усталость, побрела к своей лежанке. Впервые за многие дни в груди, рядом с болью, поселилось крошечное, тёплое ожидание. Простой, человеческий праздник. Всего на два часа. Но это был лучик. Лучик нормальности в этом безумном, болезненном пути назад к себе. И я собиралась за него ухватиться изо всех сил.

Я устроилась на лежанке, чувствуя, как усталость накрывает тяжёлым, тёплым одеялом. Глаза уже начали слипаться, когда краем зрения заметила движение.

Из-за печки, бесшумно ступая, вышел кот. Не просто кот — огромный, угольно-чёрный, с шерстью, отливающей синевой, как вороново крыло. Но самое поразительное были глаза. Они горели в полумраке двумя немигающими золотыми дисками. Тёплыми, глубокими, невероятно

знакомыми

.

Я приподнялась на локте, уставившись.

— Ой… — прошептала я. — У Ягини кот, что ли, новый? Или ты прибился случайно…

Он подошёл, неспешно, с достоинством, и ткнулся холодным, бархатистым носом мне в ладонь. Я машинально протянула руку и провела пальцами по его голове, за ушами. Кот тут же издал низкое, громкое, довольное мурлыканье, которое, казалось, заполнило всю комнату. Он прижался к моей руке, и в его прикосновении не было ничего магического или зловещего. Была просто… тёплая, живая тяжесть.

Я гладила его, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает под мерные вибрации мурлыкания. И вдруг мысль пришла сама собой, тихая и ясная, без привычной, удушающей волны боли.

— Как же ты… на Белета похож, — выдохнула я, и голос не сломался. Не перехватило горло.

Я смотрела в эти золотые глаза, и впервые за двести лет при мысли о нём, при произнесении его имени, не накатила чёрная, солёная волна тоски, не сжало сердце ледяными тисками. Была грусть. Глубокая, как океан, тихая, как этот вечер. Но не удушье. Не паника.

Может, это были слепые силы разломов, которые Ягиня в меня вгоняла. Может, просто истощение. А может, крошечная частичка той стены внутри действительно рухнула, и боль вышла не лавиной, а тихим, печальным ручьём.

Кот мурлыкал, упираясь лбом в мою ладонь, будто соглашаясь. Или просто наслаждаясь лаской. Я закрыла глаза, продолжая его гладить, и мысленно представила не холодное, пустое тело на погребальных дрогах, а живого Белета. Его улыбку, редкую и потому такую драгоценную. Его руки на моей талии во время танца. Его голос, шепчущий «лучик»…

И снова — не удушье. Только это странное, щемящее чувство утраты, смешанное с… благодарностью? Благодарностью за то, что это было. За те мгновения счастья, что он мне подарил. За ту любовь, которая, оказывается, даже спустя столетия, могла жить не только как боль, но и как светлая, хоть и очень далёкая, память.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не знала, откуда взялся этот кот. Была ли это случайность, проделка Ягини или что-то ещё более странное. Но в этот момент он был здесь. Тёплый, мурлыкающий, с золотыми глазами, напоминающими о прошлом, но не разрывающими душу. И этого было достаточно. Я уснула, так и не отпуская его, под мерное урчание, которое казалось колыбельной для моей израненной души. И спала без кошмаров. Впервые за очень, очень долгое время.

Я открыла глаза. Свет, пробивавшийся сквозь щели ставней, был ещё серым, предрассветным. На лежанке рядом было пусто. Только вмятина на одеяле да пара чёрных шерстинок свидетельствовали о том, что ночной гость был не сном.

Сердце ёкнуло от странной, тихой потери. Я приподнялась, оглядывая комнату. Кота нигде не было.

— О, сама проснулась, что ли? — раздался голос Ягини. Она уже возилась у печи, раздувая огонь. — Редкость. Обычно тебя будить надо, как мёртвую.

Я сползла с лежанки, чувствуя лёгкую, привычную уже ломоту в теле.

— Кот ушёл, — сказала я просто, и голос прозвучал сонно-грустным.

— Какой кот? — Ягиня обернулась, бровь поползла вверх.

— Чёрный такой… с золотыми глазами. Огромный. Ночью пришёл, мурлыкал. А утром его нет. — Я помолчала, глядя в пол. — Как у Белета… — выдохнула я уже почти шёпотом, но без прежней, сковывающей боли. Просто как констатацию факта. Да, глаза были похожи. И это напомнило.

Ягиня замерла на секунду. Потом фыркнула, но как-то не очень убедительно.

— Видно, лесной дух какой забрёл, погреться. Или отражение твоих мыслей материализовалось. У нас тут на разломах разное бывает. Не забивай голову. Раз ушёл — значит, не нужно больше.

Она говорила так, будто отгоняла муху, но я заметила, как её взгляд на мгновение стал острым, оценивающим. Может, кот и вправду был не просто котом, но Ягиня явно не собиралась это обсуждать.

— Ладно, — сказала я, чтобы разрядить обстановку. — Я пойду, подмету на улице. Воздухом подышу.

— Иди, — кивнула она, уже снова погружаясь в свои хлопоты. — Только далеко не отходи. И про кота забудь. Живых дел полно.

Я накинула лёгкую кофту и вышла на крыльцо. Утро было свежим, пахло росой и сырой землёй. Воздух, чистый и холодный, прочистил голову. Я взяла метлу и начала мести, привычными движениями сгоняя ночной сор с тропинки.

Мысли о коте не уходили. Его тёплое, тяжёлое тело, его мурлыканье, его глаза… Они не пугали. Они

успокаивали

. Как будто кусочек того далёкого, невозможного прошлого на минуту материализовался, чтобы дать мне передышку, напомнить, что не всё в нём было болью. Была и нежность. Было тепло. Была защита. Я посмотрела в сторону леса, где вчера виделся Волот. Может, это была его странная, неуклюжая забота? Нет, не похоже. Это было что-то другое. Что-то более… личное.

Я выпрямилась, оперевшись на метлу. Грусть от того, что кот ушёл, ещё висела в душе лёгким туманом. Но под ней уже не было той рвущей на части пустоты. Было просто воспоминание. Светлое и немного печальное. Как старая, выцветшая фотография.

«Ладно, — подумала я, возвращаясь к работе. — Может, он ещё вернётся. А если нет… значит, и не надо».

И в этой мысли, такой простой и принятой, было маленькое, но настоящее освобождение.

Глава 20. Пока так

Тишина в моих покоях была густой, насыщенной гулом отдалённых адских пластов и собственным, заглушённым ритмом сердца, которое билось теперь с новой, тяжёлой целью. Знание о ней горело во мне, как раскалённый шлак, обжигая изнутри. Я знал каждую кроху информации, что приносил Волот: о её измождении, о смытой краске, о её решении отпустить того человека. Каждое слово было и бальзамом, и новой иглой в рану. Она была

там

, в мире сырой земли и чистого, чужого мне воздуха, и медленно, через боль, возвращалась к жизни. Без меня.

Работа по раскопке правды шла. Свитки с зацепками лежали на столе, молчаливые свидетели отцовского предательства. Но в долгие, томительные часы между действиями, когда не было срочных донесений или необходимости поддерживать маску безразличного наследника, моя душа, скованная веками ледяного отчаяния, начинала метаться. Она рвалась

туда

. Не для того, чтобы заявить о себе. Не для того, чтобы разрушить хрупкий мир, который она строила заново. Она рвалась… подбодрить. Дать опору. Напомнить.

Я не мог появиться сам. Моего вида, моей ауры, пропитанной адским огнём и двухвековой скорбью, было бы достаточно, чтобы свести с ума кого угодно, а уж её, с её незажившими ранами — тем более. Нужен был посредник. Нечто, что могло бы пройти незамеченным для бдительного ока Ягини и её собственных, пробуждающихся чувств Ходячей. Нечто… простое. Не пугающее. Тёплое.

В памяти всплыла старая, почти забытая магия. Не боевые превращения, не иллюзии для устрашения. Искусство

обращения

. Умение переплавить сущность в иную форму, сохраняя связь с ядром. Магия сложная, требующая невероятной концентрации и расходующая колоссальные силы, особенно для преодоления дистанции между мирами и барьеров, которые, я не сомневался, Ягиня уже возвела вокруг своего дома.

Но цель оправдывала любые затраты. Более того — эта цель

давала

силы. Ярость, которая прежде лишь тлела в глубине, теперь стала топливом. Любовь, которую я считал похороненной вместе с ней, оказалась жива — не как сладость, а как стальная решимость.

Я удалился в самую глубь своих покоев, в круг, выложенный из матового обсидиана, поглощающего любые случайные всплески энергии. Закрыв глаза, я начал не с образа, а с чувства. С чувства, которое хотел передать:

покой

.

Защита

.

Память без боли

.

Сила хлынула из меня, не бушующим потоком, а тонкой, выверенной струёй, которую я начал формовать. Это было похоже на выдувание стекла на другом конце вселенной — каждое движение мысли, каждое усилие воли отзывалось мучительным напряжением в каждой клетке моей истинной формы. Я не создавал иллюзию. Я

материализовал

часть себя. Не просто проекцию сознания, а сгусток собственной сущности, облечённый в новую, временную оболочку.

Образ рождался сам, подсказанный памятью о её улыбке, о том, как она смеялась, гладя какую-то дворовую кошку в нашем мире много веков назад.

Чёрный

. Как ночь, в которой мы когда-то гуляли, и она не боялась, потому что я был рядом.

Тёплый

. Чтобы дарить тепло, которого ей так не хватало сейчас. И глаза… глаза я вложил в него свои. Не во всей их демонической мощи, а лишь отблеск — тёплое золото, лишённое адского огня, но хранящее глубину и ту немую преданность, которую я не мог выразить иначе.

Процесс длился вечность, наполненную болью растяжения души и титаническим усилием воли. Когда он завершился, я почувствовал не разрыв, а тончайшую, звенящую нить, протянутую через миры. И на другом её конце — тёплую, тяжёлую, живую форму. Кота.

Моё сознание разделилось. Одна часть осталась здесь, в Аду, в напряжённом, бдящем теле князя. Другая — очнулась на прохладном полу избушки, наполненной запахом трав и гулом разломов. Я видел её. Она лежала на лежанке, вся в линиях усталости и страдания, но даже сквозь них светилась та самая, неуловимая сила, которую я любил. Я подошёл, позволив инстинктам формы вести себя — тихо, осторожно. Она протянула руку. Её прикосновение к шерсти на моей голове было таким лёгким, таким неуверенным… и таким желанным.

И тогда она сказала это. Шёпотом, полным не боли, а тихого, грустного узнавания: «Как же ты на Белета похож…»

Эти слова прозвучали в обоих концах нити одновременно. В Аду я вздрогнул, и ледяная скорлуба вокруг сердца дала глубокую трещину, из которой хлынуло что-то горькое и чистое. В избушке кот замурлыкал громче, вкладывая в этот простой звук всё, что не мог сказать: «Да. Это я. Я здесь. Я помню».

Я оставался с ней, пока она не уснула, отдавая ей своё мурлыканье как колыбельную, своим теплом — как защиту. А на рассвете, почувствовав приближение Ягини и риск быть раскрытым, я мягко разорвал форму. Не исчез — растворил её, вернув энергию и сознание по звенящей нити обратно.

Я открыл глаза в своих покоях. Тело было истощено, как после долгой битвы, разум — затуманен. Но на душе… на душе было странное, непривычное чувство. Не радость. Не покой. Но и не прежняя, гнетущая пустота. Было выполненное обещание, данное самому себе в глубине отчаяния. Я не мог быть с ней. Но я смог быть

для

неё. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы в образе чёрного кота с золотыми глазами. И этого, пока что, было достаточно, чтобы продолжать бороться. Чтобы сделать так, чтобы однажды я смог прийти к ней уже не в маске, а лицом к лицу, и чтобы за этим приходом не стояла тень новой лжи или угрозы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 21. Цветок из прошлого

Вечерний воздух был тёплым и густым, пахло нагретой за день хвоей и влажной землёй. Я сидела на ступеньках крыльца, подставив лицо последним лучам солнца. Внутри всё гудело, как растревоженный улей, после дневного «захода» Ягини, но это был уже привычный, почти медитативный гул — признак того, что работа идёт. Я просто сидела и старалась не думать. Думать было опасно — мысли тут же цеплялись за Диму, за прошлое, за неясное будущее, и начинала подкатывать знакомая, тошнотворная паника.

Вдруг в краю поляны, где лес сгущался в синеватую мглу, мелькнуло чёрное пятно. Я вздрогнула, но тут же узнала плавную, бесшумную походку. Это был он. Тот самый кот. Чёрный, огромный, с глазами, как две капли расплавленного золота.

Он шёл прямо ко мне, не скрываясь и в его зубах что-то блестело. Сердце на секунду ёкнуло — не от страха, от необъяснимого предчувствия. Он подошёл вплотную, сел на песок у моих ног, его мощный хвост плавно обметал землю. Потом наклонил голову и аккуратно, почти церемонно, положил к моим босым ступням то, что нёс.

Я замерла. Дыхание перехватило.

Это был цветок. Серебристо-белый, с полупрозрачными, тонкими, как паутинка, лепестками. Он светился в сгущающихся сумерках своим, внутренним, холодным светом. Лунный шепот.

Память ударила не образом, не мыслью. Чистым, неразбавленным запахом. Аромат ворвался в сознание, сметая все барьеры, — запах ночи перед свадьбой, запах моих распущенных волос, в которые вплетали эти цветы, запах его ладоней, когда он потом, уже утром, касался этого венка…

Я не сдержала резкий, короткий вдох. Рука сама потянулась, пальцы дрогнули в сантиметре от хрупкого стебелька.

— Тот самый цветок… — прошептала я, и голос прозвучал чужим, полным немого изумления.

Кот внимательно смотрел на меня своими не моргающими золотыми глазами. Он не мурлыкал. Не требовал ласки. Он просто сидел, как посланник, выполнивший свою миссию. Доставший из небытия невозможное.

Я всё же дотронулась. Лепестки были прохладными и бархатистыми, совсем как тогда. Я подняла цветок, и он засиял в моей ладони, словно крошечная, пойманная звезда. От этого света внутри всё ёкнуло — больная, развороченная Ягиней пустота, та самая, где когда-то жила связь с Белетом, отозвалась тупой, свежей болью. Но в этот раз боль была… осмысленной. Как будто в рану вложили не нож, а ключ.

Я посмотрела на кота. В его взгляде не было ответа на мои немые вопросы «как?» и «зачем?». Было лишь спокойное присутствие. И странное, абсолютное знание — он принёс это именно мне. И именно этот цветок.

— Спасибо… — выдохнула я, сама не зная, кому говорю. Ему? Лесу? Призраку прошлого, который вдруг проявил такую чудовищную точность?

Кот медленно моргнул, поднялся, потянулся во всю длину своего гибкого тела. Потом, проходя мимо, на секунду прижался тёплым, шершавым боком к моей голой щиколотке — жест краткий, но невероятно тёплый и живой. А затем так же бесшумно, как и появился, растворился в темноте подступающего леса.

Я осталась одна с цветком в руке. Его свет теперь был единственным источником в наступившей темноте. Я не плакала. Не рыдала. Я просто смотрела на этот хрупкий, невозможный артефакт из другой жизни. Он не был напоминанием о смерти. Он был напоминанием о том, что было до. О той чистоте, том счастье, той любви, которые оказались сильнее, чем я думала, раз их отголосок мог пробиться ко мне сквозь почти двести лет забвения и бега.

Я сидела на ступеньке ещё долго после того, как кот исчез, уставившись в ту синеватую мглу, куда он ушёл. Мне показалось — нет, почудилось — что его силуэт не просто скрылся в тени, а дрогнул, стал чуть прозрачным и будто растворился в самом воздухе, как мираж. Может, это духи леса? Или разломы, на которых стоит дом, так шалят — материализуют обрывки мыслей? Голова гудела от усталости и этого странного, щемящего волнения. Я медленно поднялась, бережно сжимая в ладони хрупкий, светящийся стебелёк, и зашла в дом.

В избе пахло жареным луком и сушёным чабрецом. Ягиня, стоя у печи, что-то помешивала в чугунке. Она бросила на меня беглый взгляд, и её острый взгляд сразу же зацепился за мою руку, сжатую в кулак, из которого пробивался призрачный серебристый свет.

— Что это у тебя, Машка? — спросила она, не отрываясь от своей каши, но в голосе появилась знакомая мне настороженная нотка.

Я разжала ладонь. Цветок лежал на ней, будто кусочек ночного неба, упавший на землю. Его свет озарил наш угол у печи.

— Лунный Шёпот… — прошептала я. — Это тот цветок… венок из которого был на моей… на свадьбе.

Я сглотнула, чувствуя, как комок подступает к горлу, но слёз не было. Только это огромное, тихое потрясение.

Ягиня перестала мешать. Она обернулась, её проницательные глаза сузились, изучая цветок, потом моё лицо.

— Ух… — протянула она, и в её интонации было больше понимания, чем удивления. — Кот, что ль, принёс?

— Да, — кивнула я. — Он положил его мне к ногам и ушёл. А мне показалось… что он не просто ушёл, а растворился.

— Ну, я ему задам! — рявкнула Ягиня, но без настоящей злости. Скорее, с оттенком досады и… чего-то вроде уважения? Она махнула ложкой в сторону леса. — Шастает тут, чудеса показывает, нервы треплет…

— Ягиня… — тихо спросила я, не в силах оторвать взгляд от цветка. — Это… это дух? Лесной дух принял такой облик?

Старуха фыркнула, снова повернувшись к печи, но её плечи были напряжены.

— Дух, своего рода… — проворчала она себе под нос, намеренно делая голос ворчливым и будничным. — Не простой мурлыка, это уж точно. Чует, видать, что тебе нужно. Или кто-то через него чует. Разломы, говоришь… Может, и они. А может, и нет. Не наше это дело — разгадывать, откуда кот подарки таскает. Наше дело — что с подарком делать будешь.

Она налила себе в миску каши и плюхнулась на лавку.

— Ну? — ткнула она ложкой в мою сторону. — Будешь его в воду ставить, что ль? Или опять засушишь, как ту лепёшку на подоконнике? Только он, вроде как, живой ещё. От разломов, поди, силой напитался. Простоит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я посмотрела на цветок. Он был живым. Он дышал этим невозможным ароматом и светился. Хранить его как музейный экспонат, как ту лепёшку-помин — казалось кощунством. Он был подарком. Живым приветом.

— Поставлю, — сказала я твёрже, чем ожидала. — Найду какую-нибудь баночку.

— Вот и умница, — буркнула Ягиня, с аппетитом хлебая кашу. — Пусть стоит. Напоминает. Только смотри, чтобы напоминал не об одном. Обо всём. И о хорошем тоже. А то опять в слезы ударишься — я тебе миску на голову вывалю. Есть нужно, силы копить, а не реветь над прошлым, которое, гляди, и не такое уж прошлое.

Она сказала последнюю фразу так тихо и так странно, что я подняла на неё взгляд. Но она уже уткнулась в еду, демонстративно показывая, что разговор окончен.

Я нашла маленькую, грубую глиняную кружку, налила воды из кувшина и осторожно опустила в неё стебелёк Лунного Шёпота. Поставила на стол, рядом с лавкой, где сидела сама. Он светился, отбрасывая причудливые тени на тёмное дерево стола.

«Дух, своего рода…» — эхом отозвалось в голове. Кот. Цветок. Золотые глаза. Не прошлое. Не призрак. Что-то живое и действующее сейчас. И это «сейчас» было наполнено такой странной, тихой заботой, что внутри, поверх усталости и боли, впервые за долгое время начало теплиться нечто, очень отдалённо напоминающее… надежду. Неясную. Пугающую. Но настоящую.

Я вышла на улицу, словно меня вытолкнула наружу тихая буря внутри. Воздух уже остывал, пахло вечерней сыростью и дальним дымком. Глаза инстинктивно искали в наступающих сумерках чёрную, плавную тень. Ничего. Кота не было видно. Он растворился, как и пришёл — бесшумно, оставив после себя только цветок в глиняной кружке и вихрь в душе.

Побродив бесцельно у дома, я потянулась к лесу, к узкой тропинке, ведущей к ручью. Ноги сами несли меня, будто пытаясь уйти от немого вопроса, застрявшего в горле. Странный кот

.

Золотые глаза. Лунный Шёпот, который не мог быть здесь. Может… может, он не просто дух леса? Может, он… может бывать там? В моём мире? В тех местах, что давно стали для меня лишь картиной в запертой комнате памяти?

Мысль была такой безумной и такой желанной, что от неё перехватило дыхание. Я дошла до ручья, до его негромкого, вечного журчания, и опустилась на корточки на мшистый камень. Вода была тёмной, почти чёрной в этом свете, лишь кое-где отсвечивая последним багрянцем заката. Сердце колотилось где-то в висках.

Механически, чтобы унять дрожь в руках, я зачерпнула пригоршню воды. Холодная влага обожгла кожу. Я поднесла её к лицу, но взгляд упал на воду, на её тёмную, дрожащую поверхность, служившую зеркалом.

И в ней — мелькнуло.

Не кот. Совсем другое. Чёткий, ясный, будто выгравированный на мгновение образ. Резкие черты, бледная кожа, и глаза…

Золотые глаза.

Не теплые, как у кота, а напряжённые, полные такой сосредоточенной, почти болезненной силы, что меня обдало ледяным жаром. Белет

.

Я вскрикнула, точнее, из горла вырвался сдавленный, беззвучный звук. Рука дёрнулась, вода выплеснулась, образ в чёрной глади ручья разбился на тысячи бегущих, искрящихся осколков. Я отпрянула так резко, что чуть не упала на спину, оперевшись о скользкий мох.

Сердце бешено колотилось, в ушах звенело.

— Боги… — прошептала я, задыхаясь. — Это… это разломы. Видения. Как Ягиня говорила…

Я сидела на земле, прижимая мокрые, дрожащие ладони к лицу, пытаясь отдышаться, прогнать этот призрак. Да, конечно. Разломы. Место, где границы тонки. Они показывают эхо, тени, обрывки других реальностей, прошлого… будущего… чужой боли. Это не он. Это не может быть он. Это просто моя непрожитая скорбь, выплеснувшаяся наружу, принявшая его черты. Или игра света. Или усталость. Тысячи объяснений, и все они были логичнее, безопаснее, чем то, во что боялось поверить моё безумное, израненное сердце.

Я поднялась, ноги были ватными. Один, последний раз я посмотрела на ручей. Вода уже успокоилась, в ней отражалось только тёмное небо и силуэты сосен. Никаких золотых глаз.

Развернувшись, я почти побежала обратно к дому, к свету в окне, к ворчанию Ягини, к простой, грубой реальности деревянных стен и травяного чая. К чему-то, что можно было потрогать и понять. Кот с цветком — это уже было слишком. Видение в ручье — это перебор. Это был знак, что мой рассудок на пределе, что разломы не просто дают силу, но и забирают покой.

Я влетела в дом, захлопнув дверь, и прислонилась к ней спиной, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Ягиня, сидевшая у стола и чинившая что-то, подняла на меня взгляд.

— Чего припустила, как ошпаренная? — спросила она, отложив шитьё. — Кого в ручье увидела, русалку?

— Ничего… просто темно. Показалось, — выдохнула я, не в силах объяснить ту леденящую вспышку — образ в воде.

Она изучающе посмотрела на меня, но лишь хмыкнула.

— Разломы шутят. Не корми их своим страхом. Чай пей, успокоительный, на столе стоит.

Я кивнула и направилась к столу, к кружке, где светился Лунный Шёпот. Его холодный свет теперь казался зловещим.

Ягиня, допив свою чашку, вдруг отложила её со стуком.

— Так, слушай сюда, Маш. Я завтра еду в город по делам. Навестить сестру, она там обосновалась. Ты сиди и смотри — не уходи никуда далеко. А лучше вообще из дома не выходи.

Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания цветка.

— А что? Кто-то может прийти?

— Ну, мало ли всяких, — буркнула она, избегая прямого взгляда. — Вот Волот твой шастает, золотоглазый… Да и не только он. Лес лесом, но слухи по границам ползут. Дом охраняет и никого внутрь не пустит, но ты лишний раз не искушай судьбу. Сиди, отдыхай, силы копи. Я вернусь к вечеру.

Я сглотнула. Мысль остаться одной в этом доме на краю разломов, где в ручье являются видения, а коты приносят цветы из прошлого, была не из приятных.

— Да… поняла, — тихо ответила я.

— Вот и умница, — кивнула Ягиня, вставая. — А теперь давай-ка, помоги мне травы эти разложить, что на завтра собрала. И про видения забудь. Спишь плохо — от этого всё.

Глава 22. Тайна отца

Воздух здесь был густым от запаха гниющей магии, дешёвых наркотических испарений и вечного страха. Нижний город Ада — не место для наследного князя, но наследный князь Белиал был для этого мира призраком, холодной функцией, маской. Здесь же был я — сущность с горящими золотым огнём глазами и ледяной яростью в душе, раскалённой догадкой о цене, заплаченной за нашу с Марией мнимую смерть. Волот, копавшийся в самых гнилых углах Преисподней, вытащил на свет свидетеля— Банши. Не мифическая плакальщица, а информаторша. Та, что специализируется на сделках, где платят не золотом, а болью, потерями, разбитыми судьбами. Говорили, она была посредником в делах, слишком… эстетически изощрённых даже для демонов. Таких, где платой могла стать чистая агония от утраты нерождённого наследника.

Волот шёл впереди, его плечи, казалось, раздвигали саму вонючую тьму трущоб. Он излучал такую концентрацию готового к насилию бешенства, что даже местная шваль, обычно не брезгующая никакой добычей, шарахалась в стороны, забиваясь в щели. Я следовал в его кильватере, в плаще с капюшоном, но скрыть ауру князя — даже в таком виде — было невозможно. От меня исходил немой, давящий холод, от которого гасли блики на лужах какой-то едкой жидкости.

— Здесь, — проскрежетал Волот, сворачивая в лаз между двумя постройками, больше похожими на грудой сваленные черепа и ржавые пластины. В конце тупика мерцал тусклый, сиреневый отсвет — признак магии, не утробно-адской, а заёмной, стыдливо скрываемой. Чужеродной.

Дверь была не из материи, а из спрессованного шёпота и отчаяния. Она пульсировала, как открытая рана. Волот, не тратя времени на церемонии, ткнул в неё кулаком, обёрнутым полосой грубой кожи. Удар был беззвучным, но дверь сдалась с тихим, похожим на всхлип, хрустом.

Внутри пространство было вывернуто наизнанку. Казалось, мы стоим не в комнате, а внутри огромного, высохшего уха. Воздух дрожал от неслышимых глазу частот, от которых на зубах появлялся металлический привкус. На груде чего-то мягкого и бесформенного сидела… сущность. Её контуры плыли, как в мареве жара. Длинные пряди волос, цвета холодного пепла, скрывали лицо, в котором угадывались лишь глубокие впадины глаз и щель рта, всегда приоткрытая, будто в беззвучном, вечном крике.

Банши.

— Кто… — её «голос» был не звуком. Это была вибрация, ввинчивающаяся прямо в кость, в мозг, в самое нутро, где таилась собственная, выстраданная боль. — Кто пришёл к старой плакальщице с такой… свежей раной? И с такой… старой, вымороженной яростью?

Её безликий «взгляд» скользнул по Волоту, полный презрительного узнавания буйного демона-солдата, а затем устремился на меня. И замер. Сиреневое мерцание вокруг неё дрогнуло.

— О-хо… — вибрация стала тоньше, почти музыкальной, но от этого не менее отвратительной. — Тень князя. Нет. Не тень. Сам князь. Но какой холодный. Какой… пустой от того, что было вынуто. И полный тем, что было вложено взамен.

Я сделал шаг вперёд, и холод от меня пополз по стенам этого уродливого логова, покрывая их инеем.

— «Гость А.», — произнёс я, и мои слова упали в дрожащую тишину комнаты, как камни в чёрную воду. — Архив некромантии. 180 лет назад. Ты была связной.

Банши затрепетала. Её форма заколебалась сильнее.

— Старые сделки… старые боли… Они записаны здесь, — её щель-рот пошевелилась, указывая на собственную грудь, вернее, на то, что её заменяло. — Но они дороги. Очень. Особенно те, что связаны с… сокровенными утратами. С тем, что даже у демонов отнимает дар речи.

— Назови имя того, кто пришёл к моему отцу, — голос мой был ровным, как лезвие. — Или я сам найду эту запись в твоей сущности. И это будет больнее, чем любая твоя сделка.

Волот рядом заурчал, сжимая кулаки, от которых пошла лёгкая волна жара, противостоящая моему холоду.

Банши издала звук, похожий на шипение кипящего масла.

— Вы не понимаете… Плата за ту информацию… она уже внесена. Часть её — с вами. Она в самой пустоте внутри вас, князь. В той боли, что вас согревала и жгла два века. Вы хотите вырвать страницу из книги, которую сами же и оплатили кровью своего чада?

От её слов я не дрогнул. Я позволил ярости, что клокотала во мне, выйти наружу не криком, а сконцентрированным, титаническим давлением. Воздух в логове затрещал, сиреневый свет померк, подавленный золотым сиянием моих глаз, в которых теперь бушевал не холодный, а настоящий, сжигающий всё на своём пути адский огонь.

— Назови. Имя. — прозвучало не как просьба, а как приказ, от которого задрожала сама ткань этого места.

Банши сжалась, её форма стала чётче от ужаса. Она поняла, что имеет дело не с горем, ищущим правды, а с силой, которая готова разорвать саму реальность, чтобы эту правду добыть.

— Мал'кор… — выдохнула она вибрацией, полной страха и… странного, извращённого почтения. — Плетальщик пришёл. Он… он взял право на скорбь. На её чистую, первозданную форму. На катастрофу Крови и Света… Вашу катастрофу, князь. Он выкупил боль от утраты вашего ребёнка. А потом… потом ему дали материал для работы. Для идеальной иллюзии.

Всё внутри меня застыло, превратившись в одну гигантскую, сверхновую точку ненависти. Подтверждение. Самое чёрное, самое немыслимое подтверждение. Отец не просто использовал наше горе. Он продал его. Продал самую нашу сокровенную боль древней сущности в обмен на… на что? На идеальную ложь о нашей смерти?

— Зачем? — этот вопрос вырвался из меня с шипением. — Зачем отцу это было нужно?

Банши забилась, её сияние стало прерывистым.

— Этого… этого я не знаю! Знаю только сделку! Плату!

Волот метнулся вперёд, но я поднял руку, останавливая его.

— Пусть уходит. Она сказала всё, что могла.

Мы стояли в опустевшем, быстро остывающем логове. Имя «Мал'кор» висело между нами, тяжёлое и ядовитое, как трупный яд.

— Брат… — начал Волот, но я перебил его, обернувшись к выходу. В глазах моих всё ещё горел тот самый, нечеловеческий огонь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Теперь мы знаем врага, — сказал я, и голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой мощи.

Мы вышли из трущоб, оставив за спиной зловонное дыхание Нижнего города. Молчание между нами было густым, как смог.

Волот, шагавший рядом, наконец не выдержал. Он бросил на меня взгляд, полный не привычной дерзости, а странной, почти растерянной озадаченности.

— Брат… этот цветок. Лунный Шёпот. Кот… — Он запнулся, подбирая слова. — Это… это ты?

Вопрос повис в воздухе. Я не замедлил шага, глядя прямо перед собой на багровые отсветы на базальтовой мостовой. Голос Банши всё ещё звучал в ушах, смешиваясь с памятью о её бледном лице в свете цветка.

— Да, — ответил я тихо, но чётко. Признание не требовало сил. Это был факт.

Волот замер на мгновение, потом догнал меня, и в его голосе прорвалось что-то вроде изумлённого уважения и тревоги.

— Чёрт возьми… А я думал, это лес дурит. Или Яга так… оригинально утешает. Ты знаешь, во что тебе это обошлось? Через закрытые порталы, да в такой форме…

— Знаю, — прервал я его. Знание о затраченной силе было физической пустотой под рёбрами, едва прикрытой яростью. — Из последних сил держусь, чтобы не явиться к ней. По-настоящему.

Эти слова сорвались с губ сами, обнажив ту самую, сырую, невыносимую правду, которую я скрывал даже от себя. Держаться. Каждый день, каждый час, зная, что она там, что она в боли, что она одна, с Ягиней, но без меня — и не рваться сквозь все преграды, не ломать эти проклятые порталы кулаками, не являться перед ней, пусть даже это её убьёт… это была самая трудная битва в моей жизни.

Волот снова замолчал, но теперь его молчание было иным. Он всё понял.

— Она сильная, — сказал он наконец, уже без тени сомнения. — Выдержит. И Яга… та старая кочерга знает, что делает.

— Именно поэтому мы идём в архивы, — мои слова прозвучали как стальной обет, отчеканенный в тишине адской ночи. — Чтобы, когда она выдержит и станет собой, ей больше не пришлось ничего выдерживать. Чтобы Мал'кор и отец больше не могли прикоснуться к ней. Ни через боль прошлого, ни через угрозы будущего.

Мы снова зашагали, уже видя вдали чёрные, устремлённые в кровавое небо шпили цитадели и Библиотеки. Во мне бушевали два противоположных чувства: леденящая ярость к тем, кто разменял нашу любовь и потерю, и та самая, тихая, сжимающая сердце нежность, что позволила мне стать чёрным котом, чтобы положить к её ногам цветок из забытого рая. Первое вело меня в самую гущу древних ужасов. Второе — удерживало от безрассудного шага, который мог бы всё разрушить. И балансировать на этом лезвии было мучительно. Но иного пути не было.

Чёрная Библиотека была не просто хранилищем знаний. Она была живым существом, сплетённым из теней, пергамента и забытых клятв. Мы прошли мимо залов с грохочущими, самопереписывающимися свитками текущих законов, мимо тихих капелл, где хранились договоры с ангельскими хорами (ныне расторгнутые, но всё ещё тлеющие), спустились по винтовой лестнице, высеченной в скале, которой покоился фундамент цитадели. Воздух становился тяжелее, старее. Здесь пахло не серой и страхом, а пылью эонов и холодом вечности.

Последняя дверь была не из дерева или металла, а из сплошной тени. Чтобы открыть её, нужен был не ключ, а определённый резонанс магии, особая «нота» в демонической сущности — та, что была присуща прямым наследникам Артамаэля. Я положил ладонь на гладкую, ледяную поверхность. Тень впитала прикосновение, на мгновение проявив сеть золотых прожилок — узор моей родословной, — и беззвучно расступилась.

За ней царила тишина такого качества, что в ушах начинало звенеть. Пространство было огромным, уходящим в темноту во все стороны. Не было полок в привычном понимании. Здесь знания висели в воздухе — запечатанные в кристаллы вечной мерзлоты, вплетённые в паутину из света и тьмы, закованные в свинцовые фолианты, от которых исходил слабый радиационный жар времен Большого Разрыва. Это были не книги, а артефакты. Свидетельства эпох, когда демоны были иными, а магия — более дикой и неразделённой.

Волот, войдя, невольно съёжился. Его стихия — ярость, действие, пламя битвы. Эта немая, давящая древность была ему глубоко чужда и враждебна.

— И где тут искать что-то про этого… Плетальщика? — пробурчал он, и его шёпот был грубым нарушением священной тишины архива.

— Он старше разделения, — так же тихо ответил я, и мой голос был поглощён пространством, не оставив эха. — Значит, искать нужно среди самых древних. Среди записей о Первичных Сущностях, о Ткачах Реальности, о тех, кто существовал до понятий «добро» и «зло», «ад» и «рай».

Я закрыл глаза, позволив внутреннему чутью, той самой княжеской крови, что давала доступ сюда, вести себя. Я искал не глазами, а… резонансом. Тот холодный, изощрённый, бесчеловечный отпечаток, что остался в словах Банши и в самой пустоте внутри меня — отпечаток Мал'кора.

Мы углубились в лабиринт парящих знаний. Я проходил мимо кристалла, в котором вечно падала капля первозданного Хаоса, мимо свитка из кожи первого убийцы, мимо чёрного зеркала, показывавшего не отражение, а твою самую глубокую, невоплощённую потенцию. Воздух гудел разными частотами — здесь была записана сама история мироздания, и её гул давил на сознание.

— Белет, — позвал Волот, остановившись у чего-то, напоминавшего гигантское, окаменевшее легкое, пронизанное мерцающими прожилками. — Смотри.

На одной из «альвеол» этого легкого, сделанной не из ткани, а из сгустка теней, висела табличка. Не буквами, а идеограммами, понятными лишь тем, кто знал язык Протодревних. Но смысл проступал в сознании сам собой, как инстинктивное знание:

«

О Питающихся Паттернами. О Сущих, впивающихся не в плоть, а в узор событий. Об экстракции катастрофы как валюты».

Я подошёл. Лёгкое, казалось, сделало тихий, скрипучий вдох. Волот насторожился, положив руку на рукоять своего клинка.

— Это про него?

— Возможно. Дай мне.

Я протянул руку к идеограмме. В момент, когда пальцы должны были коснуться тени, прожилки в «лёгком» вспыхнули сиреневым — точь-в-точь как мерцание в логове Банши. Из идеограммы хлынул поток не образов, а… ощущений. Холодная, отстранённая красота математически совершенной трагедии. Вкус слёз, превращённых в кристаллы. Звук разрывающейся связи, увеличенный в тысячу раз и поставленный на вечное повторение. И среди этого — слабый, но ясный отголосок знакомой, родной боли. Нашей боли.

Я отдернул руку, будто обжёгшись. Информация улеглась в сознании, не как прочитанный текст, а как интуитивное знание.

— Он здесь, — сказал я, голос был хриплым. — Его суть описана. Он не просто берёт плату. Он встраивается в паттерн оплаченной боли, становится её частью.

— Если наша боль, боль от потери ребёнка и последующей «смерти», — это паттерн, в который он вплелся… то любая наша попытка изменить этот паттерн, исцелить его, сломать ложь… может пробудить его внимание.

Я оглядел мрачное пространство архива. Где-то здесь должна была быть запись о конкретных случаях. О сделках. Нужно было найти упоминание об Артамаэле. Или о «Крови и Свете».

— Ищи символы отца, — приказал я Волоту. — Печать Артамаэля, его личную сигну. Ищи сочетания символов: разрыв, иллюзия, оплата скорбью. Я пойду глубже. Буду искать отголоски той самой… «катастрофы».

Мы разделились. Я шёл дальше, в самую древнюю, самую безмолвную часть архива, где висели не свитки, а целые сгустки застывшего времени — сферы, внутри которых мерцали, как звёзды, ключевые события мироздания. Я искал тусклую, больную звезду. Ту, что пахла мной, ею и прахом наших надежд.

Я шёл глубже, туда, где сама материя знаний становилась нестабильной, перетекала из формы в форму. Здесь висели не сферы, а целые миры-призраки, свёрнутые в точку — неудавшиеся реальности, забытые боги, вечные проклятия в их первозданной, сырой форме. В этом хаосе я искал одно — отпечаток. Не просто запись о событии, а его эмоциональный, магический керн. Катастрофу Крови и Света.

И я нашёл её.

Она висела не как звезда, а как чёрная дыра, маленькая, но невероятно плотная. Вокруг неё пространство архива искривлялось, струилось болезненными, сиреневыми прожилками — почерк Мал'кора. Приблизившись, я не увидел картин. Я ощутил. Острую, режущую пустоту потери. Солёный привкус слёз, которые невозможно выплакать. Легендарную, леденящую тишину разорванной связи.

Я протянул к чёрной точке сознание, не руку. Рискуя быть затянутым в эту воронку горя. Информация хлынула, но не как история, а как… диагноз.

Паттерн: "Распад Союза Крови и Света".

Составляющие:

Утрата Наследника (первичный триггер, ядро скорби).

Иллюзия Двойной Смерти (вторичное наслоение, закрепление паттерна).

Магическая блокада Связи Истинной Пары (изоляция, предотвращение исцеления).

Интеграция внешней сущности (Мал'кор):

Сущность вплела свои нити в ядро скорби и вторичное наслоение, став совладельцем паттерна, его хранителем и потенциальным активатором.

Слабость паттерна:

Паттерн основан на фиксации в точке максимальной боли и отчаяния. Любое движение

вперёд

, любая замена боли на иное чувство (принятие, память,

надежда

) ослабляет цепкость как исходной травмы, так и вплетённых в неё чужих нитей.

Проще говоря, это была не рана, которую можно было вырезать. Это был лабиринт, построенный из нашей собственной боли, и Мал'кор сидел в его центре, как паук. Выжечь его извне означало сжечь и сам лабиринт, а с ним — и нас.

В этот момент я услышал низкий оклик Волота. Он стоял у другого артефакта — огромного, потрескавшегося щита, на внутренней стороне которого, как в зеркале, отражались не лица, а заключённые договоры. Он указывал на один из оттисков — стилизованную печать Артамаэля, переплетённую с абстрактным узором, напоминавшим спутанные нити.

— Здесь! — прошипел Волот. — «Договор о предоставлении права на паттерн скорби в обмен на услуги по сокрытию». Подпись отца… и какое-то пятно вместо второй. Не чернила. Как будто… пустота, подписанная пустотой.

Мал'кор. Договор был. Цена была. Метод был.

Я отошёл от чёрной точки нашего горя, чувствуя, как её тяготение пытается удержать меня. Вернулся к Волоту, к сухой, ледяной ясности договора на щите.

— Мы нашли ответ, — сказал я, и голос звучал чужим, лишённым всякой эмоции, кроме железной решимости.

— Какой ответ? Как её вытащить из этой паутины? — в глазах Волота горело нетерпение, смешанное с тревогой.

Я посмотрел на него, и в моём взгляде, должно быть, отразилась вся бездна только что полученного знания.

— Её нельзя «вытащить». Исцелить её… сможет только она сама.

Волот замер.

— Что? Но как? Она же…

— Когда на месте боли от утраты, — продолжил я, перебивая его, — появится нечто иное. Не забвение. Не отрицание. Надежда

.

Надежда на будущее. Любое будущее. Даже если в нём нет меня. Паттерн, в который вплелся Мал'кор, держится на статике, на вечном «сейчас» той самой страшной минуты. Любое движение, любой шаг вперёд, любое семя, брошенное в эту выжженную землю… оно ослабляет хватку. И его, и самой боли.

Я отвернулся от щита, глядя в темноту архива, но взгляд мой был обращён не в прошлое, а в логику игры отца.

— Но есть одно «но», брат. Отец знает, что она жива. Он всё обставил так, чтобы для меня она была мертва, а для неё — мёртв я. Чтобы мы не искали друг друга. Он отправил её в изгнание, в мир людей, с этой разрывающей душу ложью. Он знал, где она, и что с ней. Возможно, всё это время наблюдал. Или, по крайней мере, имел возможность найти.

Волот нахмурился, следуя за моей мыслью.

— И что? Он просто махнул на неё рукой? Не похоже на него.

— Именно, — я кивнул, и холодная ярость снова зашевелилась под слоем аналитического спокойствия. — Она не просто сбежавшая невестка. Она — живое доказательство его лжи передо мной. И, что важнее, — часть паттерна, который он продал Мал'кору. Он не мог просто «махнуть рукой».

Волот свистнул.

— Значит, он рано или поздно начнёт искать её по-настоящему. Не как призрак прошлого, а как опасную улику. И как точку уязвимости в своей сделке с Плетальщиком.

— Да, — подтвердил я. — Наша задача теперь двойная. Помочь ей найти в себе силу и надежду, чтобы ослабить хватку Мал'кора. И сделать так, чтобы отец не смог до неё добраться, пока она уязвима. Или… — я сделал паузу, обдумывая, — …или заставить его думать, что с ней покончено. Окончательно.

— Как? — спросил Волот, но в его глазах уже мелькало понимание. Он солдат, он мыслит действиями.

— Создав иллюзию, — ответил я. — Если он продал наше горе мастеру иллюзий, то мы можем подкинуть ему иллюзию её смерти. Настоящей, на этот раз. Чтобы он успокоился и отвёл взгляд. Это даст нам время.

— Рискованно, — пробурчал Волот. — Если он заподозрит подвох…

— Тогда он нападёт в лоб. И нам придётся защищать её здесь и сейчас. Что, признай, брат, сейчас было бы для неё смертельно. — Я снова посмотрел на чёрную точку нашего горя вдали. — Значит, иллюзия должна быть безупречной. И для этого… нам понадобится помощь. Не отца, и не Мал'кора. Кто-то, кто понимает в иллюзиях и не боится Артамаэля.

Волот хмыкнул.

— Таких по пальцам пересчитать. И все они или с отцом, или глубоко под землей.

— Не все, — возразил я, и в голове сложился дерзкий, отчаянный план. — Помнишь старую хронику о Дворце Зеркальных Слёз? О том, кто его построил и почему он сейчас пустует?

Волот задумался, а потом его глаза расширились.

— Ты о… Иллюзорне? Она же сошла с ума и заперлась в собственном творении. К ней веками никто не суётся. Говорят, она ненавидит весь род Артамаэля за какую-то старую обиду.

— Именно, — сказал я. — Ненавидит отца. И она — единственная, чьи иллюзии могли бы сравниться с работами Мал'кора в тонкости, хоть и не в мощи. Ей нужна будет причина помочь. Месть отцу — хорошая причина.

Мы стояли в древних архивах, и план, безумный и рискованный, обретал форму. Помочь Марии выздороветь. Обмануть отца. Возможно, вступить в сговор с полубезумной отшельницей. И всё это — пока Мал'кор вплетён в её душу, наблюдая за каждым шагом.

— Ладно, — вздохнул Волот, смиряясь с неизбежностью очередного безумства. — Значит, сначала — к Иллюзорне. Попытать счастья. А что передать Ягине?

— Передай, — сказал я, глядя прямо на него, — что единственное лекарство — это будущее. Любое, которое Мария захочет для себя построить. И что мы сделаем всё, чтобы у неё для этого было время и безопасность. А ещё… передай, чтобы та старая кочерга берегла её как зеницу ока. Потому что шторм приближается.

Мы покинули Нижние Архивы, неся с собой не только знание о болезни, но и семена головокружительно опасного плана по её излечению. Теперь я шёл не просто с яростью. Я шёл с целью, хрупкой и страшной, как тончайшее стекло: подарить ей шанс на будущее, которого у нас с ней не было. Даже если для этого придётся снова иметь дело с безумием и ложью.

Глава 23. Шаг в прошлое

Тишина в доме после отъезда Ягини была оглушительной. Не та тихая, наполненная её ворчанием и гулом разломов, а абсолютная, давящая. Цветок в кружке светился своим холодным, неизменным светом, будто напоминая о том, что покой — лишь иллюзия.

Чтобы заглушить тревогу, я решила практиковаться. Ягиня, помимо долбежки внутренних завалов, стала показывать мне азы управления силой — простейшие вещи. Вроде открытия микро-порталов, щелей, достаточных, чтобы увидеть отголоски других мест, связанных с моей собственной энергией. «Направляй чувство, а не силу», — вдалбливала она. — «Ищи место, которое ноет в памяти».

Я села на пол в центре комнаты, закрыла глаза. Внутри, под слоем свежей боли от утреннего сеанса, текли те самые несколько расчищенных ручейков силы. Я позволила памяти плыть. Не к людям, не к Диме. К тому, что было до. К тому, что болело по-другому.

И взгляд внутреннего взора невольно скользнул мимо — к светящемуся Лунному Шёпоту. И от него, как по цепочке, мысль рванулась не в сад, не на поляну, а туда. В ту самую, забытую всеми, крошечную капеллу на самых нижних, непарадных уровнях дворца Белета. Где мы женились. Тайно. Только мы, Волот в роли свидетеля и старейшины и тишина вековых камней.

Сила внутри дрогнула и потянулась, повинуясь не столько моей воле, сколько этому яркому, болезненному воспоминанию. Воздух передо мной затрепетал, зазвучал низким гулом, и в нём распустилась щель. Не в мир людей, не в какой-то нейтральный разлом. Она вела туда.

Я ахнула, открыв глаза. Сквозь дрожащий портал был виден слабо освещённый каменный интерьер. Тот самый. Полустертые фрески, грубый алтарь из чёрного базальта, на котором тогда лежали наши сплетённые руки. Пыль. Забвение, но место было узнаваемо до боли.

Я давно не была в Аду. Почти две сотни лет я бежала от любого его отголоска, от любого запаха серы. А теперь… вот он. Портал прямо в его замок. В логово демонов. Сердце бешено заколотилось. Кто им управляет сейчас? Наверное… Волот. После… после всего. Мысль о том, чтобы встретить его, сжала горло ледяной рукой.

Но ноги сами подняли меня. Я сглотнула комок страха и… шагнула внутрь.

Переход был мгновенным, но мир вокруг сменился кардинально. Воздух стал сухим, прохладным, пропахшим камнем, пылью и слабым, едва уловимым шлейфом адской магии — не агрессивной, а старой, спящей. Я стояла в капелле. Света почти не было, лишь тусклое, вечное свечение каких-то камней в стенах. Волосы на моих плечах вдруг заструились едва заметным золотистым свечением — реакция на родную, хоть и чужую теперь, магию места.

Я подошла к тому самому месту у алтаря. Кончиками пальцев провела по холодному камню. Здесь стоял Волот, корча рожи и пытаясь вспомнить обряд. Здесь Белет… Белиал… смотрел на меня так, будто я единственный свет во всём мироздании. Здесь я была счастлива и безумно напугана одновременно.

Я обвела взглядом это место, впитывая каждую деталь. Да, Волот наверняка почувствует, что я здесь. Замок, даже полузаброшенный, наверняка пронизан охранительными чарами. Но… я вдова Белета. По всем их демонским законам и обычаям, я имею право быть здесь. Право оплакивать. Право приходить в места нашей памяти. Это знание, всплывшее из глубин того давнего времени, когда я изучала их обычаи, дало мне призрачную опору.

И тогда, в проходе, ведущем из капеллы в другие покои, возникла тень. Массивная, знакомая. Он вышел на свет медленно, без угрозы, но его присутствие заполнило собой всё маленькое пространство. Волот

.

Его золотые глаза горели в темноте, изучая меня без удивления, но с напряжённой, жёсткой концентрацией.

— Мария, — его голос был низким, хрипловатым, без обычной для него дерзости. — Лучше уходи. Сейчас.

Я не отпрянула. Стояла прямо, чувствуя, как сердце колотится, но голос, когда я заговорила, прозвучал ровнее, чем я ожидала:

— Да. Я знаю. Отец.

В этом коротком обмене не было ничего лишнего. Он не спрашивал, как я здесь. Я не спрашивала, почему он здесь. Мы оба понимали слишком много. Моё присутствие здесь — маяк.

Я посмотрела на него, на этого демона, который был когда-то почти братом, а потом стал частью кошмара, и теперь… теперь стоял здесь, охраняя не замок, а меня. От своего же отца.

— Я не надолго, — тихо сказала я. — Просто… нужно было увидеть.

Он кивнул, один раз, резко. Его взгляд скользнул по моим волосам, по слабому свечению, по моему лицу, на котором, наверное, читались и боль, и какая-то новая, хрупкая решимость.

— Видела, — буркнул он. — Теперь всё. Уходи через портал и закрывай его. Я здесь постою. Пока.

Это было и приказание, и предложение защиты. Я кивнула, в последний раз проведя ладонью по алтарю. Потом развернулась ко всё ещё трепещущей в воздухе щели. Шагнула назад, в знакомый запах трав и дерева избушки. В последний момент, уже на пороге своего мира, я обернулась.

— Волот… спасибо.

Он не ответил. Просто стоял, огромный и мрачный, спиной ко мне, заслоняя вход в капеллу, будто ожидая, что из темноты за ним вот-вот появится нечто гораздо худшее, чем просто воспоминание. Щель закрылась, оставив меня одну в тишине дома Ягини, с холодом адского камня на кончиках пальцев и новым, тяжёлым знанием в сердце: прошлое не просто болит. Оно может быть смертельно опасным.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 24. За миг до

Тишина в покоях была обманчивой. Под слоем сосредоточенности на картах и планах клокотала та самая, знакомая буря — тревога за неё, оставшуюся одну в доме Ягини. Я заставлял себя думать стратегически, но каждую секунду часть моего сознания была там, у лесного ручья, прислушиваясь к отголоскам её боли.

И вдруг — тончайший, едва уловимый толчок. Не в обычных сетях, не на границе. Глубже. На самых нижних, заброшенных уровнях нашего же дворца. Колыхание магии, чистой, светлой, но теперь с горьким, знакомым до мурашек оттенком печали и... пробуждающейся силы. Её аура. Мария. Здесь.

Разум отказался верить на миг, но тело отреагировало первым. Я подскочил, и пространство вокруг уже начало плавиться, готовое разорваться под напором воли, чтобы перенести меня к ней мгновенно. Не думая ни о чём. Только видеть. Только знать, что она жива, рядом…

Из тени в углу комнаты, сгустившись быстрее мысли, материализовался Волот. Он появился не для доклада. Он возник как живое препятствие, его мощная рука поднялась в резком, останавливающем жесте.

— Белет, стой! — его голос был не криком, а сдавленным, не терпящим возражения приказом.

Я замер, но сила ещё гудела в жилах, требуя выхода.

— Она здесь! В капелле! — вырвалось у меня, и в голосе прозвучала вся дикая, слепая надежда, что разорвала оковы двухсотлетнего отчаяния.

— Чувствую! — парировал Волот, не отступая. Его глаза горели не яростью, а холодной, трезвой необходимостью. — И ты не пойдёшь. Не сейчас. Посмотри на себя!

Его слова ударили, как обухом. Я не видел себя, но чувствовал — ауру, сотканную из ледяной ярости, древней скорби и этой новой, всепоглощающей, опасной надежды. Каким я предстану перед ней? Не тем князем, которого она любила. Чудовищем из её худших кошмаров.

— Но её аура… — попытался я найти логическую причину для своего порыва. — Отец, если он почувствует…

— Я пойду, — отрезал Волот, и в его тоне была та самая, солдатская уверенность. — Я уже направлялся туда, как только почуял всплеск. Я скрою её ауру своим фоном. Заглушу. И отправлю обратно. Быстро и тихо. А ты… ты останешься здесь. Твоё присутствие сейчас — как факел в пороховом погребе. Для неё. И для бдительности отца.

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было сочувствия. Было понимание ситуации и железная решимость её разрешить правильным, пусть и жестоким, способом.

— Твоё время ещё не пришло, Белет. Сейчас её время — вспоминать. Без шока. Без призраков из прошлого, которые выглядят… как ты сейчас. Понял?

Он был прав. Чёрт возьми, он был прав. Каждая клетка моего существа рвалась туда, но разум, скованный его словами, кричал, что это будет катастрофой. Я сделал шаг назад, с силой выпуская из себя собранную для рывка энергию. Она рассеялась с глухим гулом, оставив после себя дрожь в руках и тяжёлую, давящую пустоту в груди.

— Иди, — прошептал я, и это было похоже на сдачу самой важной позиции в жизни. — Убедись, что она ушла. Что с ней… что она цела. И… чтобы больше не рисковала. Не здесь.

Волот кивнул, коротко и резко, без лишних слов. Он уже разворачивался, его форма начала терять чёткость, сливаясь с тенями для мгновенного перемещения на нижние уровни.

Я остался один. Дрожь не уходила. Я упёрся ладонями в холодную поверхность стола, чувствуя, как камень под пальцами слегка трещит от неконтролируемого давления. Она была здесь. В нескольких сотнях метров по вертикали. И я послал брата не защитить её, а… прогнать. Скрыть. Чтобы мой отец, мой собственный отец, не нашёл её через след, который она, сама того не ведая, оставила, придя в наше прошлое.

Это была невыносимая боль, но это была боль осознанного выбора. Выбора в пользу её будущего, а не моего сиюминутного, эгоистичного желания и в этой боли, горькой и чистой, таилось единственное, что у меня сейчас оставалось — крошечное семя надежды, что когда-нибудь, когда она будет готова, я смогу прийти к ней не как ураган, а как… как просто Белет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 25. Заказ

Тишина в доме Ягини после её отъезда звенела в ушах. Не просто тишина — это был вакуум, в котором слишком громко звучали собственные мысли. Визит в капеллу, холод камня под пальцами, короткая встреча с Волотом… Это всколыхнуло что-то, что я два века держала под семью замками. Не только боль. Что-то другое. Ощущение права. Права помнить. Права приходить в те места, что были моими.

И вместе с этим вернулась знакомая, давно забытая потребность — делать. Не бежать, не прятаться, не существовать. А именно делать. Использовать то, что я умею. Мою силу, которая, как оказалось, не умерла, а лишь ждала своего часа.

Я взяла телефон. В нём не было ни одного контакта. Ни Димы, ни старых знакомых. После того случая — когда я вышла на подработку по стабилизации портала и в щели между мирами увидела его, Волота, золотые глаза, полные шока и узнавания — я оборвала всё. Сказала единственной, с кем ещё поддерживала связь из нашего круга, Миле, что пропаду. Надолго. Может, навсегда. Что мне нельзя быть найденной. Что призраки прошлого настигли меня, и я снова в бегах. От всего, что связано с ним. С Белетом. С его семьёй. Со всем тем миром, что принёс мне и рай, и ад.

Прошло… совсем мало времени. Но сейчас это не имело значения.

Я набрала номер. Тот самый, который знала наизусть, как молитву или как заклинание защиты. Номер Милы.

— Алло? — её голос прозвучал привычно-деловито, но с лёгкой настороженностью — незнакомый номер.

— Мил. Это Мария.

Тишина в трубке стала густой, тяжёлой. Потом я услышала, как она резко придвинула к себе что-то, возможно, чашку.

— Машка? — её шёпот был полон недоверия. — Твоя… энергетика. Но голос… Ты где? Ты же сказала, что тебя не будет. Что уходишь в глубокое подполье. На пол года.

— Я знаю, что сказала, — мой собственный голос прозвучал удивительно спокойно. — Извини. Но… мне нужна работа. Порталы. Стабилизация, блокировка. Что-то срочное, сложное. Чтобы голова занялась.

Мила снова замолчала, явно переваривая. Когда она заговорила, в её тоне не было упрёка, только профессиональная сосредоточенность и лёгкая тревога.

— Работа есть. Большая. «ТемныеМатерии» — новострой, бизнес-центр. Стоят на таком разломе, что диву даёшься, как они там ещё не провалились всем офисом в геенну. Нужно всё зачистить, поставить глухие блоки, чтобы никаких случайных подключений. И… один особый заказ. Вип-портал. «Золотой ключ». Надо не просто стабилизировать, а настроить на открытие только по уникальному ключу-артефакту. И оставить этот ключ… на той стороне. В конкретном кабинете.

Я понимающе кивнула. Личный вход для кого-то важного. Опасная, но хорошо оплачиваемая работа.

— Берусь, — сказала я без колебаний. — Когда нужно начинать?

— Вчера, — усмехнулась Мила. — Но серьёзно — они уже нервничают. Готовы платить втридорога за скорость и качество. Ты… ты уверена, что сможешь? Последний раз ты… — она снова запнулась, не желая вспоминать тот злополучный портал с Волотом.

— Смогу, — перебила я её, и в голосе прозвучала та самая, новая твёрдость. — Мил, а ты где сейчас? Дома?

— Да, дома. Почему?

— Подожди секунду.

Я отложила телефон, сосредоточилась. Образ её квартиры, где я бывала пару раз сто лет назад, всплыл в памяти чётко. Я почувствовала, как расчищенные Ягиней ручейки силы внутри сливаются в единый поток. Рукой я сделала в воздухе чёткий, разрезающий жест.

Воздух в центре комнаты затрепетал и разорвался, открыв окно в уютную, залитую вечерним светом гостиную Милы. Она сидела на диване с телефоном у уха и смотрела на внезапно появившийся портал широко раскрытыми глазами.

Я шагнула через него.

— Боги… Машка, — выдохнула Мила, опуская телефон. Её взгляд скользнул по мне, и в её глазах отразился чистый шок. — Ты… ты светишься. И твоя сила… она не такая, как раньше. Она… живая. Глубокая. Как ты…?

Я позволила порталу за мной тихо схлопнуться.

— Мне помогли, — сказала я просто, опускаясь в кресло напротив. — Одна бабушка. Лесная. Сейчас её нет дома, и мне нужно… отвлечься. Эта работа — как раз то, что надо. Дай мне адрес, схемы, условия доступа. Я могу приступить хоть сейчас.

Мила ещё несколько секунд смотрела на меня, словно видя призрак, а потом медленно кивнула, беря с журнального столика планшет.

— Ладно. Раз ты в таком настроении… Держи. Но, Маш… будь осторожна. «ТемныеМатерии» — не просто стройка. Там замешаны серьёзные силы. И с той стороны… — она посмотрела на меня пристально, — с той стороны ключ должен забрать лично заказчик. Его люди. Ты не должна с ними пересекаться. Сделала — ушла. Поняла?

— Поняла, — я взяла планшет, чувствуя, как в груди разливается странное, почти забытое чувство — предвкушение дела. Настоящего дела. Не бегства. А действия. — Не пересекнусь.

И впервые за двести лет мысль о том, чтобы снова работать с порталами, с силами Ада, не вызывала у меня паники. Вызывала холодную, собранную решимость. Это была моя стихия. И, кажется, я наконец-то перестала её бояться.

Работа поглотила меня с головой. "ТемныеМатерии" оказались чудовищным нагромождением стихийных щелей, будто кто-то бурил землю, не ведая, что рвёт саму ткань реальности. Первые десять порталов я гасила и стабилизировала на автомате, движения рук и воля вспоминались сами, как езда на велосипеде. Сила текла по расчищенным каналам уверенно, почти без боли. Это был странный кайф — чувствовать себя снова компетентной, нужной, сильной.

Но начиная с одиннадцатого портала, что был в подземном паркинге, местоположение начало меня тревожить. Эти разломы… они вели не в безликую преисподнюю. Они выходили в знакомые, до слёз знакомые локации. Один — на окраину Тенистого Рынка, где мы с ним когда-то за одним столиком пили взрывающийся нектар. Другой — в парк Костяных Фонтанов, где гуляли, смеясь над чопорностью придворных. Третий, четвёртый, пятый… Все — в окрестностях его родового поместья, в районах, которые я знала как свои пять пальцев.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Наверное, это снова заказ Волота», — мелькнула мысль, холодная и логичная. Кому ещё понадобилось бы настраивать порталы именно здесь, в местах, пропитанных памятью о Белете? Волот управлял наследством брата. Значит, наводил порядок. Мысль успокаивала, но под ней клокотала тревога. Каждый раз, стабилизируя очередную щель, я ловила знакомые запахи, улавливала отголоски звуков — эхо смеха, шёпот, звон клинков на тренировочном дворе. Воспоминания нахлынули лавиной, но теперь это была не только боль. Была и горькая сладость, и ностальгия, и какое-то щемящее чувство, что я… возвращаюсь домой. В тот дом, которого больше нет.

Стабилизация пятнадцати порталов оказалась титаническим объёмом. Я работала без перерыва шесть часов, сила начала саднить на излёте, но останавливаться было нельзя. Последний портал значился в спецификации как «Кабинет Управляющего. Вип-статус. Ключ-артефакт».

Я нашла его в самом сердце строительного хаоса — за глухой дверью с кучей предупреждающих знаков. Энергия от него исходила не хаотичная, а упорядоченная, но старая, замершая, как законсервированная. Портал был запечатан. Мне нужно было не гасить его, а активировать по-новому, настроить на ключ и оставить этот ключ внутри.

Я провела руками по краям энергетического шва, вливая в него свою силу, переписывая коды доступа. Печать дрогнула и рассеялась. Портал открылся, не разрываясь, а плавно раздвигаясь, как тяжёлые шторы.

И я замерла.

За ним был не просто кабинет. Это был

его

кабинет. Кабинет Белета в его личных покоях. Всё стояло точно так, как было 180 лет назад. Массивный стол из чёрного дерева, заваленный свитками, столпы до потолка, уставленные книгами и странными артефактами, которые он коллекционировал. Даже кресло у камина стояло под тем же углом. Всё было безупречно чисто, на столе не было и пылинки. Будто время здесь остановилось. Или… будто кто-то тщательно поддерживал здесь порядок в ожидании хозяина, который никогда не вернётся.

Сердце сжалось так, что перехватило дыхание. Я машинально шагнула внутрь, портал за моей спиной тихо пульсировал. Воздух пах старым пергаментом, древесным воском и едва уловимым, знакомым ароматом — его смесью, запахом кожи, стали и чего-то тёплого, что было только его.

Я подошла к столу, провела дрожащими пальцами по гладкой, прохладной поверхности. Там лежала его любимая закладка из закалённой кости. Рядом — недописанное письмо, чернила на котором казались ещё влажными. Это было слишком. Слишком реально. Слишком… живое.

И в этот момент за массивной, резной дверью кабинета, ведущей в покои, я услышала голоса. Приглушённые, но я узнала бы их из тысячи. Низкий, размеренный бас… и более грубый, хрипловатый.

Ледяная волна паники смешалась с невероятным, ослепляющим шоком.

Я обернулась, в проёме стояли они оба. Волот — с лицом, искажённым немой яростью и ужасом. А рядом с ним… Он

.

Белет. Не призрак. Не видение из ручья. Плотный, реальный. Его черты были теми же, но заострёнными, глаза горели не тёплым золотом, а холодным, невыносимо ярким пламенем, в котором читались шок, неверие и какая-то всесокрушающая, животная надежда. Он смотрел прямо на меня.

Наши взгляды встретились.

Сердце в груди пропустило удар, потом сжалось в ледяной ком. В ушах зазвенело, мир поплыл, окрасившись в чёрные и золотые пятна. Я почувствовала, как ноги подкашиваются, и не успела понять, падаю ли я вперёд или назад, в зияющий портал.

Тьма нахлынула мгновенно, без звука, унося с собой последнее осознание: он жив. И он здесь.

Глава 26. Возвращение домой

Сознание вернулось не сразу. Сначала я почувствовала запах. Не трав и дерева из избушки Ягини. Не пыли и старины из кабинета. Это был… другой запах. Дорогие, тяжёлые ткани, едва уловимый дымок особых благовоний, которые использовали только здесь, и… и его запах. Тот самый, смесь кожи, стали и тёплой, живой силы.

Я лежала на чём-то очень мягком. Открыла глаза. Потолок был знакомым — тёмное дерево с инкрустацией из перламутра, складывавшейся в созвездия нашей первой ночи. Я в его покоях. В нашей… в его спальне.

И рядом… тепло. Дыхание. Я медленно, будто боясь разбить хрустальную грань сна, повернула голову.

Он лежал рядом. Не призрак. Не кошмар. Реальный. Его лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждую тонкую морщинку у глаз, которых раньше не было. Его золотые глаза были широко открыты и смотрели на меня с такой концентрацией, будто он боялся, что я рассыплюсь в прах, если он моргнёт. В них бушевала буря: невыразимая боль, безумная надежда и что-то хрупкое, почти паническое.

— Маша… — его голос был хриплым, едва слышным, будто он два века не произносил этого имени.

И в этот миг воспоминания, не те светлые обрывки из капеллы, а самые страшные, самые чёрные, обрушились на меня лавиной. Холодный зал дворца. Отец с каменным лицом. Тело на погребальных дрогах. Те самые, знакомые до боли черты, искажённые магическим огнём. И внутри… внутри та самая леденящая пустота, зияющая дыра, где раньше жила наша связь. Смерть

.

Его смерть. И моя собственная смерть вслед за ним.

— Белет… — прошептала я, и голос сорвался. — Это… это невозможно… Я видела… я чувствовала… связь… её нет…

Слова путались, логика разлеталась в клочья. Единственное, что было реальным — это он, живой, дышащий, здесь. И невыносимое противоречие между этим и двухсотлетней уверенностью в его гибели разрывало сознание на части.

— Я сошла с ума, — выдавила я, чувствуя, как по щекам уже текут горячие, солёные потоки. — Меня поглотил разлом… Это видение… галлюцинация…

Я попыталась отодвинуться, отшатнуться от этого мучительного, прекрасного миража, но его руки, которые лежали между нами, вдруг сомкнулись вокруг меня. Не жестко. Не как захват. Но с такой силой, с такой абсолютной, отчаянной реальностью, что воздух вырвался из моих лёгких. Он притянул меня к себе, к своей груди, и я почувствовала стук его сердца — быстрый, неровный, живой.

— Нет, — прошептал он мне в волосы, и его голос дрожал. — Нет, лучик. Это не разлом. Это не безумие. Это я. Это правда.

Его объятия были крепкими, тёплыми, пахли им, и в этом не было ничего от призрака или иллюзии. Но моё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Разум отказывался принимать. Всё, на чём держалась моя реальность последние 180 лет, рухнуло в одно мгновение. Я была уверена в его смерти так же твёрдо, как в том, что земля под ногами. А теперь… теперь земля уходила из-под ног.

Слёзы лились беззвучно, я даже не рыдала. Просто плакала, уткнувшись лицом в его плечо, в ткань его рубашки, чувствуя его тепло, его дыхание, его живое сердцебиение и одновременно — ту самую, чудовищную пустоту внутри себя, где наша связь должна была пылать ярким пламенем, а была лишь холодная, мёртвая тишина.

— Связь… — пробормотала я сквозь слёзы. — Она молчит… Почему она молчит, если ты жив?..

Он не ответил сразу, лишь сильнее прижал меня к себе, и в его объятии была не только нежность, но и ярость — ярость на того, кто всё это устроил.

— Отец, — прошептал он, и в этом слове было столько ненависти, что стало холодно даже в его тепле. — Он обманул нас обоих. Он всё подделал. И нашу связь… он её заблокировал, чтобы мы поверили.

Слова доходили до сознания медленно, как сквозь толстый слой ваты. Обман. Подделка. Блокада. Это было слишком огромно, слишком чудовищно, чтобы осознать сразу.

Я просто лежала в его объятиях, плача, дрожа, пытаясь совместить в голове несовместимое: холод трупа, который я видела, и тепло этого живого тела; пустоту внутри и его голос, звучащий так близко; 180 лет тоски и эти несколько секунд абсолютного, ослепляющего шока.

Я была не в аду и не в раю. Я была в самом центре разлома своей собственной жизни. И единственной опорой в этом падении были его руки, державшие меня так крепко, будто он больше никогда не отпустит. Даже если я сама ещё не могла поверить, что это — не сон.

Его шёпот прозвучал прямо у моего уха, сдавленный, полный такого благоговейного ужаса и обожания, что слёзы хлынули с новой силой.

— Моя… Мария… Боги…

Он не отпускал меня, но его объятия из железных стали трепещущими. Он прижимал меня к себе, будто впитывая каждый контур моего тела, каждый вздох, как человек, нашедший источник в пустыне после долгих лет жажды. Его губы коснулись моего виска — не поцелуй, а скорее прикосновение, проверка на реальность. Потом ещё одно — на скулу, подхватывая солёную каплю.

— Не плачь, — прошептал он, но его собственный голос был разбитым. — Не плачь, лучик, пожалуйста…

Но он сам «забирал» эти слёзы. Его губы, тёплые и чуть шершавые, перемещались по моему лицу, ловя каждую слезинку, как драгоценность. Касались уголков глаз, переносицы, щёк. Каждое прикосновение было нежным, почти невесомым, но за ним стояла такая всесокрушающая сила чувств, что мне казалось, я рассыплюсь под этим напором нежности после 180 лет ледяного одиночества.

Я не могла ответить. Не могла даже поднять руки, чтобы обнять его. Я была парализована шоком, противоречием между тем, что видят глаза и чувствует кожа, и тем, что знает разум и помнит душа. Я просто позволяла ему, зажмурившись, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим, как его тепло медленно проникает сквозь одежду, растапливая лёд внутри.

Он закончил «собирать» слёзы и на миг отстранился, всего на сантиметр, чтобы посмотреть мне в лицо. Его золотые глаза были влажными, в них плавилось что-то дикое и беззащитное одновременно.

— Это правда, — сказал он снова, и теперь в его голосе была стальная убеждённость, сквозь которую всё ещё пробивалась дрожь. — Я клянусь тебе чем угодно. Это не сон. Не видение. Это я. Я жив. И ты… ты жива. Ты здесь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он снова притянул меня, уже не стараясь остановить слёзы, а просто держа, укрывая своим телом, будто от всех зол мира. Его губы нашли мои. Это был не страстный поцелуй. Это было соединение. Молчаливая клятва. Подтверждение. В нём была горечь слёз, отчаяние прошедших веков и такая хрупкая, новая надежда, что сердце защемило ещё больнее.

Когда он наконец оторвался, я смогла выдохнуть. Дрожь понемногу стала отступать, сменяясь всепоглощающим изнеможением и странным, глубинным чувством… дома. Даже здесь, в его покоях в самом сердце Ада, даже с пустотой вместо связи внутри — в его объятиях было то единственное место во всех мирах, где я когда-то чувствовала себя в безопасности. По-настоящему.

Я медленно, неуверенно, подняла руку и коснулась его щеки. Кожи, тёплой, живой. Он замер, прикрыв глаза, и прижался к моей ладони.

— Как? — прошептала я наконец, голос был хриплым от слёз. — Как мы… оба?..

— Потом, — он перехватил мою руку, прижал её к своим губам. — Всё расскажу. Всё. Но сейчас… просто дай мне знать, что это не мираж. Что ты не исчезнешь, когда я проснусь.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была та же паника, что клокотала во мне. Мы оба были сломлены этой ложью. Оба оказались в новой реальности, слишком хрупкой, чтобы в неё поверить.

— Я… не исчезну, — выдавила я, и это была первая за 180 лет правдивая клятва самой себе. Не «убегу», не «спрячусь». А «останусь». Хотя бы для того, чтобы узнать правду. Хотя бы пока он держит меня так, будто я его единственный якорь в этом безумном мире.

Его губы были на моих снова, но на этот раз не просто как печать или молчаливая клятва. Была в них робость, неуверенность, будто он боялся напугать, причинить боль, разрушить эту хрупкую грань новой реальности. Он касался меня осторожно, почти несмело, даря поцелуи, как подношения — на уголки губ, на верхнюю губу, снова и снова возвращаясь, будто проверяя, не растворилась ли я.

А внутри меня что-то надрывалось. Стена, плотина, которую я строила веками изо льда, боли и тоски, дала трещину от первого прикосновения, а теперь под напором его тепла, его живого дыхания, его этих бесконечно осторожных, бесконечно родных прикосновений — рухнула.

Низкий, горловой, почти животный звук вырвался из моей груди. Не крик. Не рыдание. Рёв

.

Сдавленный, хриплый, в котором смешались все 180 лет отчаяния, все ночи, проведённые в пустоте, вся ярость на несправедливость мира, вся безысходная тоска и… и эта невероятная, ослепляющая ярость на саму себя, что позволила поверить в ложь. Что бежала. Что выжгла себя. Что почти позволила его памяти, настоящему ему, умереть в себе.

— Я… — я попыталась что-то сказать, но слова превратились в новый, беззвучный всхлип. — Я не думала… никогда… не надеялась…

Я не думала, что снова увижу эти золотые глаза так близко. Не думала, что снова почувствую его кожу под своими пальцами. Не думала, что когда-нибудь перестану бояться этого мира настолько, чтобы вернуться в его самое сердце.

И тогда я перестала быть пассивной. Перестала быть сломленной вдовой, призраком, жертвой. Глубинный инстинкт, древний и неистовый, поднялся из самых потаённых уголков души, оттуда, где ещё жила та девушка, что бесстрашно полюбила демона.

Я ответила на его поцелуй.

Не осторожно. Не робко. Со всей силой накопившейся боли, отчаяния и этой новой, безумной, всепоглощающей надежды. Мои губы прижались к его, мои руки вцепились в его плечи, чтобы притянуть ближе, вцепиться в эту реальность, в это чудо, в этого живого человека, который был моим мужем, моей любовью, моей погибелью и моим воскрешением.

Поцелуй изменился. Из вопросительного, из испуганного, он стал утверждением. Голодным. Отчаянным. Мы дышали друг в друга, смешивая слёзы, боль и это невероятное, едва родившееся ощущение, что ад закончился. Что кошмар рассыпается. Что мы оба, израненные, сломленные, но живые, наконец нашли друг друга в руинах мира, построенного на лжи.

Он ответил мне с той же силой, его руки сомкнулись на моей спине, прижимая так, что кости затрещали, но это была не боль — это была необходимость. Необходимость стереть дистанцию, годы, страдания. Слить воедино два осколка одной разбитой судьбы.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, лбы наши соприкасались. Дыхание срывалось, сердце колотилось в унисон, как будто тот самый разорванный ритм наконец-то нашёл свою пару.

— Никогда больше, — прошептал он, и в его голосе звучала клятва, выкованная в горниле ада. — Я никогда больше не отпущу тебя. Никогда.

Я не могла ответить. Просто кивнула, чувствуя, как по лицу снова текут слёзы, но теперь это были слёзы не горя, а какого-то невыносимого, слишком сильного, слишком нового чувства, для которого у меня не было имени. Кроме одного. Кроме того, что жило в его взгляде, в его прикосновениях, в этом поцелуе, разорвавшем два столетия тьмы.

Любовь. Она не умерла. Она просто ждала.

Его поцелуи изменили характер. Робость и нерешительность сменились чем-то глубинным, диким, долго сдерживаемым. Они сползали с моих губ к углу челюсти, к чувствительной коже под ухом, оставляя за собой следы жгучего тепла. А потом опустились ниже, к шее. Каждое прикосновение его губ было одновременно нежным и требовательным, голодным до боли, как будто он пытался впитать меня через кожу, запечатлеть каждую молекулу, чтобы никогда больше не забыть.

— Маша… — его голос, глухой, прерывистый, звучал прямо у моего уха, обжигая. — Я… когда узнал, что ты жива… боялся… боялся, что ты ненавидишь меня. Что у тебя… своя жизнь. Свой мир. Без меня.

В этих словах, вырванных из самого нутра, сквозь шёпот прорывалась та же агония, что и во мне. Он тоже был сломлен этой ложью. Тоже жил с уверенностью в моей смерти и с муками вины выжившего.

Его признание разбило последние остатки льда вокруг моего сердца. Мои руки, всё ещё вцепившиеся в ткань его рубашки, зашевелились. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы приблизить. Пальцы нашли шнуровку на груди, и я, не отрываясь от его поцелуев на шее, начала расстёгивать её. Движения были неуклюжими, дрожащими, но настойчивыми.

— Без тебя… — выдохнула я, и мои губы коснулись его висок, чувствуя, как под кожей бешено бьётся его пульс. — …это не жизнь, Белет. Это существование. Это тень. Я пыталась… — голос снова сорвался, но я заставила себя продолжать, пока мои руки боролись с завязками. — Я пыталась сделать её жизнью. Но это была ложь. Как и всё остальное.

Последний узел поддался. Я откинула полы его рубашки, обнажив грудь. Кожа была бледной, в шрамах — старых и, увы, новых. Я прижалась к ней щекой, зажмурившись, вдыхая полной грудью его запах — теперь без барьера из ткани. Запах родного дома. Запах безопасности. Запах мужа.

— Ты здесь, — прошептала я в его кожу, чувствуя, как он весь напрягся от этого прикосновения. — Живой. И я здесь. И всё остальное… всё остальное теперь не имеет значения.

Он издал низкий, сдавленный звук, похожий на стон, и его руки снова сомкнулись на мне, но теперь уже иначе. Одна легла на мою спину, прижимая ещё ближе, а другая запуталась в моих волосах, слегка откинув мою голову назад, чтобы его губы снова нашли мои. В этом поцелуе уже не было вопроса. Была ярость. Была тоска. Была благодарность. И была обещание — никогда больше не терять.

Мир сузился до ощущений. До его губ на моих, жарких и влажных, до его рук, сжимавших меня с такой силой, что, казалось, он пытался вдавить в себя, стереть границы между нашими телами. Его дыхание было прерывистым, моё — сбившимся настолько, что в висках стучало.

Его ладонь, лежавшая на моей спине, скользнула ниже, к талии, а затем, одним резким, уверенным движением, задрала подол моей простой хлопковой юбки. Холод воздуха коснулся кожи бёдер, и я вздрогнула — не от страха, а от щемящей, давно забытой остроты. Это было не насилие. Это было возвращение.

Затем он легко, почти без усилий, перевернул меня. Пространство поплыло, и я оказалась на спине, в мягких подушках его огромной кровати, а он — надо мной, опираясь на локти, чтобы не давить всей тяжестью. Его золотые глаза, тёмные от расширившихся зрачков, смотрели в мои с такой концентрацией, будто он читал в них всю историю наших двухсот лет разлуки.

Ничего не было сказано. Слова кончились, растворились в этом гуле крови в ушах, в тихом потрескивании огня в камине. Было только его тело, знакомое и изменившееся, его вес, его тепло, его взгляд, полный той же бури, что бушевала во мне: шок, боль, ярость и эта новая, жгучая, всепоглощающая потребность.

Он снова наклонился, и его поцелуй стал глубже, требовательнее. Рука, что задрала юбку, теперь лежала на моём бедре, большой палец рисовал медленные, жгучие круги на коже. Каждое прикосновение было как удар током, пробуждающим нерв за нервом, чувство за чувством, которые я давно похоронила.

Я обвила его шею руками, вцепилась пальцами в его волосы, коротко остриженные, но всё такие же густые. Притянула его ближе, отвечая на его голод своим собственным. В этом не было изящества, не было той неспешной нежности, что бывала между нами раньше. Это было падение в водопад после долгой засухи. Это было утверждение жизни после двухсот лет мёртвого существования.

Он оторвался от моих губ, чтобы снова опустить голову к моей шее, и я почувствовала, как его зубы слегка сжимают кожу — не больно, а властно, помечая. И в этом жесте было всё: «Ты моя. Ты вернулась. Ты никогда больше не уйдёшь».

Я закинула голову назад, позволив ему это, позволив быть всему. Слёзы снова выступили на глазах, но теперь они были сладкими от счастья, горькими от потери лет и горячими от этого нового, безумного пламени, что разгоралось между нами. Пламени, которое могло и сжечь дотла, и согреть после вечной мерзлоты.

В его взгляде, когда он снова поднялся, чтобы посмотреть на меня, я увидела ту же смесь. И страх — страх потерять снова. И решимость — никогда этого не допустить. И любовь. Ту самую, что не умерла. Ту, что проросла сквозь толщу лжи, пепла и времени, чтобы вспыхнуть с новой, опаляющей силой.

Глава 27. Верну тебе себя

Я лежал, впитывая её тепло, её дыхание, эту новую, немыслимую тишину в душе, где раньше выл только ветер пустоты. Она заснула наконец, доверчиво прижавшись ко мне, её рука лежала на моей груди, точно над сердцем. Я боялся пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий покой. Казалось, сама Вселенная затаила дыхание в этих стенах.

И тогда я почувствовал его. Не звук, не стук — настойчивую, тревожную вибрацию в охранительных чарах у дверей. Не вторжение. Знак. Волот. И он не отступит на этот раз.

Осторожно, с невероятным усилием воли, я высвободился из её объятий, накрыл её одеялом до подбородка. Она вздохнула во сне, но не проснулась. Я натянул штаны, вышел в гостиную, прикрыв за собой дверь.

Он ждал, прислонившись к каменному косяку, его массивная фигура казалась вырезанной из мрака. На его лице не было обычной дерзости или нетерпения. Была суровая, сосредоточенная решимость.

— Не спал? — хрипло спросил он, но вопрос был риторическим.

— Говори.

Волот кивнул, отталкиваясь от стены. Его золотые глаза горели холодным огнём.

— Всё собрано. Договор с Мал'кором, выписки из архивов о блокаде связи Истинной Пары, показания Банши, магические отпечатки с места «казни». Цепочка ведёт прямо к нему. К отцу. Князю Артамаэлю.

Он сделал паузу, дав мне впитать информацию. Воздух в комнате стал гуще, тяжелее.

— Это не просто предательство семьи, Белет. То, что он сделал… Продажа боли, подделка смерти, разрыв связи, данной самой Вселенной… Это вызов основам. Против мироздания. Против самого принципа Истинных Пар. Ключ к душе и сердцу — он попытался сломать его отмычкой лжи. Так нельзя было поступать. Ни по каким, даже нашим, адским законам.

Слова брата падали, как камни, в тишину покоев. Я и раньше знал это, чувствовал костями. Но слышать это вслух, как констатацию готового дела, было иным. Это означало точку невозврата.

— Совет? — спросил я, голос был ровным, металлическим.

— Созван. Экстренно. Под председательством Люцифера. Все Владыки и Князья, кто имеет вес. Они ждут доказательств. Я их предоставлю.

Волот смотрел на меня, изучая реакцию. Он не спрашивал, хочу ли я этого. Он знал ответ. Он спрашивал о чём-то другом.

— Он возвращается. Отец. Его корабль только что прошёл через Врата Скорби. Он ещё не знает, что мы… что она здесь.

Вопрос висел в воздухе. Жгучий. Неизбежный.

Я подошёл к узкому окну, вглядываясь в багровое марево вечного вечера Ада. Где-то там, в этой кровавой мгле, приближался корабль того, кто дал мне жизнь и отнял всё, что этой жизни придавало смысл. Мой отец. Архитектор нашего ада.

Я чувствовал не ярость. Не горячку мести. Глубокий, леденящий холод. Холод абсолютной решимости.

Я повернулся к Волоту.

— Нет, — сказал я тихо, но так, что слово прозвучало громче любого крика. — Я не буду с ним говорить. Не стану слушать его оправданий, его циничных расчётов, его попыток снова всё переиграть.

Я сделал шаг навстречу брату, и мои глаза, должно быть, отражали то же ледяное пламя, что горело внутри.

— Делай всё, что нужно. Предоставь Совету все улики. Пусть судят его по всей строгости законов, которые он же и написал. А когда вынесут приговор… когда наступят часы его пытки…

Я замолчал, собрав волю в кулак. Воздух вокруг меня затрепетал от сконцентрированной мощи.

— …Я приду. Я стану его палачом.

Волот замер. В его глазах промелькнуло что-то — не ужас, а скорее, мрачное удовлетворение и тень давно знакомой печали. Он кивнул, один раз, резко.

— Будет исполнено. Он получит по заслугам. От Совета. И от тебя.

— Позаботься, чтобы у Совета не возникло желания проявить «милосердие», — добавил я, и в голосе зазвучала та самая, не терпящая возражений нота Владыки.

— Не беспокойся, — усмехнулся Волот без тени веселья. — Среди Владык достаточно тех, кто содрогнётся от самой сути его преступления. Истинная Пара… это святое даже для нас. Он перешёл черту, которую не переступал никто. Он сам подписал себе приговор.

Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.

— А она? — кивнул он в сторону спальни.

Я посмотрел на закрытую дверь, за которой спала моя вселенная.

— Она ни о чём не узнает. Пока всё не будет кончено. Здесь её не найдёт никто. А когда всё утихнет… я сам всё расскажу.

— Мудро, — коротко бросил Волот и растворился в тени коридора.

Я остался один. Тишина снова обрушилась на меня, но теперь она была иной. Она была предгрозовой. Наполненной гулом приближающегося правосудия и тиканьем часов до моей личной расплаты.

Я вернулся в спальню. Она спала. Я сел на край кровати, долго смотрел на неё.

Отец хотел разлучить нас навсегда. Он посеял смерть и пустоту. Но он не учёл одного. Из пепла той пустоты может подняться нечто более страшное, чем ярость. Холодная, безжалостная, точная месть. Месть не только за украденные годы, но и за каждую её слезу, за каждый её вздох отчаяния.

И я, её Владыка, её муж, стану орудием этой мести. Не как сын, восставший на отца. Как защитник своей Истинной Половины. Как страж самой основы мироздания, которую тот попытался осквернить.

Я лег рядом, осторожно обнял её. Она прошептала что-то невнятное и прижалась ближе.

Спокойной ночи, лучик мой, — подумал я, целуя её в макушку. — Завтра начинается новая эра. Эра, где нас больше никто не разлучит.

И пока она спала, в моей душе, над тлеющими углями былой боли, уже ковался холодный, отточенный клинок возмездия.

Мои мысли, острые и беспощадные, кружились вокруг одного слова.

Завтра.

Завтра мы снимем блок со связи.

Это была не надежда. Это была атака. План, который зрел в моей голове с того момента, как архивные свитки открыли мне суть плетения Мал'кора. Не просто разорвать печать отца. Это было бы слишком грубо и опасно. Нужно было сделать тоньше. Хирургически. Я уже общался с придворными магами, самыми верными и самыми испуганными. Мы изучали отпечаток блокировки. Он был гениален в своей жестокости — не разрыв, а изоляция. Бесшумная, полная. Как если бы комнату с самым дорогим существом не разрушили, а просто наглухо замуровали дверь, оставив внутри умирать от жажды.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И снова будем чувствовать друг друга…

Мысли об этом ощущении были одновременно блаженством и пыткой. Я помнил это. Как щит за спиной. Как тёплый свет в периферии сознания. Как тихую песню, которую слышишь всегда, даже во сне. Её радость отдавалась во мне лёгким эхом, её печаль — тупой болью под рёбрами. Это было… дыханием. Вторым сердцебиением.

180 лет этого не было. Была тишина. Глухая, давящая, вселенская тишина, в которой я сходил с ума. И вот теперь, когда она здесь, живая и дышащая в моих руках, эта тишина внутри стала невыносимой. Она была доказательством лжи. Рубцом от ножа, который вонзил собственный отец.

Завтра этот рубец предстояло вскрыть. Не просто заживить — вырезать, очистить от чужеродной магии Мал'кора, вплетённой в саму ткань нашей боли. Риск был чудовищным. Непредсказуемая реакция её души, и без того израненной. Возможность, что связь не восстановится уже никогда...

Но альтернатива была хуже. Жить с этой немой стеной между нами, зная, что она есть, но не чувствуя её? Видеть её боль и не разделять её? Это была бы новая, изощрённая пытка. И для неё тоже.

Я смотрел на её профиль, освещённый призрачным светом адских самоцветов в стенах. Её губы были слегка приоткрыты, ресницы отбрасывали тени на щёки. Она верила. Верила в «завтра». Верила в меня. Мой внутренний холод, моя ярость, весь мой расчёт — всё это сконцентрировалось в одну алмазную точку решимости.

Завтра.

Не для мести. Не для власти. Для этого. Чтобы вновь услышать её песню в своей душе. Чтобы вновь стать для неё щитом, который чувствует каждый удар ещё до того, как он нанесён. Чтобы наше «мы» обрело не только физическую, но и метафизическую плоть.

Я осторожно положил руку на её грудь, туда, где должно было биться эхо моего сердца. Пока — только тишина.

Завтра,

— поклялся я беззвучно, целуя её в макушку.

Завтра я верну тебе себя. А ты — вернёшь мне меня. И тогда ни отец, ни Мал'кор, ни весь адский сонм не смогут нас разлучить. Потому что мы будем не просто вместе. Мы снова станем одним целым.

И с этой мыслью, горькой, страшной и бесконечно желанной, я наконец позволил тьме забрать себя, готовясь к рассвету, который должен был стать для нас либо новым рождением, либо окончательной гибелью.

Глава 28. Совет. Волот

Чёрный Зал Совета. Воздух здесь был не просто тяжёлым. Он был древним, пропитанным властью, кровью и решениями, ломавшими судьбы миров. Я стоял в центре пентаграммы из обсидиана, чувствуя, как взгляды Владык, острые как бритвы и древние как сам Хаос, сдирают с меня слой за слоем.

— Докладывай, Волот, сын Ярости, брат Крови, — голос Люцифера вошёл прямо в сознание.

Я сделал шаг вперёд.

— Владыки. Князья. Я принёс вам факт преступления, которое оскверняет основы мироздания.

Я поднял руку, и в воздухе вспыхнули голограммы — сиреневые идеограммы Протодревних.

— Запись о паттерне «Распада Крови и Света». Интеграция внешней сущности Мал'кора, Плетальщика, в ядро чужой скорби.

Ропот. Имя «Мал'кор» было ядовитым даже здесь. Я сменил изображение на копию договора со щита. Печать Артамаэля и узор-пустота.

— Договор о предоставлении права на паттерн скорби. Заказчик — князь Артамаэль. Исполнитель — Мал'кор. Услуга — сокрытие.

Я выдержал паузу, позволив тишине сгуститься. Потом продолжил, и каждое слово падало, как отточенный камень.

— Но что было платой, Владыки? Что можно было дать такой сущности, как Мал'кор, в обмен на услугу по сокрытию? Не золото. Не души. — Я посмотрел прямо на Люцифера. — Платой была сама скорбь. Её чистейшая, самая концентрированная форма. Боль от утраты нерождённого наследника. Будущего князя. Сына Белета и Марии.

В зале воцарилась мертвенная тишина. Даже самые циничные из архидемонов замерли. Посягнуть на потомство, на продолжение крови и власти — это было табу. Священное и неписанное. А отдать боль этой утраты на потрошение внешней сущности…

— Артамаэль, — мой голос прозвучал как приговор, — не просто обманул сына. Он продал. Продал горе собственного сына и его жены по потере их ребёнка. Он отдал на растерзание Плетальщику самое святое, что есть у демона, кроме самой Истинной Пары, — боль за несостоявшегося наследника. Он сделал эту боль валютой. И за эту валюту купил иллюзию их смерти.

Я вывел последнее изображение — обгоревший лоскут с вензелем «М».

— Смерть была инсценирована. Связь — заблокирована. Двое, потерявшие дитя, были разлучены на два века, чтобы носить в себе проданную, изуродованную чужой магией боль.

Теперь в тишине зала стоял уже не ропот, а гул нарастающего отвращения и гнева. Это выходило за все рамки. Это было осквернением всего.

— Артамаэль совершил преступление не только против семьи. Он совершил ересь. Он торговал тем, что не имел права трогать. Он впустил древнее зло в самую сокровенную рану двух душ, связанных узами Вселенной.

Я обвёл взглядом зал, встречая ледяные, но теперь уже понимающие взгляды.

— Князь Белиал требует справедливости. По нашим законам. Он требует права стать палачом тому, кто продал боль его нерождённого сына. Кто превратил его горе в товар. Кто осквернил память его крови и его будущего.

Я выпрямился, глядя прямо на Люцифера.

— Он требует у Совета утвердить это его право. Не как месть сына. Как акт очищения. Как возвращение долга тому, кто так и не родился. И как защиту — для той, чьё горе было продано вместе с его.

Люцифер медленно поднял голову. В его бездонных глазах отражались сиреневые вспышки доказательств.

— Совет признаёт доказательства, — произнёс он, и его голос был холоден и неумолим, как судьба. — Преступление князя Артамаэля есть высшая форма кощунства. Право князя Белиала на исполнение приговора… утверждается.

Я поклонился, низко и глубоко. Дело было сделано. Теперь справедливость — холодная, адская, неумолимая — должна была свершиться. И брату предстояло нести её тяжесть на своих плечах.

Слово Люцифера повисло в воздухе, кристаллизуясь в приказ. «Утверждается». Оно отозвалось ледяным эхом по каменным сводам, и в этом эхе уже слышался скрежет цепей и шипение раскалённого металла.

Люцифер не просто произнёс его. Он встал.

Это было редко. Он редко покидал свой трон из спрессованной тьмы. Его фигура, исполненная падшей грации, выпрямилась во весь рост, и крылья из живой тени расправились, на мгновение поглотив свет синих огней. Весь Зал, все Владыки, казалось, втянули головы в плечи, ощутив на себе всю тяжесть его внимания.

Он не повысил голос. Он и не нуждался в этом. Его воля, холодная и абсолютная, пронеслась по скрытым магическим каналам замка, по нервам стражей, по самой сути реальности в этих стенах.

— Карателям. К оружию. — Его голос прозвучал не в зале, а везде сразу, в сознании каждого, кто носил печать личной гвардии Падшего.

Где-то в глубинах цитадели, в казармах, высеченных в венах самого Ада, зазвенела сталь. Тяжёлый, мерный топот. Не бег, а шествие. Шествие смерти.

Двери в конце Зала Совета, высокие, в три роста демона, обитые пластинами из осколков грехов, беззвучно распахнулись. В проёме возникли они. Десять фигур. Не просто воины. Каратели. Их доспехи были не украшены — они были функциональны, как гильотина, чёрные, впитывающие свет. Лиц не было видно под глухими шлемами, только прорези, из которых лилось неяркое, тускло-красное свечение. В руках — не мечи, а тяжелые, прямые клинки-тесаки, инструменты для одной работы: захвата и убийства. От них исходил не страх, а пустота. Полное, бездушное подчинение приказу.

Они вошли и встали по стойке «смирно», обратив свои «лица» к Люциферу. Воздух запах озоном и холодным железом.

Люцифер скользнул взглядом по ним, потом перенёс его на меня. В его глазах не было вопроса. Было поручение.

— Волот, сын Ярости. Проводи их. И стань свидетелем. — Он сделал едва заметную паузу. — Чтобы никто не усомнился в законности происходящего.

Потом он повернулся к замершему в молчании Совету. Его голос, обращённый теперь ко всем, приобрёл оттенок церемониального, страшного величия.

— Князь Артамаэль, уличенный в ереси против основ мироздания, в осквернении Истинной Пары и священной боли утраты, лишается титулов, владений и покровительства Закона. По воле Совета и моей собственной, да будет он доставлен в Зал Расплат для свершения правосудия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он произнёс последние слова, и они прозвучали как падение каменной плиты на крышку гроба:

— Артамаэля — в Зал Расплат.

Каратели разом повернулись, их движение было абсолютно синхронным, жутким. Их командир, фигура чуть крупнее остальных, кивнул мне. Ждать было нечего.

Я развернулся и тяжело зашагал к выходу, каратели — беззвучной, мрачной тенью — двинулись за мной. Их шаги, заглушённые магией, не издавали звука, но я чувствовал их присутствие, как чувствуют приближение ледника.

Мы шли по бесконечным коридорам цитадели. Придворные, лакеи, воины — все шарахались в стороны, прижимаясь к стенам, увидев карателей. Никто не спрашивал. Все понимали. Шёпот, полный ужаса и предвкушения, катился перед нами:

«Каратели… Ведут Волота… К крылу Артамаэля…»

Я не думал о предстоящем. Я думал о брате. О том, что он сейчас чувствует. Знал ли он, что приговор приведён в исполнение так быстро? Ждал ли он этого в своих покоях, держа в объятиях ту, чьё горе продали, слушая её дыхание?

Мы подошли к резным, позолоченным дверям личных апартаментов моего отца. Стража у дверей, его личные верные демоны, побледнели, увидев нас. Их руки дрогнули у эфесов мечей.

— По воле Совета и Люцифера, — бросил я, не останавливаясь. — Отойдите. Или разделите его участь.

Они отступили. Не из трусости. Из понимания. Перед лицом Карателей и высшей воли спорить было бесполезно.

Каратель-командир шагнул вперёд и просто

толкнул

массивную дверь. Древесина и металл с хрустом поддались магической силе. Мы вошли.

Внутри царила роскошная, выверенная тишина. Артамаэль сидел у камина, в высоком кресле, и читал какой-то древний фолиант. Он поднял глаза. На его лице не было ни страха, ни удивления. Только холодная, всепонимающая усталость и… тень чего-то вроде горького удовлетворения. Как будто он ждал этого. Как будто долгая игра наконец подошла к концу.

Он медленно закрыл книгу.

— Так быстро, — сказал он спокойно, его взгляд скользнул по карателям и остановился на мне. — Я думал, у Белиала хватит такта поговорить со мной перед… финальным актом.

— Разговора не будет, — отрезал я. — Совет вынес приговор. Люцифер утвердил. Твоё право на слова закончилось 180 лет назад, в тот миг, когда ты решил продать боль своего внука.

На его лице что-то дрогнуло. Лишь на мгновение. Затем он снова обрёл ледяное спокойствие.

— Интересно, — тихо произнёс он, поднимаясь. — Будет ли он смотреть мне в глаза, когда будет это делать.

— Он будет смотреть, — сказал я. — И ты увидишь в его глазах не только ярость. Ты увидишь ту самую боль, которую ты продал. Она вернулась к нему. И теперь она потребует плату с процентами.

Каратели сомкнулись вокруг него. Не схватили. Просто взяли в кольцо. Артамаэль не сопротивлялся. Он лишь смерил меня долгим, оценивающим взглядом.

— Приведи его в Зал, Волот. И будь добр, — в его голосе прозвучала странная, извращённая почтительность, — передай брату: игра началась. Посмотрим, выиграет ли он партию.

Он сделал шаг вперёд, и каратели разомкнулись, пропуская его, и сомкнулись снова, ведя его вперёд, к двери, к коридорам, ведущим в самое сердце цитадели — в Зал Расплат.

А я шёл следом, чувствуя на своих плечах тяжесть не только этого мрачного шествия, но и всей той боли, ярости и надежды, что сейчас клокотали в покоях моего брата. И понимая, что через несколько часов всё это выплеснется в одном месте. В месте, где свершится правосудие. Или месть. Или то, что будет страшнее и того, и другого.

Я не стал стучать. Чар на его дверях сейчас не было — только гулкая, напряжённая тишина, исходящая изнутри. Я распахнул портал прямо в его кабинет и шагнул сквозь мерцающий разлом.

Он стоял у огромного окна, глядя в багровую муть адского неба, но не видел его. Он был уже готов. Не в княжеских одеждах. В простой чёрной рубашке и чёрных кожаных штанах — одежде для дела, а не для церемоний. Но это была не вся правда.

Его вторая ипостась, обычно скрытая под маской аристократа, была явлена миру. Из влажных от недавнего душа чёрных волос вздымались массивные рога — не просто тёмные, а чёрные, как ночь без звёзд, с причудливыми, мерцающими золотыми прожилками, будто по ним струилась раскалённая лава. Из-за спины, слегка подрагивая, выходили мощные, кожистых крылья, того же угольного оттенка. И хвост, тяжёлый и гибкий, с острым, как стрела, наконечником, медленно раскачивался за ним, выбивая нервный ритм по каменному полу.

В его руках, обхваченных перчатками, он держал не церемониальный клинок, а Меч Расплат. Длинный, прямой, без украшений. Лезвие из тёмного, почти чёрного металла, вобравшего в себя свет, казалось, было холоднее самой вечной мерзлоты Бездны. От него исходила тихая вибрация — голодная, целенаправленная.

Он медленно повернул голову. Его золотые глаза, всегда полные огня, сейчас были подобны двум расплавленным и тут же застывшим солнцам. В них не было безумия, не было горячки мести. Была абсолютная, ледяная ясность.

Мы смотрели друг на друга в течение долгой секунды. Весь воздух в кабинете звенел от его собранной мощи. Я был здесь, чтобы сказать одно. И я сказал.

— Всё сделано. Совет утвердил. Каратели уже ведут его в Зал.

Он кивнул, едва заметно. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, просканировал меня с ног до головы, будто проверяя, нет ли на мне следов борьбы, ран, лжи. Потом он спросил. Голос его был низким, чуть хриплым, но абсолютно спокойным. Всего одно слово, но в нём был весь смысл.

— Мария?

— Спит, — отрезал я. Не было нужды добавлять что-то ещё. Я видел, как он уходил из спальни, как ставил последние, самые сильные чары на дверь. Печати пламенели таким густым синим светом, что к ним было больно смотреть. Это была не просто защита. Это была крепость. — Чары двойные. Непробиваемые. Она не проснётся. И никто не войдёт.

Какое-то невидимое напряжение в его плечах ослабло. На миллиметр. Этого было достаточно. Он снова стал сосредоточенным, цельным, как тот самый меч в его руке.

Не говоря больше ни слова, он поднял свободную руку. Пальцы сжались, и он с силой, не оставляющей сомнений, рванул пространство перед собой. Воздух затрещал и разорвался, открыв не портал в обычном смысле, а короткий, прямой разлом. За ним виднелся знакомый кровавый камень пола Зала Расплат и стояла тягостная, предсмертная тишина.

Белет не колебался ни мгновения. Он шагнул вперёд и вошёл в разлом. Его крылья на миг расправились, заполнив собой проход, хвост извился за ним. Он не оглянулся.

Я, сделав глубокий вдох, шагнул следом. Мне предстояло быть свидетелем. И, если что, — последним рубежом между этой кровавой расплатой и той, что спала в своей крепости, не подозревая, что адское правосудие вершится ради неё.

Глава 29. Меч Расплат. Белет.

Зал Расплат встретил меня знакомым гулом — не звуковым, а давлением. Давлением вековой боли, страха и неотвратимости. Воздух был густым, пахнущим озоном, железом и чем-то сладковато-гнилым — запахом разлагающейся магии и сломленных душ. Бра по стенам пылали не огнём, а сгустками багровой тьмы, отбрасывая искажённые, прыгающие тени.

В центре зала, на круглой плите из чёрного адамантита, испещрённой рунами умерщвления, стоял он. Отец. Артамаэль. Каратели отступили к стенам, слившись с тенями, оставив его одного в кольце пустоты. Его руки были скованы за спиной невидимыми оковами воли, но он стоял прямо, в своих парадных чёрно-золотых одеждах, будто явился на совет, а не на казнь. Его лицо было маской спокойствия. Только в глубине холодных, как ледяные озёра, глаз плавала та самая, знакомая мне с детства, ядовитая усмешка. Усмешка того, кто всегда на два шага впереди.

Я шагнул в круг света, падающего с потолка — единственного источника, холодного и безжалостного, как сам приговор. Мои крылья непроизвольно расправились, хвост с лёгким стуком ударил по камню. В руке Меч Расплат отозвался низкой вибрацией, узнав свою цель.

— Сын, — произнёс Артамаэль первым. Его голос был ровным, почти ласковым. — Какой внушительный вид. Вторая ипостась… Прямо как в день твоего совершеннолетия. Только тогда в твоих глазах был трепет. А сейчас… что это? Ярость? Или всё-таки страх?

Я не ответил. Я дал ему говорить. Пусть изольёт свою желчь. Пусть попробует отравить воздух, как отравлял мою жизнь.

— Жаль, — продолжал он, делая маленький, изящный шаг вперёд, будто не связанный. — Жаль, что ты пришёл с мечом, а не с вопросами. Я мог бы рассказать тебе столько интересного. О причинах. О весах, на чашах которых лежало будущее нашего рода. О той хрупкой девочке, что оказалась… неподходящим сосудом для нашей крови.

Слово «девочка», брошенное о Марии, вонзилось мне в грудь острее любого клинка. По жилам пробежала волна жара и золотые прожилки на рогах вспыхнули ярче. Но я сдержался. Только пальцы крепче сжали рукоять меча.

— Молчишь? — он притворно-огорчённо вздохнул. — Всегда был эмоциональным. Прямо как твоя мать. Она тоже… слишком много чувствовала. Это слабость, Белиал. Слабость, которую нельзя допускать у того, кто будет править.

— Ты лишился права называть её имя, — вырвалось у меня наконец. Голос прозвучал низко, рычаще. — Ты лишился права говорить обо мне. О нас. Ты торговал нашей болью. Болью твоего же внука, который так и не увидел свет.

На его лице мелькнула тень раздражения, будто я прервал хорошо отрепетированную речь.

— «Торговал»? — он усмехнулся. — Я

инвестировал

. Боль такой чистоты, такого накала… это редкий ресурс, сынок. Мал'кор оценил. А что получил я? Стабильность. Ты, ослеплённый горем, не рвался в политические игры. Ты был… управляем. А та девочка, с её светлой, нежной душой… она была слабым звеном. Она сделала бы тебя уязвимым. Я просто… устранил угрозу. Ради тебя. Ради нашего дома.

«Ради меня». Эти слова взорвались во мне чёрным, ядовитым пламенем. Вся ярость, всё отчаяние 180 лет, вся боль Марии, всё горе по нерождённому сыну — всё это сконцентрировалось в один белый, свистящий в ушах гнев.

— ТЫ ЛЖЕШЬ! — мой рёв потряс своды зала. Бра на стенах задрожали. — Ты сделал это ради СЕБЯ! Ради власти, которой ты боялся потерять! Ты увидел в нашей любви силу, которую не мог контролировать! И ты её УНИЧТОЖИЛ! Не угрозу — СЧАСТЬЕ! Ты не устранил слабость — ты убил самую сильную часть меня! И ты ПРОДАЛ нашу боль, как торговец на базаре!

Я сделал шаг вперёд, и земля под ногой слегка треснула. Моя вторая ипостась бушевала, требуя крови.

— Ты говоришь о будущем рода? Какого рода, отец? Рода лжецов и предателей? Рода, где отец продаёт агонию сына?У такого рода не должно быть будущего! Его не будет! Я ВИДЕЛ её! Видел, как она умирала по кускам все эти годы! Я ЧУВСТВОВАЛ пустоту, которую ты оставил! И ты смеешь говорить о «весах»?!

Артамаэль отступил на шаг. Впервые на его маске спокойствия появилась трещина. Не страх, а холодная злоба.

— Сентиментальный дурак, — прошипел он. — Ты всегда был таким. Мягким. Она тебя испортила окончательно. И что ты добился? Привёл её сюда? В самое пекло? Чтобы она снова увидела, как ты становишься монстром? Ты думаешь, она сможет смотреть на тебя после того, как ты сделаешь это?

Он указал взглядом на меч в моей руке. Это был последний, отчаянный укол. Попытка поселить сомнение.

И она не сработала.

Потому что я не видел перед собой отца. Я видел архитектора нашего ада. Источник всех наших слёз. И ярость моя, кипевшая столько лет, внезапно улеглась, сменившись леденящей, абсолютной ясностью.

— Она не увидит, — сказал я тихо, и тишина после моего рёва была страшнее любого крика. — Она спит. Под защитой, которую не сломить. Она увидит меня потом. Когда всё кончится. И она увидит не монстра. Она увидит мужчину, который защитил её память, её боль и её будущее. Который очистил наш мир от яда, отравлявшего его с самого начала.

Я поднял Меч Расплат. Лезвие замерло в воздухе, направленное на него.

— Ты не умрёшь как мученик или стратег, отец. Ты умрёшь как вор. Как торговец чужим горем. Как осквернитель самой святой связи, данную Вселенной. И твоя смерть будет платой. Не по счёту Мал'кора. По счёту твоего нерождённого внука. По счёту Марии. За каждую украденную секунду счастья.

В его глазах, наконец, промелькнул настоящий ужас. Не перед смертью. Перед тем, что его последняя попытка манипуляции провалилась. Что его логика, его расчёты, его холодная философия власти — разбились о простую, неистовую правду нашей любви и нашей боли.

— Белиал, подожди… — начал он, но было уже поздно.

Я не ждал. Вся моя ярость, вся моя боль, вся моя любовь — всё это вложилось в один, сокрушительный удар.

Меч Расплат вспорол воздух с тихим, жутким свистом, и в этом звуке был весь гнев ангелов и ненависть демонов, слитые воедино.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не бил его, как воина. Я не наносил удар чести. Это было возмездие. Очищение.

Лезвие, холодное и неумолимое, вошло в него чуть ниже пояса и пошло вверх. Не быстро. Не изящно. С мерзким, влажным звуком рвущейся плоти, ломающихся рёбер, разрываемых органов. Я смотрел в его глаза, в эти холодные озёра, которые теперь вдруг наполнились не просто ужасом, а абсолютным, животным непониманием. Он не мог осознать, что его расчёты, его тысячелетние интриги, его власть — всё это ничего не значит перед лицом простой, сыновней ярости, выросшей из преданной любви.

Он не закричал. Из его горла вырвался лишь хриплый, клокочущий выдох. Его тело, всегда такое прямое и надменное, изогнулось, пытаясь увернуться от неотвратимого, но невидимые оковы воли Люцифера держали его на месте.

Лезвие шло вверх, к горлу, рассекая грудную клетку, и на его губах выступила пена, смешанная с тёмной, почти чёрной кровью.

— За… неё… — прошипел я, вкладывая в последний дюйм подъёма всю силу своего существа. — За… нашего… сына…

Меч вышел у самого основания его шеи. Он стоял, рассечённый почти пополам, его глаза остекленели, но в них ещё теплилась искра осознания — осознания полного, окончательного провала.

Но это было ещё не всё. Плата не была выплачена до конца.

Я выдернул меч назад с тем же медленным, ужасающим усилием. Его тело, лишённое опоры, дёрнулось, но не упало — его всё ещё держала магия.

И тогда я, не отводя взгляда от его лица, перехватил меч двумя руками и с коротким, мощным рывком вонзил его прямо туда, где должно было биться сердце. Если, конечно, оно у него когда-либо было.

Клинок вошёл с глухим стуком, пронзив то, что осталось от грудины, и вышел где-то со спины. Я вогнал его по самую рукоять, чувствуя, как последние искры жизни в нём гаснут под холодной сталью правосудия.

Всё. Тишина.

Тяжёлое, предсмертное хрипение прекратилось. Его тело наконец обмякло, но не упало — его пронзал меч, торчащий из груди, как чёрный столб, воздвигнутый на алтаре расплаты.

Я отпустил рукоять, отступив на шаг. Моё дыхание было ровным. Внутри не было ни ликования, ни опустошения. Был холод. Чистый, безразличный холод выполненного долга. Яркая, режущая ярость испарилась, выполнив свою работу, оставив после себя лишь пустоту, но не ту, старую — новую. Очищенную.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Волотом, стоявшим у стены. В его глазах не было одобрения или осуждения. Было понимание. И что-то вроде… траурной тяжести.

Потом мой взгляд скользнул по карателям, по стенам, по багровым бра. Всё было кончено.

Я повернулся и, не оглядываясь на то, что осталось от отца, направился к тому месту, где открылся мой портал. Мои крылья мягко сложились за спиной, хвост перестал биться в нервном ритме.

Дело было сделано. Палач выполнил свою работу. Теперь пришло время для мужа. Для того, кому предстояло вернуться в комнату, где под крепкими чарами спала его жена, и начать долгий и трудный путь к тому «завтра». К завтра, где мы снова сможем чувствовать друг друга.

Я шагнул в портал, и кровавый зал исчез, уступив место тишине моего кабинета. От меча, от ярости, от расплаты на моей коже не осталось и следа. Осталась только усталость. И тихая, ещё неоформленная надежда.

Я вошёл в спальню, и сияющие синим пламенем печати на дверях мгновенно угасли, почувствовав мое присутствие. Магия, которую я вложил в них, была связана со мной — пока я был в Зале, они стояли неколебимо. Теперь, когда я вернулся, их работа была окончена.

Тишина комнаты была нарушена лёгким всхлипом, а затем шорохом простыней. Она проснулась. Не от шума, а от смены энергии в комнате, от исчезновения давящей защиты. Я видел, как её силуэт приподнимается на кровати в полумраке.

— Белет?

Её голос был сонным, хрипловатым, но в нём уже звучала тревога. Она чуяла. Чуяла остаточную энергию с Зала, холод стали, запах озонованного воздуха, который я принёс с собой.

Я не стал подходить к кровати. Я не мог. Не сейчас.

— Всё хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, из другой комнаты. Я уже шёл в сторону ванной, в тёмный проход, ведущий к душевой. Мне нужно было смыть. Смыть кровь, смыть холод Зала, запах смерти и ту ледяную пустоту, что сковала мою душу после удара.

Я скинул футболку, уже занося руку к застёжке штанов, когда услышал лёгкие, босые шаги. Она стояла в дверном проёме ванной, её фигура тонкой тенью на фоне слабого света из спальни. Её глаза, широко раскрытые, уже привыкшие к темноте, смотрели на меня. А потом — на пол, куда я бросил футболку.

На тёмной ткани, почти незаметной, но для её взгляда, обострённого страхом и пробудившейся силой, было несколько мелких, тёмных, почти чёрных брызг. Не моя кровь. Его.

— Белет… — её шёпот стал тоньше, полным ужаса. — Это… это кровь?

Я замер, стоя к ней полубоком. Внутри всё сжалось. Я не хотел, чтобы она это видела. Не сейчас. Не так. Я повернул к ней голову. В полутьме она, наверное, видела только силуэт моих рогов, блеск глаз.

— Мария, — сказал я, и в голосе моём не было ни ласки, ни успокоения. Был усталый, железный итог. — Это кровь врага.

Я не сказал «отца». Не сказал «Артамаэля». Для неё, для той части её памяти, что связана с этим человеком, он был монстром, источником её боли. И сейчас он перестал быть даже им. Он стал просто «врагом». Уничтоженной угрозой.

Я увидел, как она вздрогнула, обхватив себя руками. Её глаза не отрывались от пятен на футболке. Я ждал. Ждал крика, отвращения, вопросов.

Но она лишь сглотнула, и её взгляд медленно поднялся, чтобы встретиться с моим.

— Ты… ты вернулся, — прошептала она, и в её голосе была не брезгливость, а что-то другое. Облегчение? Признание?

— Я вернулся, — подтвердил я. — И он больше никогда не причинит тебе боли.

Она кивнула, один раз, коротко, будто отсекая этим жестом всё прошлое, связанное с этим человеком и этой кровью. Потом она сделала шаг вперёд, не к футболке, а ко мне. Её рука дрогнула, но поднялась, и пальцы осторожно коснулись моей щеки, скользнули к линии челюсти, будто проверяя, цел ли я, настоящий ли.

— Душ… — сказала она просто. — Иди. Смой.

В её глазах я увидел не страх. Я увидел понимание. Глубокое, бездонное, женское понимание того, что иногда, чтобы защитить очаг, нужно выйти в ночь и запачкать руки. И что после этого нужно вернуться и отмыться. Чтобы снова быть тем, кто нужен у очага.

Я наклонился, целуя её ладонь, чувствуя на губах привкус её кожи.

— Подожди меня, — попросил я. — Я скоро.

Она кивнула, и её тень отступила назад, в спальню.

Я вошёл под ледяные струи адского душа, которые обжигали кожу, но не могли смыть память. Я стоял, чувствуя, как вода уносит с меня невидимую грязь, запах расплаты, остатки чужой жизни. Я смывал палача. Чтобы выйти к ней просто Белетом. Мужем. Тем, кто только что расчистил путь к нашему общему «завтра».

Глава 30. Месяц в Аду - три на Земле

Стоять на этом пороге было странно. Как будто вернулась домой из другого измерения, где время текло иначе. Месяц в Аду — это почти три земных. Воздух здесь пах знакомо: дымком, травами и зимней сыростью. Я не звонила — Волот всё передал. Но объясниться нужно было лично.

Я постучала, и дверь тут же распахнулась.

— О, Машка, вернулась, — Ягиня стояла на пороге, вытирая руки. Её взгляд, острый как шило, прошелся по мне. — Ну что, как там у тебя?

Слова вырвались легко, сами собой:

— Мы… мы планируем свадьбу.

Бровь Ягини поползла вверх.

— Так она ж была уже.

— Та была тайной, — улыбнулась я, чувствуя, как радость от этой мысли переливается через край. — Белет устраивает пир. На весь свет. Пришла пригласить.

— Ой, куда уж мне, старухе, на ваши пиры, — отмахнулась она, но в уголках глаз заплясали хитрющие огоньки.

Я хихикнула:

— Там будет вкусное адовое вино. И еда… такая, что язык проглотишь.

Она причмокнула, делая вид, что раздумывает.

— Ой, ну ладно, ладно, приду, — сдалась она, бурча. — Только чтоб без этих ваших церемоний!

Не сдержавшись, я порывисто обняла её, прижавшись к грубому фартуку.

— Ягиня, спасибо… — прошептала я, и комок встал в горле. — За всё.

— Да полно тебе, — она потрепала меня по спине, но обняла крепко. Потом отстранилась, держа за плечи, и её нос — этот знаменитый Ягинин нос, способный учуять сломанную травинку за версту, — вдруг дрогнул. Она принюхалась. Не как к запаху, а как к… энергетике. Её брови поползли ещё выше. — Ой, Машка… беременна что ль?

Мир накренился. Сердце провалилось куда-то в пятки, а потом ударило с такой силой, что в ушах зазвенело. Я почувствовала, как лицо стало холодным, без кровинки.

— Я… я… — голос отказался служить, язык стал ватным. Мысль была одна:

Не может быть. Это невозможно. После всего… после той потери…

— Нет… Наверно… — пробормотала я, сама не веря своим словам. Я ничего не знала. Никаких признаков. Только усталость последних дней, которую списывала на стресс, на адаптацию к адской магии, на всё что угодно.

Ягиня смотрела на меня не спускающим взглядом. Не спрашивая.

Констатируя.

— «Наверно», — фыркнула она, и в её голосе не было ни капли сомнения. Потом её суровое лицо смягчилось, растянулось в улыбке, от которой морщины у глаз стали лучиками. Она потянулась и ласково, по-бабушкины, потрепала меня по щеке. — Ну, поздравляю тогда. Беременна. Судя по всему, уже хорошо так, недельки с три. Силушка-то в тебе играет, светишься изнутри. Это ж не просто сила Ходячей. Это… новое.

Я стояла, не двигаясь, словно меня парализовало.

Беременна.

Слово ударило в самое нутро, в ту зияющую рану, которая не заживала 180 лет. Но боль не пришла. Пришёл шок. Ошеломляющий, оглушающий. А за ним — первые, робкие, ледяные струйки невероятного, пугающего счастья.

Слёзы хлынули сами, тихие и горячие. Я не рыдала. Я просто плакала, глядя на Ягиню широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами.

— Но… как… — выдохнула я. — После всего… после того раза…

— Жизнь, внучка, — сказала Ягиня просто, обнимая меня снова, уже по-другому, бережно. — Она всегда находит путь. Особенно когда её так яростно ждут. Иди. Иди к нему. Скажи. — Она отстранилась, смотря мне прямо в глаза. — И береги себя. Теперь за вас всех. А то я ему, твоему демону, рога посшибаю, если что.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Потом развернулась и почти побежала прочь от избушки, к тому месту в лесу, где я могла открыть портал.

Беременна.

Слово звенело в такт бешеному стуку сердца. Я не знала, бояться или ликовать. Но знала одно: мне нужно было к нему. Сейчас же. Чтобы вместе пережить этот новый, ошеломляющий шок. И чтобы наше «завтра», которое мы только начали выстраивать, вдруг обрело новый, невероятный смысл.

Я вырвалась из леса, словно за мной гнались тени прошлого и будущего одновременно. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. В ушах гудел голос Ягини:

«Беременна. Беременна. Беременна»

. Это слово было и набатом, и колыбельной.

Я нашла тихую поляну, где сила разломов была слабой, и рванула пространство. Не изящно, не аккуратно — портал разверзся с хрустом, как будто я раздирала саму ткань мира, чтобы быстрее добраться до него.

Я выпала прямо в его кабинет. Он стоял у стола, склонившись над какими-то картами или свитками, но при звуке портала мгновенно выпрямился. Его золотые глаза, всегда такие настороженные, когда дело касалось меня, уловили что-то в моём дыхании, в моём взгляде.

— Маша? — он сделал шаг навстречу, голос низкий, напряжённый. — Всё хорошо? Ягиня?..

Нет,

— кричало всё во мне.

Нет, не хорошо. Всё перевернулось. Оглушительно, страшно, невероятно.

Слова — объяснения, признания, вопросы — подступили к горлу горячим, нестройным комом. Я открыла рот, чтобы выпалить всё: «Ягиня сказала… я, кажется… мы… ребёнок…».

Но я посмотрела в его глаза. В эти золотые глубины, в которых ещё не до конца растаяли тени недавней расплаты, в которых жила усталость, ответственность и та самая, тихая, едва зародившаяся надежда на спокойное «после». На свадьбу, которую он планировал с такой тщательностью. На мир, который мы только начали отстраивать.

Нет. Не сейчас.

Сейчас ему нужно было это. Нужна была уверенность, что с его миром всё в порядке. Что его жена вернулась целой и невредимой. Что страшное позади, а впереди — только свет. Свадьба. Пир. Наше будущее.

Пусть это «будущее» стало в три раза страшнее и в тысячу раз прекраснее, чем мы могли представить. Но это знание… оно должно прийти в свой час. Не на пепелище старой боли, а на крепком фундаменте новой радости.

Слова застряли у меня в горле. Я сглотнула их, вместе со слезами, которые снова навернулись на глаза, но теперь — от переизбытка чувств, от любви, от этого безумного желания защитить его хоть на немного от нового витка бури.

Я не сказала ничего. Я просто шагнула вперёд и обняла его. Вцепилась в его чёрную футболку, прижалась лицом к его груди, вдохнула его запах — кожи, стали, тёплой силы,

дома

. И это было единственной правдой, которая имела значение в эту секунду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я люблю тебя, — прошептала я ему в грудь, и в этих трёх словах было всё: благодарность, безумие, страх, надежда и обещание. Обещание, что когда-нибудь, когда настанет правильный момент, я расскажу ему другую историю. Историю о новом начале.

Я чувствовала, как его руки обняли меня, как его тело, на мгновение напряжённое, расслабилось, приняв мой вес, мой немой покой.

— И я тебя, — он ответил тихо, целуя меня в макушку. — Больше всего на свете.

Мы стояли так, и в тишине кабинета звенело невысказанное. Но в моём сердце, под ладонью, которую я инстинктивно прижала к животу, уже бился новый, крошечный ритм. Тайный. Мой.

Наш.

Пока что.

Глава 31. Тайна, ставшая явью. Двойная радость

Два месяца пролетели как один странный, яркий, сумасшедший сон. Подготовка к свадьбе, которая должна была затмить даже самые пышные адские торжества прошлого, поглощала всё время. Белет был погружён в это с головой — выбирал вина, утверждал списки гостей (отсекая ядовитые взгляды недоброжелателей), проверял безопасность. Это был его способ строить наше «после». Способ быть уверенным, что всё будет идеально.

Сегодня был день первой примерки платья. Белет проводил меня до дверей мастерской главного портного Ада, Мал’Зиара, существа, чьи пальцы могли выткать паутину из лунного света и выковать кружево из теней. Он хотел зайти, но я остановила его рукой на груди.

— Нет-нет, — сказала я, притворно-строго поднимая палец. — По традиции. Жених не должен видеть платье до самого дня. И тем более видеть, как его перешивают сто раз.

Он усмехнулся, этот редкий, лёгкий изгиб губ, который заставлял всё внутри меня таять.

— Как скажешь, моя госпожа. Но если этот Мал’Зиар хоть одним булавочным уколом…

— Он не посмеет, — перебила я, целуя его в щёку. — Иди, занимайся своими княжескими делами. Я сама справлюсь.

Он ушёл, оставив после себя шлейф тёплой уверенности. Я вздохнула и вошла в мастерскую.

Платье висело на манекене, и я замерла. Оно было… не от мира сего. Тёмно-серебристая ткань, похожая на жидкую ртуть, переливалась всеми оттенками ночи, от сизого до чернильного. Вышивка из микроскопических чёрных жемчужин и серебряных нитей складывалась в узоры, напоминающие созвездия нашей первой встречи. Оно было одновременно строгим и невероятно соблазнительным.

Но когда я надела его, стоя перед огромным зеркалом из отполированного обсидиана, стало ясно — что-то не так. Мал’Зиар, маленький, сухонький демон с огромными, как у совы, глазами за толстыми линзами, забегал вокруг меня, похлопывая по ткани и бормоча проклятия на забытом языке.

— Хм… леди Мария… мы, наверное, мерки не так сняли… э-э-э… — он теребил свою острую бородку, его взгляд беспокойно скользил по моей фигуре, задерживаясь на талии и ниже. — Так, ну-ка сюда, заново измеряем! Будем перешивать! У нас две недели до свадьбы!

Я позволила служанкам-бесёнкам осторожно снять платье и осталась в тонком нижнем белье перед зеркалом. И тогда, в отражении, я наконец позволила себе

увидеть

.

Я уже знала. Знание жило во мне тёплым, тихим комочком тайны. Но я избегала смотреть, отвлекалась на суету, носила свободные туники. Сейчас же, в холодном свете магических кристаллов мастерской, это было невозможно игнорировать.

Мой живот. Низ живота, который раньше был плоским, теперь имел лёгкую, но

несомненную

округлость. Едва уловимый, но для меня — очевидный изгиб. Если верить Ягине (а она никогда не ошибалась в таких вещах), то почти три месяца. Я невольно положила на него ладонь, чувствуя под кожей не просто себя, а

его

. Или

её

.

Я улыбнулась своему отражению. Тайно, по-детски счастливо. Это была моя тайна. Наша с ребёнком. Пока.

— Леди? — тихий, почтительный голос портного вывел меня из задумчивости. Мал’Зиар подошёл совсем близко, его огромные глаза за стёклами были полны не профессиональной досады, а… понимания? Он наклонился, чтобы поправить сантиметровую ленту у моих бёдер, и прошептал так тихо, что слова были похожи на шелест шёлка: — Леди, вы…?

Я встретилась с ним взглядом в зеркале. В его взгляде не было праздного любопытства. Была осторожность мастера, который должен знать, чтобы выполнить работу безупречно. И что-то вроде… древней, демонической почтительности к тайне продолжения рода.

Я медленно кивнула, не отводя взгляда.

— Да, — прошептала я в ответ. — Но никому ни слова. Ни единого намёка. Это пока… самая большая тайна. Платье должно это скрывать. Идеально скрывать. Понял?

Мал’Зиар выпрямился, и на его обычно озабоченном лице появилось выражение почти благоговейной серьёзности. Он поклонился, низко и глубоко.

— Будет исполнено, ваша светлость. Мои иглы и нити станут вашей лучшей охраной. Никто не увидит. До того дня, когда вы сами пожелаете открыть миру это чудо.

Он взял сантиметровую ленту и с новой, сосредоточенной тщательностью принялся снимать мерки, уже зная, что шьёт не просто свадебное платье. Он шил тайну. Колыбель для новой жизни и щит для неё же. А я стояла перед зеркалом, гладя ладонью едва заметный изгиб, и улыбка не сходила с моих губ. Скоро, очень скоро, мне придётся сказать Белету. Но не сегодня. Сегодня эта тайна была только моей. И в ней было тихое, безудержное счастье.

Я вышла из мастерской, и волна усталости накрыла меня с головой. Не просто физической — это было глубинное, гормональное изнеможение, смешанное с нервным напряжением от необходимости хранить тайну. Я накинула поверх своего обычного платья большую, мягкую, просторную кофту из шерсти — она скрывала очертания фигуры и давала ложное чувство защищённости.

Я шла по длинному, прохладному коридору цитадели, уже мечтая о кровати, как вдруг из тени арки вышел он.

— Любовь моя.

Его голос, низкий и тёплый, разлился по камням, заставив меня вздрогнуть. Я обернулась и улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка была естественной.

— Да, любимый.

Он подошёл и прижал меня к себе, обняв поверх кофты. Его объятия были твёрдыми, надёжными, но в них всегда была какая-то опасливая нежность, будто он боялся сломать хрустальную вазу. Он отстранился, чтобы посмотреть на моё лицо, и его золотые глаза тут же сузились, поймав что-то не то.

— Маш… ты бледная. — Его пальцы коснулись моей щеки. — Что случилось? Портной? Он тебя расстроил?

— Нет, нет, — поспешно заверила я, делая шаг назад, но он не отпускал. — Просто устала. Бесконечные примерки, булавки… Всё хорошо, правда.

Но он не слушал. В его взгляде читалось то самое, знакомое мне упрямство князя, который уже принял решение. Прежде чем я успела что-то возразить, он резко, но аккуратно подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, обвив его шею.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Белет!

— Ты голодная, — заявил он без тени сомнения, неся меня по коридору в сторону личных покоев, а точнее — в небольшую уютную столовую, которую мы использовали, когда не было официальных приёмов. — Наверняка весь день возилась с платьем и ничего не ела. Нельзя. Сейчас подадут. Мясо, суп, что-нибудь сытное.

Он вошёл в столовую, где в камине уже потрескивали поленья, и усадил меня в мягкое кресло во главе стола, как какую-то драгоценность, которую нужно беречь. Я не могла не хихикнуть, несмотря на усталость и подступающую тошноту. В этом — в его мгновенной, властной заботе, не терпящей возражений — был весь он. И Белет, и Белиал. Его глаза сияли удовлетворением от того, что он «исправляет ситуацию», что он может меня накормить и защитить.

И почти сразу, словно они ждали этого момента, слуги внесли подносы. И не просто тарелки. Целый пир. Тяжёлое, пряное жаркое из мяса адского быка с дымным ароматом, густой крем-суп с чем-то, отдававшим серой, тушёные грибы с резким, терпким запахом, острые закуски… Запахи, обычно возбуждавшие аппетит, ударили мне в нос единой, чудовищно густой волной.

Мой желудок, и без того неспокойный, сжался в тугой, болезненный комок. Слюна обильно наполнила рот, но не от голода, а от стремительно накатывающей дурноты. Я побледнела ещё сильнее, чувствуя, как холодный пот выступает на спине.

— Маш? — его голос прозвучал прямо рядом. Он сел рядом, его бровь была поднята в вопросе. Он отодвинул тарелку с дымящимся жарким ко мне. — Попробуй. Это тебе понравится.

Я посмотрела на сочный, розоватый кусок мяса, от которого шёл пар, и ком в горле стал реальным, физическим, перекрывая дыхание.

— Эм… — я откашлялась, отодвигаясь от стола. — Не… не хочу есть. Я пойду… эм… спать! Да. Очень устала. Вот, — я схватила со стола кубок с простой водой и сделала маленький, жалкий глоток, — водички глотнула. Больше не хочу. Спасибо.

И, не дожидаясь его реакции, я поднялась и быстрыми, семенящими шагами засеменила к двери, ведущей в коридор к нашим покоям. Ком в горле подкатывал с новой силой, мир начал слегка плыть.

— Мария! — его голос прозвучал сзади, не грозно, а с беспокойством и лёгким укором.

Я не обернулась, только махнула рукой, уже почти выскальзывая в коридор.

— Не-не, я просто правда спать! Обещаю!

И я почти побежала по знакомому пути к спальне, одной рукой прижимая кофту к животу, другой — к губам, боясь, что вот-вот не сдержусь. Мысли неслись вихрем:

«Слишком поздно скрывать… Он заметил… Он обязательно всё поймёт… или заставит врача… О, Боги…»

.

Но сильнее страха было другое чувство — непреодолимое, животное желание добраться до безопасного уединения, где можно наконец расслабиться и отдать должное этому маленькому, капризному существу внутри, которое так ясно давало о себе знать.

Мысль о долгом коридоре до спальни показалась невыносимой. Тело, предательски слабеющее и сотрясаемое спазмами, отказывалось слушаться. В глазах потемнело. Оставался только один выход — короткий, отчаянный, на последних крохах магии рванула рукой в сторону, не думая о точности, о силе, только о направлении —

ванная, рядом, безопасно

. Воздух с хрустом разорвался прямо передо мной, обнажив знакомые плитки и блеск никелированных кранов.

Бежать не было сил. Я просто шагнула в этот разлом и рухнула на колени перед унитазом, едва успев откинуть крышку. Портал захлопнулся за мной, изолируя от всего мира.

И тут всё, что копилось весь день — напряжение, тайна, резкие запахи еды, эта всепоглощающая усталость — вырвалось наружу. Спазмы сдавили желудок, и я отдалась им, беззвучно, мучительно, чувствуя, как слёзы сами катятся из глаз от физической слабости и морального истощения.

Я не слышала, как дверь в ванную открылась. Не сразу. Я услышала лишь наступившую тишину после очередного приступа и почувствовала на своей спине, сквозь ткань платья и кофты, тепло огромной ладони. Она легла тяжело, но нежно. Потом я услышала его голос. Не громкий. Не требовательный. Глухой, полный такого шока и осознания, что от него повеяло ледяным холодом.

— Мария…

Я не могла обернуться. Не могла говорить. Я просто сидела на холодном кафеле, обхватив себя руками, дрожа всем телом. Он не спрашивал. Он уже понял

.

Он опустился рядом со мной на колени, не обращая внимания на лужу на полу, на моё жалкое состояние. Его руки, осторожные, как будто я была из хрусталя, обняли меня, прижали к своей груди. Я почувствовала, как он дрожит. Сильный, могущественный князь Ада дрожал, как тростник на ветру.

— Почему… — его голос сорвался на шёпот прямо у моего уха. — Почему ты не сказала?

В этом не было упрёка. Была боль. Боль от того, что его отстранили от самого главного. Боль от понимания, через что я прошла в одиночку.

Я наконец смогла повернуть голову, уткнуться лицом в его шею. Его кожа пахла им, домом, и это был единственный якорь в этом море тошноты и страха.

— Боялась, — прошептала я, и голос мой был хриплым, разбитым. — Боялась сглазить. Боялась, что это… мираж. После того раза… Боялась, что ты… что ты будешь слишком опекать, что отменишь свадьбу, что… — Я замолчала, снова сглотнув подкативший ком.

Он отстранился, взял моё лицо в свои огромные ладони, заставил посмотреть на себя. В его золотых глазах бушевала буря. Страх за меня, ярость на себя, за то, что не заметил, и какое-то новое, дикое, первобытное чувство — трепет, благоговение.

— Дурочка, — прошептал он, и в этом слове была вся вселенская нежность. — Моя безумная, храбрая дурочка. Я отменю всё на свете, если это будет нужно для тебя. Для вас.

Он произнёс «вас». И это слово прозвучало для меня громче любого признания в любви. Он уже принял. Уже поверил. Уже любил.

— Сколько? — спросил он тихо, его большой палец осторожно стёр слезу с моей щеки.

— Почти… три месяца, — выдохнула я. — Ягиня догадалась. Мал’Зиар догадался. Только ты… ты не видел.

Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога боли. Потом он открыл их снова, и в них уже горела стальная решимость.

— Больше ты не будешь одна ни в чём. Ни секунды. — Он легко, как перышко, поднял меня на руки, прижимая к себе. — Сейчас тебе нужны покой, вода и что-то очень лёгкое. А завтра… завтра мы начнём всё планировать заново. Уже для троих.

Он нёс меня в спальню, и я, обессиленная, но наконец-то по-настоящему спокойная, прижалась к нему. Тайна была раскрыта. И вместо страха пришло облегчение. Теперь мы будем нести это бремя — нет, это чудо — вместе.

Он уложил меня на кровать, заботливо укрыл одеялом, принёс кубок прохладной воды с каплей успокаивающего эликсира. Его движения были точными, выверенными, но в них сквозила какая-то новая, непривычная осторожность, будто он имел дело не со мной, а с драгоценной, хрупкой реликвией.

Потом он сел на край кровати, долго смотрел на меня, и в его глазах плясали тени — от тревоги к изумлению, от ярости (на себя, на весь мир) к чему-то нежному и растерянному. Наконец, он медленно, почти с благоговением, протянул руку. Его ладонь, широкая и сильная легла мне на живот.

Его прикосновение было тёплым, бережным. Он не давил, просто накрывал, как будто пытался почувствовать, уловить малейшую вибрацию, доказательство. Я видела, как его взгляд сфокусировался где-то вдаль, и в нём загорелся тот самый, стальной, княжеский огонь — огонь абсолютной воли и готовности к разрушению.

— Я сожгу весь Ад, если потребуется, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово казалось высеченным из гранита. — Но он родится. И он будет… нет. Он

станет

самым сильным. Самые лучшие маги, самые мудрые наставники, самые крепкие стены… Никто и ничто не коснётся его. Никогда.

В его голосе не было бахвальства. Была клятва. Клятва демона, который только что обрёл самое ценное и тут же осознал всю бездну уязвимости, что это принесло. Он уже выстраивал в голове крепости, набирал легионы, придумывал заклинания защиты. Это был его способ любить. Через абсолютный, тотальный контроль и готовность к войне.

И от этого абсурда — сжигать Ад ради одного, ещё не родившегося малыша — у меня вырвался тихий, счастливый, немного истеричный смешок. Хихиканье, которое перешло в лёгкий, дрожащий смех. Я положила свою руку поверх его.

— Или

она

, — прошептала я, глядя на его ошеломлённое лицо. — И ей, возможно, не понадобятся крепости и легионы. Ей может понадобиться… не знаю, сад. Или библиотека. Или просто папа, который не станет жечь целые измерения из-за её ссадины на коленке.

Он замер, и его грозное, сосредоточенное выражение сменилось растерянностью. Он, ведавший легионами и вершивший суд над князьями, явно не думал о таких мелочах, как «сады» и «ссадины на коленке». Потом уголки его губ дрогнули, и он тоже тихо, неуверенно рассмеялся. Звук был грубоватым, непривычным, но искренним.

— Сад… — повторил он, как будто пробуя на вкус это странное, мирное слово. — Хорошо. Будет и сад. Самая защищённая оранжерея во всех мирах. С колючими розами, которые будут кусать любого, кто подойдёт слишком близко. И с фонтаном из нектара.

Я закатила глаза, но улыбка не сходила с моего лица.

— Видишь? Ты уже всё планируешь. А он или она, возможно, просто захочет плескаться в луже.

Он нахмурился, явно представляя эту ужасную картину — наследник княжеской крови в

луже

. Но потом его взгляд снова стал мягким. Он наклонился и прижался лбом к моему животу, туда, где лежала его рука.

— Родись здоровым, — прошептал он, и это уже была не клятва владыки, а молитва отца. Самый простой и самый главный заказ. — А всё остальное… я обеспечу. Сады, крепости, библиотеки… и право пачкаться в лужах, если очень захочется.

Я провела пальцами по его тёмным волосам, чувствуя, как впервые за долгие недели тревога окончательно отпускает. Он знает. Он принимает. И он, со всей своей демонической прямолинейностью и готовностью к сверхзащите, уже любит этого малыша. Сильнее, чем целый Ад, который он так легко обещал спалить дотла. И в этом была наша, странная, прекрасная, новая реальность.

________________________________________________

Токсикоз оказался моим личным, маленьким адом внутри большого. Он приходил не по расписанию, а по какому-то своему, изощрённому капризу. По шесть раз на дню. Иногда больше. Он высасывал из меня все силы, оставляя после себя только дрожащую, бледную, зелёную от тошноты тень. Я пыталась шутить, что малыш просто активно осваивает демонические черты — буйный нрав и полное неуважение к распорядку.

Но Белет не смеялся.

Он вынес это день. Два. На третий его терпение, и без того натянутое, как тетива, лопнуло.

Это случилось после особенно тяжёлого утра. Я только-только выползла из ванной, едва переставляя ноги, и рухнула на кровать, чувствуя, как комната плывёт. Он сидел рядом, его спина была напряжена до каменной твёрдости. Он молча наблюдал, как я пытаюсь сделать глоток воды, и моя рука дрожит так, что половина проливается на простыни.

— Мария… — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. Он взял кубок из моих слабых пальцев и поставил на тумбочку. — Это… это слишком.

Я попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса.

— Всё нормально, любимый. Так бывает. Говорят, это к сильному ребёнку…

— НИЧЕГО не нормально! — он вскочил с кровати, и его фигура, казалось, заполнила собой всю спальню. В его глазах бушевала буря из страха, ярости и беспомощности. — Ребенок… наш ребенок… он тебя изводит. Он высасывает из тебя жизнь! Ты стала похожа на тень! На призрак! Я не могу… — его голос сорвался, и он сжал кулаки так, что кости затрещали. — Я не могу на это смотреть!

— Белет! — попыталась я призвать его к порядку, но сил на твёрдость не было. — Это пройдёт. Скоро. Все через это проходят…

— Нет! — он перебил меня, и в этом слове была вся его княжеская, не терпящая возражений воля. Он подошёл, наклонился надо мной, и в его золотых глазах я увидела не просто заботу. Я увидела

панику

. Глубокую, животную панику того, кто теряет контроль над самым дорогим. — Я зову врача. Самого лучшего. Я вытащу кого-нибудь из глубин лечебных чертогов Люцифера. Они найдут способ. Они обязаны.

— Не надо врачей! — прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Я боялась вмешательства. Боялась, что какие-то странные адские зелья или магии навредят малышу. Боялась, что это признание слабости как-то повлияет на… на всё.

Но он уже не слушал. Он отступил на шаг, его лицо стало маской ледяной решимости.

— Я всё сказал, Мария. — Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемых эмоций. — Я не могу тебя потерять. И его тоже. Я не буду сидеть сложа руки и смотреть, как ты таешь на глазах. Если этот… этот процесс угрожает тебе, то он должен быть остановлен. Изменён. Контролируем. Я не позволю тебе страдать.

Он развернулся и тяжело зашагал к двери. В его уходе не было злости на меня. Была та самая, всесокрушающая решимость действовать, которая когда-то сделала его князем. Только теперь её целью была не победа в войне, а победа над утренней тошнотой его жены. Абсурдно. Страшно. И безумно трогательно.

Я осталась лежать, чувствуя, как слёзы — уже не от тошноты, а от этой смеси истощения, страха и странного облегчения — катятся по вискам. Он не выдержал. Его защитные инстинкты, обострённые до предела, требовали действия. И он действовал. По-своему. Грубо, властно, без вариантов.

Я прижала руку к животу.

— Слышишь? — прошептала я нашему маленькому деспоту. — Твой папа объявляет войну твоим капризам. Тебе придётся сдаться. У него… очень хорошие маги.

И, закрыв глаза, я сдалась сама. Потому что, возможно, он был прав. Возможно, одной силы воли и надежды на «скоро пройдёт» было недостаточно. И если в этом странном, жестоком, прекрасном мире Ада был хоть один способ облегчить эту пытку и не навредить тебе, малыш, то Белет найдёт его. Даже если для этого ему придётся перевернуть все лечебные чертоги вверх дном.

Врач прибыл через несколько часов. Он был не похож на придворных лекарей в вычурных мантиях. Это было высокое, сухое существо в простых серых одеждах, с лицом, напоминающим вытянутую маску из слоновой кости, и глазами цвета мутного янтаря, в которых плавали странные, геометрические зрачки. От него веяло не магией силы, а магией

порядка

, холодной и безличной. Он представился тихим, монотонным голосом: «Эмрис, из Чертогов Очищения».

Белет стоял у двери, как грозная статуя, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к каждому движению Эмриса, обещая неземные муки, если что-то пойдёт не так.

Эмрис не обращал на него внимания. Он велел мне лечь, расставил по комнате несколько прозрачных, дымчатых кристаллов, которые начали тихо гудеть, создавая в воздухе ощущение стерильной, вибрирующей пустоты. Потом он подошёл ко мне. Его пальцы, длинные и холодные, как прутики инея, легли мне на лоб, на виски, на пульс на шее. Я вздрогнула от прикосновения, но Белет только напрягся, не двигаясь с места.

Наконец, Эмрис опустил руки мне на живот. Он не щупал, а скорее

сканировал

. Его пальцы едва касались ткани моего халата, но я чувствовала под кожей странное, щекочущее холодом течение энергии. Он водил руками несколько минут, его янтарные глаза были закрыты, лицо — совершенно бесстрастным.

Потом он отстранился. Кристаллы перестали гудеть. Тишина в комнате стала оглушительной.

Эмрис повернулся сначала ко мне, потом — к Белету. Его голос по-прежнему был монотонным, лишённым каких-либо эмоций, что делало его слова ещё более ошеломляющими.

— Так, посмотрим… — он сделал небольшую паузу, будто сверяясь с внутренними данными. — Физическое истощение значительное. Энергетические резервы матери на пределе. Причина… — он снова положил холодную ладонь мне на живот, и на этот раз его безликое лицо дрогнуло — едва заметное движение бровей, которое у обычного человека было бы изумлением. — …нестандартная. Обычный токсикоз, даже у пар со смешанной кровью, редко бывает настолько изнуряющим. Но в вашем случае… он просто вдвойне отыгрывается на вас.

Он убрал руку и посмотрел прямо на меня, а потом перевёл взгляд на Белета, чьё лицо стало каменным от недоумения и нарастающей тревоги.

— Объяснитесь, — прорычал Белет, делая шаг вперёд. — «Вдвойне» — это как?

Эмрис кивнул, как будто ожидал этого вопроса.

— Двойня, — произнёс он просто. Чётко. Без обиняков. — Там двойня. Два плода. Два источника требований к вашей энергии, вашей силе. Два набора гормонов, вдвое сильнее влияющих на ваш организм. Ваше тело, леди, ведёт войну на два фронта. Отсюда и такая… интенсивность реакции.

Воздух из комнаты будто выкачали. Я услышала, как Белет резко, с шипением вдохнул. Сама я не могла пошевелиться, не могла дышать. Слова крутились в голове, не складываясь в смысл.

Двойня. Два. Два малыша.

Я посмотрела на Белета. Он стоял, совершенно остолбеневший. Все его приготовления — к одному наследнику. К одной угрозе, к одной защите. А теперь…

два

. Его мозг, я видела, отчаянно пытался пересчитать всё: крепости, легионы, сады, опасности. Всё умножить на два.

Первой реакцией был не страх. Было ошеломление, граничащее с истерикой. Тихий, сдавленный звук вырвался из моей груди, и я поняла, что это — смех. Хихиканье, переходящее в лёгкие, бесконтрольные всхлипы.

— Д-двое? — выдавила я, глядя на Эмриса. — Вы уверены?

— Без сомнений, — ответил он. — Два сильных, чётких сигнала. Оба жизнеспособны. Просто… очень требовательны к материнскому ресурсу.

Белет наконец пошевелился. Он подошёл к кровати, опустился рядом и взял мою руку. Его пальцы были ледяными.

— Двое, — повторил он глухо, глядя не на меня, а куда-то в пространство перед собой. Потом его взгляд фокусировался на мне, и в его глазах, помимо шока, вспыхнула новая, ещё более дикая решимость. — Значит, нужно в два раза больше сил. В два раза больше защиты. И в два раза… больше всего.

Эмрис кивнул, как будто это было логичным выводом.

— Именно. Мой курс тонизирующих и стабилизирующих эликсиров будет также рассчитан на поддержку двоих. И диета. И режим. Всё — с поправкой на двойную нагрузку. — Он повернулся к Белету. — Князь, вам придётся следить за исполнением. Строго.

Белет кивнул, не отрывая от меня взгляда. В его глазах я читала уже не просто панику, а нечто монументальное. Он только что получил новую, удвоенную миссию. И он был готов к ней. Страшно, яростно готов.

А я просто лежала, прижимая ладони к едва округлившемуся животу, где, оказывается, бушевала не одна, а две новые, крошечные жизни. Страх отступал, сменяясь странным, оглушающим благоговением.

Двое.

Наше с ним продолжение. Вдвойне.

Тихий, срывающийся смешок вырвался у меня, глядя на эту картину: Белет с лицом полководца, планирующего осаду, а не беременность, и Эмрис с его ледяной, безличной серьёзностью, говорящий о «двойной нагрузке» как об инженерной задаче. Абсурдность ситуации перевесила шок и страх.

— Боги… — прошептала я, и смешок перешёл в лёгкую, нервную икоту. — Там двое…

И тут, как молния в ясном небе, мысль ударила меня, отняв остатки воздуха. Я замерла, уставившись в пространство перед собой, но видя не комнату, а давно забытые, похороненные в самой глубине души образы. Боль, острую и режущую, от той первой, страшной потери. Ту пустоту, что осталась после. Ту крошечную, несостоявшуюся жизнь, которую мы оплакивали втихомолку, каждый по-своему, но вместе.

Сердце ёкнуло, заколотилось с новой, бешеной силой. Я медленно подняла взгляд на Белета. Он уже смотрел на меня, и в его золотых глазах, помимо решимости, промелькнуло что-то знакомое — отголосок той же самой, древней боли.

— Неужели… — голос мой был тихим, полным благоговейного ужаса и надежды. — Неужели… тот, потерянный… вернулся к нам? Тот, кого мы потеряли тогда… Возможно ли такое?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и невероятный. Магия Ада знала многое. Возвращения душ, перерождения, странные циклы. Но такое… чтобы душа нерождённого, оплаканного ребёнка нашла путь назад, в ту же семью, в то же лоно… Это было из области легенд. Священных, почти запретных.

Белет замер. Вся его воинственная собранность исчезла, сменившись глубоким, сосредоточенным потрясением. Он посмотрел на Эмриса.

— Маг. Такое… возможно?

Эмрис, казалось, впервые проявил что-то похожее на человеческую (или демоническую) задумчивость. Его геометрические зрачки сузились.

— Теория переплетения душ и кармических долгов существует, — сказал он бесстрастно, но без прежней отстранённости. — Особенно в случаях сильных, неразрешённых связей и… невыплаченной боли. Душа, не успевшая воплотиться, но сильно привязанная к родителям, может… искать возможности. Вмешательство внешней сущности, Мал'кора, могло создать уникальные условия, разорвав естественный порядок, но и… оставив лазейку. — Он снова положил холодную руку мне на живот, и на этот раз его лицо выразило чисто профессиональное изумление. — Энергетические сигналы… они не просто сильны. Они

связаны

. Особым образом. Не так, как обычно у двойни. Здесь есть… резонанс. Один из источников светлее, он тянет силу напрямую от вас, леди. Другой… темнее, глубже, он будто подпитывается из другого источника. Из общей… пустоты прошлого.

Он убрал руку и посмотрел на нас обоих.

— Я не могу утверждать наверняка. Это вне моей компетенции. Но гипотеза… не лишена оснований. Возможно, вы не просто ждёте двоих. Возможно, одна из этих душ — это долгожданное возвращение. Исправление старой ошибки мироздания.

Комната поплыла. Я почувствовала, как слёзы, на этот раз тихие и очищающие, катятся по моим щекам. Я посмотрела на Белета. Его лицо было бледным, но в глазах горел невероятный свет — смесь боли, ярости на прошлое и такой безумной, всепоглощающей

надежды

, что у меня перехватило дыхание.

Он опустился перед кроватью на колени, взял мои руки в свои и прижал их, вместе со своими, к моему животу.

— Если это так… — его голос дрогнул, чего я не слышала никогда. — …то это не просто дети. Это… искупление. Возвращение того, что у нас отняли. И дарование нового. Вместе.

Он поднял на меня взгляд, и в его золотых глазах я увидела клятву, более важную, чем все предыдущие.

— Мы не потеряем их. Никого. Ни возвращённого, ни нового. Никогда.

И в этот момент, несмотря на измождение, на токсикоз, на весь ужас и невероятность происходящего, я почувствовала не страх, а глубокий, невозмутимый покой. Как будто какая-то часть вселенной, долго находившаяся в дисбалансе, наконец-то, с болью и чудом, встала на своё место.

Двое. Возможно, наш мальчик, который так и не родился, наконец нашёл дорогу домой. И привёл с собой кого-то ещё. Чтобы у нас была не одна, а двойная радость. Двойное искупление. И двойная любовь, чтобы залечить старые раны.

Глава 32. Может тебе тоже пару найти?

Я лежала в постели, пытаясь прогнать остатки тошноты лёгким травяным чаем, который Эмрис оставил со строгим наказом пить медленно. Две крошечные жизни внутри, теперь осознанные, казалось, вели себя немного тише, будто прислушиваясь к новому миру, в котором их уже ждали, уже любили, уже по-разному — и как возвращение, и как дар.

Из соседнего кабинета доносились приглушённые голоса. Белет и Эмрис обсуждали что-то о «стабилизирующих матрицах» и «двойной дозировке». Потом шаги Эмриса удалились, и наступила тишина.

И вот в дверном проёме, ведущем из кабинета в спальню, показалась массивная, знакомая тень. Волот. Он замер на пороге, не решаясь войти полностью, его золотые глаза быстро оценили моё состояние — бледность, тени под глазами, но, кажется, отсутствие немедленной угрозы. Он кивнул мне, коротко и почтительно, а потом перевёл взгляд на Белета, который снова стоял у окна, спиной к комнате, но, должно быть, чувствовал присутствие брата.

Волот сделал шаг вперёд, его голос, всегда такой грубый, сейчас звучал непривычно сдержанно, почти осторожно:

— Как она?..

Белет не обернулся сразу. Он выдохнул, и его плечи, казалось, слегка опустились под тяжестью нового, огромного знания. Потом он медленно повернулся. Его лицо было усталым, но в глазах, вместо паники, горел странный, спокойный огонь — огонь человека, который принял вызов и уже составил план.

— Теперь всё будет хорошо, — сказал он, и в его голосе была не надежда, а констатация факта. Теперь, когда он знал врага (в лице токсикоза) в лицо и удвоил цели, он мог действовать.

Волот кивнул, удовлетворённый краткостью, но его взгляд снова скользнул ко мне, и в нём читался невысказанный, главный вопрос. Он боялся спросить. Боялся услышать плохое. Но спросить должен был.

— А… ребёнок? — выдавил он, и это слово прозвучало у него на удивление неуверенно.

И тогда на губах Белета появилась странная, почти неуловимая улыбка. Не радостная, а… ошеломлённая. Гордая. Испуганная. Всё вместе.

— Их двое, — произнёс он тихо, но так чётко, что слова упали в тишину комнаты, как камни.

Волот замер. Совсем. Казалось, даже его мощная грудная клетка перестала двигаться. Его глаза расширились, а затем сузились до золотых щелочек, быстро перебегая с лица Белета на мой живот, скрытый под одеялом, и обратно.

— Д-двое? — он прохрипел, и в его голосе прозвучало чистейшее изумление. Он явно рассчитывал на худшее, готовился к долгой борьбе за одну жизнь, а тут…

две

. Его солдатский, прямолинейный мозг явно начал пересчитывать логистику, угрозы, необходимость охраны. Но первым вырвалось другое. Он посмотрел на меня, и в его жёстком взгляде мелькнуло что-то вроде… неуклюжего уважения. — Чёрт возьми… Ну, Машка, ты даёшь…

Потом он снова посмотрел на Белета, и его выражение стало серьёзным, деловым.

— Значит, охрану удваиваем. И продовольственные запасы. И всё остальное. Сделаю.

Белет кивнул, и между братами прошёл немой, полный понимания взгляд. Не нужно было лишних слов. Задача усложнилась. Миссия стала важнее. И они оба были готовы.

А я просто лежала, наблюдая за этой немой сценой, и чувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоем усталости, теплится тихое, уверенное пламя. Они — эти два демона, один князь, другой воин, — уже строили крепости вокруг нас. Вокруг

них

. И в этом была странная, демоническая форма самой чистой любви — готовность сжечь мир, чтобы защитить свой очаг. Теперь — в два раза больше.

Тишина после его слов о «двойной охране» повисла в комнате плотно, но не тяжело. Была в ней какая-то новая, деловая уверенность. Проблема обозначена, решение найдено, план действий составлен. Типичный мужской подход, умноженный на демоническую решимость.

Белет, всё ещё стоявший посреди комнаты с тем странным, ошеломлённо-сосредоточенным выражением лица, первым нарушил молчание. Его взгляд, скользнув по моей уставшей, но спокойной фигуре, переместился на брата. И в его глазах, помимо привычной братской суровости, мелькнуло что-то новое — отголосок собственного, только что обретённого, пугающего и прекрасного открытия. Открытия отцовства. Двойного.

— Волот, — начал он, и в его голосе прозвучала непривычная, почти неуместная сейчас, мягкая нота. — Тебе бы самому жениться… Свою пару найти.

Я чуть не поперхнулась своим травяным чаем. От такой резкой смены темы — с военной стратегии на матримониальные планы — в самый неподходящий момент мог смутиться кто угодно, кроме, видимо, Белета. Для него, видимо, это была логичная цепочка: раз у него теперь будет полная семья, то и брату пора.

Волот, стоявший уже почти в дверях, обернулся так резко, что, казалось, воздух свистнул. На его грубом лице отразилась чистейшая, неподдельная гримаса отвращения и… страха? Нет, не страха. Глубокого, искреннего непонимания.

— Меня это не интересует, — отрезал он, хрипло и нарочито громко, будто отгоняя саму мысль. Его золотые глаза метнулись на меня, будто ища поддержки или просто свидетельства того, что он не сошёл с ума, услышав такое. — У вас тут, — он махнул рукой, очерчивая в воздухе невидимый круг, в который явно входили я, Белет, и два пока невидимых наследника, — проблем куча. Кто разгребать-то будет? Интриги, границы, эти ваши свадебные подготовки… — Он фыркнул. — Мне и без своей «пары» дел хватит на три века вперёд. Чтобы вы все тут в безопасности были.

Он сказал это с такой солдатской прямотой и искренней убеждённостью, что у меня снова вырвался тихий, слабый смешок. В его мире не было места романтике или поиску второй половинки. Его мир был чёток: есть крепость (мы), есть угрозы (весь остальной Ад и не только), и есть он — гарнизон, призванный эту крепость защищать. И всё. Любые личные «хотелки» в эту стройную систему не вписывались и только мешали службе.

Белет посмотрел на него, и на его лице мелькнуло что-то вроде смирения и лёгкой досады одновременно. Он понял, что не переубедит. Волот нашёл своё призвание, свою «пару» в самом прямом смысле — пару к брату, которого нужно охранять, и теперь ещё к его семье.

— Как знаешь, — вздохнул Белет, но в его глазах светилась благодарность. — Просто… если вдруг…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не «вдруг», — оборвал его Волот. — Работа есть. Я пошёл её делать. — Он кивнул мне ещё раз, уже более привычно, по-деловому. — Отдыхай, Машка. Ешь, что скажут. — И, развернувшись, он тяжело зашагал прочь, его шаги быстро затихли в коридоре.

Белет подошёл ко мне, сел на край кровати и взял мою руку.

— Безнадёжный случай, — прошептал он, но в его голосе не было сожаления. Была твёрдая уверенность, что Волот именно там, где должен быть.

— Зато самый верный, — тихо ответила я, сжимая его пальцы. И в этот момент, глядя в его глаза, полные планов на будущее для нас четверых, я чувствовала себя в безопасности. Самой защищённой женщиной во всех мирах. Даже если «гарнизон» этой крепости наотрез отказывался заводить свою личную жизнь.

Эпилог. Граница. Волот

Рация на поясе затрещала, нарушив тишину патрульного коридора. Голос был из охраны внешнего периметра, у малых порталов.

— Князь, у портала на третьем уровне взломщицу поймали. Говорит, её просто наняли. Ничего не брала, только снимала защитные коды.

Я нахмурился. Наёмники — это всегда геморрой. Но потенциально — источник информации.

— Да, сейчас. Человек?

— Судя по энергетике — нет. По ауре… среднее между духм и оборотнем.

— Хм, странно, — пробурчал я, уже направляясь к ближайшему транспортному разлому. Духи бесплотны, а оборотни редко лезли в наши дела. Слишком пахнут лесом и дикостью, не любят каменные стены.

Из рации донёсся шум борьбы и возмущённый, звонкий женский голос, перекрывающий окрики стражников:

— Эй, ты! Кто? Отвали от меня, демон! Кицуне я! Чуешь? Отпусти, я просто наёмный работник!

Кицуне? Лисий оборотень. Ну..фактически..Если не вдаваться в истоки происхождения..Ещё интереснее. Я усмехнулся, предвкушая разборки с хитрым и вёртким противником. Работа ждала. Это было куда лучше, чем размышления о братских семейных делах и этих их «парах».

Я активировал портал и шагнул в холодный, продуваемый сквозняками зал контроля порталов. Стражи в тяжёлых доспехах держали её в центре комнаты. И я… увидел её.

И всё внутри на миг перевернулось.

Не то чтобы она была неотразима. Она была… яркой. Огненно-рыжие, настоящие кудри, будто отлитые из меди, рассыпались по плечам. Из-под них торчали заострённые кончики лисьих ушей, подрагивавшие от гнева и напряжения. Сзади, нервно подёргиваясь, метался пушистый, ярко-рыжий хвост с белым кончиком. А глаза… Боги Ада и все духи леса. Её глаза были цвета молодой весенней листвы, ярко-зелёные, и в них сейчас пылала такая яростная, живая обида, что от них было невозможно оторваться.

— Демон! Ну ка, скажи своим, чтоб отпустили! — она выкрикнула, увидев меня, и её хвост дёрнулся ещё сильнее.

Я сделал едва заметный жест рукой.

— Отпустить.

Стражи, хоть и неохотно, ослабили хватку. Она вырвалась, отряхнулась, будто с неё посыпалась пыль, и тут же набросилась на меня, тыча пальцем в мою грудь.

— Вот так-то лучше! Ух, я вам задам! Так с девушкой нельзя обращаться! Я же сказала — наёмник! Мне заплатили, я сделала работу по сканированию щита, и всё! Ничего не тронула! Вы кто такие вообще, чтобы хватать?

Она говорила быстро, звонко, с каким-то акцентом. А я… я не слушал слова. Я облокотился о холодную каменную стену, стараясь не подать вида, что мир вокруг внезапно потерял чёткость.

Мысль пронеслась, как удар молнии, оставив после себя глухой гул в ушах и странную пустоту в груди:

Я её чуял.

Не как ещё одно существо. Не как оборотня, не как наёмницу, не как угрозу. Я чуял её… душой. Каким-то древним, забытым, звериным нутром, которое спало во мне веками. Этот запах — не лесной, а какой-то… солнечный, с горьковатой ноткой спелой рябины и дымком костра. Этот звук её голоса, который отзывался где-то в самой глубине, как эхо из другого времени. Это безумное, дикое сияние её зелёных глаз.

Отец когда-то твердил нам, демонам высоких кровей, о «судьбе», о «резонансе душ» и что это все для слабаков. Я, как и он, всегда плевался на это. Судьба — это для тех, кто не может пробить себе путь кулаками. Но сейчас… сейчас это не было теорией. Это было физическое ощущение. Как будто какая-то часть меня, о которой я не знал, вдруг встрепенулась и потянулась к этой рыжей, огненной, безумно раздражённой девчонке.

Она, видя, что я молчу и просто смотрю на неё, на мгновение смутилась. Её уши прижались к голове, хвост опустился.

— Чего уставился? — спросила она уже менее уверенно. — Планы строишь, как меня пытать будете? Зря. Я не болтушка. Заказчик анонимный, платил золотом без меток.

Я оттолкнулся от стены, заставив себя снова стать Волотом — грубым, прямолинейным воином, начальником охраны.

— Попались вы неудачно, кицуне, — прорычал я, нарочито грубо. — На территорию князя Белиала без спроса — это статья. Со взломом — уже две. «Просто наёмник» тут не отмажется. Имя заказчика — твой единственный шанс выйти отсюда на своих ногах, а не быть выброшенной в разлом в виде мокрого пятна.

Она зашипела, по-настоящему, по-лисьи, обнажив острые клыки.

— Угрожать? Милый, меня такими угрозами не напугаешь. Я похуже видывала.

Но в её зелёных глазах, помимо ярости, я уловил тень расчёта. И ещё что-то… Любопытство? Она тоже меня

чуяла

? Нет, бред.

— Тогда добро пожаловать в наши гостеприимные застенки, — сказал я, делая шаг вперёд. — Поговорим подробнее. Без свидетелей.

И, поймав себя на мысли, что я смотрю не на пленницу, а на… на что-то совершенно иное, я резко развернулся и пошёл в сторону допросных казематов. Чтобы скрыть странную дрожь в руках и тот дурацкий, неукротимый стук в груди, которого не было даже перед самыми жаркими битвами.

«Работа», — мрачно подумал я. Но впервые за долгие века эта мысль не принесла привычного удовлетворения. Потому что эта «работа» пахла рябиной и обещала кучу проблем совсем другого рода.

Я шёл впереди, и мои шаги гулко отдавались по каменному полу. Сзади слышалось её лёгкое, почти неслышное шарканье босых ступней и лёгкое шуршание пушистого хвоста по пыльному камню. Стражи шли позади, но я чувствовал, что их присутствие сейчас лишь мешает. А в голове, будто набат, стучала одна мысль, простая и чудовищная, от которой в висках пульсировала кровь:

Неужели… пара… она?

Белет и его разговоры о «своей паре» вдруг перестали быть абстрактной ерундой. Они обрели плоть, запах и цвет. Рыжий, как осенний пожар, и зелёный, как первая трава после дождя. Чёрт. ЧЁРТ.

Это не укладывалось в мою вселенную. Моя вселенная была построена на простых принципах: есть брат (и теперь его семья) — охранять. Есть враги — уничтожать. Есть долг — исполнять. Места для чего-то такого… липкого, непредсказуемого, пахнущего рябиной и диким мёдом — в ней не было. Это была слабость. Уязвимость. То, чем когда-то воспользовался Артамаэль, чтобы сломать Белета.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Нет, — рычало во мне что-то первобытное. — Это не слабость. Это… сила другого рода. Та, перед которой даже адский огонь меркнет».

Я чуть не споткнулся от этой внезапной мысли. Сила? Какая ещё сила в том, чтобы чувствовать, как всё нутро сжимается от одного её взгляда? В том, чтобы хотеть не заковать её в кандалы, хотя...можно и в кандалы..и...черт, даже думать об этом было опасно.

Мы подошли к тяжёлой железной двери каземата. Я резко жестом велел стражам остаться снаружи. Они переглянулись, но подчинились. Дверь со скрипом открылась, и я пропустил её вперёд. Она проскользнула внутрь, её уши настороженно подрагивали, осматривая мрачное помещение с каменной скамьёй и столами для… инструментов.

— Уютненько, — ядовито бросила она, поворачиваясь ко мне. Её зелёные глаза метали молнии. — Так что, большой и страшный демон, будем беседовать? Или сразу к делу?

Я захлопнул дверь. Звук железа прозвучал как точка. Мы остались одни. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием факела в стене, её запах ударил в меня с новой силой. И не только запах. Её аура — живая, колючая, дикая — заполнила собой всё пространство, натыкаясь на мою, тяжёлую и тёмную. И между ними возникло… напряжение. Не враждебное. Электрическое. Словно две противоположные стихии внезапно обнаружили, что могут создать не бурю разрушения, а что-то новое. Третье.

Я подошёл к столу, упёрся в него руками, стараясь не смотреть на неё прямо.

— Имя заказчика, — повторил я, но в голосе уже не было прежней беспощадности. Он звучал… устало. — Это не протокол. Это твой выход.

— А если я не скажу? — она подошла ближе, бесстрашно, её хвост медленно вилял из стороны в сторону, как у хищницы, оценивающей добычу. — Выбросишь в разлом?

Я обернулся и нашёлся с её глазами. Вплотную. И всё. Всё внутри просто рухнуло. Все мои защитные стены, все солдатские установки. В её взгляде я увидел не страх наёмницы. Я увидел вызов. Искру.

— Нет, — вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать. Голос был чужим, низким, сдавленным. — Не выброшу.

Она замерла, уши отклонились в стороны от удивления. Её нос дрогнул, словно она тоже что-то уловила в перемене атмосферы.

— Тогда… что? — спросила она тише.

Я отступил на шаг, с трудом переводя дыхание. В голове крутилась одна мысль, уже не вопросительная, а утвердительная, от которой земля уходила из-под ног:

Пара. Она. Моя.

И это осознание было страшнее любой битвы. Потому что это означало конец всему, что я знал о себе. Начало чего-то абсолютно нового, неконтролируемого и пугающего.

— Тогда, — проговорил я, сжимая кулаки, чтобы они не дрожали, — ты останешься здесь. До тех пор, пока мы не выясним, кто и зачем тебя нанял. И пока… — я запнулся, — …пока я не пойму, что с этим делать.

— «С этим»? — она насторожилась, её хвост замер. — С чем?

— Я, если что и драться умею!

Её слова прозвучали как вызов, отточенный и острый, точно клинок. В её позе, в том, как она вскинула подбородок, в блеске зелёных глаз читалась не хвастливость, а холодная, выстраданная уверенность. Та, что рождается не на тренировочных площадках, а в настоящих переделках, где цена ошибки — жизнь.

Я смотрел на неё, на эту дикую, гордую искру в моём каменном каземате, и что-то во мне отозвалось. Не смехом, а… признанием. Глубинным, почти звериным уважением к её силе. Она не лебезила, не пыталась обмануть или умолять. Она стояла на своём. Как воин. Как равный.

— О, не сомневаюсь, — сказал я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал не насмешливо, а почти… тепло. С оттенком той же самой уважительной усталости, с которой я говорил с опытными ветеранами своих легионов.

Она явно ожидала другой реакции — насмешки, угрозы, пренебрежения. Мои слова заставили её на мгновение смолкнуть. Её уши дрогнули, а затем настороженно приподнялись, ловя каждый оттенок в моём тоне. Хвост перестал нервно подрагивать и замер в неуверенной полупозе.

— Значит… веришь на слово? — спросила она, всё ещё выжидающе, но уже без прежней агрессии.

— Верю тому, что вижу, — отрезал я, отходя от стола и делая пару шагов по камере. Камень под сапогами глухо отдавался. Мне нужно было пространство, чтобы думать. А думать в двух шагах от неё, от этого сконцентрированного запаха дикости и вызова, было невозможно. — Ты не из тех, кто блефует. Драться умеешь. Выживать — тем более. Иначе не полезла бы сюда одна.

Я обернулся к ней, скрестив руки на груди, уже возвращаясь в роль начальника охраны, но эта роль теперь сидела на мне как плохо сшитый мундир.

— Но умение драться не ответ на мой вопрос, кицуне. Кто нанял? Это не праздный интерес. Кто-то пытается прощупать защиту дома моего брата. В тот момент, когда здесь… — я запнулся, не в силах произнести «когда его жена ждёт двойню». Это было слишком личное, слишком уязвимое. — …когда здесь и так неспокойно. Ты можешь быть пешкой в опасной игре. Или ключом к тому, кто за ней стоит.

Она прикусила нижнюю губу, и в её глазах промелькнула тень раздумья. Не страха за себя — а расчёта. Она взвешивала. Клиентскую анонимность против перспективы застрять здесь, в обществе демона, который, как она теперь понимала, не собирался её пытать, но и не собирался просто так отпускать.

— А если я скажу… что не знаю? По-настоящему. Встреча в нейтральной таверне, плата авансом, техзадание. Лицо под капюшоном, голос искажён. Больше ничего.

Я изучал её. Она говорила правду. Или очень хорошо врала. Но моё нутро, тот самый звериный инстинкт, что проснулся при её виде, подсказывал: первое.

— Тогда, — сказал я медленно, — твоё пребывание здесь затянется. Пока мы не проверим каждую пылинку на тебе, не отследим каждый твой шаг за последний год и не убедимся, что ты не несешь в себе скрытой угрозы. Это не наказание. Это… карантин.

Она фыркнула, но в этом фырканье было больше досады, чем протеста.

— Карантин в каменном мешке? Замечательно.

— Не в мешке, — поправил я, и мысль, которая только что созрела, вырвалась наружу прежде, чем я успел её обдумать. — Ты будешь под моим личным присмотром. В цитадели. Не как пленник. Как… гость. С ограниченной свободой передвижения.

Она широко раскрыла глаза.

— Твоим… присмотром? — в её голосе прозвучало недоверие, но и любопытство. Её нос снова дрогнул, будто она пыталась учуять подвох. Или что-то ещё.

— Да, — ответил я коротко, уже проклиная себя за эту слабину, за эту невозможную, безумную идею. Но другой просто не было. Выбросить её — нельзя. Держать в каземате… после того, как я

почуял

… было уже невозможно. — У меня есть дела. Ты будешь рядом. Так я смогу и работать, и следить, чтобы ты не натворила бед. Или чтобы с тобой их не натворили.

Она долго смотрела на меня, её зелёные глаза сканировали моё лицо, ища ложь, насмешку, любую фальшь. Не нашла.

— Странный ты демон, — наконец заявила она, и уголки её губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Ладно. Карантин так карантин. Но предупреждаю — я скучать не дам. И если твоя «работа» будет скучной, я сама найду, чем заняться.

Угроза прозвучала почти игриво. И от этого что-то тёплое и опасное кольнуло меня под рёбра.

— Не сомневаюсь, — повторил я, и на этот раз в моём голосе прозвучало то, от чего её уши снова отклонились в сторону, а по моей собственной спине пробежали мурашки. — Ни на секунду.

— И не трогать меня! все вы демоны извращенцы!

Её слова ударили, как пощёчина. Не физически — я и не такое выдерживал. Но они вскрыли что-то уязвимое и злое во мне, что я сам до конца не осознавал. Этот внезапный, ядовитый всплеск отвращения и страха в её глазах. Она сжалась, её хвост резко задрался, а уши прижались к голове, обнажив острые кончики. Вся её поза кричала о готовности к обороне, к побегу, к борьбе до последнего.

Фраза висела в воздухе, тяжелая и обжигающая. Она не была сказана про меня лично. Это было общее правило её мира, её жизненный опыт. И почему-то это ранило глубже, чем если бы она обвинила именно меня, сына Ярости.

Я замер, чувствуя, как по лицу разливается холод. Не гнев. Сначала — шок. Потом — резкая, острая обида, которую я тут же подавил, вогнав её глубоко внутрь, превратив в лед. Я отступил на шаг, специально медленно и чётко, давая ей пространство, показывая, что не нападу.

— Не трогать, — повторил я её слова, и мой голос прозвучал глухо, лишённо. В нём не было угрозы, только констатация. — Хорошо.

Я повернулся и сделал ещё несколько шагов к противоположной стене, упираясь ладонями в холодный камень. Мне нужно было отдышаться. Отдышаться от этого яда, который она выплеснула, и от той дикой, нелепой боли, которую он почему-то причинил.

«Извращенец». Потому что я демон. Потому что я сильный. Потому что она — красивая пленница, а я — тюремщик. В её картине мира всё было просто и ужасно. И, возможно, она была права. Возможно, девяносто девять из ста демонов в моём положении поступили бы именно так, как она ожидала.

Но я был сотым.

Я обернулся, не подходя ближе.

— Я не трону тебя, кицуне, — сказал я, глядя прямо в её зелёные, всё ещё полные недоверия глаза. — Не потому, что не могу. И не из благородства, в которое ты, я вижу, не веришь. — Я сделал паузу, подбирая слова, такие же грубые и простые, как я сам. — Потому что ты — проблема. Проблема безопасности. А я решаю проблемы. Не создаю новые. И то, о чём ты думаешь… это самая бесполезная и громоздкая новая проблема из всех возможных.

Она слушала, её уши медленно поднялись из прижатого положения, но настороженность не исчезла.

— Слова, — пробормотала она, но уже без прежней ярости. — Все умеют говорить.

— А я привык делать, — парировал я. — Твоя задача — не совать нос куда не надо и не пытаться сбежать. Моя — убедиться, что ты не шпион и не бомба замедленного действия. Всё. Остальное — лишний шум.

Я видел, как она обдумывает. Её взгляд скользнул по моим рукам, по плечам, по лицу, будто ища признаки лжи или скрытых намерений. Я стоял неподвижно, позволяя ей изучать. Пусть видит солдата. Надсмотрщика. Сурового и прямолинейного. Это была роль, которую я знал досконально. Гораздо лучше, чем роль… чего бы то ни было ещё.

Наконец, она слегка расслабила плечи, хотя хвост всё ещё был настороже.

— Ладно, — выдохнула она. — Карантин так карантин. Но если твои «дела» включают в себя что-то противозаконное или отвратительное, я…

— Будешь сидеть в отведённой комнате и кусать подушку от скуки, — закончил я за неё, и в уголке моего рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку. — Потому что бежать отсюда — самоубийство. А драться со мной… — я позволил ей самой додумать.

Она фыркнула, но не стала спорить. Это был прогресс.

— Идём, — сказал я, кивнув к двери. — Покажу, где будешь жить. И расскажу правила. Их немного. Но они железные.

Я вышел из каземата, не оглядываясь, но чувствуя её присутствие за спиной — лёгкое, настороженное, пахнущее рябиной и обидой. В голове гудело. «Пара», — насмешливо шептал внутренний голос. — «Прекрасная пара. Она тебя на дух не переносит и считает чудовищем. Идеально».

Да, чёрт возьми. Идеальная проблема. Та, которую нельзя решить грубой силой. Та, которая требовала чего-то другого. А я не знал, что это за «другое». И это пугало больше, чем любая вражеская армия.

Конец