Сорванная свадьба. Из книги Трах на свадьбе

Глава 1

Глава 1

Нармин

— Ты слышала, что Теймуровы продали жеребца за два миллиона?!

Севиль подлетает ко мне и выпаливает вопрос заговорческим шепотом. Смотрит в ожидании бурной реакции.

Я не хочу обижать сестру, но стоимость жеребцов Теймуровых меня, если честно, совсем не заботит.

Теймуровы — самые богатые люди во всем Ширванском регионе. Про них знают все. Они разводят элитных лошадей, держат компании по обслуживанию нефтяных объектов, владеют региональными складами топлива.

Во главе могущественного клана стоит Аскер Теймуров. Я видела этого человека всего несколько раз в жизни, но воспоминания о высоком, очень спокойном, сдержанном, но властном мужчине-ровеснике нашего с Севиль отца до сих пор пробегаются холодком по коже.

У Аскера Вагиф оглы Теймурова четверо сыновей. С младшим — Бахтияром — мы учились в одной школе. Он — на три класса старше. И от отца он унаследовал слишком много. Ровную спину. Пристальный взгляд. Исходящую от него непонятную, да и пугающую меня, силу. Поэтому я всегда его сторонилась.

Это другие люди. Благородные, честные, возможно, даже великие, но совсем не такие, как мы. Я бы сказала… Горделивые.

И про их жеребцов я знать не хочу. Зачем?

Улыбнувшись, пожимаю плечами.

Севиль цокает языком и закатывает глаза. Сходу понятно: я не оправдала ее надежд посплетничать. Но, я уверена, мама с радостью обсудит с Севой стоимость какой-то там лошади. Ну и то, что я у них — скучная, они тоже могут обсудить.

Севиль вышла замуж год назад. Месяц, как родила. Она бывает у нас часто, хоть по традиции и принадлежит теперь семье мужа. С первенцем сестре сложно, поэтому она при первой же возможности возвращается к маме, чтобы чему-то научить, да и просто отдохнуть.

Ее сынок — Кямал — огромное счастье и благословение от Аллаха для всей нашей семьи.

Только я уделяю ему меньше внимания, чем всем хотелось бы. Младенцы пока что интересуют меня не больше, чем жеребцы Теймуровых.

Кроме нас с Севиль у моих родителей ещё двое моих братьев. Я — самая младшая. Мне девятнадцать и все понимают, что совсем скоро остро встанет вопрос моего замужества.

Засиживаться девушкам в отцовском доме у нас не принято. Впрочем, как и ждать настоящей любви.

А я… Какая-то бракованная, получается, потому что хочу именно этого. Большой любви. Искренних чувств.

Мне грустно, что многие женщины выходят замуж с мыслью, что настоящее чувство обретут, родив детей. Это неправильно. Любить нужно мужчину, с которым ложишься в постель, которому чай подаешь, которому… Рожаешь. Но сказать об этом вслух чревато. Вот я и многозначительно молчу.

Перекладываю пахлаву с противня на широкое блюдо. Севиль крадет один ромбик. Жует с аппетитом и со вздохом ставит на мне очередной крест:

— Скучная ты, Нармин. Видит Аллах, такая скучная! Одна скрипка в голове.

— А у тебя в голове одни сплетни, — отвечаю беззлобно, но Севиль всё равно обижается. Я правда понимаю, что ей скучно сидеть в чужом доме и подчиняться чужой воле. Поэтому она и сбегает так часто к нам. Поэтому и ищет общения с теми, с кем росла.

Но я действительно предпочитаю пустой болтовне свою скрипку. А ещё прогулки. Книги. Разговоры с Максимом, о которых никто не должен знать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1.2

Заполнив проплешину в геометрическом узоре, который я создала из ромбиков пахлавы, оставляю блюдо на стол и берусь заваривать чай.

Мама сказала, у отца сегодня важные гости. Мне приказали красиво одеться. Пахлаву мы пекли всё утро. Теперь же мама с нашей тетушкой по отцовской линии — Фидан — доводят до безупречного вида террасу, на которой отец принимает гостей в хорошую погоду, а я заканчиваю приготовление гостинцев.

— Будешь такой скучной, Нармин, повторишь судьбу биби Фидан (

прим. автора: биби в переводе с азербайджанского – тетя по линии отца)

. — Всю жизнь здесь проживешь. Калмыш станешь!

Калмыш буквально значит «оставшаяся». Девушка, которую замуж никто не захотел, и она осталась в отцовском доме.

Только для Севиль, нашей матушки, да и большинства женщин в моем окружении — это настоящее проклятье, а для меня… Почему нет-то?

Биби Фидан, мне кажется, живет, как у Аллаха под крылом. Отец к ней добр. С матушкой они ладят. Ей не нужно притворяться, что любит чужого мужчину. Не нужно зависеть от его воли. У нее много свободного времени, которое она тратит, как хочет.

— Но погоди, Сева. Если дома так плохо, то почему же ты сюда так часто бегаешь, баджыджан?

(прим. автора: дорогая сестренка)

Севе не нравится, что как бы она меня ни цепляла, всё отскакивает монетой ей по лбу. Она снова дуется и фыркает.

Старше меня на два года, а иногда мне кажется: дитё дитём. И рано ей было своего заводить. Я очень люблю Кямальку. Пусть не тянусь к нему при любом удобном случае, как мама или биби Фидан, но люблю-то искренне. И Севу люблю. И мужа ее уважаю. Но не хочу себе такого.

Аллах, я такого не хочу! Убереги, пожалуйста!

Сева бурчит себе под нос, но ответить не успевает.

Мы вдвоем вытягиваемся по струнке и оглядывается на дверь, в которую взволнованным смерчем влетает наша мама.

Рена Ильяс кызы Велиева. Ее настроение читается по глазам за секунду. Она сканирует нас. Стол. Возвращается к нашим с сестрой лицам и кивает.

С тех пор, как Севиль съехала, мама больше не дает ей поручений и не проверяет строго исполнение. Со мной не так. Может быть, я и хотела бы самостоятельности разве что для этого. Чтобы делать то, что хочется, а не то, что прикажут.

Но эта мечта не реализуется с браком. Просто приказы отдавать мне будут уже другие люди.

Максим говорит, у их девушек всё не так. Для нас съехать из отчего дома в свой, а не к мужу — это нонсенс. Позор. Так не делают. Это не просто не поймут, а осудят. Поэтому…

— Всё готово, анаш

(прим. автора

—

мамочка)

.

Она кивает. Я подмечаю тревожные пальцы, которые сминают ее любимое, очень красивое платье. Как мама облизывает губы. Смотрит на меня и произносит:

— Хорошо, Нармин. Отец уже встречает гостей. Ты вынесешь чай на террасу.

Конечно, вынесу.

Я с детства привыкла прислуживать мужчинам. Отцу, братьям, дядям. Когда-то давно это казалось мне неправильным и даже унизительным. Мы ведь одинаково ходим в школу. Одинаково же устаем. А потом я поняла, что чем каждый раз злиться внутри, лучше принять и смириться.

У меня получалось, пока я не встретила Максима. С ним всё совсем по-другому. Это он поит меня чаем, а не ждет, когда я подам. Из-за него мне снова сложно.

Из-за него в моей жизни теперь столько сложностей! Но и прекратить общение я не могу. Он меня… Волнует.

— А кто приехал, анаш? — Севиль спрашивает, подходя к маме и поглаживая ее по рукаву с красивым этническим килимовым орнаментом.

Мама сглатывает. Несколько секунд смотрит на Севу, а потом переводит взгляд на меня и отвечает, хотя я-то ничего не спрашивала.

— Теймуровы приехали. Хотят просить нашу Нармин для своего Бахтияра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2

Глава 2

Нармин

Мои пальцы начинают дрожать. Вместе с ними – чайник с кипятком.

Я ставлю его на стол и делаю шаг назад. Поворачиваю голову к маме и начинаю мотать ею, умоляя глазами… Даже не знаю, о чем.

Я по лицу читаю, что это не шутка. Не ошибка. И не сон.

— Анаш, нет… Я не хочу… — Проговариваю тихо, слыша за окном голоса. Выглянуть страшно, но их много и они приближаются.

Чьи-то тяжелые ботинки уверенным шагом поднимаются по лестнице. Я распознаю голос отца, который звучит сейчас очень бодро. Отчаяньем по телу прокатывается осознание, что он

уже

согласен.

Меня не спросили, а он… Согласен.

И мама тоже. Смотрит строго. Дает понять, что споры с ней не имеют смысла.

— Чего ты не хочешь, кызым

(прим. автора: дочка)

? Ты думаешь Теймуровы в каждый дом с таким предложением приходят?!

Я продолжаю мотать головой, но не в ответ на ее вопрос, а отказываясь принимать реальность.

Мне плевать, в какое количество домов с таким предложением ходят Теймуровы. Я не хочу, чтобы они входили в наш. Я не хочу замуж за Бахтияра. Я не хочу, чтобы меня, как кобылу… Купили.

Дыхание сбивается. Люди уже на террасе. Из-за открытого окна их разговоры слышно ещё лучше.

Больно царапает сердце смешок Севы:

— Ну и чего ты всполошилась, сестра? — Она спрашивает, легкомысленно пожимая плечами. — Это же просто знакомство, правда, ма?

Мама смотрит на Севу и не кивает. Я только убеждаюсь, что нет. Это не просто знакомство.

Они всё решили.

Только и я тоже. Вот прямо сейчас.

Развернувшись к маме лицом, сжимаю кулаки и проговариваю:

— Скажи отцу, что я откажу.

Сева охает и тянется ко рту. Мама вспыхивает. Оглянувшись, закрывает дверь на кухню и подходит близко. Мне хочется отшатнуться, но я себе не позволяю.

Она тормозит в шаге и сжимает мои плечи. Смотря в ее лицо, мне хочется расплакаться. Я чувствую себя преданной. Проданной. Но даже сказать об этом не могу.

— Ты не посмеешь, Нармин. Слышишь меня? — Мама не кричит, но это не значит, что не ломает мою волю. — Такие предложение делают раз. И мы его примем.

Отмерев, снова мотаю головой. Пальцы мамы сильнее вжимаются в плечи. Очень горько становится от осознания, что я всё утро готовила свою же ловушку. Что все вокруг знали, а я…

— Не смей мотать своей глупой головой, Сен чох башсыз-сан

! (прим. автора: совсем непутевая!)

— Раньше, даже когда мама ругала, это не задевало так сильно, а сегодня я понимаю, что единственный «толк», который я, кажется, представляю, это удачное замужество. Всё остальное — блажь. Так и есть, потому что мама продолжает: — Ты хотела на скрипку — мы оплатили тебе скрипку. Педагога. Ты хотела языки учить — учила себе на здоровье. Чем мы плохие родители?

Тем, что отдаете меня первому встречному…

— Я не хочу замуж за Бахтияра, ана. Я его не знаю даже.

Но мои слова для мамы — пыль. Она поджимает губы и подается ближе.

— Ты думаешь я твоего отца знала, когда замуж выходила? Мы познакомились перед свадьбой! За нас решили родители. И что? Четверо детей. Тебе мало? Счастья мало?

Мне — да. Но сказать об этом я не могу. Сердце кровью обливается. Но я смотрю на маму и молчу. Этого достаточно, чтобы она решила: сопротивление сломлено.

— Глупостей не делай, Нармин. Теймуровы — влиятельные люди. Если ты не хочешь навлечь на своего отца гнев Аллаха, глупостей не делай, услышала меня?

Я даже не киваю. Мама и не ждет.

— Неси гостям чай.

Она разжимает пальцы и уже поглаживает мои плечи, только в ее нежность я больше не верю. Скорее это просто желание разгладить складки на моей блузке. Моей любимой красивой блузке, в которой я выступала на отчетном концерте в музыкальном училище. И там же, на концерте, я в последний раз видела Бахтияра, которого теперь ненавижу.

Он пришел послушать, как играет одна из племянниц. Мы столкнулись случайно. Я бежала между рядами из кресел в кабинет преподавательницы, а он спешил занять свое место в зрительном зале.

С высоты его роста Теймуров меня не заметил. Я врезалась в его, будто бы вылитую из камня, грудь. Зачем-то извинилась, хотя не была виновата, а он как будто зло всё равно затаил. Я ловила на себе взгляды и просила Аллаха, чтобы они не сбили меня на сцене.

Он просто правда какой-то для меня непонятный. Если такой гордый, то зачем… Пришел?

Мама собирает пахлаву, шекербуру, пиалы с вареньем и большой чайник на поднос. Дает мне в руки другой, на котором стоят наши лучшие хрустальные армуды

(прим. автора

— традиционный азербайджанский стакан для чая, стеклянный, грушевидной формы

)

.

Прежде, чем выйти из кухни, я ловлю на себе взгляд Севиль. Мне кажется, сестра смотрит с легким сожалением. Только помочь мне, я уверена, не рискнет. Да и вряд ли захочет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2.2

***

Я первой выхожу на террасу, которая тянется вдоль фасада нашего дома. Она широкая, солнечная, с деревянными перилами, покрытыми густой резьбой, чей узор похож на элементы коврового орнамента.

Обычно она кажется мне огромной и просторной. Я любила сидеть здесь, читать книгу, играть на скрипке, думать о чем-то, мечтать. Но сегодня из-за чужих мне людей пространства резко становится мало.

Солнце падает под углом, и от зелени, которую мама в горшках растит на перилах, на дощатом полу отпечатываются пятнистые отражения, по которым бесцеремонно топчутся сразу пять пар начищенных до идеального блеска пар мужских туфель. Дорогих. Красивых. Ненавистных мне, потому что незванных.

Мне кажется, все слышат, как на подносе, который я держу, начинают со звоном подрагивать армуды.

Я поднимаюсь взглядом от пола и поднимаюсь вверх по мужчинам, нарушая известные с детства правила, скольжу глазами по лицам.

Отец светится гостеприимством и счастьем. Приглашает всех занять наши новые плетенные диваны. Теперь-то я понимаю, почему на прошлой неделе он так срочно делал заказ на новую мебель. Он уже тогда знал, что будет меня продавать.

И мама тоже знала, когда ни с того, ни с сего предложила съездить выбрать новый наряд. Злилась, что я не хочу. А я-то думала, зачем мне? Отчетный концерт уже был. Оказывается, вот зачем.

Мама обходит меня и первой начинает расставлять по столу угощения. Приговаривает:

— Это наша Нармин готовила. Очень талантливый, толковый ребенок. Наша с отцом гордость…

Ее слова настолько отличаются от тех, которые слетали с губ на кухне, что у мене перехватывает дыхание.

Мама выпрямляется и берет поднос из моих рук. Мы смотрим друг на друга еще несколько секунд и она глазами приказывает: только попробуй учуди…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

У меня сердце бьется так, что даже больно. Я отдаю поднос и отступаю.

Увожу взгляд в сторону и пытаюсь взять себя в руки, смотря сквозь плетенные розы и виноград на улицу.

Ту улицу, где я росла. Где смеялась. Плакала, разбив колени. Я в этот дом всегда спешила. Из школы. Из училища. Я всегда думала, что здесь меня защитят, а теперь…

Щеку жжет внимание чужака. Я знаю, кто смотрит так, что жар разливается под кожей, но смотреть в ответ не хочу.

Старшие мужчины заняли диваны. Отец всегда был радушным хозяином, но сейчас, мне кажется, сахар заскрипит на зубах из-за того, насколько он… Счастлив и горд.

Старший Теймуров сидит напротив отца и внимательно его слушает.

Я слышать всего этого не хочу, но заткнуть уши никак не получается, а уйти не даст стоящая за спиной мама.

— Наша Нармин и на скрипке играет. Вы слышали, наверное…

Аскер Вагиф оглы Теймуров кивает, чем доставляет отцу огромное удовольствие. Переводит взгляд на меня. Вслед за ним — то же делают остальные мужчины. И только один — Бахтияр — даже не думал ждать какого-то повода. Смотрел всё время.

— Да. Слышали.

— Преподавательница очень хвалит нашу Нармин-балам

(прим. автора: ласковое обращение к своему ребенку)

. Говорит, можно было бы в консерваторию поступить. Но это вряд ли. Зачем, правда же?

Мне выть хочется из-за того, как просто отец распоряжается моей жизнью и мечтой. Я разговариваю с ним уже больше года. Умоляю. Прошу. Уговариваю дать мне шанс. Наталья Дмитриевна, мой педагог, даже к нам домой приходила. Тоже просила. А он…

— Может быть сыграешь нам, Нармин? — отец Бахтияра спрашивает мягко. Я не чувствую в его взгляде или голосе пренебрежения или давления, но всё равно мотаю головой, за что получаю от мамы очень красноречивый и совсем незаметный тычок в бок.

Теймуровым отказывать нельзя. Я помню.

Только это вы готовы продать меня им, показав качество зубов и все умения. Я — нет.

Старший Теймуров смотрит на меня еще какое-то время, после чего слегка улыбается и кивает:

— Ты права, дочка. Творческому человеку положено самому решать, когда есть вдохновение, а когда нет.

Он возвращается взглядом к моему отцу. Их разговор продолжает течь. Отец хвалит меня. ужчины за столом кивают и слушают. Спрашивают что-то у него и у мамы.

А я не выдерживаю. Кожа на лице зудит из-за того, что Бахтияр все смотрит и смотрит.

Выстреливаю взглядом в лицо высокого черноволосого парня, которому вздумалось сделать меня своей женой. Как самой кажется, выплескиваю в него весь свой гнев, как мутную воду из тазика.

Чего ты хочешь? Чтобы я тебя к шайтану отправила? Я могу, потому что… Тебя ненавижу!

Только ему плевать.

Бахтияр немного склоняет голову и продолжает бесстыже меня изучать. Мне хочется потянуться к одному из горшков с зеленью, зачерпнуть побольше земли и обмазать ею лицо.

Громко спросить:

нравлюсь? А так?

И если нравлюсь, то почему вот так?! Почему сам ни разу не подошел? Не заговорил?

Ниже твоего достоинства? Ты и сейчас зачем-то ко мне снизошел, гордец. Так ведь я же не просила!

От возмущения у меня учащается дыхание. А Бахтияр продолжает источать уверенность и спокойствие. Он одет в наверняка ужасно дорогой черный костюм. Гладко выбрит. Красиво подстрижен. Он красивый парень. Почти что мужчина. Только я его не люблю.

В какой-то момент он немного кривится и спускается взглядом на моего отца. Я делаю то же самое. Сквозь гул в ушах пробиваются ужасные слова:

— Если нужно, Нармин пройдет проверку на чистоту. Мы своих дочек бережем. — Отец произносит это с гордостью, а у меня кровью заливает лицо. Это так мерзко! Так грустно!

Аскер Вагиф оглы поднимает взгляд на Бахтияра, тот коротко мотает головой.

Вернувшись к отцу, старший Теймуров вроде бы спасает меня от унизительной процедуры проверки, хотя благодарность я испытать не могу:

— Проверка не нужна. Мы знаем, что Нармин — достойная девушка. Достаточно будет честного слова.

Кашлянув несколько раз, вперед снова шагает моя мама и с широкой улыбкой на губах обводит рукой накрытый, но не тронутый даже, стол.

— Вы угощайтесь, Нармин же старалась. Очень вкусно…

Я не старалась! А если старалась, то не для них!

Мужчина переключаются на чай и сладости. Отец разливает крутую заварку по армудам. Аскер Вагиф оглы берет мою пахлаву, а мама делает еще один шаг и обращается напрямую к Бахтияру:

— А вы попробуете что-то, Бахтияр-бей?

Никакой он не бей! Беи не могут быть трусами!

Еще немного и я взорвусь изнутри. Бахтияр это, кажется, осознает. Только смеется, а не жалеет. Ни меня, ни о своем выборе.

Уголки выразительных мужских губ подрагивают. Он уважительно склоняет голову в ответ на мамин вопрос, и отвечает:

— Я не голоден. Спасибо вам, Рена-ханым. — Мне кажется, я чуть ли не впервые слышу его голос. Но совсем не верю, что он нас уважает.

— А чай почему не пьете? — Несдержанно фыркаю, взгляд Бахтияра на секунду перескакивает с лица моей мамы на мое. Потом обратно.

Еще скажи, потому что волнуешься, что тебе откажут!

Бахтияр молчит. А мама не унимается:

— Может быть кофе хотите? Нармин отличный кофе варит.

Я варю такой же кофе, как все. Обычный. Но эту мамину наживку Бахтияр заглатывает. Взвесив пару секунд, кивает.

— За кофе буду очень благодарен.

Не дожидаясь маминого разрешения, я разворачиваюсь на каблуках и вылетаю с террасы.

Внутри меня — буря. Толкнув дверь в дом, разгоняю собравшихся под ней сплетниц. Тут и Сева и тетушка Фидан, и жена нашего старшего брата.

У меня жизнь рушится, а они слушают! И никто не поможет.

Влетев на кухню, с грохотом ставлю на столешницу жестяную банку с кофейными зернами. Мелю их практически до пыли. Засыпаю в турку и заливаю водой. С таким же грохотом ставлю её на газ.

А в голове при этом:

я не кобыла! Вы слышите, я не кобыла!!!

Когда кофе начинает шипеть и пениться — снимаю с плиты. Разбиваю пенку. Жду, пока осядет. Перелив в чашку, еще долго смотрю на нее, пытаясь справить с эмоциями, но это совсем не выходит.

В итоге рука тянется к солонке. Беру не щепотку, чтобы оттенить вкус кофе и специй, а набираю щедрую ложку и бросаю в чашку.

Размешиваю, зло ударяя ложкой о стенки.

Откладываю ее, беру чашку за блюдце и возвращаюсь на террасу.

У нас много свадебных традиций. Одна из них – о том, как невесте дать жениху понять, хочет она его или нет. Если да — невеста щедро насыпает в его кофе сахара. Если нет — соли.

Я Бахтияра не хочу.

Под пристальным взглядом мамы прохожу мимо и направляюсь к парню, которого женихом не приму. Когда передаю чашку — подушечки наших пальцев впервые в жизни соприкасаются. Он смотрит в глаза. Я делаю то же. Дрожу от волнения.

— Спасибо, Нармин.

В ответ хочется ляпнуть гадость, но я просто молчу. Шагнув назад, слежу, как он подносит чашку к губам и делает глоток. Задерживает во рту. По всполохам радужек ясно — всё чувствует. Всё понимает.

Это должно быть отвратительно! Пыльно. Горько. Солёно до жути.

Но он не меняется в лице. Не кривится. И никому не дает понять, что я ему отказываю.

Глотает по-настоящему: это видно по резкому движению выступающего кадыка. Снова набирает кофе в рот и снова же делает глоток.

Отец спрашивает:

— Как кофе, Бахтияр-бей?

И вместо того, чтобы сказать правду, младший Теймуров врет прямо в глаза старшим:

— Сладкий. — Подавая понятные всем лживые сигналы. — Вкуснее в жизни не пил.

Глава 3

Глава 3

Нармин

Бахтияр допивает соленый кофе залпом. Тянется за пахлавой и, взяв кусочек, — с хрустом кусает. Его движения не вызывают отторжения. Он по-мужски красив и хорошо воспитан. А я правда очень старалась, когда готовила, но если бы знала, что это ему, пахлаву тоже посолила бы!

А лучше бросила бы туда перца! Ну и почему не додумалась, глупая?

Кажется, мои эмоции читаются на лице и забавляют пришедшего свататься Теймурова.

Мама спрашивает, как Бахтияру сладости. Он хвалит их так же, как хвалил кофе. А я теперь знаю, что врет он отменно. Неужели это не унижает достоинство его величественного рода?

Разговор старших продолжается. Отец поет соловьиные оды, посвященные оказавшей нам огромную честь семье. Аскеру Вагиф оглы даже нахваливать своего сына не приходится, с этим отлично справляется мой.

А я никак не могу успокоить клокочущую в груди ярость. Меня воспитывали очень хорошо. Правильно. В строгости, безоговорочном авторитете и подчинении. Я прекрасно понимаю, что можно делать, что нельзя.

Я все свои недолгие пока что годы старалась следовать правилам и ничем не расстраивать родителей, но сейчас меня обсуждают, как племенную кобылу. Только цену почему-то не озвучивают.

Накатывает такая обида, что приходится снова увести взгляд в сторону. Лучше смотреть на сочную зелень, чем на этих людей.

Если бы можно было — я закрыла бы уши, чтобы не слышать ни слова, а ещё лучше — ушла.

А ещё лучше — сбежала.

Это слово впервые проносится в голове смерчем. Оно страшное. Грешное. Опасное. Но такое… Желанное сейчас.

Куда сбежать? Зачем сбежать? Как жить? Не знаю. Но в эту минуту рушится вся моя вера в защиту дома и родителей. Хрупкие надежды на то, что я могу сама влиять на свою судьбу.

Внимание Бахтияра то и дело лижет мою щеку ненужным, да и не прошенным теплом. Он больше не смотрит неотрывно, но время от времени – да.

Мало соли съел? Возьмешь меня — пожалеешь. Видит Аллах, пожалеешь.

Бахтияр тихонько кашляет, Аскер Вагиф оглы прерывается и смотрит на сына.

— Я могу попросить?

— О чем, сын?

Бахтияр смотрит на меня мельком и возвращается взглядом к мужчинам за столом. Я тоже позволяю себе дерзость и зачем-то делаю себе больно, изучая довольные лица. Отец светится. Смотрит на меня с гордостью. После – за мое плечо на маму. И я уверена, они сейчас искренне думают, что делают меня счастливой. А мне кажется, рушат жизнь.

— Я бы хотел поговорить с Нармин. Если Шамиль Сабир оглы не против, — в умении правильно общаться со старшими Бахтияру не отказать. Он слегка склоняет голову, обращаясь с просьбой к моему отцу.

Тот ещё сильнее раздувает грудь от гордости, а во мне копится злость, а значит и грех. Но как справиться с собой – не знаю.

— Я не против, Бахтияр-бей. Нармин, покажешь молодому человеку наш сад?

Я даже не знаю, чего мне не хочется больше — встречаться глазами с отцом, с Бахтияром или исполнять облаченный в просьбу приказ.

Все ждут. Я упираюсь взглядом в грудь младшего Теймурова. Внутри — кляну, вымащивая себе дорожку в ад. Открыто клясть не рискую, перед собой же признавая свою трусость.

— Будь умницей, дочка, — Мама скользит пальцами от моего плеча вниз, а меня прошивает разряд молнии. Не верю в ласку маминых рук и папину улыбку.

Отталкиваюсь каблуками от дощатого пола и направляюсь к Бахтияру.

Пройдя мимо, подхватываю плиссированную юбку и быстро спускаюсь по ступенькам.

Хочешь – иди за мной. Я ждать не буду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3.2

***

Оглядываюсь только когда дом уже далеко. Возможно, старшие имели в виду разговор у них на виду, но я хочу сбежать как можно дальше и быстрее.

Благодарности Бахтияру за то, что дал такую возможность во мне нет. Потому что он — причина моих бед.

Теймуров идет за мной, не пытаясь ни догнать, ни заговорить.

Уже можно не притворяться, поэтому я бросаю на него злой взгляд через плечо. От него моя злость отскакивает, как пыль от блестящих ботинок.

Вновь развернувшись, спешу в беседку.

Снаружи её деревянные арки увиты розами, витражное окно собирает солнечный свет, превращая его в разноцветный геометрический узор у моих ног.

Виноград стелется по перекладинам, создавая тень и источая еле-слышный запах зелени. А розами здесь пахнет сильно. Я бы сказала, дурманит.

Так и не отпустив подол юбки, шагаю под покров и защиту резного купола, чтобы на секунду испытать облегчение, потому что здесь прохладно и безлюдно. От ненужных мне сейчас чужих глаз надежно прячут виноград и розы.

На коврах, которыми застелены лавки, — терракотовые узоры, подушки чуть просели, потому что мужчины ленятся их взбивать, уходя, а женщины не всегда успевают поправить.

Я, как завороженная, слежу за приближением человека, который еще вчера был никем, а сегодня…

Бахтияр тоже входит в беседку, но не садится на одну из лавок. Только и я присесть ему не предлагаю.

Он выше меня на голову. Смотреть на него приходится, вздернув подбородок. Он, возможно, ждал, что я потуплю взгляд, но нет. Внутри хорошо воспитанной Нармин зреет ужасный бунт.

Мы молча смотрим друг на друга под неуместно задорные трели птиц. Так и в школе было. И на улицах нашего с ним города, если мы случайно где-то пересекались.

Мы могли смотреть друг на друга, но говорить… Нет. Я думала, он брезгует. А самой… Вроде бы и не хотелось. О чем?

Первым оживает Бахтияр, пока я про себя его чуть ли не распинаю. Он медленно склоняет голову, а по моим рукам мурашками пробегает бархатистое:

— Салам, Нармин.

Воспитание и привычки вежливости во мне слишком глубоко укорены. Вместо того, чтобы сходу взорваться, я бубню ответное:

— Салам, — и киваю в ответ, зачем-то ещё и слегка приседая.

Бахтияр отмечает мой порыв легкой улыбкой. Я чувствую себя рядом с ним подобием забавной зверушки, но я — человек. Хоть и женщина, но человек же!

А ты как давно знаешь мое имя? Как давно в голове зрел твой чудовищный план?

Не в силах сдержаться, сильно сжимаю пальцы в кулаки и взмахиваю головой точь-в-точь, как ретивая кобыла, если на нее хотят набросить уздечку.

— Зачем?

— Что зачем? — со мной он вежлив и терпелив. Только я ему не верю. Все ты знаешь…

— Зачем это… Так?

Бахтияр Теймуров не торопится оправдываться передо мной или даже объясняться. Он тоже пользуется прикрытием роз, чтобы изучать. Рассматривать. Мое лицо обжигает его слишком откровенное для нашей местности внимание. Ноздри дразнит запах, который я каким-то чудом умудрилась запомнить. Или это не чудо было, а предчувствие проклятия?

Его взгляд скользит вверх по моей переносице и тормозит на глазах. Его — черные-черные. Ресницы — густые и длинные. На выразительных скулах видны крапинки сбритой щетины, как у моих братьев, а может быть даже более плотной. От мысли, что передо мной — мой возможный муж, становится дурно. Я не готова.

— А как ты хотела?

Он спрашивает, а не отвечает. Смотрит без издевки, но я не могу отделаться от ощущения, что в нем по отношению ко мне — одно лишь превосходство.

— Зачем ты соврал? Кофе был не сладкий. Вернись и скажи всем, что кофе не был сладким.

Требую твердо, но вызываю не страх или готовность подчиниться, а улыбку. Почти незаметную, но такую обидную!

— Разве соврал? Кофе правда получился вкусный. Соли я не чувствовал.

Внутренняя дрожь разрастается и переходит на пальцы, которые приходится до онемения сжимать в кулаках.

— Я тебе отказала, а ты всем сказал, что согласна! — Возмущение смешивается с бессилием. Слова бьются о широкую грудь и отскакивают бессмысленными горошинами.

— Ты поспешила. — Своей уверенностью он заставляет меня все сильнее теряться. Я поднимаю взгляд к глазам и вспоминаю все самые ужасные слова, которые хочу к нему применить.

Девятнадцать лет в меру праведной жизни, мне кажется, оборвутся вот сегодня. Аллах же все видит. Я должна подчиниться, но я не хочу.

— Прежде, чем отказывать, мы могли бы познакомиться, Нармин.

Его предложение не делает лучше. Мотаю головой:

— Я не хочу ни знакомиться, ни замуж. Я тебе не кобыла.

Бахтияр кривится. Ему не нравится сравнение, а мне оно кажется поразительно точным.

Бросаю немного испуганный взгляд на дорожку. Уверена, долго говорить наедине нам не дадут. Вернувшись взглядом к лицу слишком спокойного Бахтияра, выпаливаю отчаянно и очень искренне:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не стану твоей по доброй воле! Если в тебе нет чести — можешь силой взять! Услышал?

Он услышал, конечно же. И слова его задели. Я понимаю это по тому, что взгляд меняется — из него уходит озорство с теплом.

Задеть его гордость не так уж сложно. Вопрос только, зачем?

Выпалив, готовлю себя ко всему вплоть до удара. Мы вроде бы знакомы с ним с детства, но я совсем не знаю Бахтияра, как человека.

За все годы мы перекинулись с ним парой ничего не значащих фраз. И я не понимаю, зачем он согласился с волей отцов, решивших нас поженить.

— Я обещаю быть хорошим мужем, Нармин. — Его уверенные слова с нажимом не успокаивают, а заставляют сильнее взрываться.

За стенкой — наши отцы, между которыми все договорено. Я, как хорошая мусульманка и прилежная дочь, должна подчиниться, но вместо этого утопаю в отчаянье.

Толкаю Бахтияра в грудь, но так же, как в концертном зале училища, он остается на месте, а меня уносит на шаг назад.

— Ты слабак, если подчиняешь воле старших! Тебе ткнули в меня пальцем и приказали — люби! Ты и сам, как жеребец! Без воли. Без чести. Без выбора! — Мои слова продолжают отскакивать от горделивого Теймурова, но, мне кажется, колкости все же царапают броню. А я получаю удовольствие хотя бы от мысли, что раскрываюсь для него с отвратительной стороны.

Дыхание сбивается. Я продолжаю ждать реакции, но Бахтияр молчит. А я молчать не могу:

— Или хочешь сказать, что это ты решил? Это ты меня хочешь? Это ты меня любишь?! А лично подойти побоялся?!

Лицо Теймурова всё больше походит на холодный каменный портрет. Резкие черты становятся еще более острыми.

Сопротивляясь сковывающему волю страху неизбежности, запрокидываю голову и громко смеясь.

Он не пресекает. Смотрит без слов, как я над ним хохочу. Но когда смех грозит перерасти в истерику — я резко его обрываю.

Дышу часто. Прилагаю все усилия, чтобы из глаз не брызнуло. Слабой быть перед ним я себе запрещаю. А сильной… Не получается.

Бахтияр делает шаг. Его рука поднимается. Пальцы тянутся к моему плечу. Прикосновение кажется неизбежным и откликается дрожью, но он тормозит.

Мы вдвоем смотрим, как подушечки задевают полупрозрачную ткань рукава-фонарика моей блузки под звуки моего громкого рваного дыхания.

Ему нельзя меня касаться. Он знает.

Я перевожу взгляд на лицо. Ответный взгляд черных глаз светится моим поражением. Мне кажется, он душу сжимает в кулаке. Совсем не так дерзко тараторю:

— Не смей меня трогать. Тебе никто не разрешал. Слышишь? Лошадей своих трогай, — слишком ярко чувствуя, как его взгляд сковывает волю. Он-то слышит, но ему, кажется, плевать. Или нет.

Длинные пальцы скользят вниз по воздуху и еле-ощутимо чиркают по моим костяшкам. Случайно или намеренно — невозможно определить. Я дергаю руку за спину и отчаянно тру.

А немногословные губы, больше не улыбаясь, озвучивают приговор своей задетой гордости:

— Хочешь силой, Нармин, — возьму силой. Как скажешь.

Развернувшись, Бахтияр уходит, а я запрокидываю голову и слежу, как ароматные розы расплываются перед глазами из-за нахлынувших слез.

Глава 4

Глава 4

Нармин

Моя отдушина — музыка. Мне кажется, я с самого детства просила у мамы отдать меня в музыкальную школу, но этот навык казался моим родителям лишним. Мы с Севой хорошо готовим. Привыкли к чистоте и порядку. Умеем шить и вышивать. Мы обе закончили школу с отличием. Обе же поступили в университет.

Но Сева ушла в академотпуск немного загодя до того, как родила Кямальку. И возвращаться, думаю, уже не собирается.

А я… Боюсь, мне уготовлена та же судьба. От воспоминаний о случившейся два дня назад катастрофе по моему телу проходится дрожь. Зажимающие струны пальцы сбиваются. Скрипка выдает режущий по живому отвратительный звук.

Я не рискую посмотреть на Наталью Дмитриевну, но и она замечания не делает. Вздыхает и просит:

— Соберись, гызым.

Я смогла уговорить маму с папой пойти мне на уступки и оплатить педагога по скрипке только когда мне исполнилось пятнадцать лет. Это поздно даже для мечт о каком-то профессиональном будущем, но этого достаточно, чтобы у меня получилось прикоснуться к мечте.

Наталья Дмитриевна приехала к нам в город с мужем и сыном семь лет назад. У себя на родине она была очень востребованной, именитой даже, скрипачкой, а здесь, в нашем небольшом захолустье, спроса на концерты Шопена, к сожалению, нет. Хотя именно попав на один такой, устроенный в нашем училище, я и влюбилась в ее талант.

Одному Аллаху известно, какой храбрости и упорства мне стоило вымолить право заниматься у анаш и папам

(прим. автора: у мамочки и папочки)

. И потом не меньше храбрости понадобилось, чтобы прийти в кабинет к Наталье Дмитриевне.

Мне казалось, она развернет меня. Назовет неумехой-переростком. Скажет, что поздно. Но она поступила совсем не так. Только подтвердив, что мое сердце выбрало ее не зря.

Мы занимаемся уже четыре года. Каждый месяц, прося на скрипку денег у папы, я чувствую себя неловко, но делаю это, превозмогая себя. Молчу в ответ на тихое бурчание, что он ждет не дождется, когда из моей головы выветрится эта блажь.

Я прошла путь от скованной ученицы с деревянными пальцами до пусть неофициальной, но старательной студентки, которую не стыдно поставить в один ряд с учениками на отчетном концерте.

Я сменила уже две скрипки. Первая была очень дешевой и никуда не годящейся. На вторую я долго копила. Это сложно с учетом того, что работать мама с папой мне не позволили бы, но если я чего-то хочу, помешать мне может только Аллах. Или помочь.

Мне удается ненадолго взять себя в руки и отыграть часть произведения без косяков, но когда перелистываю очередную нотную страницу, воспоминания снова отбрасывает туда, где в беседке мы с Бахтияром Теймуровым вели себя ужасно.

Дрожь возвращается. Пальцы снова теряют точность и звук скрипки становится дрожащим. Размазанным.

Мне стыдно за свои слова. За унизительный смех ему в лицо. Но это не отменяет того, что он поступил со мной жестоко!

Конечно, брак – это всегда семейное дело у нас, а не личное пары, как рассказывал мне Максим. Но это не значит, что девушку можно вообще не спросить. И, что получив отрицательный ответ, его можно игнорировать.

Но я оказалась в ситуации, где меня игнорируют все. Папа с мамой. Жених.

Правда он мне ещё не жених, но будущее кажется беспросветным и предрешенным.

— Ладно, Нармин. На сегодня, наверное, всё.

Наталья Дмитриевна не выдерживает и прекращает истязание своих ушей довольно ласково. Подходит ко мне и поглаживает по плечам.

Я сдаюсь. Опускаю скрипку и киваю.

Да. Пожалуй, лучше было вообще не приходить.

Оглянувшись, тихо прошу у своего педагога:

— Извините, — она в ответ мягко улыбается.

— Тебе не за что извиняться, гызым. — И я по глазам читаю, что ей меня… Жалко.

Она выглядит совсем не нашей. У нее светлые волосы. Голубые глаза. Я видела, как она ведет себя с мужчинами. Не теряя достоинства, но как-то… Храбро, что ли. За эти годы Наталья Дмитриевна стала для меня настоящим кумиром.

Она очень стильно и красиво одевается. Плиссированные юбки. Стильные брюки-палаццо. Красивые блузки. Крупные украшения. Высокие каблуки, на которых ее ноги никогда не устают. Множество колец на поистине музыкальных пальцах.

Я такой яркой быть не рискнула бы, но иногда очень хочется.

— Присядь, — она забирает у меня скрипку и за руку тянет к одному из стульев. Я не хочу разговаривать, но и противиться ей не могу. Обвожу взглядом кабинет, в который все эти годы летела на крыльях, а сегодня даже он не радует.

Наталья Дмитриевна сжимает мои кисти в своих руках и массажирует их. Это очень приятно. И я ей благодарна. Но она смотрит мне в лицо и ждет, а я опасаюсь посмотреть в ответ.

Это всё как-то так стыдно… Да и страшно расплакаться. А просить помощи – бессмысленно. Кто мне поможет? И чем?

Зато я отмечаю, что на закрытом фортепиано, уставленном вазонами, зацвела одна из обожаемых Натальей Дмитриевной орхидей.

У нее в кабинете море цветов. Дома тоже. И все разрастаются, расцветают, плодоносят. Им явно нравится находиться рядом с этой женщиной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мне тоже. Я обожаю запах нот. Скрип старого паркета. Доносящиеся из соседних кабинетов звуки скрипок, фортепиан, контрабасов и альтов.

Но резким ударом в грудь врезается вопрос: а если я выйду замуж за Бахтияра, он же запретит заниматься. Запретит же?

С головой снова накрывает отчаянье. Дыхание сбивается. Нос щиплет из-за слез.

Я не плакала дома. Не устраивала истерик. Никому не угрожала. Мне самой для себя надо решить, как дальше жить.

— Если хочешь, мы можем на какое-то время прекратить занятия, Нармин. Сейчас лето. Большинство моих учеников до осени на каникулах. Если ты тоже хочешь отдохнуть…

Наталья Дмитриевна желает мне добра, но ее предложение ввергает в абсолютное отчаянье. Я пугаюсь и мотаю головой. смотрю в глаза обожаемой женщины и практически молю от меня не отказываться:

— Нет. Пожалуйста. Я соберусь. Я просто… Я обещаю, соберусь. Я хочу заниматься, пока могу.

Моя борьба со слезами, как, впрочем, и с капризом младшего Теймурова, обречена на провал. Глаза становятся влажными. Наталья Дмитриевна вздыхает и присаживается у моих ног. Поглаживания моих рук становятся ещё более нежными.

— Я тебя не выгоняю, не думай. Просто если тебе нужно время…

Нет. Время мне не нужно. Мне нужно чудо. Чтобы он увидел кого-то другого и влюбился без памяти. Чтобы отказался от меня.

Но говорить об этом бессмысленно, поэтому я просто отрицательно мотаю головой.

— Хорошо, я услышала, Нармин. Тогда продолжаем занятия. В четверг у меня дома. Я подберу тебе новые пьесы, хорошо? Что-то бодрое. Задорное. Позанимаемся у меня, да? И чай с тортом попьем?

Поначалу папе не нравилось, что часть занятий проходят в доме у Натальи Дмитриевны. Всё же они – люди другой культуры. Да и у Натальи с Константином взрослый сын Максим. Мой ровесник.

Для нашей семьи — это ненужные риски. Но у Натальи Дмитриевны настолько хорошая репутация, ее у нас так уважают, что под честное слово родители сдались.

А я все эти годы только и должна была думать о том, как сохранить свою репутацию безупречной. Только теперь меня ночи напролет мучает вопрос: и зачем я так старалась?

Зачем быть хорошей дочкой?

Наталья Дмитриевна тем временем тянется к моей щеке. Поглаживает ее и смотрит с грустью.

Я не спрошу у нее совета. Она не посмеет советы давать. Но мысли о том, что я проведу хотя бы несколько часов в ее светлом, гостеприимном и лишенном давления доме, облегчают мою участь, которая временами кажется непоправимо жестокой.

— Всё образуется, Нармин. Не вешай нос, гызым. Договорились? — Я киваю. Наталья Дмитриевна встает и вручает мне целую горсть самых вкусных в этом мире конфет.

У нее стоит большая ваза разноцветных конфет. Все ученики знают, что от цвета зависит твоя оценка. Но сегодня мне достается не "отлично" или "хорошо", а целая горка не за таланты, а потому, что она хочет хотя бы немного поднять настроение.

И мне кажется, у нее получается.

Я выхожу из кабинета с пеналом от скрипки за спиной. Медленно иду по длинному коридору училища, смакуя подарок. Домой совсем не тянет. Радует только то, что мой путь лежит через парк, в котором можно будет посидеть. Посмотреть, как журчит фонтан. Съесть свои конфеты. Купить булочку и покормить птиц.

Вернувшись на террасу к своему и моему отцам, Бахтияр вел себя так, будто нашего с ним стыдного разговора в беседке и не было. А я, сколько ни думаю, так и не могу разобраться, зачем он в этом участвует. Вряд ли я уж настолько удачная партия, чтобы за меня держаться.

У отца свое дело. Мы не бедствуем, но и сказать, что благосостояние семьи растет, я не могу. Мне кажется, в последнее время становится хуже. Именно поэтому Севу отдали замуж довольно спешно. Меня, получается, тоже торопятся.

О нас в городе говорят: неплохие, но непутевые. Братья пытаются помогать отцу, но они смотрят на дело и жизнь по-разному. Отец хочет, чтобы они делали то, что он скажет. Братья думают, что делать нужно что-то другое.

Это чаще всего заканчивается разговорами на повышенных тонах, от которых я тоже устала.

Выхожу из училища и сворачиваю в улочку, которая ведет к парку.

На душе — раздрай. Мысли, хочу я того или нет, сами собой уплывают к Бахтияру. Я не хочу увидеть в городе даже случайно. Еще больше не хочу снова встретить на пороге своего дома. Бывает, замечаю на себе взгляды прохожих и слышу шушуканья.

Весь город в курсе. И весь город же не понимает, почему именно я.

Тянусь к сумке за второй конфетой, когда сзади меня настигают быстрые шаги. Я успеваю только оглянуться и охнуть. А ещё испугаться. Посмотреть по сторонам и убедиться, что мы на улице одни. Это важно, потому Максим не всегда себя контролирует.

Так и сейчас – его руки сжимаются на моей талии. Он разворачивает меня к себе лицом и заставляет быстро пятиться в безлюдную подворотню.

Скрипка из-за моей спины перелетает сначала на его руку, а потом плечо.

Я должна возмутиться, потому что со мной так нельзя себя вести. Даже касаться без разрашения меня нельзя. Но горло сжимается, когда я врезаюсь глазами в такие же прозрачно голубые, как у Натальи Дмитриевны. Максим очень похож на мать.

Тишину разрезает взвинченное:

— Это правда, что Теймуровы приезжали тебя сватать?

Глава 5

Глава 5

Нармин

Максим хмурится и смотрит на меня настолько напряженно, что его яркие эмоции вызывают во мне ответный жгучий стыд и потребность оправдаться. А лучше — успокоить.

Только врать ему я не хочу.

Тихо произношу:

— Увидеть могут, — но сегодня это не срабатывает. Максим сжимает губы, хмурится сильнее и шагает ближе.

Балансирует между злостью и нежностью. Знает, что даже трогать меня нельзя. Не положено. Запрещено. Бахтияр не посмел, а Максим поддевает подбородок и заставляет внимательно смотреть в свое лицо.

— Скажи правду, Нармин. Тебя ему сосватали?

Ещё нет. Но как этому помешать — я искренне не знаю.

— Весь город гудит, что эти коневоды приперлись к твоему отцу.

Он называет их "коневодами" с презрением. Это плохо. Так нельзя. Мне страшно, что он может наделать глупостей. Пытаясь совладать с собой, признаюсь:

— Они правда приезжали.

Сердце бьется быстро. Пальцы, которые держат мой подбородок, немного подрагивают.

Максим — яркий. Вспыльчивый. Быстрый, громкий. Я ласково называю его огонек. Ишикджигым. И не только за то, как хаотично подчас вверх смотрят светлые пряди с рыжеватым отливом. А и за то, какой у него характер.

Сейчас мне кажется, намного более наш, кавказский, чем у Бахтияра. Тот – холодный. Молчит много. Смотрит так, что внутри переворачивается. А может быть крутит из-за того, что он для меня – угроза, а Максим понятный. Знакомый до боли. Мы очень разные, но он для меня – важный.

Я невпопад вспоминаю, как пальцы Теймурова скользнули по воздуху вдоль моей руки, а Максим… Он не понимает, почему у нас так много запретов. Плюет на них.

— Максим, ну нельзя! — Говорю ему, тоже хмурясь. Он сжимает зубы, но слушается. Отнимает пальцы, делает шаг назад, но смотреть не перестает. — Да, они приезжали. Но нет. Ещё не сватали.

— А что хотели?

Я протягиваю руку, прося отдать мне пенал со скрипкой. Упрямый Максим только головой стряхивает, но не отдает.

Я указываю на стену. Мол, прислони. На это идет.

Если кто-то случайно нырнет в нашу подворотню, нам нужно будет сделать вид, что мы не общались тут, а просто мимо друг друга шли.

И так уже… Почти три года.

Всё начиналось, как любопытство. Я приходила к Наталье Дмитриевне заниматься домой. Иногда виделась там с ее сыном — Максимом. Сначала казалось, мы друг другу совершенно не интересны, потом всё поменялось.

Я начала ловить на себе его взгляды. Он всё чаще оказывался дома, когда мы с его мамой занимались. Однажды Наталья Дмитриевна задерживалась и поручила Максиму напоить меня чаем.

Я до сих пор помню, как это было неловко, но именно тогда всё началось. Мы впервые полноценно говорили. Смотрели друг на друга. Он шутил. Мне было странно, но и не смеяться я тоже не могла.

Между нами не было ничего, за что я могла бы чувствовать себя грешницей перед Аллахом, но, в то же время, между нами уже слишком много, чтобы я продолжала врать себе, что мы всего лишь дружим.

Максим крутит головой по сторонам и снова не выдерживает. Шагает обратно и сжимает мои плечи. Он очень нетерпеливый. Всегда внимательно слушает меня, когда рассказываю о наших порядках и традициях, раньше посмеивался, теперь даже это делать перестал. Но иногда мне кажется, все мои слова – мимо его ушей. Ему просто нравится смотреть, как двигаются мои губы, пока я распинаюсь — он считает мои ресницы. Учит красивые слова, которыми потом меня смущает.

— Я завтра поеду к твоему отцу. — Максим произносит решительно. А мое и без того вялое тело покидают последние силы. Хочется заснуть и проснуться, когда весь этот кошмар закончится.

Я борюсь сразу и со слезами и с упрямством Максима, мотая головой.

— Джаным

(прим. автора: мой дорогой)

, не надо, — умоляю его, нарушая свои же заветы. Перехватываю его руки и глажу. Он злится всё сильнее. Тяну к губам и целую костяшки. Это уже слишком много. Это уже под запретом, но я не хочу быть с ним жестокой. Он мне дорог. Дороже его — только моя семья.

Смотрю в полупрозрачные, но горящие сейчас синим пламенем радужки.

Я уверена, Наталья Дмитриевна понимает, что между нами… Что-то есть. Но ещё она понимает, что у этого чувства нет будущего.

Я тоже это понимаю, но бороться сложно. Азербайджанскую девушку не отдадут за славянина. Может быть где-то и да, а у нас…

— Даже не думай, слышишь? Ты учинишь скандал, но это ничего не даст!

— Я тебе давно говорил, что не боюсь. Всё сделаю, что надо.

— Ты не мусульманин, понимаешь? Ты не наш… — Мне больно вслух произносить очевидные, но такие горькие вещи.

И я в полной мере осознаю свою ответственность. Я даже смотреть на него права не имела. Я должна была сразу дать понять, что между нами невозможны чувства, а я…

— Я всё сделаю. — Максим обещает уже не впервые, но мне кажется, это не поможет. Что бы он ни сделал — это будет скандал, а на скандал мой отец не пойдет. Тем более, теперь. Когда на порог ступили Теймуровы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я снова мотаю головой. Отпускаю руки Максима, хватаю свою скрипку и забрасываю за спину. Перспектива брака с Бахтияром — ужасна, но ещё хуже было бы втянуть в это Максима. Нельзя. Нельзя. Нельзя.

Его руки безвольно спускаются вдоль туловища. Может быть, мне стоило бы быть с ним резкой. Обидеть. Но я не могу. Сердце кровью обливается.

Мои грешные ладони вжимаются в рубашку на его груди. Кожу жжет запретное тепло мужского тела. Глаза – слезы.

— Я отказала.

Максим хмурится снова и молчит.

— Я отказала, но им всем всё равно. Отцу выгодно. А Теймуровым... Я не знаю, зачем я Теймуровым.

— Я тебя ему замуж не отдам. Слышишь? — Слышу и стонать хочется. — Ты моя, Нармин. Это я тебя люблю, а не он.

С каждым словом всё становится только хуже. Мы раньше ни в чем таком друг другу не признавались. Максим правда порывался сходить к моему отцу, но я сводила в шутку. Пугалась. Оттягивала.

Зря. Всё это было зря.

Улавливаю движение краем глаза. Максим тоже – шагает в сторону. Я — в другую.

Секунда — и мы должны разойтись в разные стороны. Но его взгляд лезвием режет мое сердце. А я, скорее всего, режу словами:

— Даже не думай ничего делать. Не смей. Я запрещаю.

Развернувшись на каблуках, ухожу, не оглядываясь.

В груди при этом – разгорающийся огонь. Глаза снова застилают слезы.

Я люто ненавижу Бахтияра Теймурова, который ворвался в мою жизнь, чтобы всё там разрушить.

Ему просто захотелось и теперь я должна быть жестокой с теми, кто мне дорог, чтобы хотя бы их защитить, если себя от его желаний я защитить не могу.

Глава 6

Глава 6

Нармин

Взяв скрипку, выхожу на нашу красивую террасу.

Дома отныне мне неуютно, но уйти отсюда некуда. Отец и раньше не любил, если мы с Севой бесцельно бродим по городу. Всегда или с братьями, или с ним, или с мамой. Реже – с подружками, которых летом рядом нет. Кто-то в селе. Кто-то с родителями отдыхает в Турции.

А я… В подвешенном состоянии и с камнем на сердце. И отпрашиваться у папы никуда не хочется.

Раскрываю футляр, но не тороплюсь доставать свой инструмент. Глажу корпус инструмента пальцами, переживая приступ тоски и стыда. Там, в переулке, мне хотелось так же нежно гладить Максима и успокаивать его. А получилось… Сумбурно. И из-за этого больно.

Я совершила ошибку, дав нашему общению зайти так далеко. Это я позволила ему к себе что-то почувствовать. Он горячий, опрометчивый, дурной, не наш. Но я-то… Я-то жила со знанием своего будущего с самого детства. Просто думать об этом не хотела. Оттягивала. Откладывала. Вот и имею.

Со вздохом перехватываю скрипку и поднимаю в воздухе, чтобы аккуратно устроить на плече. Взяв смычок, кладу его на струну и медленно веду, почти без нажима, позволяя звуку развернуться.

Мама с Севой уже не впервые спрашивают, подумала ли я про свой махр, а я не знаю: плакать в ответ или смеяться.

Они повторяют, что это очень важно. Нельзя продешевить. Вся моя семья гудит разговорами о перспективе обеспеченной жизни. Моей, конечно же.

Но только я отдала бы ее любой другой, а себе оставила пусть призрачную, но свободу.

Перед моими глазами – красивые резные столбы террасы. Спускающиеся с забора и крыши розы. Ухоженные, вылелеянный мамой сад. И такая безысходность!

Чтобы не плакать, я закусываю губы и начинаю играть свой любимый реквием без нот, по памяти.

Заученные движения помогают хотя бы на время отвлечься. Собственная способность извлекать из такого сложного инструмента гармоничные созвучия кажется ожившим чудом.

А ещё свидетельством моего упорства. Если я очень чего-то хочу – могу добиться. Играть поначалу мне было так сложно. Я преодолела столько препятствий. А теперь…

Жмурюсь и дергаю головой. Смычок срывается, царапая струну резким, чужим звуком.

Мне следует отказаться от уроков Натальи Дмитриевны. Не для себя, а для них. Максим не успокоится так просто, он может наделать огромных глупостей, которых я не хочу. Аллах, я же правда не хочу! Или…

Прикрыв глаза, позволяю разукрасить темень под веками картинками, которые уже не впервые рисует воображение.

А что, если он правда всё сделает и папа нас благословит?

Это слишком желанный и совсем не похожий на реальность вариант, но мне так хочется увидеть луч света в конце своего жестокого туннеля.

Муж Севиль в качестве махра подарил моей старшей сестре красивый гарнитур с бриллиантами и деньги — по моим меркам, очень достойные. Но теперь Сева всё чаще повторяет, что продешевила, и мама согласно кивает: деньги почти разошлись, будто их и не было.

А золото осталось (она носит его часто), но ещё часто жалуется, что за прошедший год её коллекция драгоценностей ничем больше не пополнилась.

Я люблю и маму, и сестру. Но мне тошно слушать, что единственное счастье в семейной жизни, которое они ощущают, это материальное.

Севиль была очень рада, когда получила свое предложение. Она не жалела ни отца, ни семью будущего мужа, позволив себе такую помолвку, как мечтала. Огромную свадьбу. Но эйфория прошла, и что с ней осталось — меня пугает. Мне кажется, она не готова была к материнству. Мне кажется, в том доме ей плохо.

А может быть я всё это придумываю просто потому, что сама не хочу.

Но если бы меня Бахтияр спросил про махр, я попросила бы развод.

Чувствую что-то чужеродное. Пугаюсь неизвестным ощущением и только потом резко распахиваю глаза.

Я увлеклась игрой настолько, что сознание унесло глубоко в размышления под плавно струящийся из-под смычка реквием. За полшажка до кульминации звук скрипки резко обрывается вместе с моим сердцем.

Замерев, врезаюсь взглядом в задумчивое лицо Бахтияра и его черные глаза.

Он стоит на дорожке от калитки к нашему дому. На нем уже не тот шикарный костюм, вид которого просто обязан был свести меня с ума, а красивое голубое поло и темные джинсы. Так он выглядит менее серьезным и взрослым. Но я соврала бы, сказав, что обычная одежда ему не идет.

Идет ему всё. Кроме желания меня заполучить.

Подавив уже не впервые идиотское желание склонить перед ним голову, позволяю себе испытать вполне заслуженную Теймуровым злость.

Я не приглашала его на концерт. И подсматривать он права не имел.

Он продолжает смотреть на меня своими внимательными глазами, а я сжимаю губы и рваными движениями пакую скрипку в чехол.

Туда же смычок.

Хотела бы развернуться и гордо уйти в дом, даже не здороваясь. Пусть его встречают те, кто ему рад. Но не успеваю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

От звука довольно быстрых шагов сначала по плитке, а потом уже лестнице, по телу расходится незнакомый мне дискомфорт. Кожу будто бы пощипывает.

Бахтияр поднимается и тормозит на вежливом, безопасном, расстоянии.

– Салам, Нармин. – Я бросаю на него упрямый взгляд. Во мне борются хорошие манеры и мерзкие чувства. Аллах наградил меня ужасным характером, я сама это понимаю. Возможно, я рождена, чтобы обуздать свою склонность к мятежам, но с ним мои мятежи побеждают.

Бахтияра Аллах «наградил» гордыней. Ему приходится прилагать усилия, чтобы разгладить складку между изогнутых бровей.

Он всё прекрасно понимает. Его, несомненно, задевает, что я не радуюсь, как должна. Ни предложению, ни вот сейчас его приходу.

Но он не считает мой бунт чем-то непобедимым.

Только неужели не гадко знать, что выбранная тобой девушка если и может чему-то радоваться, то только твоему богатству? Неужели не хочется… Теплых чувств?

Глава 6.2

– Ты очень красиво играешь. – Похвала Теймурова не звучит лживо, но производит на меня слишком сильный эффект.

Не разговаривай со мной, Аллах! Уйди! Видеть тебя не хочу!

Молча фыркаю и обвожу взглядом террасу, чувствуя, как лицо розовеет, а шея нагревается, скорее всего, покрываясь пятнами.

– Подглядывать за людьми некрасиво, Бахтияр. – Набравшись храбрости, торможу на его лице и произношу с укором.

Он… Не спорит.

Я улавливаю в глазах намек на смешинки и злюсь сильнее. Если мои слова ему смешны – зачем сдерживаться?

Братья никогда не упускали возможности отмахнуться от женской глупости. Уверена, родители и для насмешек ему меня с радостью отдадут.

Но Теймуров склоняет голову и задерживая ее внизу, имитируя раскаянье, которым я не верю.

– Прости. Не смог сдержаться.

Хочется продолжать с ним спорить. Обвинять. Подпитывать внутреннее возмущение, но сегодня это делать сложно.

Он выглядит слишком спокойным и каким-то… Покорным?

Его взгляд спускается на скрипку. Он смотрит на мой инструмент с любопытством.

– Я играю обычно, а не красиво. Чтобы играть красиво и сложные пьесы, нужно учиться как минимум восемь лет. А лучше больше.

– А ты сколько учишься? – Не знаю, зачем разболталась и дала ему повод для нового вопроса. Черные глаза от скрипки поднимаются вверх. Вместе с этим по моему телу бежит теплая волна.

Я чувствую себя пойманной в ловушку. Хочется отступить. В груди жжется ощущение собственной подлости. Я должна сопротивляться ради себя и из-за чувств к Максиму тоже. Они же есть. Они проросли сами. Их никто мне не навязал!

Я должна сопротивляться, а не болтать с ним. Выталкиваю из себя резко-сухое:

– Четыре.

Бахтияр уважительно кивает, а я даю себе клятву, что не буду с ним ничего обсуждать. Закрываю футляр и хочу уйти.

Мажу взглядом по лицу и киваю:

– Саа-олун

(прим. автора: будьте здоровы).

Это пожелание кажется мне максимально искренним. Болезней и проблем я ему не желаю. Только жить свою подальше от меня.

Бахтияр за руки хватать не станет, но тормозит меня выставленной вперед рукой и вполне отчетливым:

– Очень спешишь, Нармин-ханым?

Развернувшись к нему, нетерпеливо стучу каблуками о дубовый пол. Вздергиваю подбородок. его рука спускается вниз вдоль руки со скрипкой.

– Не тяжелая?

– Совершенно.

– Так куда ты так спешишь, Нармин?

От тебя подальше. Не понял?

– Позвать отца. Ты же к отцу моему пришел? Вряд ли к маме.

Легкое снисхождение в его взгляде продолжает задевать. Если представить, что о свадьбе договорятся и меня ему отдадут, я что, всю жизнь проведу с его превосходством? А детей наших он тоже будет считать людьми другого порядка?

А в спальню ко мне приходить…

По телу прокатывается волна жара и вместе с ним – слабости. Приходится сильнее сжимать ручку футляра, потому что вот сейчас скрипка правда кажется слишком тяжелой, как бы не грохнулась…

– Я к тебе пришел. – Мое и без того сбивчивое дыхание прекращается. Я смотрю на Теймурова, на какое-то время растеряв все слова. – Ты правильно сказала, мы с тобой почти не знакомы. Я хотел бы это исправить. Твои родители знают о серьезности моих намерений. Если позволят – я бы хотел позвать тебя прогуляться. Хочешь – в ресторан съездим. Выбирай, какой.

Когда воздуха становится катастрофически мало, я заполняю им легкие так резко, что в груди ощущается дикая боль.

Он всё говорит так правильно… Но во мне это вызывает такой протест! Теймуров – очень сильный соперник. Я уверена, что он меня победит.

Но погулять с ним…

Опустив взгляд, мотаю головой. Перед глазами при этом его широкая грудь. Чувствую себя упрямым бараном, который рогами бьется о бетонную стену. Баран знает, что толку в этом нет, но сдаваться ему я не хочу.

Преодолевая панику и дрожь, снова вскидываю взгляд.

Я борюсь с ним. Он – с моим упрямством. Между нами проскакивают искры, но это не имеет ничего общего с влечением, я уверена.

Что будет дальше – известно и мне, и Аллаху.

Но хвалить Бахтияра за то, что прислушался и на сей раз пришел ко мне, а не отцу, не буду. Это всё игра. Одна большая игра Бахтияра Теймурова. Моя ловушка.

Он наверняка прилагает усилия, чтобы приструнить свою гордыню, но и за это похвалы от меня не дождется.

– Я был бы рад познакомиться с тобой поближе, Нармин. Я отвечу на твои вопросы…

Его слова ядом сомнений и чувства вины проникают внутрь через поры. Это всё ненужно.

Я не хочу ненавидеть тебя меньше!

– Я не вижу причин нам с тобой знакомиться. Я не собираюсь за тебя замуж. – Мне хотелось бы, чтобы его лицо хотя бы скривилось, но он слушает спокойно. А внутри меня – клокочет. Ужасно чувствовать себя глупой и взбалмошной. Но это не – причина его бед. Это он – причина моих.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Твои родители считают наш брак – хорошим вариантом.

Конечно! Им нравится мысль приложиться к деньгам твоего отца! Неужели не понимаешь?!

С каждой секундой держать слишком грубые слова внутри всё сложнее. Мне так очевидно, что у нас ничего не получится! Почему ему – нет?

– Вот и спрашивай у отца, если мое слово для тебя ничего не значит. Ты же так привык, правда же?

Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и ухожу в дом.

В коридоре громко кричу:

– Папа, к тебе гость! – Но тормозить не пытаюсь. Не буду помогать маме с чаем. Не буду подыгрывать им. Это всё гадко. Мерзко. Несправделиво.

Прямо так – в обуви, взлетаю по лестнице на второй этаж, чувствуя его взгляд сначала между лопаток, потом на пояснице и уже икрах.

Бросаю скрипку на кровать и прижимаю основание ладони к груди, чтобы задушить в ней ярость, которую мне испытывать нельзя. А через двадцать минут снизу, из-под лестницы, доносится такое закономерное:

– Нармин-гызым, собирайся. Бахтияр-бей приглашает тебя погулять.

Глава 7

Глава 7

Нармин

Мама поднимается в мою комнату и сгружает на кровать половину шкафа. Я должна выбрать достойный наряд, чтобы сопровождать на прогулку Бахтияр-бея.

Но я и гулять с ним не хочу, и тем более наряжаться.

Ложь о головной боли или скрутившем вдруг животе не сработала бы, я это прекрасно понимаю. Напичкать меня таблетками – дело пары минут. Но совсем сломить свое сопротивление я тоже не готова, поэтому спускаюсь к Бахтияру, как была: в джинсах и блузке.

Он внимательный. Подмечает и мои хмурые брови, и сжатые губы. И слишком простой, как для такого события, наряд.

Но главное: светящихся мать с отцом, которые провожают нас до машины.

Бахтияр открывает для меня переднюю дверь, но руками всё так же не касается. От того, насколько он всё делает

правильно

, даже немного мутит.

Ты не ту выбрал, слышишь?! Среди толпы хороших ты выбрал порченую.

У нас не существует свиданий, как таковых, но и вслепую девушек и парней в городе давно друг на друге не женят. У нас позволено знакомиться. Присматриваться. Общаться в пределах разрешенных границ. С позволения родителей, не тайно. Всё тайное – обман.

У нас ценят чистоту и репутацию.

Жаль, что не ценят так сильно чувства.

В машине Бахтияра очень чисто. Красиво и дорого. Пахнет вкусно. Внутри меня одновременно всплеск восторга от осознания, что я чуть ли не впервые сижу на переднем сидении машины. Ещё и такой красивой!

Хочется гладить ровную матовую кожу панели, серебряную прострочку на темно-коричневых кожаных сиденьях, холодный металл воздуховодов. Трогать руль с кучей кнопок и аккуратным логотипом из четырех переплетенных хромированных колец.

Но рядом с восторгом во мне пульсом бьется страх. Бахтияр кажется ещё более далеким. Пугающим. Слишком богатым. Образованным, наверное. Обладателем безупречных манер.

И я не хочу становиться рядом с ним недостойным придатком.

Мотор приятно урчит. Из воздуховода на меня дует прохладой.

Рука Бахтияра расслабленно лежит на подлокотнике. Подушечки длинных пальцев касаются селектора коробки автомата. Я должна исключительно презирать его и отстраняться, но мой любознательный мозг зачем-то подмечает такие мелочи.

– Ты любишь рыбу или мясо? – Вопрос повисает в воздухе.

Я люблю играть на скрипке и не думать о браке с тобой.

Но водит он хорошо. Мои братья – Орхан и Заур – совсем иначе. Быстрее. Опаснее. Бывает, по заднему сиденью бросает, как непристегнутую собачонку.

С Бахтияром этого нет. В его машине я чувствую себя безопасно, но акцентировать на хорошем себе запрещаю.

Он ждет ответа. Я отдираю взгляд от мужской руки и на секунду рискую вскинуть к его лицу.

Отец, всё же, очень ему доверяет. Да и всё, кажется, окончательно определено. Никто не боится меня скомпрометировать, отдав Бахтияру раньше времени.

А я, если что-то и должна сделать, то оправдать всеобщие надежды и ухватить свою удачу за хвост. Подкрепить его желание своим поведением.

Но вместо этого я отбрасываю щедрое предложение Теймурова холодным:

– Я не голодная.

Он не удивлен. Слегка улыбается, везя меня по центру нашего города.

– И десерт не хочешь? Невестка рассказывала, у нас открыли новую кофейню. Бархат, если не ошибаюсь. Там что-то вкусное. Необычное.

– Велюр, а не Бархат. – Поправляю, слишком поздно осознав, что ловлю себя в ловушку.

Бахтияр смотрит лукаво, а я кусаю кончик своего болтливого языка. Он специально ошибся! Хотел проверить, я в курсе или...

– Как скажешь.

Поджимаю губы и мотаю головой. Я знаю про эту кофейню. Подписалась на нее в Инстаграме. И да, я бы очень хотела туда попасть. Но не с ним.

Желание протестовать его воле разрастается во мне очень быстро.

Стараясь придать голосу безразличия, колю:

– Моя семья, конечно, не настолько обеспечена, как твоя, но если я захочу в новую кофейню – смогу сходить туда с братьями, подругами или сестрой.

Грубить мне сложно. Чувствовать себя гадкой и неблагодарной – ужасно. Но как ещё мне бороться с ним? Не знаю.

Когда наступит предел его терпения, думаю, мне не поздоровится. Но это произойдет позже. Сегодня Бахтияр-бей очень благодушен. Не пропускает мимо ушей, конечно, но и огнем не разгорается.

– С кем-угодно, только не со мной, – даже не спрашивает, а констатирует чистую правду.

Подтверждать его слова нет никакой нужды. Мы просто обмениваемся взглядами, после чего вдвоем упираемся в лобовое. Он – чтобы следить за дорогой, я – чтобы хотя бы куда-то смотреть.

А в голове строю план, как откажусь выходить из машины, если он остановится рядом с каким-то заведением.

Не хочу ничего такого. И жизнь ему облегчать не хочу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он думает, пыль в глаза меня впечатлит, но я – другая. Или хочу быть другой.

– А по парку погулять со мной согласна?

Передергиваю плечами. Сказать нет не могу. Отцу же я нет не сказала.

Но и да с губ не сорвется.

– Ата

(прим. автора: папа)

отдал меня тебе для прогулки. Пусть будет парк. Гуляй и вези домой.

Сама понимаю, что теперь уже и не скажешь, кто из нас сильнее заражен гордыней, но мои колкости – всего лишь реакция, а причина холодности – в нём.

Не знаю, сколько он собирается терпеть меня такую, но в ссору наш разговор не перерастает.

Машина останавливается рядом с центральным парком. Я запоздало думаю, что приняла плохое решение: здесь столько людей, Аллах! Все будут знать, что мы с Бахтияром Теймуровым скоро женимся. Все будут думать, что я согласилась. Смотреть будут. Судачить.

И до Максима дойдет же.

Лучше бы посидели в кафе. Но менять решение поздно.

Пока я вожусь с ремнем безопасности, Бахтияр успевает обойти машину, открыть мою дверь и подать руку.

Автомобиль у него низкий, выскочить так уж грациозно может не получиться. Поэтому, кляня его про себя, вкладываю пальцы в раскрытую ладонь. Всё ту же, которую так внимательно зачем-то изучала.

Как только чувствую под ногами опору – выдергиваю и снова прячу кисть за спину. Он снова же усмехается.

Топит меня в признании неизбежного: когда я стану его женой, он обретет все права. На душу. На тело. Это

он

будет решать, как и когда меня касаться, а я даже «нет» сказать не смогу.

– Почему побледнела? – Внимательный Теймуров всё замечает, кроме моей к себе ненависти. Но посвящать его в свои страхи не стану.

Ничего не ответив, обхожу и ступаю на одну из парковых дорожек. Он несколько шагов отстает, я чувствую внимание спиной, а догнав, становится рядом. Подстраивается под мой шаг.

Я смотрю перед собой. Он – то по сторонам, то на меня.

– Ты красиво выглядишь, Нармин.

Его комплимент кажется мне жутко неуместным. Я бросаю быстрый скептический взгляд, а потом опускаю его вместе с головой. Сложно разрываться между свободолюбием и знаниями о правильности, впитанными вместе с молоком матери.

Всё должно быть не так. Его приглашение – большая честь. Я должна испытывать радость и легкий мандраж. Мы должны друг к другу присматриваться.

Но мое мятежное сердце бьется быстро и щемит. Я скольжу взглядом по голубому поло, поднимаюсь по шее. Встречаюсь с глазами.

Не знаю, что происходит, но с губ слетает:

– Ты… Тоже.

Бахтияр в ответ улыбается. У меня розовеют щеки.

Кляну себя за порыв. Отворачиваюсь и ускоряю шаг.

Он, немного отстав, быстро догоняет.

– На что ты обиделась?

Не касается, но я всё равно дергаю плечом. Мол, отстань!

– Ни на что. –

И слова тебе больше не скажу!

– Если сделал что-то не то – извини. Просто мужчинам так не говорят, Нармин.

Он прав, но признать это ужасно сложно. Намного легче фыркнуть и отвернуть нос.

Глава 7.2

***

Я довольно быстро осознаю, что молча гулять с ним – не лучше. На невидимых для окружающих людей качелях от возмущения меня снова несет к стыду.

Бросаю на Бахтияра первый осторожный взгляд. Он смотрит перед собой. Идет расслабленно. Не выглядит ни злым, ни напряженным, а я внутри – вся на иголках.

Удивительно, но я отлично помню его со времен школы. А в голове сидит вопрос, который я точно не задам.

Ты что, с тех пор меня… Присмотрел?

Сердце сбивается с ритма. Я отворачиваюсь в другую сторону. Но проходит полминуты и уже скольжу глазами по нему.

На улице жарко. Намного приятнее было бы гулять в легком платье, но за свое упрямство я плачу духотой.

Под платанами и каштанами сидят старики: одни сосредоточенно бьют костяшками домино о дерево старых столешниц, другие со стуком перекатывают нарды, прищурившись от солнца и азарта. На седых головах — тонкие тюбетейки и потертые кепки. На маленьких столиках рядом — тонкие армуды с темным чаем, блюдца с сахаром.

Так выглядит досуг хранителей наших традиций. На мой вкус, скучно, ужас просто. А ещё дурно, что мы с Бахтияром, возможно, вместе проживем всю жизнь и когда-то уже он будет вот так сидеть в парке, а я дома строить наших внуков. Внуки будут, а любви-то — нет.

Взгляд привлекает небольшой ларечек с разнообразным мороженым. На языке собирается слюна, так хочется попробовать, но от Бахтияра угощения я не приму, а самой купить он не позволит.

Пока не заметил – пытаюсь сделать вид, что смотрела на компанию девочек-ровесниц, но он, кажется, замечает всё и сам меняет маршрут.

Я возмущена этим, но вокруг люди, а значит скандалить нельзя. Поэтому подчиняюсь. Отстав на шаг, слежу, как Бахтияр подходит к мороженщику. Улыбается ему и здоровается. Тот широко улыбается в ответ.

– Какое мороженое хочешь, джан? – Мужчина средних лет обращается ко мне. Я розовею. Делаю шаг за плечо Теймурова и мотаю головой.

Оглянувшемуся Бахтияру достается строгий взгляд из-под моих нахмуренных бровей, который привычно уже просто его забавляет.

– Выбирай, Нармин.

– Я не хочу.

– Лучше ты выбери, чем я не угадаю.

Мне кажется, в упрямстве он тоже меня побеждает.

Изнутри распирает, но спорить с ним – это же ужас! Шагнув вперед, наугад тычу в три разноцветных горы мороженого. Продавец складывает их в самый большой сахарный рожок щедро. Сверху устраивает ещё один, на свой вкус.

Бахтияр платит крупной купюрой, а от сдачи и вовсе отказывается.

Это может быть совсем даже не напускное, но как же сложно видеть в нем хорошее!

Принимаю из рук радушного продавца мороженое и даже благодарю. Его. Не Бахтияра.

Теймурову достается недовольство. Сначала мы отходим, потом уже я позволяю себе замечание:

– Если я сказала, что не хочу, значит, я не хочу.

– Ты же не пробовала, Нармин, – и попробуй разберись, он сейчас про мороженое или про брак. А я о чем говорила?

Спорить с ним настолько сложно, что рано или поздно приходишь к выводу: как будто бессмысленно.

А он незаметно поймал меня в очередную ловушку. На жаре мороженое быстро начинает таять, я с опаской смотрю на рожок, по которому скатываются первые разноцветные капли.

Выбросить – рука не поднимется. Начать есть не позволяет гордость. А Бахтияр всё посмеивается.

Не выдерживаю и с мыслью: "да шайтан с тобой!", тяну мороженое к лицу. Облизываю, пачкая губы. Их тоже облизываю. Подтаявшее мороженое очень-очень вкусное.

Гуляй я с мамой, Севой или подругами – уже распиналась бы, рассказывая, какое оно замечательное! А с Бахтияром… Всё иначе.

– Плохое мороженое? – Он спрашивает, а мне врать сложно, поэтому искренне мотаю головой. – Вот видишь. Почему не попробовать? Вдруг понравится.

Смотрю на него, давая понять, что его манипуляции со мной не работают, но жар снова прокатывается по телу, ударяя в грудную клетку и щеки.

Он очень внимательно следит, как трогаю губами пломбир, потом – как облизываю их, ведя кончиком языка.

Теймуров не выходит за грани приличия, но находясь рядом, я чувствую себя необычно. Тоже немного мороженым. Тихонько кашляю и протягиваю недоеденное лакомство:

– А дальше что? Вот я наелась. Дальше что?

Он забирает из моих рук рожок и без любых угрызений совести выбрасывает в ближайшую урну. Я слежу за этим, преодолевая внутреннее сопротивление.

У нас так не делают. Выпросил что-то – доедай, даже если невкусно. А тут-то вкусно было! Вкусно.

– Наелась – выбрасывай. Я не обижусь.

– А на что ты обидишься? – Спрашиваю, сложив руки на груди. Мы с Бахтияром определенно не выглядим как будущие жених и невеста. Скорее – как женатые десять лет склочники. Точнее склочница – я, а он из тех, кто уходит из дому в парк, чтобы здесь отдохнуть душой.

Парень расслабленно держит руки в карманах, пока я зачитываю ему все обвинения, которые в голову придут.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Я считаю, унижать людей нельзя, Нармин. Всё остальное – простительно. – Услышать серьезный ответ я не ожидала, а получив его – зачем-то перевариваю. – Идем дальше, Нармин-ханым?

Растеряно киваю и ступаю по парковой дорожке рядом с Бахтияром. По сторонам больше стараюсь не смотреть. Боюсь, после мороженого он расщедрится на какой-нибудь напиток. Шарики мне купит. Поведет на аттракционы.

И это всё для меня – восторг. Не сказать, чтобы моя жизнь состояла из бесконечных развлечений. Но сдаваться ему из-за того, что я немного дремучая, а он может всё это позволить, нельзя.

– А замуж звать, не узнав мнения девушки, это разве не унизительно? – Может быть и об этом мне лучше было бы молчать, но язык – мой враг. А вот Бахтияр не злится.

Он пожимает плечами. Кисть выскальзывает из кармана джинсов и свисает вдоль мужского бедра. Он снова чиркает пальцами по моим костяшкам. Я убеждаюсь, что каждый раз делает это осознанно.

У него радужки бликуют. У меня сбивается дыхание из-за возмущения. Опять прячу руку за спину и бросаю предостерегающий взгляд.

– У нас так заведено, ты сама это знаешь. Сначала с отцами говорить.

– Это старые дурацкие традиции! – Перебиваю, показывая себя мало того, что диковатой, ещё и не больно-то культурной. Что имеет дело не с покладистой, я уверена, Бахтияр уже понял.

Только молчу о том, что и с Севой было так же. И старшие братья тоже своих жен брали так, как Теймуровы хотят взять меня.

Меня всегда это возмущало, но бороться за других – бессмысленно, тем более, что им это не казалось неправильным. А за себя… Получается, поздно.

– У всех традиций есть свой смысл, Нармин. Их можно не принимать, но тогда обоснуй, почему они плохие.

– Ты говоришь, как старец. Тебе двадцать три, а ты затюкан традициями. Что женщине можно говорить, что мужчине... Это всё такие глупости! Ты вообще знаешь, что в современных обществах давно царит равенство? – Я делаю паузу, но Бахтияр не торопится вставить в нее свой ответ. Может быть и правильно. – А ты же молодой! Неужели тебе не мерзко, что за тебя всё решают старшие?

– А тебе мерзко? – Я уже и не знаю, он просто меня разговаривает или это я сама завожусь, но хитрый Теймуров вовлекает меня и прекратить – очень сложно.

– Конечно! У меня совсем другие планы! Я хочу играть на скрипке. Я хочу в консерваторию поступить, а не замуж выйти в девятнадцать и детей рожать!

Подобные слова для наших девушек – слишком резкие. Если Бахтияра мои «глупости» отпугнут – я буду очень рада, но на его лице это не написано. А что в голове – мне неизвестно.

Он смотрит на меня и думает. Не кривится. Не смеется в лицо. Не спорит даже.

– Ты думаешь с мужем нельзя обсудить, хотите вы детей сейчас или позже?

Его слова красивы, но настолько оторваны от реальности, что мне остается в ответ только фыркнуть и отмахнуться.

– Да уж конечно... Замуж, значит, брать нужно через отцов, а потом вдруг мнение девушки станет иметь хоть какое-то значение. Я может быть выгляжу глупой, но вот тут, – бью себя указательным пальцем по виску, ловя новую улыбку в уголках мужских губ, – кое-что есть. Я в жизни не поверю, что такие берут жену для чего-то, кроме детей. Да и мою старшую сестру в прошлом году замуж выдали. Она совсем не готова была. Совсем не готова. И что? Уже родила.

– Откуда ты знаешь, что она была не готова? Это она так сказала?

– Это я знаю. Севе нравилось к свадьбе готовиться. Нравилось, что её выбрали. Что она – невеста. Но она глупая, не думала, что после того, как тебя наряжают в красивое платье, одевают в золото, после того, как тебе платят праздником за чистоту… Красную ленту с талии срезают. И всё. Ты больше не себе принадлежишь, а своему мужу. И это он тебе скажет, чего ты хочешь.

Прим. автора:

Красная лента, которой в азербайджанской свадебной традиции перевязывают талию невесты, является ритуальным знаком перехода. Она символизирует девичью честь, продолжение рода и принятие ответственности за невесту со стороны семьи жениха. Жест повязывания ленты публично фиксирует смену социального статуса девушки — от дочери к жене — и обозначает границу между добрачным и брачным состоянием.

Глава 7.3

– Но ты и сейчас не себе принадлежишь, а своему отцу, Нармин. Если говорить про традиции. – Бахтияр парирует мою пламенную речь, не повышая голос.

Мы замедляемся почти до полной остановки. Смотрим друг на друга.

Мою грудную клетку не распирает злостью. Отчаянье становится общим фоном, поверх которого ложится его красивый голос и моя задумчивость.

Спорить может быть интересно? Я никогда не думала, что да. А ещё... С ним спорить мне не страшно.

– Отец меня любит. А муж…

– А муж любить не может?

Мой взгляд концентрируется на переносице и спускается по ровному носу. Я быстро перескакиваю с губ на подбородок и еду ниже. Упершись глазами в грудь, пытаюсь подобрать слова, но с этим сложно. Точнее это у него все так просто, что любые мои доводы становятся уже не такими неоспоримыми.

Вернувшись к глазам, чувствую себя почти уверенно. Ситуация, в которой я нахожусь, одновременно ужасная и очень заурядная. Да и его желания, если быть с собой же честной, читаются в глазах.

Он может говорить про любовь, но хочет тело.

– Чтобы любить, нужно хотя бы знакомыми быть. Понимать шутки друг друга. Знать привычки. Иметь общие темы. Общаться. – Это всё есть у нас с Максимом. Нет только права даже думать о том, чтобы быть вместе. – Но полноценно знакомиться противоречит нашим традициям.

— А сейчас мы не знакомимся?

— Сейчас меня не спросили, хочу я знакомиться или нет.

– А может быть все это не обязательно, чтобы любить?

Такой умный Бахтияр говорит, как мне кажется, полнейшую глупость. Я кривовато усмехаюсь и кручу головой.

– Это всё потому, что ты привык обращаться с лошадьми, а не девушками. – Не пытаюсь его оскорбить. Да и он, кажется, не обижается. Смотрит с любопытством, ожидая продолжения. – Там же никто не спрашивает, чего хочет кобыла. Вам нужен жеребенок – вы выбираете для нее лучшего скакуна. А потом продаете его за два миллиона.

– Ты зря думаешь, что с лошадьми всё так просто. У них характер… – Бахтияр делает паузу. Его взгляд на секунду уезжает в сторону и возвращается к моему лицу. А губы, сопротивляясь улыбке, договаривают: – Почти, как у тебя.

Обижаться после того, как я сама наговорила ему кучу вещей, за который отец отлупил бы меня ремнем по мягкому месту, совершенно несправедливо. Да и сейчас, почему-то, мне хочется сохранить в его глазах не образ взбалмошной истеричной девицы, а достойного конкурента в борьбе мировозрений.

– Тогда мне еще жальче ваших кобыл.

– Почему же?

– Потому что вы делаете с ними то, за что они вас никогда не простят.

Развернувшись на каблуках, продолжаю прогулку. Бахтияр догоняет быстро. Щеку обжигают взгляды, которые он время от времени бросает. Не злится, скорее забавляется.

– Ты много говоришь о лошадях, Нармин. В следующий раз повезу тебя знакомиться с ними. Что скажешь?

А ничего. Смеряю его горделивым взглядом и молчу. Мне кажется, он без слов отлично считывает:

если тебе не мерзко выпрашивать меня у отца – пожалуйста.

Ему я перечить не могу. Тебе… Надеюсь, ты одумаешься и не придется

.

– А про скрипку свою мне расскажешь?

Иду быстро. Он не отстает.

По привычке хочу отказать, но хамить бесконечно я не могу даже ему.

– Что тебе рассказать?

– Что хочешь. Почему захотела заниматься. Почему скрипка, а не пианино или труба. Что тебе нравится. Что сложно? У меня племянница играет.

Затормозив, поворачиваю голову и поднимаю взгляд вверх. Он как будто только этого и ждал: уже смотрит, усыпляя мою бдительность своим благородным терпением.

– Я знаю, что твоя племянница занимается. Ты к ней на отчетный концерт приходил.

Бахтияр слегка улыбается и кивает. У меня покалывает ладони и подушечки пальцев. Не знаю, что это. Никогда такого не испытывала.

– Ты там тоже играла. Красиво, но сегодня лучше. – Его слова не составляют для меня никакой ценности, но почему я затаиваю дыхание и очень хочу, чтобы продолжил? – Там видно было, что нервничала, а сегодня с открытой душой.

Это настолько точно, что сбивает с толку. Мой взгляд падает вместе в подбородком и упирается в вымощенную плиткой дорожку.

Это всё лишнее, Нармин. Тебе его похвала не нужна.

Тряхнув головой, заставляю разжаться спазмированное из-за безосновательного приступа трепета горло.

– Вся разница в том, что на отчетном концерте своими неуместным вниманием хорошо сыграть мне мешал ты. А сегодня я не знала, что за мной наблюдают. Не придумывай.

Спорить со мной бессмысленно. Это понимаю и я, и Бахтияр. Всю оставшуюся прогулку я или молчу или отвечаю так, что невозможно усомниться – делаю огромное одолжение, а так-то с ним мне не интересно.

Когда снова садимся в машину – испытываю облегчение. В дом сбегаю, поблагодарив очень формально и не забыв зашить в слова намек на то, что я буду счастлива, если после нашей встречи он изменит свое решение относительно женитьбы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Весь день до ночи и несколько следующих все домочадцы, и даже приехавшая в гости Сева, пытаются выведать у меня, как мы погуляли.

Город гудит. Маме передают, что мы с Бахтияром смотрелись в парке очень красиво. Что между нами такие искры, ох Аллах!

Но я делиться своими настоящими путанными ощущениями ни с кем не хочу. Врать — тем более.

Больше всего не хочу, чтобы Бахтияр приезжал снова.

Но мои желания – пыль.

А через четыре дня курьером в наш дом доставляют большую посылку. Раскрыв коробку, я не верю своим глазам, потому что внутри лежит новая скрипка.

Мама охает, отец благодарит Аллаха за благосклонность к нашей семье. А я замираю и не могу даже пальцем притронуться к непрошеному подарку.

Скрипка стоит не как лошадь, конечно, но я о такой и мечтать не могла бы.

Глава 8

Глава 8

Нармин

Если в прошлый раз мама с отцом дали слабину, на вторую встречу с Бахтияром меня и наряжали тоже всей семьей.

В детстве я обожала крутиться перед папой, хвастаясь новым платьем. Его улыбка, покачивание головой с гордостью и такое, казалось, искреннее «машалла, гызым»

(прим. автора: традиционная похвала, которую произносят, чтобы не сглазить)

, всплывают в памяти и царапают, когда то же самое происходит со мной этим утром, но радости я при этом не испытываю. Трепета тоже.

Что выгляжу хорошо — совсем не радует. Но и сопротивление мое не усиливается, а скорее затухает. После долгих и изнурительных примерок мы с мамой купили платье из дымчато-голубого шёлка с полупрозрачными рукавами из тонкой ткани, на манжетах которых красуются маленькие жемчужинки-пуговки.

Волосы мама тоже сама заплела мне, как делала в детстве. Видимо, не слишком-то доверяет мне мою же внешность.

Ресницы у меня густые. Не хуже, чем у самого Бахтияра. Подкрашивать их — это делать себя вульгарной. Брови тоже не нуждаются в карандаше. А щеки и губы… Да они и сами алеют каждый раз, когда на горизонте появляется всё ещё не мой жених.

Но неопределенность наших статусов — вопрос исключительно времени. Все вокруг уже со всем определились, просто мне скажут позже.

Я так и не притронулась к подаренной Бахтияром скрипке, хотя родители чуть ли не впервые проявили интерес к моему увлечению. Мама просила сыграть им с отцом и тетушкой Фидан. Я поджала губы, отказав. Обидела ли? Возможно. Но всем всё равно, насколько происходящее обижает меня.

Заставить себя пойти на урок к Наталье Дмитриевне я тоже не смогла. Мне сложно смотреть ей в глаза. Мне страшно, что снова подкараулит Максим.

Даже сегодня, выходя за калитку, где меня уже ждала машина Бахтияра Теймурова, я оглядывалась по сторонам, боясь, что из-за поворота может выскочить Максим.

Слава Аллаху, этого не случилось.

Бахтияр был привычно галантен. Открыл дверь. Помог сесть. Сыпать комплиментами у нас не принято, но я отметила, что мой наряд ему понравился.

Мы долго ехали в тишине. Я не могла заставить себя ни спросить, куда везет, ни вытолкнуть из горла благодарность за подарок. В итоге протараторила ту самую благодарность, как заученный текст, получив в ответ усмешку.

Бахти даже не пытается скрывать иронию. А я пытаюсь держаться за собственную холодность и неприязнь.

— Ты хоть из коробки ее достала? — Парень спрашивает мягко, я склоняю голову и слежу за ним украдкой.

— Из коробки достала.

Бахтияр улыбается шире.

У него хорошее настроение. Мне стыдно его портить, но и радовать окружающих ценой своей судьбы — это слишком жертвенно.

— Глядишь, год-два, и возьмешь в руки смычок.

Вспыхиваю, как спичка, и фыркаю. Отворачиваюсь к окну и складываю руки на груди. Сначала не хочу отвечать, потом на языке начинают крутиться колкие варианты.

Не выдерживаю:

— Неужели такой благородный бей делает подарки, чтобы потом контролировать, пользуются ими или нет? Это не твое дело так-то!

Бросаю Бахтияру вызов вместе с мятежным взглядом. Он, кажется, мой вызов не принимает. Ну и Шайтан с ним! Только почему внутри меня такие бури, когда он рядом?

— Не мое, твоя правда, Нармин-ханым.

И вот эта его покладистость там, где я готова была спорить до хрипоты и доказывать, тоже каждый раз сбивает с толку.

В итоге мы едем в машине долго и почти не общаемся. В какой-то момент Бахтияр даже включает музыку. Хорошую. Красивую. Как нельзя кстати подходящую к пейзажам, которые мельтешат за окном.

Мы выезжаем за город. Минуем поля, выжженные солнцем, и первые волнистые холмы. Когда подъезжаем к воротам, за которыми вдали виден большой-большой красивый дом, у меня из-за волнения потеют ладоши. Я так и не спросила напрямую, но вот теперь понимаю, что он привез меня в дом своей семьи.

Ворота медленно разъезжаются, и серебристая машина Бахтияра вкатывается под навес, оплетенный виноградом. Я жду, когда он обойдет машину и подаст руку, но дело не в желании, чтобы он за мной надлежащим образом ухаживал, а в элементарном страхе и непонимании.

Я не хочу к его семье. Я… Боюсь.

Но и признаться в этом сложно.

Я несколько бесконечных секунд пялюсь в раскрытую для меня ладонь прежде, чем вложу в нее свои пальцы. Из спонтанного оцепенения выводит только игриво-ласковое:

— Давай, Нармин. Ты же смелая...

Я смелая, ты прав. Бросаю на него недовольный взгляд и выталкиваю себя из салона, который вот теперь-то кажется довольно уютным.

Мы обходим машину. Я замедлюсь и начинаю отставать.

Бахтияр это замечает, конечно же. Развернувшись ко мне лицом, пятится вслепую. Не боится ни запнуться, ни упасть. Держит руки в карманах красивых льняных брюк. На широкой груди парня, который вот-вот и превратится в настоящего мужчину, немного натягивается светлая льняная рубашка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его губы подрагивают. Глаза блестят. А я… Конечно же, краснею.

— Лошадей готова смотреть, Нармин-ханым?

Готовое сбежать быстрее меня сердце разгоняется. В голове — вихрь из мыслей.

— Вы дома держите… Лошадей? — Сама знаю, что предположение глупее некуда, и вроде бы обижаться на то, что Бахтияр в ответ разражается самым настоящим смехом, ещё глупее, но все равно чуть-чуть обидно.

Он смеется не долго. Успокоившись, качает головой. Шагает не назад, а навстречу. Мы на пару секунд оказываемся ближе, чем позволено. Я пропускаю вдох и вскидываю голову. Его дыхание тревожит ресницы. Запах оседает в горле.

Приходится моргать чаще. Дышать реже.

— Дома не держим. Но здесь тоже есть конюшня с лошадьми не на продажу, а для семьи. Хочу познакомить тебя с лучшими.

Глава 8.2

Прежде, чем знакомиться с лошадьми, мне предстоит знакомство куда более страшное: с родными Бахтияра.

Меня настолько пугает роскошный вид огромного дома семьи Теймуровых, что я изо всех сил пытаюсь на него не смотреть, но перед глазами всё равно стоит светлый каменный дворец с огромной аркой входа и галереей арок-окон наверху. Высоченные потолки и хрустальные люстры, которые видны даже через стекла, ухоженные клумбы вдоль каменной дорожки и вьющаяся по стенам зелень только усиливают ощущение, что я здесь — случайная.

Богатство семьи, которая решила принять меня, невозможно игнорировать. Но когда я думаю, кто такие Теймуровы, мне становится страшно до тошноты, а не лестно.

Я никогда не стану своей среди богачей. Мы всегда будем бедными родственниками, которым сделали большое одолжение. Только зачем?

Не знаю. А нас с Бахтияром тем временем замечает неизвестная мне малышка.

Это очаровательная девочка трех-четырех лет с густыми каштановыми волосами, которые собираются в упругие кудряшки. Она кружится на одной из ухоженных лужаек перед домом, танцует и, кажется, поет, пока овации ей создает старший Теймуров. Аскер Вагиф оглы.

Рядом на качели сидят еще две женщины: постарше и совсем молоденькая. И вот если бы не внимательная малышка… Хотя я даже не знаю, на что надеялась. У нас невозможно прийти в дом и не поздороваться с хозяевами.

Но когда о нас становится известно благодаря радостным возгласам кудряшки – мне хочется не идти навстречу, а прятаться.

Девочка с криком разворачивается и быстро бежит навстречу Бахтияру. Я врастаю каблуками в плитку, следя за тем, как он присаживается и подхватывает малышку, заставляя ее звонко смеяться.

— Эми-джан! Эми-Баха приехал!

(прим. автора: ласковое обращение к дяде)

— Салам, джаным. — Такое рядовое обращение к ребенку голосом Бахтияра по какой-то причине бьет меня в центр грудной клетки.

Внутри образовывается уплотнение из непонятных мне и не изведанных пока что чувств. Я даже не знаю, почему на языке ещё несколько раз прокатываю это «салам, джаным», пока тру ребра через ткань, неотрывно следя за тем, как малышка улыбается Бахтияру и трогает его лицо.

Он держит ее на руках, позволяя бесчинствовать. Жать на нос, гладить щеки и смеяться, сминать свое поло. Сам смотрит в ответ внимательно и со своим неизменным достоинством. Задает вопросы и извлекает из сбивчивых ответов, которые девчушка тараторит, захлебываясь словами и восторгом, важный смысл.

Я чувствую себя ещё более лишней и пойманной в западню. По рукам ходуном ходят гигантские мурашки, а к нам, по все той же поляне, навстречу спускаются уже взрослые.

— Айсель-ханым, ты видела, что подошвой запачкала эми Бахтияру кофту?

Я по сходству черт, да и просто интуитивно определяю, что молодая девушка, которая сидела на качели, а теперь задает вопрос малышке строго, но не зло, это её мать.

Она одета очень современно. Мне даже сложно оторвать взгляд. По длинным ногам струится шелк свободных брюк-палаццо, поверх которых лежит такой же шелковый, покрытый ненавязчивыми узорами, удлиненный жилет. На талии — тонкий ремешок, волосы стекают по плечам водопадом безупречных локонов, а на шее, в ушах и на запястьях с пальцами мерцают бриллианты. Девушка кажется мне совсем молодой.

Сколько ей? Двадцать два? Три? А уже мама. Ее тоже взяли в семью, выбрав для одного из старших братьев Бахтияра?

А теперь обижают или… Кажется, она не в обиде.

Мы встречаемся взглядами. Мой, подозреваю, источает любопытство пугливого зверька, а вот она смотрит в ответ смело. Лукаво. Тепло…

Через силу заставив себя вдохнуть, поворачиваю голову к Аскеру Вагиф оглы. Что бы со мной ни делали, вежливость из крови так просто не вытравить.

Он всё это время смотрел на меня с улыбкой. О чем думает — убереги меня Аллах узнать. Но с ним я настолько же теряюсь, как с Бахтияром. Опять неуместно приседаю и склоняю голову.

— Салам, Аскер муаллим.

(прим. автора: обращение к старшему мужчине, чтобы выразить свое уважение)

Его улыбка ни на секунду не меркнет и не становится натянутой. А меня с каждой секундой всё сильнее шатает из-за невозможности разобраться во всем происходящем. Я отлично помню, что и у нас на террасе он тоже так на меня смотрел. Пытливо. Доброжелательно. Это не отменяет тот факт, что решил поучаствовать в сделке, предмет которой — я. Но и показательно злиться на него во мне недостаточно храбрости.

— Салам, Нармин-ханым. Мы рады видеть тебя в своем доме. Ещё бы Бахтияр предупредил, что вы приедете…

Мягкое замечание отец адресует напрямую сыну. Тот отвлекается от игры с племянницей. Смотрит на отца, вмиг становясь почти серьезным.

— Мы приехали с лошадьми знакомиться, ата.

— Сперва было бы неплохо познакомить Нармин с семьей, а потом уже с живностью, как считаешь?

Мурашки продолжают разбегаться по моим рукам. Сложно не сжать плечи пальцами. То, как они общаются, для меня выглядит непривычным, но не отталкивает, а наоборот хочется… Наблюдать.

А ещё страшно повернуть голову туда, где щекой ощущается ещё один внимательный и строгий взгляд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ваша правда, отец.

Бахтияр и с отцом тоже не спорит. Да и смысл, если он прав?

По традициям у нас сначала знакомят с семьями, а уже потом всё остальное. Аскер Вагиф оглы возвращается взглядом ко мне и вновь смягчается. Мне приходится следить, чтобы дыхание не сбивалось, но из-за неловкости всё равно алеют щеки.

Ещё сильнее, когда я слышу детское:

— Дядя Бахти, какая она красивая!!!

Мать малышки качает головой, усмиряя улыбку, и забирает разговорчивую Айсель с рук Бахтияра.

— Мы с тобой уже знакомы, гызым, а с мамой Бахтияра ещё нет. Позволь представить: Лейла Теймурова. — Аскер делает короткую паузу, которую тратит на то, чтобы переглянуться с женой. Он греет глазами, а она непреклонна. Не сказать, что холодная, но какая-то… Острая. Может быть только ко мне. — Ханым этого дома. И моего сердца вот уже тридцать пять лет.

Глава 8.3

Лейла-ханым, та самая старшая женщина, поворачивается ко мне.

Сама рассматривает меня внимательно, и мне позволяет. Ее точный возраст не определишь по гладкому лицу. Сейчас кажется, она и улыбается, и плачет, и злится, и радуется в крайних случаях. В ней чувствуется стержень. В глаза бросается то, как держит подбородок и как красиво развернуты плечи. В ее крови течет гордость.

Мужем. Собой. Сыновьями. Внуками.

Гладко собранные на затылке волосы подчеркивают резкость скул. Красиво изогнутые брови выглядят немного хищно. Золото. Его много, но она не делает из элегантной ханым вульгарную женщину.

А я…

Не выдержав долгого внимания, на секунду опускаю подбородок, а потом украдкой смотрю на ее невестку. Та улыбается мне. Подмигивает. Ничего не должна, но подбадривает.

— Салам, Лейла-ханым. — Я склоняю голову перед женщиной, которую так же не хочу видеть в роли своей второй матери, как она, видимо, не хочет в невестках видеть меня.

Но кто в этом виноват? Это же вы за нас решили! Или Аскер Вагиф оглы и у жены тоже не спрашивал?

— Салам, Нармин.

На несколько секунд повисает пауза. Я понимаю, что заполнить ее должен мой или Лейлы вежливый вопрос о чем-то неважном, но в моей голове — пусто. Она тоже, кажется, не очень расположена к болтовне. Бремя продолжать общения возвращает в свои руки отец Бахтияра:

— Так вы на лошадей смотреть приехали?

— Не только смотреть. Кататься тоже, если Нармин-ханым захочет, — в свои планы Бахтияр посвящает в эту секунду не только родных, но и меня.

Возмущаться его самоуверенности во мне не осталось никаких сил. Внутри многовато сложных чувств. Голова вот-вот лопнет от нахлынувших мыслей.

— Нармин-ханым не выглядит готовой кататься, Баха, — по моему красивому платью проезжается взгляд невестки Бахтияра.

На этот раз, пересекаясь глазами, нас уже представляет друг другу Бахтияр:

— Марьям-ханым, только ты можешь в этом помочь. Я не сказал Нармин, что мы будем кататься. Она ехала чай пить…

От возмущения я все же перевожу взгляд на него. Мои глаза округляются. Рот становится тонюсенькой линией. А он смеется. Глазами, только ими. Но Шайтан! Каков врун, а!!!

— Найдешь для Нармин что-то из одежды?

— Конечно, найду. Идем, Нармин-ханым.

Видно, что Марьям — опытная мамочка. Она перебрасывает притихшую и с любопытством меня изучающую дочку на один локоть, а вторую руку протягивает мне. Я ее совсем не знаю, но цепляюсь за возможность сбежать, как за соломинку.

Ее пальцы — прохладные и не дрожат. Мои, боюсь, сильно.

Мы направляемся к дому, оставив Теймуровых позади. Я пытаюсь справиться с собой, смотря под ноги, а Марьям бросает на меня редкие озорные взгляды. В какой-то момент она оглядывается и я за ней. Туда, где на дорожке остались Бахтияр с отцом и матерью.

Старшие говорят ему что-то по очереди. Не ругаются, но я всё равно чувствую себя некомфортно. Словно виноватой.

С ним мать намного более разговорчивая, чем была при мне.

Заканчивает длинную, кажется, речь, которую я, слава Аллаху, не слышу. А слушавший ее молча Бахтияр поднимает голову и отвечает.

Он спокоен. Лейла-ханым сжимает губы. Идущая чуть впереди Марьям хмыкает:

— Одежду мы с Айсель тебе найдем, Нармин-ханым, не бойся. Но раз уж есть такая возможность, дам тебе маленький совет.

Я вроде бы в советах не нуждаюсь. И частью семьи становиться не хочу. Но смотрю на Марьям внимательно. И даже моргать забываю.

— Тебя все примут, не переживай, но сложнее всего будет с Лейлой-ханым. Она очень любит своих сыновей. Сильнее только внуков. Поэтому когда Бахти пришел и сказал, что хочет на тебе жениться… Ей сложно принять, что парни находят тех, кого хотят любить. У меня дочки. Я этого не понимаю, но говорят, с сыновьями матери сложно расставаться.

Я зачем-то киваю и снова упираюсь взглядом в плитку, позволяя вести себя всё ближе и ближе к слишком роскошному дому.

Уши забивает журчание мраморного фонтана. Сердцу в груди просто-напросто тесно в окружении всех метаний и чувств, а ещё непонятно… Получается, это он решил?

Он сам решил на мне жениться, а не наши родители ему навязали свою волю?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9

Глава 9

Нармин

Марьям – жена третьего по старшинству из братьев Теймуровых, находит для меня очаровательный костюм для конного спорта.

Белые брючки непривычно облегают бедра, подчеркивая изгибы хочу я того или нет. Они широковаты мне в талии, но затянутый на следующее деление поясок спасает ситуацию.

Пока мы с Марьям выбираем одежду, о которой я не просила, я узнаю, что ей двадцать девять, но выглядит она при этом моей ровесницей.

Айсель – её младшая дочь. А старшая – Эсмира, сейчас в летнем языковом лагере. Марьям вышла замуж за брата Бахтияра в двадцать.

Родила старшую дочь меньше, чем через год, и ни о чем не жалеет.

Кроме дочек она занимается женской одеждой для верховой езды. Придумывает дизайны, которые потом превращаются в выкройки и готовый изделия, в которых девушки-наездницы чувствуют себя красиво и комфортно. У нее есть комплекты для девушек, строго соблюдающих требования шариата, а сть более вольнолюбивые.

Наша семья не войдет в пятерку самых религиозных в городе, но поначалу в приталенном жакете и заправленных в сапожки брючках я сама себе кажусь довольно дерзкой. Марьям же крутит меня перед зеркалом и хвалит.

Она разговорчивая. Уверенная в себе. Целеустремленная. Одновременно ласковая и строгая с малышкой-Айсель, которая с радостью носится вокруг нас, требуя внимания.

Ещё я узнаю, что постоянно в этом доме Теймуровы не живут. Дворец, в который сегодня меня заманил подлый Бахтияр, – всего лишь летняя резиденция уважаемой семьи.

У нас летом люди разъезжаются по родным селом, а Теймуровы – в свой дворец. Сюда Аскер и Лейла переезжают на время и приглашают сыновей, невесток с внуками.

Рассказывая о своей семье, Марьям не забывала спрашивать и обо мне. Я же своими ответами делаю шаги по минному полю, потому что к такому ни мать с отцом, ни Бахтияр меня не готовили. Бросили одну… И радуются.

Обратно к фонтану я выхожу, чувствуя себя абсолютно дезориентированной. Но одно знаю точно: Марьям не выглядит не то, что затюканной, а даже на крупицу униженной. Какие выводы я из этого делаю?

А никаких.

Вижу Бахтияра – и изнутри возгораюсь синим пламенем.

Его родители стоят поодаль. Аскер Вагиф оглы показывает что-то Лейле-ханым. Обводит взглядом угодья, пока его несносный сын склоняет ухо к плечу и проезжается по мне своим легкомысленно-искристым взглядом.

Значит это ты решил меня замуж взять? Ну и дурак!

Смотрю в карие глаза, потеряв всякий страх, и шагаю к нему.

– Нармин-ханым, как с лошадьми время проведете, приходите в дом чай пить. Бахтияру я больше не доверяю, только на тебя полагаюсь, гызым.

Слова Аскера Вагиф оглы только сильнее расшатывают. Ох Аллах, знали бы вы, что у меня в голове, муаллим! Вы бы мне не доверяли!

Но отказаться не смею. Киваю, чувствуя на себе ещё один взгляд матери Бахтияра, которая может и хотела бы, чтобы я отказалась.

Но Бахтияра всё это не заботит. Этот негодяй продолжает посмеиваться.

– Марьям умница. – Хвалит невестку, подразумевая мой наряд. И я с ним согласна, но вместо подтверждения – тихонечко фыркаю.

Дернув подбородок вверх почти так же, как мать Бахтияра, приказываю:

– Ну показывай мне своих лошадей, раз привез.

И снова не получаю вполне заслуженный щелчок по носу. Бахтияру не испортили настроение ни замечание отца, ни настроение матери, ни мой бесконечный протест.

Он покорно склоняет голову и предлагает мне свой локоть.

Я могу отказаться, но запас моей мятежной прочности почти закончился. Оплетаю локоть пальцами. Сквозь ткань льняной рубашки чувствую, насколько он горячий. Позволяю вести себя по дорожке за красивый дом.

Когда от «лишних» глаз нас вроде бы скрывает одно из крыльев замка Теймуровых, Бахтияр расслабляет руку. Я слежу, как мои пальцы скатываются сначала по ткани, потом уже по коже. Подушечки щекочут темные волоски на мужском предплечье.

Бахтияр оглядывается, поглощая протест в моих глазах. Перехватывая мои пальцы своими.

– Ты что себе позволяешь?! – Дергаю, он не пускает.

– О тебе забочусь. Тут змеи водятся.

Я сначала округляю глаза и дергаюсь ему за спину, а потом понимаю, что Бахтияр так шутит. Смеется снова глазами, я своим грешным языком уже в который раз упоминаю Шайтана, пославшего мне этого человека.

Пытаюсь вырвать руку, он придерживает. Чувствую, как большой палец с нажимом гладит основание моей ладони.

Со вздохом, сдаюсь. Это ужасно. Он знает, что так делать нельзя и я права.

Но я соврала бы, сказав, что это для меня так уж неприятно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9.2

***

Путь до конюшен занимает у нас почти столько же времени, сколько длилась прошлая прогулка по парку.

Мы шагаем сначала по выложенной плиткой, а потом и просто грунтовой дорожке молча.

Я горю праведным гневом, но Бахтияр этого, кажется, не замечает. Подставляет лицо ветерку. Тянет носом пряный воздух первых горских холмов.

Теймуров сам выпускает мою руку за несколько секунд до того, как из-за конюшни нам навстречу выйдет человек.

Я дергаю ее на себя и отчаянно тру. Хочу обвинить его в почти что уничтоженной репутации, но он ускоряется, а вслед кричать кажется глупым.

Изучаю серию полускрытых за высокой травой длинных приземистых зданий. Они тоже сделаны из светлого камня и пусть находятся далеко от дома, сочетаются с ним благодаря красивым аркам, темным деревянным воротам.

Ведущая сюда дорога идеально чистая. Вокруг пахнет не навозом, а сеном, кожей и свежей древесиной.

– Салам, Бахтияр-ага

(прим. автора: деревенское обращение к хозяину)

.

Вышедший из-за зданий коренастый мужчина с черными усами и загорелой кожей широко улыбается, выражая свое уважение к Бахтияру и словом, которое в городе почти забыли, и прижав руку к груди.

Бахтияр отвечает таким же жестом. Я хочу отрицать в нем всё хорошее, но невозможно не заметить, что он с людьми дружелюбный. Даже удивительно… За все годы в школе и слова мне не сказал, а, оказывается, такой разговорчивый.

Мы с мужчиной медленно идем друг другу навстречу. Бахтияр первый притягивает работнику конюшен руку. Я обращаю внимание на то, насколько кожа Бахтияра кажется светлой в сравнении с рукой рабочего. И при этом помню, какой темной выглядела его лапища на фоне моей.

Опускаю взгляд и без причин на то скольжу взглядом по голубоватым венкам, которые светятся сквозь мою кожу. А у него по кистям и предплечьям змеями ползут выпуклые жилы. Может быть он этими змеями меня и пугал? Длинными пальцами. Выраженными лунками вытянутых ногтевых пластин.

Горло сушит, но воду с собой я не брала, а попросить…

– Салам, Фуад-бей. Лошади сегодня как?

– Хорошо чувствуют себя, хозяин. Карагёз на сносях, срок подходит – вот и хожу к ней. Проверяю. Тревожно.

– Почему тревожно?

Мужчина улыбается сквозь усы и простодушно жмет плечами.

– Я всегда тревожусь за них. Вы же знаете.

– Знаю, Фуад.

– Ну и я обещал Эсмире-ханым, что к ее приезду жеребенок уже будет. Не приведи Аллах слово свое не сдержу.

– Иншалла сдержишь, Фуад.

– Иншалла.

Мужчина украдкой смотрит на меня. Я, в свою очередь, и эту серию сопротивления миру Теймуровых тоже проваливаю. Ну не могу быть со всеми недружелюбной. Не могу быть холодной и пренебрежительной с людьми, которых не знаю.

Щеки алеют. Улыбаюсь и тихо, откровенно запоздало, здороваюсь:

– Салам.

– Салам, гёзэллэр гёзэли (прим. автора: красавица из красавиц). Какую джаным хозяин Баха привел нам! С Тураном будете знакомить? Он сегодня в хорошем настроении.

Пусть слова конюха очень смущают, но я все равно замечаю, как лицо Бахтияра меняется. У младшего Теймурова и до этого, казалось, настроение было неплохим, а при упоминании незнакомого мне имени в нем появляется неизвестный мне свет. Он же заставляет слегка позванивать струне уже у меня внутри. Тонко-тонко. Еле-ощутимо.

Бахтияр улыбается, показывая белые зубы, а мне щекотно. И всё так странно…

– С Тураном и прочими лошадьми.

– Моя помощь нужна?

– Нет, Фуад. Если можно, мы сами.

– Вам всё можно, Бахтияр-ага.

Фуад снова улыбается мне и уходит. А Бахтияр открывает тяжелые ворота конюшни, кивком приглашаю войти.

Внутри конюшни прохладно и неожиданно красиво (я думала, здесь будет иначе) — свет падает полосами сквозь высокие окна, ложится на чистый проход и тёмные деревянные перегородки между стойлами.

Где-то в глубине тихо фыркает лошадь, звякает железо. Я убеждаюсь, что Фуад правда очень любит лошадей и хорошо о них заботится.

– Жеребцы и кобылы содержатся отдельно. – Бахтияр позволяет мне осмотреться, не мешая ни передвигаться, ни касаться череды пустых стойл.

Лучших лошадей, очевидно, меньше, чем мест, в которых они могут содержаться. Ноздри заполняет запах, в котором я различаю миллион полутонов, но ни один из них не отталкивает. Здесь не жарко и не холодно.

Тихо фыркают, дергают острыми шоколадными и черными ушами, стучат копытами о дощатый пол.

– Почему? – Мне это всё вроде бы неинтересно, но я задаю вопрос, оглядываясь. Бахтияр стоит ближе к воротам. Его ноги расставлены шире плеч. Руки сложены на груди. Силуэт парня в светлой одежде подсвечивают косые теплые лучи, создавая волнующую картину.

Мне стоило бы отвести взгляд раньше, но я задерживаюсь и считаю секунды. Грудная клетка медленно раздувается. Мне не интересно, но я слежу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Так спокойнее всем. И жеребцам, и кобылам, и Фуаду тоже.

Бахтияр улыбается. Я в ответ. Спохватившись, отворачиваюсь и направляюсь туда, где взгляд цепляет мелькнувший блеском щетины шоколадный бок.

– То есть и жеребцы у вас тоже не слишком воспитанные? – Пользуясь возможностью, ненавязчиво его колю, чтобы не забывал, с кем имеет дело. Оглядываюсь, Бахтияр смотрит не на меня, а над моей головой, отмирая и делая шаги вслед за мной.

– Всем бывает сложно держать себя в руках, Нармин. И жеребцам, и мужчинам. Осторожно, Туран с характером.

Я даже не удивляюсь, что мое внимание первым привлекает именно тот самый Туран.

В ответ на предупреждение я киваю, но шаг не замедляю. Меня манит.

Приближаюсь к одному из стойл, чувствуя, как внутри надувается гелиевый шар неописуемого восторга. Дышать страшно, да и не хочется. Хочется только смотреть.

Если среди коней существует царь, то он сейчас передо мной и зовут его Туран. Рослый жеребец поднимает глянцевую голову с таким достоинством, что к его копыту хочется припасть.

Лоснящаяся щетина глубокого шоколадного цвета отполирована до зеркала. По мощной шее перекатываются мышцы, а густая черная грива ложится ровной волной, заставляя сгорать от зависти.

Большие ноздри раздуваются, втягивая незнакомый запах.

Он тоже со мной знакомится, но нравлюсь ли я ему хотя бы на треть так же, как он нравится мне, понять невозможно. Глаза-угольки не считать. А может быть это я не умею.

Руки чешутся, так хочется прикоснуться к жеребцу, но я сжимаю пальцы в кулак и заставляю себя оглянуться.

Бахтияр снова стоит ближе, чем позволено. Только смотрит сейчас не на меня, а в те же нечитаемые глаза незнакомого мне животного. А я скольжу взглядом по шее парня, спотыкаясь о выступающий кадык и силой заставляя себя двигаться выше.

– Это твой конь? – свой же голос кажется мне непривычно сиплым.

Бахтияр в ответ медленно кивает, не отрываясь от животного.

Мне нельзя трогать Турана, а он тянет к нему руку. Тормозит за несколько сантиметров до блестящей шоколадной морды и дает себя проверить. Привыкнуть.

Может быть это фантазии, но кажется, что Туран сам подныривает под пальцы, которым очень пошло бы играть на скрипке.

– Он невероятно красивый. – Не похвалить его я не смогла бы. Правда срывается с губ сама собой. Но она не веселит Теймурова. Поначалу кажется, он даже меня не слышит. С задержкой отвечает:

– Спасибо, Нармин. Но своенравный. Если ты хочешь покататься, давай выберем тебе одну из кобыл. Туран крупный для тебя. А у Марьям очень осторожная девочка. Уверен, она не будет против, если ты ее возьмешь.

Я верю, что Бахтияр прав и хочет, как лучше. Но слежу за тем, как он трогает Туран уже за мощную шею и глаз отвести не могу. Меня тоже тянет.

– Я хочу на нем. – Слова звучат, скорее всего, слишком самонадеянно, а то и глупо.

Бахтияр хмурится. Туран неожиданно дергает головой, подтверждая: он не такой уж спокойный.

– Туран – не лучший вариант для первого раза, Нармин.

Теймуров пытается говорить со мной языком рациональных аргументов, но я свято верю, что второго раза не будет. А единственный я хочу потратить на вдруг вспыхнувшую в душе мечту.

– Я хочу его. Запряжешь?

Глава 10

Глава 10

Нармин

Я и сама понимаю, что веду себя опрометчиво, но если любовь с первого взгляда бывает – со мной случилась именно она. Туран – невероятно красивое животное.

Бахтияр открывает задвижку стойла и кивком головы дает коню понять, чего хочет. Туран выходит, не торопясь, и останавливается совсем рядом с хозяином. Происходящеё без слов взаимодействие, скорее всего, вполне заурядное, но я наблюдаю за ним, боясь пошевелиться.

Бахтияр берёт кожаные ремни и надевает их жеребцу на голову. К металлическому кольцу снизу пристёгивает длинную верёвку с карабином. Под седло подстилает плотную материю. Под животом огромной лошади без намека на страх протягивает еще один ремень.

Наблюдать за действиями Теймурова безумно интересно, но и признаться в этом я не могу.

Бахтияр выводит Турана из конюшни, вручив мне шлем. Я плетусь за ними, нервно теребя застежку. Слежу за величественным животным и его поводырем, затаив дыхание от восторга.

В жеребце Бахтияра сочетается благородство, выверенность движений, сила и легкость. На солнце хорошо видно, как лоснящаяся густым шоколадным цветом щетина обретает насыщенный черный цвет, образуя необычные «носочки» на длинных ногах с налитыми силой мышцами.

Точно так же уже на солнце я замечаю, что на лбу у Турана есть черное пятно в форме полумесяца.

Остановившись посреди огражденного низеньким забором загона, Бахтияр тормозит Турана. Тот встряхивает головой, по шее и спине рассыпается роскошная грива.

Бахтияр тянет коня за голову к себе. В его движениях нет нетерпения или агрессии, но они чувствуются уверенно и неотвратимо. Парень прижимается к большой черной голове лбом и шевелит губами. До меня ветром доносит:

– Будь вежливым. Слышишь, друг? – Мурашки разбегаются по коже под чужим жакетом. Я продолжаю держаться за отчужденность к нему, но с каждым поступком делать это всё сложнее.

Бахтияр шепчет Турану что-то еще. Конь бьет копытом по камешку и фыркает. Теймуров в ответ широко улыбается и отталкивается от головы, чтобы еще несколько секунд смотреть другу в глаза.

Развернувшись ко мне, подходит.

– Не передумала?

Сжав губы упрямо, мотаю головой. Судя по тому, как Бахтияр прикусывает уголок губ, чтобы не улыбнуться в ответ, он другого и не ожидал.

– Хорошо. Тогда шлем надевай и начнем с азов. Ты когда-то садилась на лошадь?

Он смотрит мне в глаза открыто. Я запоздало понимаю, что это не я своего добилась, а он.

Мы общаемся с глазу на глаз. Я должна его слушаться и ему отвечать. Это же я хочу побывать на спине красивого, но опасного животного, не свернув при этом шею. А вот получится ли – зависит от него.

– Ни разу.

– Старайся слушать меня внимательно, Нармин, и подчиняйся, если о чем-то прошу. Договорились? Если хочешь характер показывать – делай это на земле. На спине у Турана не получится.

Бахтияр ненадолго замолкает, но я скорее умру, чем соглашусь с его словами. Он уже неплохо меня знает. Понимает это. Сам себе кивнув, шагает ближе. Затягивает застежку на шлеме сильнее. Возмущение я глотаю. Сначала кажется – перетянул, но быстро осознаю: ему виднее.

А мне навстречу поднимается рука, в которой лежат перчатки.

– Сядешь верхом, посмотрим, сегодня с поводьями или нет, но перчатки лучше всё равно надеть.

Забираю из его рук и быстро надеваю. Урок уже начался. Я добровольно отдалась в его власть, но всё равно не могу не уколоть напоследок:

– Ты без конца меня неправильно оцениваешь. Поверь, лошадь вряд ли сложнее скрипки. Это ты смычок в руки не сразу получил бы. А я…

Бахтияр не сдерживается и широко улыбается.

Сжав мои, обтянутые мягкой кожей, пальцы разворачивается и тянет за собой.

– Такая болтливая стала, Нармин-ханым. А раньше и слова не вытянешь.

Не давая возможности ответить, Бахтияр начинает инструктаж. Объясняет, как забираться на лошадиную спину, как устроиться в седле. Как держать поводья. Чего бояться. Чего нет. За чем следить. Как давать понять Турану, чего от него хочешь.

Я слушаю его, старательно пытаясь впитать все знания. Чем больше он говорит и чем яснее я осознаю, на что подписалась, тем сильнее ощущаю мандраж.

Туран кажется еще больше вблизи. Он ярко пахнет нагретой солнцем кожей, под которой живёт неподвластная мне сила. А ещё больше в нем манит и пугает неизвестная мне магия.

Бахтияр подробно рассказывает, как садиться в седло, показывает сам. В его исполнении это выглядит изящно и ловко. Но когда приходит моя очередь – стремя кажется слишком высоким. Седло – каким-то жестким и скользким на вид. Да и себя я чувствую далеко не гимнасткой.

– Не волнуйся, я подстрахую.

Сдать назад не дает только гордость. Я держусь за луку и, вставив ногу в стремя, отталкиваюсь от земли. Внутри вспыхивает протест, когда чувствую на талии сильный нажим практически сомкнувшихся в единое кольцо пальцев. Но только благодаря их поддержке я не валюсь назад, а перебрасываю ногу через спину Турана и усаживаюсь в седло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кровь вскипает в тот же момент. Жеребец тихонько фырчит и переступает с ноги на ногу, заставляя меня до онемения в пальцах сжать кожаный валик седла. С высоты укрытая травой земля кажется такой далекой! Мой полет головой вниз – практически неизбежным.

А Бахтияр подходит к голове своего жеребца. Поглаживает его, держа в руках поводья, и смотрит на меня вверх. В его глазах страха нет. Азарта – на двоих.

– Как тебе?

– Неплохо, – ерзаю в седле, всем своим видом демонстрируя напускную храбрость. Но в глазах, думаю, искренности больше. Бахтияр не сдерживается – прыскает и мотает головой.

– Кто бы мне раньше сказал, что у тихой и скромной Нармин Велиевой такой характер!

– Если бы ты у кого-то спрашивал, может и сказали бы! – Слова Марьям о том, что это Баха решил на мне жениться, оживают в памяти невовремя. В груди ворочается. Я хочу узнать у него, зачем. Но задать простой, вроде бы, вопрос всё равно сложно.

– Я дам тебе поводья, но не тяни их. Тем более, не бей. Просто держи в руках. Постарайся почувствовать манеру его движений. Свыкнуться с ней. Подстроиться. Вести Турана буду я.

Это, конечно, совсем не то, о чем я успела намечтать в своей шальной голове, но у тихой и скромной Нармин Велиевой хватает ума не упорствовать.

Сосредоточенно смотрю на лошадиную голову между острых кончиков ушей, и никак не могу осознать, что это происходит вживую, а не наяву.

Туран трогается по команде Бахтияра. Начинает двигаться медленно. В глазах Теймурова, уверена, это детский сад, в глазах его коня – издевательство, но я еле держусь, чтобы не взвизгнуть из-за восторга и страха, которые смешались так, что не разделить.

Глава 10.2

Поначалу мне очень страшно. Я сжимаю расслабленные поводья, как будто вишу на них над обрывом. Постепенно, когда страх становится привычным, начинаю замечать, как подо мной движется могущественная спина. Седло перестает казаться скользким. Прислушавшись, знакомлюсь с ритмом лошадиного дыхания. Его вдохи короткие, а выдохи с повторяющимся тихим фырканьем. Мне кажется, он надо мной насмехается и выражает Бахтияру свое недовольство. А хозяин упорно водит его по кругу, как циркового пони.

Набравшись храбрости, спрашиваю у Бахтияра:

– А мы можем быстрее попробовать?

Он вскидывает голову и смотрит так, что мне хочется тут же увести глаза. Есть в нем что-то сильно тревожащее. Надеюсь, издалека ему не видно, как ярко у меня загораются щеки. Туран фыркает громче и ведет головой.

– Я слишком ценю твою лебединую шею.

Бесконечный поток лестных слов, хочу я того или нет, просачивается под кожу сквозь поры. Это глупо, но такой мягкий отказ по-настоящему не задевает, а вот шею хочется вытянуть сильнее.

А попав домой, рассматривать себя внимательнее, чтобы разобраться наконец-то: что же он такого во мне нашел?

– Трус! – Бросаю беззлобно, зная, что за это мне ничего не будет. Разве что маленькая месть: Бахтияр сжимает мою щиколотку и меняет позицию сползшей по стремени ноги.

– Ты должна всё контролировать, Нармин. Если хочешь, чтобы я когда-то отдал тебе поводья – привыкай, что мелочей нет. Хорошо?

Его пальцы продолжают жечь мою кожу даже сквозь плотные сапоги. Я смотрю вниз – он вроде бы невзначай, но я-то знаю, что осознанно, скользит подушечками выше и задевает колено.

Дергаю и случайно бью Турана в бок. Он оглядывается в недоумении, пугая меня.

– Всё хорошо, друг. – Бахтияр его успокаивает, а мне достается еще одно замечание: – И так делать тоже нельзя.

Нельзя так нельзя. Решаю обидеться и замолчать. Но и обижаться, и молчать сложно, когда внутри тебя бурлит. Я предаю свою же клятву очень быстро, начиная задавать Теймурову всё новые и новые вопросы.

Время совсем не считаю. Мы делаем круг за кругом по загону. Я всё чаще улыбаюсь и все лучше, кажется, понимаю Турана и чего ждут от меня.

Когда Бахтияр говорит, что для первого раза достаточно, еле сдерживаюсь, чтобы не запросить продолжать.

– Ты сейчас не чувствуешь, но завтра всё тело будет болеть.

Он прав: не чувствую.

Ну и не верю, но подчиняюсь.

Как слазить с коня, Бахтияр тоже мне показал, но когда перебрасываю ногу, не позволяет спрыгнуть. Протягивает навстречу руки.

Смотря в лицо, снимаю шлем и бросаю. Бахтияр ловит, но не отходит, а отбрасывает его, а вот руки снова тянет. Я сжимаю зубы, но не спорю, а упираюсь в мужские плечи.

Его пальцы снова смыкаются на талии обжигающим поясом. Полет вниз кажется безумно мягким и каким-то… Медленным.

Чувствую землю стопами, но сходу поймать ось не получается – немного качает, как будто голова кружится. И пальцы не размыкаются. Да и мои сильнее сжимают плечи. Твердые. Горячие. Широкие.

Они такие широкие… А что, если скользнуть по ним вниз?

Аллах, что за мысли, Нармин?

Борясь с собой же, вскидываю нос навстречу Бахтияру. Он снова не соблюдает дистанцию вежливости. Снова тревожит меня. Волнует. Очаровывает, только не любить хочет, а обладать.

За моей спиной нетерпеливо с ноги на ногу перетаптывается Туран, которому скучно, да и стыдно, скорее всего, было занимать свое время такими глупостями.

Может быть Бахтияр предлагал мне другую лошадь, чтобы не позорила перед другом. Но мысли в голове путаются в колтуны, дерутся и разбегаются, когда его глаза так близко. Они очень красивые. На радужках – необычный узор. От бездонного зрачка расходятся лучи черные. На фоне медово-карей радужки они кажутся трещинами на янтаре.

Я стараюсь дышать тише. Он, кажется, тоже. Мужское внимание стекает вместе с жаром от моих глаз ниже, задевает переносицу и обжигает губы, которые тут же вспыхивают и пульсируют.

Я никогда в жизни ни с кем не целовалась. Если он посмеет – залеплю пощечину.

Мне нужно его оттолкнуть, но тело не слушается. Наверное, это всё усталость мышц.

Практически принуждаю пальцы переместиться с плеч на грудь. Толкаю. Бахтияру плевать, но взгляд вновь перемещается к глазам. И столько в них яркого света, что до костей пробирает дрожь.

– Признавайся, ты все это провернул, чтобы хорошенечко меня ощупать, бессовестный? – Бросаю Бахтияру укор, им же стараясь вернуть себе самообладание.

Ты же помнишь, против чего наш мятеж, Нармин? Мы не кобыла, а человек с чувствами.

– Зубы показать, чтобы тоже мог оценить? – Мои слова звучат вопиюще, но в мы вдвоем знаем, что в них содержится большая доля правды.

Бахтияр не убирает руки с моей талии. В его взгляде нет и намека на стыд или сожаление. Мы ближе, чем позволено. Я острее, чем позволено. Он искреннее, чем позволено.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Твои зубы я уже хорошо рассмотрел. Да и ты тоже мои плечи неплохо ощупала.

Не в силах сдержать возмущение, я охаю и бью его ладонями в грудь так, что больно становится самой.

– Почему ты не сказал, что свататься ко мне – твое решение, а не отцов? – Возможно, это совершенно неудачный момент для такого вопроса, но позже я вряд ли заставлю себя спросить, а сейчас наоборот никак не удержаться.

Бахтияр не меняется в лице. Не пугается и не пытается закрыться. Его карие глаза тревожат сильно, потому что кажутся прозрачными и беззащитными.

– Ты не спрашивала, а только обвиняла.

– Теперь спрашиваю.

Тишину заполняют наши прямые взгляды и стук быстро бьющихся сердец. Считаю гул под ладонью и кажется, что его – даже быстрее, чем мое. Бахтияр сглатывает. После – его голос звучит сипло.

– Свататься к тебе – мое решение.

– Глупое.

Замок из пальцев размыкается и я рефлекторно шагаю назад, чтобы впечататься лопатками в бок Турана.

– Тебе никто не говорил, как ты пахнешь, Нармин?

Я мотаю головой, не знаю, куда деть глаза. Это сразу и ответ на вопрос и нежелание слышать, что он скажет дальше. А может быть желание наоборот. Я не знаю. Я запуталась…

– Когда летом, на рассвете, выходишь на порог, вдыхаешь и чувствуешь, что на чайных розах, из которых позже сделают варенье, лежит роса. Так пахнешь для меня ты…

Дрожь разрастается и выходит наружу.

Не говори такого, Бахтияр. Молчи. Молчи, Аллах!

Вооружившись крупинками храбрости, в глаза бросаю:

– Я пахну чужой одеждой, страхом, усталостью и потом – своим и твоей лошади.

– Это тебя не портит.

Не в силах справиться с ним и с собой, отворачиваюсь и тянусь к ремням на высокой спине жеребца. Я понятия не имею, что с ними делать. Просто вожу пальцами, задевая застежки.

А что меня испортит в твоих глазах? Я совсем тебя не понимаю и так подчас боюсь, что готова.

Выдыхаю только, когда Бахтияр отходит и разворачивает Турана. Сняв с него седло и сбрую, открывает загон и выпускает.

Встряхнув величественной головой, лошадиный царь будто бы избавляется от усталости, которую нагнала я. Делает несколько размеренных шагов и ускоряется, разгоняясь до скорости, которая холодит мою кровь.

Взрывается, резко уходя в галоп. Копыта режут траву и поднимают в воздух пыль. Его движения грациозны и лишены намека на человеческую логику. Он непредсказуемый и пугающий. А ещё манящий и невероятно красивый.

Туран делает рывок вверх, передние ноги поднимаются, показывая, как просто ему было бы сбросить меня, встав на дыбы, но в этом больше нет нужды и копыта с силой бьют о сухую землю. Грива рассыпается по шоколадной шей.

Он сбрасывает с себя остатки моего присутствия и спешит прочь.

Становится до стыдного очевидно, что водить его по кругу, как пони в парке, это чистой воды кощунство.

Но следя за Тураном, я не могу ни жалеть, ни стыдиться.

Думаю только, что мчаться на этой спине, подгоняя его всё быстрей и быстрей ударами пяток о бока – наверное, и есть крайняя степень свободы.

Глава 11

Глава 11

Нармин

В совмещенной гостиной и кухне Натальи Дмитриевны совсем тихо. Мы сидим с преподавательницей скрипки за круглым столом и, мне кажется, с одинаковым восторженным страхом смотрим на мою новую скрипку.

Наполнив грудную клетку воздухом и смелостью, Наталья Дмитриевна берет ее в руки, затаив дыхание. Поворачивает к окну, ловя светом медовый лак и тонкую геометрию изгибов.

Кончиками пальцев проходит по грифу и деке, заглядывает в эфы, легко простукивает корпус и прислушивается к сухому, глубокому ответу, который даже неопытной мне кажется очень благородным. Учительница музыки на секунду ставит инструмент к плечу, не извлекая ни звука. Шевелит губами, не давая возможности разобрать слова, после чего то ли с досадой, то ли всё с таким же страхом, качает головой.

Инструмент возвращается на кружевную, вышитую руками творческой Натальи Дмитриевны, скатерть. Я смотрю на скрипку с опаской, а на своем лице чувствую осторожно-жалостливый взгляд взрослой, мудрой, деликатной женщины, которая не может отрицать очевидное, от которого я так отчаянно день ото дня бегу.

– Это очень дорогой инструмент, Нармин. Не новый, но коллекционный и реставрированный. С сохраненными инициалами мастеров. Страшно подумать, сколько он стоил.

Смелости мне хватает на то, чтобы бросить на Наталью Дмитриевну один коротенький взгляд, который тут же слетает обратно на скрипку. Под моей предательски-прозрачной кожей нагревается кровь. Мне и наедине с Натальей Дмитриевной было бы сложно такое обсуждать, но я же знаю, что Максим не в своей комнате, как дал понять, хлопнув дверью, а стоит под нашей. Слушает.

– Звук она способен извлечь великолепный: тёплый, объёмный, с живым послевкусием. И откликается она мгновенно. Но ты должна понимать…

Жмурюсь от трусости, но это не спасает от правдиво-убийственных слов:

– Подаривший эту скрипку человек хотел сделать тебе очень щедрый подарок, Нармин. Показать серьезность своих намерений.

Произнесенная вслух правда заполняет пространство комнаты, обрывая мои попытки хотя бы здесь подышать полной грудью. Не выйдет. Не выйдет нигде.

– Ты это понимаешь, гызым? – Учительница подается ближе, накрывая мою руку своей. Гладит. А я не знаю, лучше сбежать или расплакаться у нее на плече.

Киваю раз за разом, обводя комнату мутным из-за переживаний взглядом.

– Успокойте меня, скажите хотя бы, эта скрипка стоит дешевле, чем лошадь? – Пытаюсь пережить очередной момент отчаянья, сведя все к неуклюжей шутке, но выходит у меня плохо.

Наталья Дмитриевна хмурится, между ее красивых бровей образуется парочка складок. Я думаю, скорее всего, невпопад, а если бы моей свекровью стала бы она, а не Лейла-ханым?

Все ведь были бы довольны, кроме моего отца и Бахтияра.

Теймуровым я не нужна. Теперь-то ясно, это просто блажь младшего. Они мне... Тоже.

После прогулки с Тураном мне пришлось исполнять данное Аскеру Вагиф оглы слово. Мы больше часа сидели в гостиной, где европейская лёгкость изящно уживается с национальным характером: светлые арки и высокие окна давали много воздуха, а резные узоры, тёплое дерево и восточные орнаменты не давали забыть, чей это дом. Золото, которого в доме Теймуровых – в избытке, выглядит украшением, знаком власти и вкуса.

Со мной разговаривали Аскер Вагиф оглы, Марьям, малышка-Айсель. А вот такой болтливый во время наших постыдных объятий Бахтияр снова стал горделиво-молчаливым, за что я ужасно на него злилась!

Мать Бахтияра даже не пыталась сделать вид, что ко мне благоволит. Не бросалась колкостями, не унижала, не зевала показательно и не выпроваживала из дома пораньше, но почувствовать себя желанной рядом с ней я не смогла бы.

Да и в целом чувствовала себя нервно, неловко. Кажется, в прохладном особняке по моей спине бусинами скатывался пот, он же собирался над верхней губой, намного обильнее, чем на спине у Турана.

Я не поблагодарила Бахтияра за удовольствие, не ответила на его вопрос, куда хотела бы выбраться в следующую встречу. Сбежала из дорогой машины в скромный отчий дом, чтобы пережить полный яркий впечатлений, легший на плечи тяжелым грузом, день.

С тех пор я не могу отделаться от мысли, что происходящее – неправильно. Что меня принуждают. Что если я сдамся – сломаю свою жизнь. Искать поддержки у родных я не пытаюсь. Надеялась ли на то, что урок у Натальи Дмитриевны поможет? И да, и нет.

А теперь смотрю на нее и чувствую, что горло снова сжимается из-за безысходности и желания взять и заплакать.

Губы подрагивают. С них почти срывается: возьмите меня себе, пожалуйста.

Но я же знаю, что нельзя.

Наталья Дмитриевна снова вздыхает и запоздало улыбается. Только печально, а не радостно.

– Немного дешевле, ханым. Самую малость. Но ладно, что смотреть на инструмент, если на нем нужно играть. Давай попробуем?

Взяв скрипку уже намного увереннее, она встает из-за стола и взмахом пальцев призывает меня к тому же.

Пока я примеряюсь к подарку Бахтияра, взвешиваю в руке смычок и, закрыв один глаз, убеждаюсь, что он идеально ровный и очень удобно лежит в пальцах (хотя кто мог бы в этом усомниться?), Наталья Дмитриевна выставляет пюпитр и ищет нужные нам ноты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Готова? – Преподавательница спрашивает, когда скрипка устроена на плече, локоть завис в воздухе, а пальцы несильно сжимают лежащий на струнах смычок, но внутри меня как был раздрай, так и есть.

Взгляд привлекает мелькнувшая за приоткрытой дверью тень. Всё вполне ожидаемо, но у меня зрачки расширяются от испуга, когда Максим открывает ее шире и, даже не пытаясь прятать, становится в дверном проеме, сложив руки на груди.

Наталья Дмитриевна оглядывается, но запретить ему меня смущать не успевает.

– Послушать хочу. Нармин же не против?

Я против, но такая слабачка, что не могу протестовать. Вздохнув, мотаю головой, и начинаю играть с жутким стыдом перед Максимом, который все эти дни не могу пережить.

Глава 11.2

***

Скрипка настолько прекрасна, что от ее звуков мне тоже хочется плакать. А еще отдаваться. Музыке. Одной только ей. Без остатка.

Я начинаю играть, испытывая ужасный раздрай, но именно так, в музыке, обретаю себя. Когда закрываю глаза – вижу то Бахтияра, наблюдающего за мной с дорожки, которая ведет от калитки к нашей террасе, то Максима, который сверлит меня взглядом от двери в гостиной.

По коже бегают мурашки и я уже толком не знаю – это работающий кондиционер, пристальное внимание или мои мысли.

А еще не знаю, как смотреть Максиму в глаза. Стоя перед Аллахом, я не смогла бы соврать, что сопротивляюсь желаниям Бахтияра так, как следовало бы. Но стоя перед Аллахом я и не сказала бы, что сопротивляться мне следует.

Я потерялась в лесной чаще где-то на пути между хорошей дочерью и самодостаточной женщиной, о которых много рассказывал мне Максим.

Он наблюдает за мной не долго. Но видя мое смущение, Наталья Дмитриевна настойчиво просит его не мешать вести урок. Колет, не жалея: если он так любит скрипку – может прийти в эту субботу на концерт в училище.

Всем понятно, что скрипка его интересует мало, а мной интересоваться права ему не давали.

Максим уходит, а меня снова уносит в переживания, с которыми я засыпаю, просыпаюсь и провожу свои дни.

После визита в дом Теймуровых в голове время от времени вспыхивают вопросы, ответы на которые мне только предстоит найти. К примеру, Марьям… К ней Лейла-ханым относится не сказать, чтобы с явным теплом, но с большим уважением. Они не враждуют, это ясно. А еще Лейлу-ханым очень любит Айсель, это видно. Ребенок не тянулся бы к плохому человеку.

Больше, кажется, малышка в восторге разве что от Аскера Теймурова. Ну и… Дяди-Бахи.

От воспоминаний, как мило Айсель мурлыкала с Бахтияром, забравшись к нему на колени, меня окутывает незнакомая теплая дрожь. Из-за Бахтияра Теймуров я напрочь забыла, что такое покой.

Я не помню, чтобы какой-то парень в двадцать три так легко и с удовольствием общался с маленькими детьми. Даже в селе, где вырос и ходил в школу мой отец, где до сих пор живет его мама и оставшиеся братья с семьями, где браки заключаются раньше, чем в городе, парни ведут себя не так. А Баха…

Ох, Нармин, прекрати. Прекрати думать о нем бесконечно! Ты так и сон окончательно потеряешь.

Я нашла Марьям Теймурову в Инстаграме. Преодолев себя, подала запрос на подписку и удивилась, когда получила согласование в считанные секунды. Перед моими глазами открылся целый мир, который я поглощала с жадностью. Я столько узнала!

Я ведь понятия не имела на самом деле, кто такие Теймуровы и как они живут. А теперь…

Марьям с мужем и детьми – в Баку. У них красивая квартира в высотном доме. Из окон видно море и огни пламенных башен. Она не стыдится выставлять свои фото и видео. В ее муже узнаются многие черты Бахтияра, но он выглядит старше. Я отгоняю от себя мысли о том, что Бахтияр станет таким же лет через десять. А я какой стану? А если мы вместе будем…

Старший брат Бахтияра занимается строительством в Баку и по всему Азербайджану, да и не только. Это и гостиничные комплексы, и торговые центры, и жилые. Для меня это всё выглядит сказкой. Из нашей провинции смотреть на такие красоты – даже как-то неловко, хотя я и знала, вроде бы, что Теймуровы строили что-то под Шеки, в Габале и возле моря.

Марьям выставляла и фотографии с отпусков. Они были в Италии, Соединенных Штатах Америки, во Франции: в Париже и на Лазурном побережье, на Мальдивских островах, в Объединенных Арабских Эмиратах и Мексике.

Это только то, до чего я долистала и что смогла распознать.

Они живут богатую, хотя даже скорее роскошную жизнь, и поэтому мне ещё страшнее, к тому же совсем непонятно… Как ей удалось оставаться такой открытой и дружелюбной ко мне?

И неотвеченным остается самый главный вопрос: зачем я такая Бахти. Ну зачем он это все затеял?!

Когда урок с Натальей Дмитриевной закончен, мне кажется, я чувствую себя уже лучше. Складываю скрипку в подаренный Бахтияром дорогой чехол, невпопад вспоминая, как когда-то давно, еще во времена моей первой скрипки, копя на свой первый чехол, я носила её на специальность в обычной сумке, завернув в полотенце.

Обманчивая легкость того, как Бахтияр исполняет мои мечты, пугает не меньше, чем его настойчивость.

Любимая учительница провожает меня до двери. Проходя по коридору мимо двери в комнату Максима, я скашиваю взгляд и чувствую, как сердце сжимается.

Это ужасно, но будет лучше, если он не выйдет прощаться. Обувшись, смотрю в глаза Наталье Дмитриевне:

– Спасибо вам большое. До свиданья, Наталья Дмитр…

Мы вдвоем с ней слышим, как ручка одной из дверей опускается вниз. Мы вдвоем, кажется, одинаково этого боимся и не хотим. Наталья Дмитриевна подается ближе и, касаясь моей руки, понизив голос говорит:

– Я верю, что это сложно, гызым, но ты должна как можно быстрее определиться, ты хочешь этого или...

Вместо того, чтобы ответить, взлетаю взглядом над плечом преподавательницы. Максим почти вываливается из своей комнаты, наспех надевая темную футболку. Я успеваю заметить, как хлопковая ткань скользит по плоскому животу, на котором рельефом выступают кубики и косые мышцы. Вниз до ярко-оранжевой широкой резинки белья тянется полоска темных волос.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

От смущения мое лицо опять вспыхивает. Взгляд падает в пол. Хочется приложить к щекам холодные ложки.

У нас парень не посмел бы вот так, а Максим… Огонек горит, что ты с ним не делай.

– Максим, – мать пытается его строго пожурить, но парню плевать.

Он двигает Наталью Дмитриевну в сторону и врастает передо мной непрошибаемой стеной. Хочу я того или нет, сравниваю их с Бахтияром. И в мыслях ночами, и вот сейчас.

– Урок же закончен, да, мам? То есть я больше уроку не мешаю, а Нармин проводить надо.

Он не спрашивает разрешения ни у одной из нас. Схватив чехол с дорогущей скрипкой, забрасывает на плечо и вдевает ноги в кроссовки.

Сам открывает дверь и выводит меня из квартиры под бессильное покачивание головой женщины, которая может только наблюдать за всем происходящем, но повлиять… Никак.

Глава 11.3

В лифте мы спускаемся молча. Молча же, сохраняя дистанцию, пересекаем двор. Максим уверенно ведет нас по заученному давным-давно «безопасному» маршруту.

Только раньше наша безопасность казалась скорее дерзкой игрой, а теперь…

Он начинает бросать на меня взгляды только тогда, когда мы идем по безлюдной узенькой улочке. Я в ответ смотреть не могу. На груди лежит тяжелый камень. Я обязана сделать ему больно. Себе тоже сделать, но его мне в миллион раз жальче.

Шипением едких джинов в голове звучат собственные сомнения:

почему же ты про Максима не думала, когда щупала Бахтияровы плечи, Нармин?

Или это моя совесть обретает ядовитый голос с нескрываемой издевкой?

Не дождавшись ответного взгляда, Максим шагает ближе. Тянется к моей руке. Сжимает пальцы. Я их вытаскиваю. Нельзя! Аллах, ну нельзя!

Он злится. Тянется снова и сжимает так, что вырвать свою руку я уже не могу.

– Скрипка новая, значит?

Со вздохом киваю. Пришло время расплаты.

– Да. Подарок.

– Дай угадаю, от кого. – Меня даже пугает, с какой ненавистью он выплевывает свои слова. – Ты должна была в лицо ему эту скрипку швырнуть, Нармин.

– Максим, у нас так нельзя… – Я пытаюсь объяснять ему нежно, ласкаю словами и покаянным взглядом, но он слишком злится. Я вижу, как челюсти сжимаются и скулы каменеют. Он вспыхнет от малейшей искры.

Чувствуя себя ужасной, использую прием Теймурова – поглаживаю большим пальцем центр ладони Максима. Он бросает на меня один короткий резкий взгляд, но я все равно успеваю поймать в нем решимость и нежность, а не злость.

Максим и сам, кажется, не замечает, что идет очень быстро, всё сильнее ускоряясь. Ещё немного и мне придется перейти на бег, чтобы не волочиться следом мешком. Я стараюсь не отставать, то и дело оглядываясь. Нельзя, чтобы нас видели. Что бы ни случилось – нельзя.

Замолкший Максим варится в своих мыслях, я не могу подобрать слов, чтобы его отвлечь, но в один миг он резко тормозит, разворачивая меня лицом к себе.

Смотрит сверху и не подозревает, что у меня под коленками слабо из-за того, как волнуюсь за всех. За него, за свою семью и репутацию. К Бахтияру вообще не знаю, что чувствовать.

Мне нельзя его жалеть. Но как вытравить из мыслей то, что я сейчас как будто его предаю?

У меня не вышло бы, а у Максима получается. Он подается ближе и выдыхает мне в лицо решительное:

– Я к имаму ходил, Нармин, – повергая в шок. Он длится не меньше минуты. Все это время Максим смотрит на меня – всклокоченный и хмурый, а я держусь пятками за землю, чтобы не соскочить.

– Куда ты ходил? – Переспрашиваю осипшим голосом, а внутри страх перерастает в злость. Яркую и сильную. Аллах, да почему они все такие упрямые? Почему никто меня не слушает!!!

– К имаму. Я всё узнал. Я могу принять вашу веру и тогда мы женимся. Я тебе говорил: коневоду не отдам. Всё сделаю, пойду к твоему отцу, объяснюсь…

– Максим, нет! Что ты говоришь такое?

– Мне не сложно. Как бога не называй, я в него всё равно не верю. Будет Аллах мой бог.

Его слова вызывают во мне ужасную бурю. Его решительность подкупает, сжимая мое виноватое горло, но я же знаю, что в реальности не будет, как он хочет.

– Ислам нельзя принимать, потому что хочешь кому-то угодить, Максим. Это серьезно. Это так не делается!

Он фыркает и отмахивается:

– А ты думаешь все ваши в вашего Аллаха верят? Водку пьют. Кальяны в клубах курят. Девок портят.

Он хочет защитить наше право друг друга любить, но делает только хуже. Я мотаю головой, вытаскивая руку из хвата. Он отпускает, я тянусь к его щекам и сжимаю. Плеч не могу коснуться. Не хочу их сравнивать.

– Ты сейчас глупости говоришь, Максим. Не смей даже думать ради меня на грех идти! Если веришь в Аллаха – иди к имаму. А если нет – не вздумай.

Он перескакивает взглядом со зрачка на зрачок и отчаянно пытается что-то там высмотреть. Что – не знаю.

Хмурится. Игнорируя самые простые правила, которым вроде как готов следовать, тянется к моему лицу и пусть несильно, но сжимает щеки.

– Ты так говоришь, потому что уже согласилась? Понравился тебе жених? Или его подарки подкупили? Целовалась с ним? – Как бы я ни хотела быть мудрой, его слова задевают. Загоняют в грудную клетку иглы.

Он по моему лицу читает, что обижает. Отпускает, я отступаю и качаю головой. Вдогонку летит:

– Извини, – но я продолжаю качать.

– Если ты хочешь узнать, купилась ли я на подарки – нет, Максим. Но всё сложнее, чем тебе кажется.

– Все легче, чем ты думаешь, Нармин. Ты даже рискнуть боишься. Ты уже и сама сгорела в вечном огне и меня сожгла за то, что мы с тобой даже не сделали. Придумала себе, что ваши какие-то хорошие. А чужие – точно нет.

– Это не я придумала… – Максим отмахивается. Не хочет слушать.

– Знаешь, сколько ваши у нас девок обрюхатили и уехали себе домой? Везде есть хорошие и плохие люди. Везде есть честные и не очень. И чтобы замуж брать – нужно любить. Слушать нужно. Но так получается, что я тебя слушать должен, а у него руки развязаны…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Максим…

– А что Максим? Пока ты мне всё запрещаешь, он все ближе к тому, чего хочет. А хочет он… – Взгляд голубых глаз жаром прокатывается от лица вниз и возвращается. Губы парня сжаты. В глазах – отчаянье, которое я с ним разделяю. – Ты хоть в болтовню его не верь, дурочка. Он тело твое хочет и всё. Первым хочет стать. Себе забрать. И потом уже разберется – может полюбит, а может вторую возьмет. Третью. Четвертую. У вас же можно…

– Максим, зачем ты это говоришь? – Мне больно настолько, что даже спорить с ним я не могу. Он не со зла это всё, а от злости. Всё, чего хочется, обнять и пообещать, что я замуж за Бахтияра не пойду, но разве я могу такое обещать?

Он уводит взгляд в сторону и долго смотрит в стену. Мы вдвоем слышим чужие шаги издалека. У нас считанные секунды на то, чтобы он отдал мне скрипку и мы разошлись. Это делать всегда было тошно, но сегодня – особенно.

В груди ноет и ноет. Голубые глаза возвращаются к моему лицу. Мне жалко нас с Максимом до слез. Нарушая свои же запреты, шагаю к нему. Привстав на носочки, обнимаю и касаюсь губами немного колючей щеки.

Падаю на пятки, он вроде бы позволяет, но пальцы почти сразу зарываются в мои волосы под громкий стук чьих-то каблуков.

Он давит в затылок, задевая кончиком носа мой нос. Губами в губы вкладывает:

– От бессилия, джаным. Мне кажется, я умру без тебя, а ты с ним будешь жить.

Глава 12

Глава 12

Нармин

В уши врезается новый приступ детского плача. Сердце любой женщины должно бы дрогнуть, а мое…

Я не знаю, дело в том, что мы все этой ночью почти не спали, потому что Кямалька болеет, в том, что я и прошлые плохо спала из-за грядущей свадьбы с Теймуровым, а может быть я просто ужасный человек, но всё, чего мне хочется – сбежать подальше от раздражающего звука.

Кямал заболел. Малыш температурит, отказывается от еды и мало спит. Испуганная Сева собрала вещи и приехала к нам.

Она тоже измучена и растеряна. Молока (как и сил) у сестры почти нет. Она плачет почти так же часто, как плачет ее сын. И, с одной стороны, я жутко им сострадаю, а с другой дрожь идет по телу от понимания, что это же ждет в скором времени меня.

Проходя мимо спальни Севиль, стараюсь ступать тихо и быстро, но мама всё равно меня замечает.

Они с тетей Фидан самоотверженно помогают Севе и малышу. Имея четверых детей, мама прошла через подобное не раз. Но Сева даже с их помощью всё равно не справляется. Я успеваю заглянуть в спальню и снова прочесть в ее взгляде страшные вещи, которые другие предпочитают не замечать. Видимо, каждая женщина должна сломаться о неготовность нести ответственность за маленького человека.

Не пройти это, а именно сломаться.

У нас считают: чем раньше, тем лучше.

И я тоже должна.

– Нармин, покачаешь Кямальку, пока мы с Фидан спустимся молоко нагреть?

Я могу, так как ничем не занята, но мотаю головой в ответ на мамину просьбу и проношусь мимо.

– Ты покачай, а тетя Фидан пусть нагреет молока.

Наверное, чуть ли не впервые позволяю себе проигнорировать мамин облаченный в форму просьбы приказ.

Слышу, как она отдает Кямала тете и идет к двери, вбивая набойки каблучков в наш старый дубовый паркет.

– Нармин! – Строго окликает, но я оглядываюсь и мотаю головой, всё равно начиная спускаться по лестнице.

– У меня разговор с папой. Я не могу.

То, что мамин взгляд вспыхивает сначала недовольством, а потом смирением, ранит тоже сильно. Она всё мечтает, что я начну тренироваться умению управляться с детьми на Кямале. Родители не хотят, чтобы в будущем я выглядела в чужом доме неумелой. Я должна полюбить детей вот сейчас. Я должна их срочно захотеть.

Заинтересованность во мне Бахтияра Теймурова разбила мою хрупкую веру в возможность строить свое будущее как-то иначе, но знатно повысила мою ценность в глазах семьи.

Я раньше и помыслить не могла, чтобы ослушаться, а сегодня спускаюсь по лестнице, убегая от плача чужого ребенка и решительно стучусь в дверь отцовского кабинета.

Настрой Максима меня очень пугает. Я не хочу выходить замуж за Бахтияра, но, положа руку на сердце, а разве я хочу от Максима таких жертв?

Он рискует не только нами, но и именем своей матери с отцом. Мне нет смысла ждать помощи со стороны. И оттягивать разговор с папой тоже смысла нет.

Если кто-то и способен меня услышать – только он.

Открываю дверь, не дожидаясь разрешения. Отец сидит за своим рабочим столом.

Я успеваю постучаться, юркнуть внутрь и закрыть за собой, а он только отрывает взгляд от разложенных по столу бумаг.

Утром у нас в доме был новый скандал. Приезжал Орхан, мой старший брат. Они с отцом повздорили из-за того, что бизнес работает в убыль. Отец взял кредит, не посоветовавшись с братьями. Они узнали об этом, когда получили письмо о принудительном взыскании.

Из-за этого, наверное, плач Кямала тревожит ещё сильнее. Мы все на взводе. Но, мне кажется, я одна чувствую свою жизнь хрупкой настолько.

Кроме прочего, Орхан обвинял отца в том, что он даже бухгалтерию свою ведет, как старый сельский завхоз – записывая по тетрадкам в то время, как весь мир пользуется технологиями.

Мне было сложно и стыдно слышать, как по дому разносятся обвинения. Хотелось заткнуть уши и сбежать.

Я не представляю, чтобы Бахтияр и Аскер Вагиф оглы Теймуровы друг на друга кричали, но может быть так во всех домах. Просто это происходит за закрытыми дверьми.

– Ата, мне очень нужно с вами поговорить.

Я практически молю тоном и взглядом. Не дожидаясь его разрешения, шагаю глубже в кабинет и, отодвинув стул, присаживаюсь на край.

По отцу видно, что голова забита мыслями. Он хмурится и медленно снимает с носа очки. Смотрит на меня. Потом в свою тетрадь. Снова на меня.

– Давай позже, Нармин. Я работаю.

Мне стоит подчиниться, но где-то на втором этаже плачет Кямал и с ума медленно сходит старшая всего на год сестра, которую выдали замуж и заставили жить запрограммированную традициями жизнь.

– Папочка, пожалуйста…

Я тянусь пальцами к кисти, кожа на которой выдает возраст и сложность жизни. Им с мамой ни дня не было легко, я уверена.

Я родилась у родителей, когда обоим было за тридцать. Говорят, последний ребенок – самый обласканный. Любимый. Если честно, я ничего такого не чувствую. Мне кажется, я – последняя надежда отца достичь того успеха, который он хотел все эти годы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И это только усложняет мою и без того ужасную ситуацию.

Отец явно колеблется. Его взгляд перетекает на окно, за которым – мамин розовый сад. Я считала его образцом, но только побывав в особняке Теймуровых осознала, что розарии бывают в разы больше. Красивее. Богаче. И это объективные факты, от которых никак не сбежать, но свой продолжает казаться лучшим.

Так и с любовью – ты опознаешь свое быстро, а опознав – не хочешь отпускать. У меня с Бахтияром этого чувства нет.

Глубоко вдохнув, отец дает мне шанс. Смотрит внимательно в лицо, хмурясь:

– Говори, Нармин. Только сразу к делу давай. Голова трещит от этой математики.

К делу – так к делу.

Набрав в легкие достаточно воздуха, я подаюсь вперед. Стараюсь не замечать, что отец убирает руку.

Моя речь – одновременно пламенная и спокойная. В ней нет ни слова о Максиме, потому что дело ведь не в нем.

По Корану отдать девушку замуж без ее на то согласия нельзя, а я замуж за Бахтияра не хочу. Я не хочу становиться бедной невесткой богатого дома. Я не хочу смиряться и искать радость своих дней в детях. Я получаю высшее образование. Я готова работать. Я не стану обузой. Но я хочу иметь время на то, чтобы встретить своего человека.

Отец слушает меня вроде бы спокойно и даже внимательно, но поверить в собственную удачу до конца я все равно не успеваю. И правильно. На словах о западных женщинах, которые замуж выходят после тридцати, отец взрывается.

– Это где ты такого наслушалась? Я говорил Рене, что вам надо запретить все эти соцсети! Сидят в своих телефонах, смотрят всякое… Что еще ты там смотришь? На скрипку она хочет ходить. Тебе сколько лет, Нармин? Твоя мать уже замужем была в твои годы! А ты куда хочешь? По клубам, может? – Я снова чувствую себя ребенком, которому сейчас достанется за то, что другим – позволено. Но тогда родители пугали тем, что отберут телефон. Гулять запретят. А теперь…

– Когда Бахтияр Теймуров мне скрипку подарил, вы против не были… – Мой голос садится. Возможно, потому что окончательно становится понятно: смысла в нем почти нет. Его не слышат.

Мой тупик ещё более темный. И разговор я откладывала даже не из-за страха перед отцом, а из-за страха перед правдой: любые мои доводы разбиваются о богатство Теймуровых.

– Аллах решил, что ты родишься в моей семье, Нармин-ханым. Здесь западное не чтят. Я не хочу слушать всё это и злиться на тебя, балам. Так что иди к матери на кухню. Сестре с ребенком помоги. И проси Аллаха, чтобы добавил ума понять, как сильно тебе повезло. Поняла меня?

Он отбривает меня, даже не повышая голос, но делает это настолько унизительно, что я вылетаю из кабинета, чувствуя, как глаза жгут слезы.

Аллаха нельзя ни в чем винить. У него правда для каждого человека – свой путь. Но и смириться я никак не могу.

Вместо того, чтобы послушаться, вылетаю на террасу. Грудь разрывает жидкое пламя, которое я, как бы ни пыталась, не способна потушить.

Пальцы дрожат. Чтобы это так сильно не бросалось в глаза – сжимаю ими деревянную балку. Сами глаза то мокнут от слез, то высыхают до того, что начинают печь. Потом снова мокнут.

Меня раскачивает на волнах отчаянья, которые превращают жизнь в настоящий шторм. Собственные надежды сейчас выглядят наивными и глупыми.

Угроза того, что Максим совершит какую-то глупость – нависшим над нами мечом. А может быть… Может быть и стоило бы? Пусть бы знали, кто такая их Нармин. Пусть бы испортил мою репутацию, которой отец вот сейчас торгует.

Злость – это грех, но я не могу с ней справиться.

А услышав звон металла, поднимаю голову и вижу, как в калитку незванным гостем снова входит Бахтияр.

Глава 12.2

Он уже приезжал несколько дней назад, я из комнаты не вышла.

Попил чай с отцом – уехал.

Бахтияр хочет моего внимания. Гулять. Трогать. Общаться.

Я ничего не хочу.

Наши взгляды пересекаются быстро и без напыления застенчивости в мои, точнее сегодня – определенно схлестываются.

Бахтияр думает, что «хорошо изучил мои зубы», но я-то знаю, что нет. Внутри меня много тьмы, которую я старалась обуздать изо всех сил.

Я всегда хотела быть хорошей дочерью, но теперь стою перед вопросом: зачем, если по природе своей я плохая?

Бахтияр распознает мое настроение, да я и не пытаюсь его скрывать.

Вместо того, чтобы сбежать, слежу за приближением дорогого гостя.

Он поднимается по ступенькам, не торопясь, проходит по террасе мне навстречу. Может быть ждал, что мне хватит совести и воспитания хотя бы первой поздороваться, но тщетно, приходится самому.

– Салам, Нармин-ханым.

Невозможно злиться так сильно, как я злюсь сейчас, и при этом стыдиться. Я молча смотрю в ответ, даже не думая здороваться.

Правда и Теймуров сегодня тоже не спешит подкалывать и добродушно улыбаться.

– Я рад, что ты чувствуешь себя лучше. – В прошлый его приезд я сослалась на невыносимую боль в желудке. Позже мама принесла мне в комнату большой букет красивых роз.

Ее восторженное «Бахтияр-бей такой заботливый» до сих пор стоит в ушах и заставляет чувствовать себя ужасно. Заботливый? Ну так бери его себе!

– Я не чувствовала себя плохо. Я просто не хочу с тобой встречаться. – Ядовитые слова слетают с губ без сожаления. Хочу ли я его ранить? Наверное, да.

Больше всего я хочу, чтобы он от меня отказался и наступил мой покой.

Губы Бахтияра вздрагивают, но ему не весело, а я убеждаюсь, что мои шпильки его задевают.

Он терпеливый, но у каждого терпения есть предел. Я должна достичь предела.

– Я почему-то так и думал.

– Зачем тогда снова приехал? Нравится быть нежеланным?

Ответная тишина и подчиняюще-прямой взгляд служат лучшим ответом. Между нами война. Я воюю за себя. И он тоже. Хочет. Уверен, что получит. Нужно будет – переломит.

Или я переломлю его.

Моргнув, Бахтияр на секунду спускается взглядом к моим губам. Не получается сдержаться: я их невовремя облизываю.

Глаза снова схлестываются с глазами. Воздух жжется.

– Ты выбрала махр, Нармин? – Бахтияр спрашивает, абсолютно осознанно делая вид, что очередного моего отказа не было.

От понимания, как открыто и безнаказанно все вокруг игнорируют мое нежелание выходить замуж против воли, трясет.

Я позволяю себе ненавидеть Бахтияра впервые так сильно. Впервые его одного за них всех.

Даже сюда доносится отчаянный плач Кямала. Как будто он вот сейчас осознает, в насколько жестокий мир его родили.

Но ты не бойся, малыш. Ты родился мужчиной. Ты уже в этом выиграл.

А я вздергиваю подбородок и смотрю на будущего мужа так, как у нас смотреть нельзя.

– А ты хорошо подумал, нужна ли тебе такая жена, как я?

– Я хорошо подумал, Нармин. И да. Ты мне нужна.

Жар из-за его слов и озноб из-за собственных сталкиваются, оставляя после себя нервную рябь под кожей.

А мне не нужен ни брак, ни махр, о котором все так много и с интересом говорят. Но вопреки своей же логике чеканю:

– Выбрала.

– Что хочешь? – Вполне возможно, Бахтияр готов к любой сумасшедшей идее, но мне хочется сделать ему по-настоящему плохо, а не немного сложно.

– Твоего коня.

Теймуров молчит в ответ и всё яснее хмурится.

– Какого именно коня? – Взывает к моему благоразумию так же зря, как я взывала к нему. К отцу. К матери. К Аллаху и Максиму.

– Я хочу Турана. Твоего Турана. Либо отдашь его – либо никакой свадьбы.

Насколько я сейчас жестока, понимаю по тому, что растерянность Бахтияра становится всё более очевидной. Вполне возможно, я пробуждаю в нем страх.

Взгляд Теймурова спускается к моему плечу.

Туран – это святое. Но это Баха пришел ко мне свататься. Я честно сказала, что не люблю и не хочу. Он сделал по-своему. Пусть теперь платит или отказывается.

– Выбери любого, Нармин. Можешь сто попросить... – Его голос звучит спокойно и примирительно, но я в ответ сильнее разгораюсь.

Я тоже просила не делать этого! А ты...

Обжигаю его своей взбалмошной жестокостью и настаиваю:

– Я хочу Турана. Я выбрала свой махр. Не готов отдать коня – не ходи сюда.

– Что ты будешь делать с ним?

Фыркаю и взмахиваю рукой у Теймурова перед носом. Если бы это видела моя мама или отец, я уже сбегала бы от ремня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Бахтияр же следит за движением руки выдержанно и возвращается к глазам. Он ужасно раздражает меня своим спокойствием. Мне иногда кажется, он всё стерпит. Только сейчас, когда упоминаю его коня, волнуется. Я горжусь тем, что нашла болевую точку.

– А это не твоя забота. Махр-то мой. Захочу, ездить верхом буду. Захочу – на колбасу пущу...

– Это друг, Нармин... – Я знаю. И я не настолько бездушная. Но вы меня тоже, как кобылу, решили обменять.

– Тебе друг, а мне лошадь просто. И плевать. Я хочу Турана или про свадьбу можешь больше не заикаться.

Наш разговор прерывает резко открывшаяся дверь. На пороге я вижу отца. Его лицо подожжено улыбкой. Глаза светятся. Мы с Бахтияром вдвоем смотрим на него. Глава семьи Велиевых раскрывает руки в дружественном жесте.

Не знаю, как Теймурову, а меня подташнивает.

От собственных слов. От того, как хмурое лицо давшего мне жизнь человека расцветает при виде богача, который готов купить одну из его дочерей.

– Рады видеть, Бахтияр-бей. У нас внук болеет. Рена-ханым и дочка суетятся вокруг. Извините, что не встретили. Нармин вам чай предложила?

Дальше я практически ничего не слышу, мои уши забивает громкий гул.

Происходящее делает из меня мерзкого человека. А может быть всего лишь обнажает мою суть.

Бахтияр проводит у нас в гостях от силы полчаса. Уезжает, не ответив, согласен он на мое условие или я совершила непростительное.

Дальнейшие дни для меня сливаются в единую болотную массу. Сложно жить, презирая себя. Но если это сработает – наверное, оно того стоило.

Кямал идет на поправку, но Севиль не спешит возвращаться в дом к мужу. Сам муж, к слову, приезжает к нам за это время всего раз.

Мне кажется, сестра с ним несчастна, но ее об этом никто не спрашивает.

Я отменяю урок у Натальи Дмитриевны и уже не удивляюсь, что она тоже не спрашивает у меня о причинах.

А через неделю к нам в дом приезжают юристы от Теймуровых вместе с нотариусом.

Меня зовут в кабинет к растерянному отцу. Оказывается, я должна получить документы.

Бахтияр Теймуров дарит мне своего коня.

Туран ибн Каратай аут оф Сельджан отныне мой.

Глава 13

Глава 13

Нармин

–

Ты правда у него коня попросила? Не дом? Не квартиру?! Лучше бы деньгами взяла, Нармин-джан! Что ты будешь с конем-то делать?

В ушах стоят растерянные вопросы старшей сестры, на которые я даже толком ничего не ответила.

Я попросила у него коня, чтобы не смог от него отказаться. Чтобы хотя бы немного меня понял.

Туран – друг. Так разве можно вот так друга отдать?

Оказывается, да.

Он сделает всё, чтобы загнать меня ещё глубже в мою же ловушку. А может быть это я настолько глупа, что с каждым днем всё глубже себя загоняю.

Кямал идет на поправку, слава Аллаху. Но возвращаться в дом к родителям мужа Севиль не спешит.

Растерянные приходом юристов Теймурова родители даже не слишком-то лезли ко мне с расспросами. Зачем мне конь не понимает никто. Зато все понимают, что махр сделан, а значит помолвке, да и свадьбе, быть.

Я нашагиваю круги вокруг спортивного комплекса, который несколько лет назад построили в нашем городе уважаемые господа Теймуровы.

Само по себе здание очень красивое. Высокое. Оно облицовано светлым камнем и стеклом, с ритмом вертикальных пилонов и глубокими оконными проёмами. Главный вход оформлен широкими ступенями и пологим пандусом под стеклянным козырьком; по бокам — строгие металлические перила и встроенные светильники, которые вечером мягко подсвечивают камень.

Напротив здания – приятный сквер, в котором любит отдыхать молодежь. За панорамными окнами просматриваются пролёты лестниц и уровни этажей.

Важнее красоты центра только его начинка. Я не бывала внутри, но братья рассказывали, что там есть всё: бассейн, сауна с хаммамом, спортивный зал, татами для борьбы. Теннисные корты. Там же в оборудованных современными тренажерами кабинетах лечебной физкультурой бесплатно занимаются дети с диагнозом ДЦП.

У нас Теймуровых боготворят. И это, кажется, заслуженно. Имея очень много денег, они щедро жертвуют не только в Курбан-байрам

(прим. автора: один из главных мусульманских праздников, предполагающий жертвоприношение)

, но и каждый день.

Только заниматься обожествлением отца и братьев Бахтияра я не могу.

Держу подмышкой папку с документами, делая очередной круг перед спорткомплексом.

Я узнала у Марьям, что Бахтияр по субботам с двенадцати до двух занимается здесь теннисом. Я вполне могла выразить желание встретиться ему напрямую, но тогда он устроил бы очередную дурацкую прогулку, во время которой я облила бы его оскорблениями, а он ещё сильнее уперся бы в свое желание меня подчинить.

Но мне это не надо.

Чувствуя интуитивный порыв, поворачиваю голову к прозрачным дверям открытого для всех спортивного центра и с ускоренным сердцебиением слежу, как створки разъезжаются, выпуская на улицу Бахтияра Теймурова.

Он держит в руке большую спортивную сумку. На плече, очень вальяжно, теннисную ракетку в чехле.

Вместе с ним выходят еще трое парней, которых я вспоминаю со школьных времен.

Это его одноклассники. Когда-то Теймуров и его компания считались недосягаемой мечтой большинства девочек в школе. Но я еще тогда больше боялась их, чем млела от случайных взглядов или коротких улыбок.

С выпускного прошло уже много лет, но дружбу они сохранили. Наверное, молодцы.

Парни, пружиня, спускаются по ступенькам. Обсуждают что-то, чередуясь подколками и улыбками. Взмахивают руками и игриво пытаются друг друга то ударить, то сбить с ног.

Я стараюсь игнорировать знакомство с гранью Бахтияра, о которой раньше почему-то не думала. Со мной он ведет себя показательно взросло. А сам… Ему же только двадцать три. И вот сейчас это видно как никогда отчетливо.

Он то пятится, бросая что-то острое друзьям, вздернув свой от природы горделивый подбородок, то цокает языком, имитируя возмущения. То ставит ненавязчивую подножку самому говорливому из компании, а потом сам же придерживает, чтобы друг не упал.

Мне очень хочется отказаться от идеи его отвлекать, но ноги упрямо несут наперерез парням к машине Бахтияра.

В момент, когда он меня замечает, всё меняется кардинально.

Огонь озорства в карих глазах тухнет. Теймуров становится серьезным по щелчку. Смотрит, прищурившись. Замедляет шаг.

Из чуть-чуть раздолбая превращается в моего почти жениха. А я ведь понятия не имею, какой он настоящий.

Другие парни тоже меня замечают. Судя по тихим покашливаниям, спрятанным в кулаках смешкам и брошенным в Теймурова улыбочкам, они в курсе планов друга. Но когда я торможу перед ними и решительно выталкиваю из груди:

– Салам, – в ответ мне вразнобой летит уважительное:

– Салам, Нармин-ханым. Салам. Салам. – И ноль издевок. Я взглядом прикипаю к лицу Бахтияра. Он обходит товарищей и становится между мной и ними.

– Салам, Нармин.

– Салам. Мы можем поговорить?

Он молчит, а глаза ищут на моем лице дополнительный смыслы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Может быть он правда поверил, что я жестокая и бездушная. Что готова для веселья расправиться с его конем. Но зачем тогда сделал то, что сделал?

Когда тишина затягивается, а парни за широкими плечами Бахтияра начинают перетаптываться с ноги на ногу и переглядываться, он моргает и кивает:

– Конечно, мы можем с тобой поговорить.

Развернувшись, прощается с парнями, пожимая руки. Я, сгорая от неловкости и ужасных нервов, тереблю поясок на платье.

Парни садятся в две машины и уезжают, успев испугать меня взревевшим мотором и скрипом многострадальных шин. Бахтияр же подходит к своему автомобилю.

Открыв багажник, закидывает туда спортивный инвентарь, а я успеваю заметить, что волосы на затылке темнее, чем на макушке. А еще капли влаги лежат на шее. Он пахнет чистотой. Пышит жизнью. А без спросу мелькающим перед глазами картинкам-фантазиям о том, как играл в теннис совсем не место в моей голове.

Трясу ею. Ловлю взгляд лицом.

– Куда-то поедем? Ты в Бархат так и не сходила?

– Велюр, а не Бархат. – Поправляю на автомате. Между нами – всё хуже, чем было до встречи на террасе, но я чувствую, что он немного оттаивает.

Губы подрагивают.

Зря, Бахтияр.

Кашлянув, чтобы придать голосу уверенности, делаю шаг ближе и скорее требую, чем прошу:

– Ехать никуда не нужно. Я хочу просто поговорить. Можем сесть в сквере. Или в кафе зайти. Ближайшее.

Ему мои идеи совсем не нравятся, хоть это и не отражается на лице вспышками ярких эмоций, как у меня. Наверное, мудрость Бахтияра в том, что он не позволяет первым эмоциям взять над собой власть, а я только ими и живу.

Снова выждав какое-то время, не меняясь при этом в лице, Бахтияр идет на уступку:

– Хорошо, давай здесь поговорим.

Резво крутнувшись на каблуках, я направляюсь в сторону отдаленной лавки под старой-старой чинарой, которую при реконструкции сквера бережно сохранили.

Становлюсь напротив, а Бахтияру киваю. Мол, сядь.

Я от всего устала: и бесконечно запрокидывать голову ему навстречу – тоже.

Он же демонстрирует чудеса покладистости в том, что не имеет для него никакого значения, я уже разобралась. Так и сейчас – садится на лавку, и смотрит с нее на меня.

Дрожащими пальцами и с громким шелестом достаю из папки документы на Турана. Стряхиваю их в воздухе и протягиваю Теймурову.

Он не торопится брать. Смотрит просто. Бегает глазами по знакомым строчкам.

– Это что? – Элементарный вопрос становится причиной моего моментального воспламенения.

Глазами упрекаю: ты знаешь, что.

Снова стряхиваю бумаги, тем самым требуя их у меня забрать. Бахтияр игнорирует.

Я пытаюсь сохранять самообладание. Шагаю ближе, документы держу на уровне его глаз. Он не морщится, но и не забирает.

– Ты совершил необдуманный поступок. Пошел на поводу у моих эмоций. Я не хотела Турана. Я хотела, чтобы ты от меня отстал. Я не могу его принять. Забери.

Встряхиваю ещё раз, теперь добиваясь реакции. Бахтияр выставляет вперед ладонь и двигает бумаги от себя. Моя рука бессильно свисает вдоль туловища. Глаза врезаются в непрошибаемую бетонную плиту его решительности.

– Ты сказала, что выбрала махр. Попросила Турана. Получила Турана. Я исполнил твое желание. Я за свои слова отвечаю, Нармин. А ты?

А я должна была держать язык за зубами, а не дразнить тебя, веря, что Турана отдать ты не рискнешь.

Мы оба знаем, что единственный верный ответ – такой. Его и озвучивать нет смысла.

Дрожь расходится по грудной клетке и поднимается вверх по горлу. Я почти готова расплакаться от бессмысленности всех моих действий.

Может если на коленях перед ним стать, он всё же сжалится?

Мой взгляд ложится на плитку под ногами парня. Пальцы оставляют на важных документах вмятины.

Под нос себе шепчу:

– Я не хотела.

Но Бахтияру на это плевать.

Он встает со скамейки, нарушая мое личное пространство безжалостно и все так же упрямо.

Длинные пальцы касаются моего подбородка. Хочу я того или нет, голову снова приходится запрокидывать ему навстречу.

Он мог бы сейчас поглумиться надо мной. Отыграться над глупой мышью, которая думала, что расставляет ловушки для кота.

Но задеть Бахтияра Теймурова у меня как не получалось, так и не получится.

Его пальцы слегка поглаживают мою кожу. Я уже даже не пытаюсь поставить его на место, зачитывая дарованные Аллахом каждой девушке защитные запреты.

После свадьбы он всё равно будет меня касаться так и тогда, когда захочет.

– Чем суетиться, лучше пользуйся возможностями. Туран – конь, которому нельзя стоять без движения. С ним нужно сохранять контакт, иначе одичает. У нас есть инструкторы. С тобой будут заниматься. Ты можешь приезжать, когда захочешь. Этот конь твой.

– Я хочу вернуть его тебе.

– Я его не приму.

Сердце ноет и обрывается.

Мне кажется, я ясно чувствую момент сломления воли. Для этого меня не пришлось бить. Закрывать на ключ в комнате. Угрожать чем-то ужасным. Ломает меня уверенность в глазах Бахтияра и взрослое понимание, что всё будет так, как он захочет.

Меня никто из них не услышит.

Сильный порыв ветра, который позже пригонит на город грозовые тучи, вызывает громкое шуршание старой чинары над головой. Она будто бы тоже ворчит на меня за лишнюю суету.

Ласточки уже летают низко. Тревогой пахнет воздух, который я вдыхаю.

Мой взгляд упирается в грудь Бахтияра. Он склоняется, я больше не пытаюсь оттолкнуть. В лоб впечатываются теплые губы.

Отшатываться тоже смысла нет. Только документы страдают: мнутся сильнее. И сердце. Сердце пытается пробить ребра и улететь вслед за ласточками.

Хотя бы оно хотело бы спастись.

– Я сказал отцу, что мы можем начинать готовиться к помолвке. Не вижу смысла затягивать.

Глава 14

Глава 14

Нармин

Подготовка к помолвке занимает меньше месяца. По нашим меркам это быстро. По моим личным – катастрофически.

Но затягивать не видит смысла не только Бахтияр. Семьи с ним согласны.

Я поразительным образом осознаю себя соратницей с матерью Бахтияра – Лейлой. Только она из всех хотя бы как-то дает понять, что быстрая свадьба ее не радует.

Её и меня.

Но Лейла не протестует открыто. Ни слова против не говорит ни сыну, ни мужу. Оставаясь вежливой и даже радушной, не дает усомниться, что действия сына считает поспешными.

Она думает, присмотрись он ко мне получше – засомневался бы. Я тоже на это надеялась бы, но Бахтияр раскрывается, как ужасный упрямец. Такой же, как я, а может быть ещё больший, потому что обстоятельства вместе с людьми на его стороне.

У нашей семьи нет денег для того, чтобы устраивать пышные помолвки детям. Помолвка Севиль проходила у нас дома.

С Теймуровыми так не получилось бы. Я даже не знаю, кто настоял, но наше с Бахтияром торжество устраивают в горах. Роскошном гостиничном комплексе в Габале.

Здесь же, как я понимаю, если Теймуровым понравится, вполне возможно пройдет и свадьба.

Раньше от подобных мыслей у меня подкосились бы ноги. Сейчас это уже не пугающая вероятность, а перспектива, которая становится всё более близкой.

Взгляд спускается вниз по отражению в зеркале. Мои глаза накрашены ярче, чем когда-либо в жизни. Ресницы такие длинные, что кончики ложатся на брови. Взгляд открытый, а из-за этого еще более испуганный.

Волосы блестят и спадают по спине тяжелыми волнами. Губы розовые. Щеки тоже. И платье.

Красивое. Пудровое.

В волосах – такая же лента. Ногтевые пластины покрыты самым аккуратным в моей жизни маникюром, чтобы можно было сделать красивые фото с кольцом.

Я слышу вежливый стук в дверь и закрываю на секунду глаза, выдыхая внутренний холод. Взяв себя в руки, оглядываюсь.

В щелочку двери отданного под мои сборы номера ныряет Марьям. Закрывают дверь за собой и, не притворяясь ни секунды, охает от восторга.

Я знаю, что врать ей не приходится. Выгляжу я прекрасно. Невестка Бахтияра поделилась со мной лучшим – это она нашла мастеров, которые сделали прическу и макияж. Она занялась всеми теми женскими мелочами, которые считаются важными. Мою кожу хвалила косметолог, рассматривая под лампой. Когда спросила – губы у меня свои или сделаны так аккуратно, я чуть с кушетки не слетела. Даже представить сложно, что со мной было бы дома, сделай я себе губы. Но это не значит, что другим настолько же ограничены.

Сложись обстоятельства иначе, я переживала бы сейчас невероятный этап своей жизни. Марьям очень заботливая и деликатная, но при этом напористая. Она возит меня по магазинам, в которых я никогда не бывала. За счет семьи Теймуровых покупает для меня одежду, оплачивает процедуры, украшения.

Сейчас в моих ушах – сережки в форме цветов с большим розовым камнем в середине и россыпью осколков вокруг. Это всё брильянты. Такой же цветок лежит в ямке на шее. Это стоило в разы дороже, чем украшения, подаренные на махр Севиль. И определенно дороже, чем отец потратил, чтобы обновить мебель на нашей террасе.

Но мне это досталось просто так. Марьям показалось, что гарнитур отлично сочетается с платьем – и терминал уже списывает деньги со счета Теймуровых, коротко пискнув.

Оно – платье – струится тонким тюлем с мелким, почти пылевым мерцанием, а непривычно голые плечи щекочут полупрозрачные драпированные рукава, выставляя ключицы будто бы на показ.

Для меня это слишком смело, но право решать даже в этом я оставила за Марьям.

Под всем этим – белье такой красоты, которой я в жизни не видела. Белья Марьям мне покупает много. Очень-очень много. Это, пожалуй, самый красноречивый и сложный момент из всех. Вечное напоминание, зачем меня продают.

Организацией нашей помолвки тоже занималась она. И я знаю, что внизу нас ждет безупречно украшенный зал. Среди приглашенных – самые близкие.

На свадьбе гостей будет больше тысячи, на помолвке – всего двести двадцать шесть.

В списке приглашенных – ни одного человека лично от меня. Помолвка – это дело семьи. Сегодня мы на шаг ближе к объединению кланов.

Я видела отца и братьев мельком. Они одели лучшие свои костюмы. Гордятся немыслимо. Аскер Вагиф оглы с ними вежлив и разговаривает на равных. Братья Бахтияра тоже.

Все счастливы. А я…

– Покрутишься, Нармин-ханым? – Марьям столько для меня сделала, что отказать ей я не могу. Преодолевая себя, делаю медленный оборот вокруг оси. Все тело задеревенело. Сердце никак не может прекратить сопротивление. Даже уже я прекратила, а оно…

Взгляд цепляется за мобильный на столике, но я его увожу. Я не прощалась с Максимом. Не звала на открытый разговор. Я просто боюсь, что точно так же, как не слышит меня Бахтияр, Максим тоже не услышит.

Он много рассказывал мне про свободу, сброшенные оковы и возможность дышать полной грудью. Мне нравилось про это слушать. Я обманывала себя, думая, что мне хватит храбрости стать такой же. Но реальность бьет наотмашь. Я склоняю голову перед традициями, которые ненавижу почти так же сильно, как упрямство своего будущего жениха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конечно же, Максим знает о помолвке. У нас город-то небольшой, а событие – очень громкое. Он пытался до меня дозвониться, дописаться, добиться встречи. Но все это кажется настолько потерявшим смысл, что я поступила малодушно, заблокировав его номер.

Мне плохо. Ещё хуже от осознания, что делаю больно ему, но в какой-то момент мне перестает хватать сил переживать о других. Самой бы как-то выплыть.

Мы с Бахтияром в этот месяц виделись нечасто. Я перестала колоть его и унижать. Но это не значит, что приняла душой. Вряд ли ему очень интересно со мной молчаливой, но радостную альтернативу предложить мне просто неоткуда.

Единственной моей отдушиной в это время стал Туран. Бахтияр не соврал: для меня наняли инструктора. Каждый понедельник, среду и пятницу под дом приезжает машина с водителем и везет меня на урок.

За это время я многому научилась. Но сказать, что Туран меня принял своей хозяйкой, не могу. Он позволяет находиться у себя на спине, позволяет определять направление движения и его темп, позволяет хотя бы на несколько часов забыть обо всем, почувствовав обманчивую свободу бьющего в лицо ветра. Но контроль над собой Туран мне не отдает. Он меня терпит. В чем-то смиряется, но я для него – не то, что не хозяйка, а даже не равная.

Может быть он просто знает, что это я забрала его у любимого хозяина, который за это время ни разу к нему не зашел. Отдал и отдал.

Я за свои слова отвечаю, а ты?

А я… А мне приходится отвечать, хочу я того или нет.

– Машалла, – Марьям возвращает меня в реальность. Протягивает руку, я вкладываю холодные пальцы в ее ладонь.

Она хмурится и трет. Тянет к лицу и делает несколько выдохов, согревая. Но дело не в холоде. Мне кажется, из меня вытекают все силы и желание жить.

– Спускаемся, джаным?

– Да.

Киваю, подхватывая подол платья.

Глава 14.2

По ощущениям, с меня содрали кожу. Каждый взгляд, порыв ветерка, даже очень яркий свет доставляют дискомфорт, а иногда и боль. Но не заставляют заупрямиться.

Мы с Марьям спускаемся туда, где в большом зале уже ждут семьи.

Гости начнут приходить с минуты на минуту, но это будет уже праздник, а само событие… Бахтияр решил, что сама помолвка произойдет без лишних глаз. В кругу семей.

Меня встречают так, что невозможно усомниться: Марьям справилась с задачей на все сто.

Будь я влюбленной невестой, руки ей целовала бы за то, какой праздник сделала. Круглые столы с тончайшей фарфоровой посудой выставлены двумя змейками.

Салфетки из плотного хлопка закреплены матовыми кольцами и лежат поверх тарелок. Пугающе огромные панорамные окна пропускающее внутрь свет закатного солнца, который мягко ложится на зеленые горы.

Пространство между столами и вдоль стен занято цветочными композициями из роз — пудровых, кремовых, чайных, собранных низко и плотно, так что запах ощущается ещё до входа в зал.

Я делаю шаг за шагом, на каждом умирая, но этого никто не знает. Никому это не интересно. Ловлю на себе гордые взгляды отца и братьев. Мама тянется платком к глазам. Тетушка Фидан приобнимает ее и что-то шепчет тихо, так же восторженно, как остальные, покачивая головой.

Аскер Вагиф оглы смотрит на меня открыто и с теплом. Улыбается мягко. Мне кажется, к нему единственному я могла бы обратиться с просьбой хотя бы попытаться меня понять! Но он – отец Бахтияра. Честь сына – первое, что его интересует.

Лейла-ханым не обливает меня презрением. Здесь никто не обливает.

Я ни на кого не хочу смотреть, ни с кем не хочу разговаривать, но самый большой страх и вместе с ним – отторжение – я испытываю к Бахтияру.

Он следит за моим приближением, не скрываясь и не таясь. Он рад начать вступать в свои права.

После помолвки я больше даже заикаться не могу о собственной свободе. Это глупо, да и лживо. На мои плечи ложится ответственность за репутацию обоих фамилий. Двух домов.

Чтобы не смотреть на Бахтияра – я упираюсь взглядом в стол, рядом с которым всё и произойдет. Он укрыт такой же скатертью, как и остальные. По центру – самый пышный из всех стоящих букетов. Красивые подсвечники. Вазы для будущих букетов, которые мне непременно подарят.

На резном высоком подносе – чехол с кольцами, которые мы друг другу наденем, хочу я того или нет.

Пальцы Марьям соскальзывают, лишая меня призрачной опоры. Это ожидаемо, но я оглядываюсь и с бессмысленной надеждой смотрю в глаза девушки, которая мягко улыбается и отступает, чтобы встать рядом с мужем и дочками.

Ее губы шепчут:

– Иншалла, – и я вот сейчас утопаю в отложенной панике.

Прилагая усилия, чтобы нижняя губа не дрожала, подхожу к Бахтияру. Врезаюсь взглядом в грудь. Выше смотреть нет сил.

Ему понравился запах чайной розы. Он одел меня, как розу. Попросил розами украсить зал. Сорвет, безразлично слизнув с гордости кровь, оставленную её шипами. И всё равно, как быстро роза завянет в его вазе.

Взгляд мутнеет, фокус портится. На Бахтияре снова один из десятка его дорогих безупречно сидящих костюмов. Белоснежные манжеты изящно выглядывают из-под рукавов пиджака.

В нем прекрасно всё. Свежая стрижка. Хищно-строгие виски. Осанка.

Я слежу, как музыкальные пальцы тянутся к столу. Бахтияр берет другой чехол, не наши кольца. Поднимает в воздухе и открывает передо мной. Охать должна я, а охают родственники, потому что на бархатистой подложке лежит изумительной красоты колье. Что оно стоит безумных денег – и сомневаться не приходится.

Если бы любовь можно было купить – всё было бы намного легче.

Я отрываю взгляд от украшения и по дурацкой детской привычке смотрю на маму. Она глазами дает указание:

бери. Благодари.

Я и сама знаю, как нужно, но руки не слушаются.

Бахтияр тихо спрашивает:

– Не нравится?

Я поднимаю взгляд на него и впервые за несколько недель смотрю в глаза с замысловатым узором радужек.

Мне кажется, после того, как я ему сдалась, в глаза смотреть уже бессмысленно.

– Спасибо. Очень красиво. Я должна надеть?

Вместо внятного ответа – он хмурится. Челюсти немного сжимаются, делая линии скул острее. Один Аллах понимает, чего от меня хочет. Сопротивлялась – плохо. Сдалась – тоже не нравится.

Может быть он брал меня для борьбы? Но ее, кажется, не будет.

– Нет. Не должна.

Я даже благодарна Бахтияру, что не принуждает играть восторг. Закрывает чехол и откладывает его. Я беру паузу, прикрыв веки. В ноздри забивается плотный запах роз. Теперь он всегда будет ассоциироваться у меня с этим днем.

За спиной Бахтияра с прощальной вспышкой за горы заходит солнце.

Моя передышка заканчивается, когда вперед шагает Аскер Вагиф оглы. Сердце взводится, доставляя мне ужасную боль.

– Дети мои… – Он обращается к нам, беря со стола чехол с кольцами. – Мой сын. И моя дочка… – В его глазах столько тепла, что не расплакаться, кажется, у меня просто нет шансов. Слезы наполняют глаза до краев. По щеке вниз слетает одна. Мне стыдно за слабость. Стираю. – Пусть ваш союз будет крепким. Пусть основой для вашей семьи станет уважение. Пусть Аллах хранит вас от дурного слова и дурного глаза. Будьте мудрыми. Брак – это труд. Терпение – истинное золото. Любите друг друга. Уважайте. Прощайте. Пусть Аллах благословит вас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Аскер Вагиф оглы открывает чехол, я невидящим взглядом смотрю на свое будущее кольцо. Бриллиантовую удавку.

Бахтияр берет её в руку, поворачивается ко мне и ждет. В голове проносится картинка того, как отступаю. В реальности же я послушно протягиваю руку.

Я не могу опозорить ни его, ни свою семью.

Пальцы Бахтияра обжигающе-горячие. Совсем не дрожат. Мои ходят ходуном, пока он не сожмет их достаточно сильно, чтобы прекратить.

Бахтияр ведет кольцо от фаланги к фаланге, не испытывая и намека на сомнение. Когда дело сделано – держит кольцо пальцами на пару секунд дольше, чем следует.

– Нармин, – зовет меня. И не откликнуться уже нельзя.

Я вскидываю взгляд. Он не триумфует, даже не радуется. Серьезный, как никогда.

– Ты хочешь любви, так позволь себя любить.

Я закрываю глаза и стряхиваю слова, как уздечку.

Ты понятия не имеешь, что говоришь, дурак.

Ответить ему я просто не могу. Язык скорее свяжется узлом. Я молча тянусь за его кольцом и делаю, что должна.

Родственники взрываются аплодисментами, улюлюкают и вторят друг другу «Аминь». Аскер Вагиф оглы сжимает мои плечи и тянет к себе, чтобы обнять.

– Мы очень надеемся, что в нашем доме ты обретешь счастье, дочка.

Жмурюсь и киваю, сгоняя новые слезы. Со стороны это может показаться счастьем, а внутри меня в муках сгорает свободолюбивая птица. Но никто этого не видит.

Меня передают из рук в руки. Все обнимают. Целуют. Благословляют. Моя семья говорит столько добрых слов, сколько я не слышала за всю жизнь.

Женщины из Теймуровых, которых я вижу впервые, заглядываю в лицо, пытаясь добраться до глубины души и будто бы стребовать ответ – достойна ли я стать одной из них?

А я не достойна. Но я и не просила.

Аскер Вагиф оглы обнимается с моим отцом.

– Вы про дату свадьбы уже думали, дети? – Вопрос принадлежит ему и я впервые в жизни, кажется, испытываю к нему такую злость.

Оглядываюсь на Бахтияра. Он тоже принимает поздравления, но переводит взгляд с отца на меня.

Уверена, как и я, вспоминает один из наших неудавшихся разговоров за этот месяц.

***

– Хотя бы время мне дай, пожалуйста! Год – это не долгая помолвка. Я хочу тебя узнать. Дай хотя бы доучиться, я тебя очень прошу.

– Я не согласен на год, Нармин. Это слишком долго.

– А на что ты согласен? Полгода? Дай мне время, Бахтияр. Куда ты так спешишь?!

– Спрашивай, что хочешь. Я на все отвечу.

***

Он упрямый – как никто. С ним невозможно спорить, если он убежден в своей правоте.

Единственный ответ, который я нахожу на каждый из моих вопросов: очень прост. И абсолютно безнадежен.

Ему нужно мое тело, причем поскорее. И плевать, что будет при этом с душой.

Не знаю, на что я надеюсь, умоляя глазами даже сейчас. Бахтияр всё прекрасно помнит. Всё прекрасно понимает. Но смаргивает и поворачивается к отцам:

– До осени сыграем.

Глава 15

Глава 15

Нармин

Принять себя новой – обещанной парню – сложно. Я ношу кольцо, которое Бахтияр надел мне на палец в день нашей помолвки, но снимая его, каждый раз выдыхаю с облегчением.

Как будто пусть на время (всего лишь на ночь), но вместе с ним снимаю с себя тягостный долг.

Подготовка к свадьбе, как и к помолвке, проходит практически полностью мимо, не доставляя никакого удовольствия. Марьям это всё нравится. Ей интересно. А я с тоской думаю, что платье без моего участия выбрать не удастся. Обувь тоже нужно будет мерить. И букет обсуждать. И торт.

Марьям звонит, пишет, планирует наши важные визиты почти на каждый день. Боюсь, свадьба Бахтияра Теймурова станет одним из самых громких событий года.

Иногда позволяю себе на секунду подумать, что сложись всё иначе – обсуждала бы с подружками уже осенью, когда все вернутся в город, эту свадьбу, как чужое событие, вызывающее легкую зависть своим масштабом и красотой. Но, находясь внутри, я себе совсем не завидую.

Бахтияр – не злодей. Просто его уступки жестко ограничены собственными желаниями. Главное желание младшего Теймурова будет исполнено четко и в срок. Всеми, включая меня.

А потом…

Я должна наслаждаться статусом невесты, а наслаждаюсь разве что неожиданным для самой же смирением, которое пришло на смену метаниям.

Хотела я того или нет, решение принято. К концу лета на моей талии будет повязана красная лента, за которую, как за повод, меня передадут семье Теймуровых. Перед Аллахом нас свяжет имам. После пышного праздника Бахтияр снимет ленту. И дальше – я отдам ему свою честь. Буду жить, как скажет муж.

Захочет – играть ему на скрипке. Захочет – рожать ему детей.

Перспектива не стала для меня менее удручающей, но противостоять поздно, а последний месяц я хочу дожить.

Усердно занимаюсь с инструктором по конному спорту. Благодаря Марьям у меня уже собралась целая коллекция красивых костюмов для верховой езды.

Мы с Тураном все лучше знакомимся. Сильнее друг к другу привыкаем. Я не тешу себя иллюзией, что он полюбит меня, но и со спины не сбросит. Возможно, потому что просьбу об этом нашептал ему на ухо друг-Бахтияр.

Жизнь Марьям дает мне чуточку надежды. В отличие от нашей Севы, невестка Бахтияра не выглядит несчастной в браке. Она любит своих детей, не закрыта от мира внутри семьи. Не живет в одном доме с матерью мужа, а всего лишь привозит сюда своих детей летом и, как сама говорит, хотя бы немного отдыхает.

Относится с большим уважением к старшим Теймуровым и бесконечно располагает к себе. Ни с кем не ссорится. И слова кривого не скажет, но в силе духа ей не отказать.

Марьям становится для меня почти кумиром. Но моя хрупкая надежда надламывается, когда я вроде как невзначай интересуюсь, как они познакомились с Самиром – старшим братом Бахтияра.

Оказывается, вместе учились. Долго дружили. Потом Самир признался Марьям, что влюблен и хочет звать ее замуж. Чудесным образом оказалось, что это взаимно. Всё сложилось.

А у нас… Не так же.

Когда у Бахтияра получается, он одалживает «занятую» меня у Марьям. Как жених и невеста мы отныне можем без страха упреков появляться вместе где бы ни вздумалось. Гулять в парках. Ходить в кино и театры. Обедать в кафе и ужинать в ресторанах.

Бахтияру всё это нравится, а я чувствую себя рядом с ним наряженной куклой с тяжелым брильянтом на пальце.

Благодарна за то, что он не переходит границы приличия. Знаю, есть парни, которые считают, что помолвки достаточно. Но Бахтияр Теймуров терпелив, если уверен, что свое получит в срок.

Каждый раз, когда волей случая приходится смотреть ему в глаза, я именно это и читаю. Свою неизбежность.

Сегодня в нашем доме маленький переполох, причина которого – всё тот же Бахтияр.

В Баку приехал известный во всем мире певец, выступать он будет с симфоническим оркестром в белом дворце, плавные линии которого я видела только на картинках в интернете. Билеты были раскуплены в считанные часы. Я и подумать не могла, что этот концерт придется смотреть вживую, а не по телевизору, но Бахтияр достал билеты и пригласил меня.

Дорога в одну сторону занимает около двух часов. Закончится концерт поздно, а значит придется остаться в Баку и где-то ночевать. В гостинице – немыслимо. Но папа вовремя вспоминает, что и в Баку у нас тоже есть родственники. Правда семьей мы к ним в гости никогда не ездили, а вот меня отправить – очень кстати.

Где будет ночевать Бахти – категорически не интересно. Я в целом лучше осталась бы дома, ведь настроения как не было, так и нет, но меня со всех сторон подталкивают радоваться.

Бесконечно подталкивают радоваться!

Я вижу, что Сева завидует и от души хочется попросить сестренку:

не надо. Лучше давай поплачем вместе.

Но некогда. Ни ей, ни мне.

Сдавшись и в этом тоже, я соглашаюсь на поездку. Мы едем колонной из двух машин. Впереди Бахтияр, сзади – Марьям. Муж Марьям Самир присоединится к нам где-то посреди дороги и на концерт мы тоже идем вчетвером.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В машине кроме прочего мы везем и новое красивое платье с туфлями на высоком каблуке. Марьям договорилась со своим бакинским мастером, что там мне сделают прическу и макияж.

Теймуровы не умеют иначе: поэтому Бахтияр с Самиром выкупили не четыре кресла в партере, а целую ложу.

А ещё Бахтияр определенно надеялся на то, что во время совместной многочасовой дороги, хочу я того или нет, – разговорюсь.

Но не только он умеет извращать реальность так, что сильные ходы оказываются слабостями.

Вы все так чтите традиции? Хотите, чтобы всё было по ним? Давайте. Я не против.

Я отказываюсь ехать с Бахтияром вдвоем. И сопровождения Марьям для меня тоже недостаточно. Это неприлично. Так нельзя. Чтобы сберечь собственную репутацию до свадьбы, в полуспортивную машину Бахтияра вместе со мной и кофром, внутри которого мое дорогущее платье, садится тетушка Фидан.

Она в восторге от перспективы маленького путешествия. Она давно не виделась с сестрой, и с радостью побудет в кругу родни, пока мы с женихом будем наслаждаться музыкой.

А еще тетушка Фидан, в отличие от меня, очень разговорчивая, если не сказать болтливая. Ну и ее чуть-чуть укачивает на заднем сиденье, поэтому я с радостью уступаю ей свое место рядом с Бахтияром.

Просто старших ведь всегда нужно уважать, да, Бахтияр-бей?

Не понимаю, почему он сопровождает мои действия, когда отщелкиваю ремень и дергаю ручку двери, хмурым взглядом. Почему расспрашивает тетушку не так напористо, как пытался со мной.

Где ты подел свое красноречие, Бахтияр?

Мне и смешно, и грустно. Но дорога в Баку для меня становится почти волшебной. Я бывала в столице не так много раз, поэтому за ребрами разгорается легкий трепет. Дух захватывает от вида гор, мимо которых мы стремительно проносимся под просьбы тетушки ехать помедленнее.

А Бахтияр и не гонит, только бросает взгляды в зеркале заднего вида, высматривая точно не машины Марьям и Самира. Но я на гляделки жениха не отвечаю. Мое внимание привлекают красивые пейзажи.

Совсем хорошо становится, когда не выдержав потока историй от тети Фидан, Бахтияр спрашивает разрешения включить музыку.

Красивые этнические переливы и трели заполняет салон и трогает душу, как будто по ней водят мягким перышком.

Моя жизнь так же уверенно и с такой же скоростью, как дорогая машина Бахтияра, летит под откос, но я жемчужинами на нитку нанизываю маленькие воспоминания о последних вдохах свободы, которые потом, кажется, буду лелеять.

Бахтияр привозит нас с тетей в дом к родственникам. Сам уезжает (концерт-то вечером), а мы остаемся пить чай и делиться новостями с родней.

В пять ко мне приезжает мастер-визажист. В шесть тридцать я, красивая настолько, что обе тетушки и три моих троюродных сестры не сдерживали слез, спускаюсь по ступенькам навстречу Бахтияру. Он тоже переоделся.

Классические костюмы как шли ему, так и идут.

Он подает мне руку, я слегка сжимаю пальцами широкую ладонь.

Сажусь в машину и делаю вид, что не чувствую исходящего от него раздражения. Он сначала стартует, потом только спрашивает:

– Или ты снова сзади хотела сесть?

Признание, что моя выходка сломала его планы и задела, больше не доставляет удовольствия. Хотя эта игра в бесконечные шпильки никогда и не доставляла.

Все наши отношения – это неуклюжая прогулка между уколами и сожалением за них, но отстоять себя мне она не помогла.

Вместо того, чтобы испуганно тупить взгляд в колени или бросаться очередной колкостью в ответ, я поворачиваю голову и без утайки изучаю профиль Бахтияра.

Меня всё чаще накрывает очень четкое осознание, что он – тот мужчина, с которым я проживу всю свою жизнь. Готова ли я? Неясно. Но организм реагирует странно – по телу бегут мурашки и дрожь.

Это не страх. Самого Бахтияра я не боюсь, но и чувства свои не понимаю.

Я всё молчу, а он бросает на меня пару взглядов мельком.

Внимание привлекают руки на руле. В полумраке салона хорошо видны не только выпуклые вены, которые кажутся мне ну очень красивыми, но и как на безымянном пальце правой руки Бахтияра бликует кольцо.

Интересно, он его носит все время или снимает? Ему уже привычно или тоже чувствуется неподъемный вес? Он хотя бы немного сомневается? Хотя бы изредка задумывается, правильный ли выбор сделал? Правильно ли поступает?

Ловлю себя на том, что не дышу. Сердце бьется быстро, ни один из своих вопросов я не задаю вслух, а Бахтияр всё ещё ждет мой ответ.

Глубоко вдохнув, до боли раскрываю легкие и возвращаюсь к застывшим на моем лице глазам.

– Дорога в Баку была прекрасной. – Сомкнув губы, не договариваю то, что раньше непременно ляпнула бы.

Чем тебя рядом меньше – тем мне лучше.

Просто какой уже смысл с ним бороться?

Бахтияр слегка усмехается.

– Надеюсь, концерт тебе тоже понравится, – произносит уже привычно терпеливо, вежливо и примирительно. Но это только кажется, что его терпение бесконечное, ведь осаждая крепость, он ждет ее падения. Поэтому продолжение: – Только наслаждаться музыкой придется рядом со мной. К сожалению, – меня ничуть не удивляет.

Я не бросаюсь убеждать Бахтияра, что он неправ и я ничего подобного не думала. Молча отворачиваюсь к окну и пытаюсь насладиться проносящимися мимо видами вылизанного центра города. Тоже рядом с ним. Возможно, правда к сожалению.

А может быть и нет.

Глава 16

Глава 16

Нармин

Концерт и правда получается изумительным.

Поначалу я боюсь опозорить Бахтияра своей неопытностью. Говоря честно, я же никогда не бывала на концертах. Поэтому, когда мы подходим к красивым, усланным красной ковровой дорожкой ступенькам, Бахтияр кладет мою руку себе на локоть и я не пытаюсь побыстрее избавиться от его направляющей поддержки.

Снаружи здание выглядит почти космически. Изнутри – не хуже.

Это огромное белое пространство без жёстких углов, где стены, пол и потолок перетекают друг в друга. Силуэты людей отражаются в глянцевых покрытиях и бесконечных окнах, которые тянутся во всю единственную, как кажется, стену.

Люди здесь – вроде бы такие же, как у нас в городе, но всё равно другие. Женщины с красивыми укладками. Почти все – крашенные. С высветленными прядями и роскошным объемом. Я распознаю огромное множество слишком аккуратных для нашей местности носов. Не пухлых, а прямо-таки надутых губ. И да простит меня Аллах, но груди… Их здесь тоже выставляют напоказ! Я будто бы попадаю в одну из тех передач, которые мама с папой любят смотреть по телевизору.

Я постоянно волнуюсь о платьях с бретельками, которые по мнению Марьям мне очень идут. Оказывается, я просто провинциальная, а в Баку нравы намного более современные. Западные.

Интересно, а Бахтияр… Такое любит?

Вскидываю взгляд на жениха и розовею, надеясь на то, что под слоем тона и в полумраке холла это не сильно бросается в глаза. В голове тем временем зреют новые мысли: а он хотел бы, чтобы я в себе что-то поменяла? И то, что делает со мной Марьям – это её инициатива или просьбы Бахтияра?

Когда Теймуров бросает взгляд вниз, я по-детски пугаюсь.

Клянусь себе, что больше так не сделаю. Сильнее сжимаю мужской локоть и позволяю вести себя к нашей ложе.

Концерт состоит из двух актов и длится почти три часа.

Он начинается очень чинно. Я бы сказала – по-светски. Но чем дольше идет, тем сильнее люди, с одной стороны, устают сидеть, а с другой – раскрепощаются, и в зале оказывается всё больше танцующих. Дети и женщины занимают место у сцены и проходы.

Я не знаю, так положено или нет, но если сначала это вызывает во мне легкий стыд, то в какой-то момент я и сама ловлю себя на том, что попа все ближе к краешку кресла. Руки сами взлетают с колен и рисуют в воздухе узоры. К ним присоединяются плечи и шея с головой.

Когда кажется, пританцовываю уж слишком заметно – одергиваю себя и руки тут же падают назад.

На третьем или четвертом таком происшествии Бахтияр подается ко мне. Его кисть ложится на спинку моего кресла, дыхание обжигает голую шею.

Вот любит Марьям платья на бретельках! Всё же неприличные, на мой вкус, а ей нравится. Или я права и всё же Бахтияру?

От обоженной дыханием ключицы по телу расходятся теплые волны. Случайно задев мой подбородок своим, Бахтияр на ухо говорит:

– Ты можешь спокойно танцевать. Здесь никто не увидит. Только я.

Отпрянув, мотаю головой.

А ты думаешь, меня волнует хотя бы кто-то, кроме тебя?

Дальше – контролирую себя лучше, но это не спасает. Я замечаю, как Бахтияр отклоняется к Марьям и говорит что-то на ухо ей. Дальше – сопротивление бессмысленно.

Марьям умеет добиваться своего, кто бы чего ни хотел. На одной из следующих композиций, которые каждый из нас с детства знает наизусть, берет меня за руки и утягивает в танец. Мне стыдно, скованность дикая, но в какой-то момент сомнения лопаются мыльным пузырем. Тело отдается музыке. Руки наконец-то могут не падать на колени, а летать, летать, летать...

Я просто стараюсь поменьше смотреть на Бахтияра, зная, что он смотрит на меня, сколько вздумается.

Музыка всегда творила и продолжает творить со мной чудеса. Она проникает под кожу и наполняет кровь кислородом вперемешку с восторгом.

Благодаря вроде бы таким элементарным семи нотам я на три часа выпадаю из реальности. Растворяюсь в счастье слышать трели, перезвоны, красивый мужской голос. Драматические звуки скрипки, которая в умелых руках становится поистине божественным даром.

Я даже не могу оплакивать тот факт, что никогда не буду играть так, как женщины и мужчины, которые свою жизнь посвятили музыке. Я просто счастлива, что этот вечер был в моей жизни.

И я знаю, кого стоит за это благодарить.

После того, как зал искупал в овациях артистов, а мои ладони перестали гудеть из-за громких хлопков, мы с Бахтияром, Самиром и Марьям едем ужинать в ресторан.

Он расположен в одной из огненных башен. Стоя у растянутого от пола до потолка окна, я смотрю вниз и кажется, что сплю. Под моими ногами лежит черный Каспий и горящая огнями набережная.

Я в жизни не пила алкоголь и делать этого не буду, но тот восторг и легкость, которые наполняют изнутри, ощущаются, как опьянение.

Я пробую новые для себя блюда. Потеряв любой страх и стыд, изучаю окружающих нас людей. Сидящих на столом – тоже. Самир и Бахтияр похожи во многом. У них даже голоса почти одинаковые. Интонации. Они дружески подкалывают друг друга, а Марьям выступает в этой братской игре рассудительным арбитром.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Самир задает мне вопросы, не давая почувствовать себя глупой или лишней. Рассказывает про брата, свою семью, их общую большую... И я о своей тоже как-то незаметно начинаю рассказывать. Вместе со всеми смеюсь, не протестую и не отодвигаюсь, когда на спинку моего стула опять ложится рука жениха.

После ресторана Бахтияр везет меня обратно к дому тетушки Ирады.

Внутри при этом всё вибрирует и клокочет. Я может и хотела бы, чтобы он заговорил, потому что первой не решаюсь, но он молчит. В салоне тихо, а в моих ушах – до сих прекрасная музыка и перезвон столовых приборов.

Не знаю, как засну сегодня.

Остановившись перед воротами, Бахтияр просит:

– Не торопись, – и я подчиняюсь. Без спешки отстегиваю ремень безопасности и жду, когда он галантно откроет мне дверь. К его манерам быстро привыкаешь, на самом-то деле.

Пользуюсь его рукой, как поддержкой, но когда стою на ногах устойчиво – он снова забрасывает ее себе на локоть, так и не отпустив.

При ходьбе наши бедра, бывает, трутся. Я хорошо чувствую запах его туалетной воды и, возможно, самого тела, но ни тот, ни тот меня не раздражает.

В груди, когда мы вместе, продолжает ворочаться колючий клубок из спутанных чувств. Я кручу в голове слова благодарности, которые скажу, когда Бахтияр подведет меня к входной двери, но он спрашивает:

– Прогуляешься со мной еще немного?

Я вскидываю взгляд и киваю раньше, чем успею подумать.

Губы Бахтияра трогает легкая улыбка. Он меняет маршрут – вместо того, чтобы вести к лестнице, сворачивает в сад.

Глава 16.2

Днем, когда мы приехали, и тетушка Ирада хвасталась нам своими розами, александритами и айвовыми деревьями, он казался мне красочным и очень светлым. Теперь – таинственным. Шуршащим загадочно. Пропускающим сквозь виноградную лозу свет луны и декоративных фонариков.

Мы гуляем тоже молча. Я все никак не могу вытолкнуть из себя такое элементарное «спасибо», а Бахтияр, кажется, о чем-то думает.

Думает… Думает… Думает…

Его шаг замедляется. Мой следом. Ноги ноют в местах, где кожу во время танцев натерла новая обувь. Мне уже хочется смыть с волос фиксирующие средства, а с ресниц – тушь, но и торопить его в эту секунду кажется кощунством.

Бахтияр делает еще один шаг и замирает.

Его локоть расслабляется. Мои пальцы скатываются вниз по предплечью, попадая в ловушку. Он сжимает их в горячей ладони. Я вспыхиваю и пугаюсь. Из приоткрытого рта вылетает шумный выдох.

Я поднимаю подбородок раньше, чем к нему прикоснутся подушечки пальцев моего жениха, но они все равно касаются. Едут вверх по шее – от яремной ямки и до самого кончика подбородка, рассыпая по моей коже миллион искор.

Бахтияр разворачивается ко мне всем телом, заставляя сердце биться быстрее даже, чем во время концерта.

У нас не целуются до свадьбы. Я и Максиму ни разу не позволила коснуться губами губ. Он хотел. Я больше боялась. И теперь… Под горящими уютным светом окнами родственников, призванных блюсти мою честь…

Испугавшись, отступаю, но Бахтияр к этому точно готов. Он сокращает дистанцию быстро. Я даже не знаю, когда это случилось, но наши пальцы уже переплетены. Его ладонь прижата к моей. Он ловко сгибает наши руки в локтях и заводит мне за спину, подталкивая ближе к себе и удерживая. Его зрачки ловят мои и даже сквозь полумрак отлично видно, как радужки горят.

Ярче луны. И фонарей.

– Тебе понравилось, Нармин-ханым?

Его напор парализует. Обычная моя защита – через колкости и обесценивание – сбоит.

Сердце, пытаясь сбежать, застряло где-то в горле. Бьется там, усложняя ответ.

– Да. Спасибо тебе за подарок. Этот концерт для меня – подарок.

– Я хотел тебя порадовать. Очень хотел.

В его скупых вроде бы словах чувствуется искренность, которой я верю. Растерянная, просто киваю.

Мельком смотрю вниз, а он становится еще ближе. Мою щеку задевает виноградный лист. Другой – щекочет пальцы, пока Бахтияр гладит ладонь и дыханием раздражает налившиеся кровью губы.

– Когда долго тебя не видишь – заново смотришь и дыхание перехватывает. – От этих слов перехватывает уже у меня. – Тебе идет счастье. Улыбаться. Танцевать. Ты очень красиво танцуешь. Не хуже, чем играешь на скрипке.

Он сам того не зная, рушит сейчас мою надежную защиту. Когда в душе столько восторга – сама себе задаешь вопрос: а нужно ли сопротивляться?

В висках стучит, что нужно. Ему нельзя меня целовать. Нельзя, он знает. Но, качнувшись, всё равно задевает губами губы. От перенапряжения я дергаюсь и впиваюсь ногтями в мужскую руку.

– Бахтияр, нет. – Шепчу. Он слышит. Кивает, закрыв глаза, но решает по-своему, а я позволяю.

– Прости. Ну или пусть Аллах меня простит.

Большой палец парня давит на мой подбородок. Я понятия не имею, что это значит, но тело знает без ума.

Он приоткрывает мой рот. Я выдыхаю и чувствую губы на губах. Секунда… Две… Три… Они приходят в движение. По верхнему ряду зубов проезжается язык. Напряженный кончик давит на стык.

По моему телу идет крупная дрожь.

Бахтияр отпускает мою руку и я тут же сжимаю широкие плечи, чтобы держаться.

Под тканью рубашки чувствуются сильные мышцы. Запах становится плотным и вязким.

Его руки ложатся на мои бедра. Я разжимаю зубы и кончик языка задевает мой язык. Он обводит его и сплетает.

Виноградная лоза вместе с фонариками начинают кружиться…

Это взрослый поцелуй. Настоящий. Пылкий и запретный до свадьбы.

Пальцы Бахтияра лежат неподвижно, только всё сильнее впиваются в кожу сквозь платье. Возможно, после этого на теле даже останутся синяки, а вот губы… Они горят. Я теряюсь в непонимании, что должна делать. И с ним, и с собой, потому что дрожь не проходит. А его близость не кажется отвратительной или хотя бы лишней. Всё наоборот.

Я чувствую, как под платьем тяжелеет грудь. Соски твердеют и трутся о кружевное белье. Низ живота становится свинцовым и всё отчетливее пульсирует, как будто кто-то в барабаны бьет. Бахтияр отрывается от моего рта и становится очевидным, что я дышу, как марафонец.

Его глаза горят дико. Он подается вперед и снова впечатывается губами в губы. Хочет ещё. Хочет… Всего.

Но я пугаюсь. Сжимаю губы и трясу головой. Запрещаю ему, но он не спрашивает, и еще череда поцелуев остается клеймами на моей скуле, шее, ключице…

– Я сейчас закричу, – угрожаю ошарашенно, а в ответ слышу тихий низкий смех.

Он не рискует проверить. Задерживается губами на голой ключице... Сказав что-то тихо – сжимает кожу зубами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я правда вскрикиваю от неожиданности и тянусь туда пальцами. А наглый грешник, так много говоривший о традициях, делает шаг назад и смотрит прямо в лицо.

Исходящее от него желание, которое невозможно не разглядеть, какой бы неопытной ты ни была, мешает даже в ответ нормально смотреть, не то, что бросать вызовы и обвинять.

– Я больше никогда и никуда с тобой не поеду, – клянусь опрометчиво, вызывая у Бахтияра новую улыбку. Такую мягкую, что душа трепещет. Я теперь даже не знаю, может быть он договорился с официантом и тот всё же подлил мне в сок какой-то алкоголь? Ведь а какая Теймурову разница – одним грехом больше, одним меньше…

В голове – полный сумбур, а взгляд сам собой скатывается по переносице парня вниз. Тормозит на губах. Я вспыхиваю. Языком это… Так необычно…

Опомнившись, толкаю его в грудь. Он сильный и совсем меня не слушает, когда не хочет, но сейчас отступает. Пятится, впитывая лицом мой взволнованно-испепеляющий взгляд.

А я подхватываю подол платья и бросаю:

– Хотела сказать, как сильно мне понравился концерт и как я тебе благодарно, но потом вспомнила, что ты ничего хорошего просто так не делаешь! Во всем у тебя корысть! И да… Даже не надейся, Аллах тебя не простит!

Круто развернувшись, ухожу от Теймурова по той же дорожке, по которой согласилась с ним прогуляться. Места поцелуев горят и мне по-детски страшно, что там, в доме, все поймут, что мы тут делали.

Оглядываюсь только из-за угла. Пальцами хватаюсь за прохладный кирпич и на секунду замираю. Этого делать не надо было, самой понятно, но сдержаться я бы не смогла.

Бахтияр так и стоит под виноградом и смотрит вверх, запрокинув голову. Я хотела бросить ещё что-то колкое с безопасного расстояния, но в эту секунду все колкости улетучиваются из головы.

Я взлетаю по ступенькам, как будто он может догнать. Тихо закрываю тяжелую дверь. Оказавшись в холле, бегу к зеркалу, пока никто из родственников не вышел встречать. Смотрю на губы. Трогаю шею. Тру ключицу.

Почему же они так сильно горят?

Глава 17

Глава 17

Нармин

Я сижу в глубоком кресле и, затаившись, слежу, как Кямал пьет мамино молоко, жадно почмокивая.

Впервые нахожу в этом столько нежности и таинственности. Страшно издать лишний звук и спугнуть момент, а ещё собственный внутренний трепет.

Откуда он взялся? Если честно, не знаю...

Сева лежит на боку, подперев голову рукой. Смотрит на сына ласково и с любовью. Он, ничего в этом мире не зная, кроме нее, беззащитно в ответ. Такой маленький, а глаза такие большие…

Сестра обводит личико сына нежными пальцами. Шепчет ему тихо-тихо защитные суры. Мурлычет с улыбкой. Дует в лоб. Любит его. Вот сейчас видно – любит безгранично.

И выглядит совсем не безрассудной и наивной, а взрослой. Не на два года меня старше, а на целую маленькую жизнь. На целое замужество.

Оторвавшись от Кямала, Севиль смотрит на меня, продолжая улыбаться.

– Расскажи ещё что-то про поездку в Баку, Нармин.

Сестра просит уже раз десятый, и каждый я пытаюсь поделиться чем-то новым.

Так и сейчас, подтягиваю колени к подбородку, обнимаю их и придумываю, что бы еще рассказать. Про концерт. Ресторан. Про дорогу. Про жизнь по-настоящему богатых людей, которыми несомненно являются Теймуровы. О чем угодно, но не о самом важном: моих чувствах.

Кямал, слава Аллаху, выздоровел. Севиль вернулась в дом к сверкам на неделю, а после – снова к нам. Там ей сложно и пока сын маленький – муж идет на уступки. Я рада, что они сейчас с нами. Мне кажется, Севе здесь намного лучше.

И я тоже теперь стараюсь помочь, чем могу.

– Я пробовала краба.

– Ой, краба?! И как тебе? Мне нельзя сейчас, аллерген... – Сева тормозит и сама же над собой смеется, покачивая головой. – Хотя не сказать, чтобы Эльвин до рождения сыночка кормил меня крабами...

Я улыбаюсь в ответ.

– Ты ничего не потеряла, если честно. Он вкусный. Мясо мягкое и сладкое. Но на мой вкус... Нет ничего лучше маминого плова. – Развожу руками, отвечая совершенно искренне. Наша с Севой мама роскошно готовит. Бакинские рестораны с ней не сравнятся. Пусть там и было очень вкусно, а ещё красиво, но хотела бы я туда вернуться? Не знаю.

– Ну ты тоже сравнила! Мамин плов это мамин плов, а краб...

Кямал отталкивает грудь Севы, привлекая внимание мамы. Она смотрит на сына. Может быть я придумываю, но мне кажется, взвешивает: чего больше хотела бы – любить его или как я… Кататься по концертам, пробовать деликатесы. Судя по тому, что взгляд сестры не стекленеет, зато она тянется к маленькому носу и целует его, выбор очевиден.

Поднявшись с кровати, Севиль берет с пеленального столика полотенечко и укладывает себе на плечо. Поднимает сына и начинает покачиваться.

Он отрыгнет, посуетится немного и заснет. Я пока с ней посижу.

– Мне кажется, Бахтияр хороший, да? – Сева спрашивает, пружиня коленями.

Мне сложно ответить. Первым просится очевидное: «да», но и сказать, что его поведение совсем меня не тревожит, я не могу.

Он добрый. Благородный. Рассудительный. Но как я смогу жить с человеком, который не слышит меня, когда не хочет?

Сегодня это свадьба. А завтра что? Хотя я же знаю, что будет дальше.

Пока Севиль качает своего малыша, я, не моргая, смотрю в одну точку. Долго. Долго. Долго…

Кямал затихает. Сестра укладывает его в кроватку и запускает музыкальную карусельку. Фигурки животных вращаются, а спрятанный от глаз механизм тонким перезвоном играет малышу колыбельную.

Мне стоит пожелать сестре доброй ночи и уйти. Все же быть мамой – это сложно. Ты спишь, когда спит твой ребенок, но сегодня пересилить себя и быстро уйти я не могу.

– Севиль… – Зову ее. Сестра оглядывается.

– Что, Нарминка?

– Полежим вместе? Как в детстве…

Если она не захочет – я не имею права на нее обижаться, но собственная просьба кажется очень хрупкой и важной.

Сева медлит всего секунду, а потом кивает.

Мы быстро забираемся на ее кровать и синхронно набрасываем одеяло куполом над головами.

Ложимся на одну подушку. Наши щеки в ней утопают. А мои ещё и горят.

В детстве так мы прятались от родителей и братьев. Здесь же делились самыми тайными секретами. Не помню, когда делали это в последний раз.

Перед своей свадьбой Севиль во мне не нуждалась. Она была счастлива. Она верила в то, что все будет, как в сказке. А я… Боюсь и ничего не знаю.

Сестра тянется к моему лицу пальцами.

Здесь, под одеялом, мы всегда были ближе, чем в настоящей жизни.

Гладит щеку. Внимательно смотрит. От нее пахнет младенцем, жертвенной любовью и молоком. Она такой подвиг совершила, Аллах! Подарила миру человека!

Как я могла считать её глупой?

– Если честно, я тебе завидую, Нарминка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я это знаю, но её зависть не превращается в ненависть.

– Мне кажется, Бахтияр очень хороший. Он так заботится. Ухаживает красиво.

Да. Всё так.

– Ты что ни попросишь – всё для тебя делает.

Кроме одного. Самого важного. Он не хочет меня отпускать.

Спорить и переубеждать Севу я не буду. Тем более, сама теперь не понимаю, чего хочу. К чему готова. Хмурюсь, пытаясь собрать мысли в кучку. Смотрю на сестру беззащитно, как давно не смотрела.

– Что ты чувствовала, когда Эльвин тебя впервые поцеловал?

– Ой Аллах, тебя Бахтияр поцеловал? – Севиль искренне удивляется. Но врать в ответ бессмысленно. Глаза уводить тоже некуда, я киваю, а места поцелуев нагреваются и начинают пульсировать. – А таким правильным казался... Я думала, он до свадьбы тебя и пальцем не тронет.

Смотрю на Севиль без слов.

Вы все его не знаете. И я не знаю. А он... Раскрывает только, что сам считает нужным.

Взгляд сестры ненадолго съезжает под купол нашего шатра с секретами. Она вспоминает или думает. Уголки губ легонько дергаются. Я узнаю в ней свои же чувства.

Глубоко вдохнув, Сева возвращается к моему лицу:

– Это было приятно. Впервые это было очень необычно и приятно. В животе бабочки порхали. Вот так, – она крутит в районе пупка, сама того не зная, усиливая мое волнение.

Да, я знаю это чувство. У меня тоже... Так.

– Это похоже на то, как малыш переворачивается, пока он совсем крошка.

И сравнение кажется мне очень трогательным.

– Тебе понравилось?

Сначала киваю, потом мотаю головой. Я не знаю, понравилось ли мне.

– Он не спросил...

Севиль отмахивается:

– Они никогда не спрашивают. –

И это ужасно!

– Расскажи мне, пожалуйста, немного… – Я запинаюсь. Щеки становятся еще более красными. Севиль хмурится и смотрит внимательнее:

– О чем?

– О… Близости, – слова сказаны, а кровь разгоняется по моим венам и несется, несется, несется…

Мама об этом с нами не говорила и не станет. Что-то я знаю сама. Но даже поцелуй с Бахтияром доказал, что мало. Я хочу понимать, что должна чувствовать. Что свидетельствует о правильности всего происходящего. А еще, как должна себя вести. Что терпеть, что не терпеть…

Севиль настолько измотана, мне кажется, что даже не поражается. Не краснеет и не одергивает руку. Молчит какое-то время, потом будто бы хмыкает, а будто бы и смотрит печально…

– В первый раз очень больно. Потом легче. Главное не сильно зажиматься. Они не любят… – шумно выдохнув, Севиль сама себе сдается. Она, возможно, не готова это обсуждать, но ради меня – соглашается. – Многое зависит от мужчины, Нармин. Есть такие, кто думает о себе. Есть те, кто о женщине. Есть те, кто целуют, ласкают…

Воспоминания о поцелуе с Бахтияром снова нагревают губы и пространство за ребрами.

– А если целоваться приятно, то и в постели будет…

– Не всегда. Но если целоваться приятно – это хорошо.

– Тебе с Эльвином всегда приятно?

Севиль смотрит на меня и молчит. Моргнув, позволяет взгляд спуститься от моих глаз к подбородку:

– Мне так сложно сказать, Нармин. Иногда да, иногда нет. Эльвин… Неплохой. Но он не всегда ждет, что я… Захочу…

– А это как-то понятно мужчине? Хочешь ты или нет?

– Да. Ты… Мокрая, если хочешь. Там. И ведешь себя иначе. Понимаешь?

К своему стыду – да. Совсем недавно я проснулась ночью, а низ живота огнем горит и жжется. И там… Всё так, как Сева говорит. Что снилось – признаться сложно. Бахтияр.

– Когда ты готова – тебе не больно.

– А приятно? – Взгляд Севы уезжает уже в сторону. Она все думает, думает, думает.

– Иногда. Иногда это очень приятно, но чаще… Терпишь. Должна терпеть, понимаешь?

Сердце болезненно ноет. Да, вот это понимаю отлично. Этому нас с детства учили.

– А сложно терпеть, если не хочешь?

Только спросив, я уже читаю ответ в вернувшихся ко мне глазах сестры. Брови становятся домиком. Между ними собирается две складки. Она прерывисто вздыхает и отвечает:

– Если быстро забеременеешь – можно будет отказываться. Ребенок важнее, особенно сын. Да и не все мужчины хотят женщину, когда ребенок там.

Сева объясняет всё очень спокойно, но у меня всё равно сердце то замирает, то ноет, то норовит совершить побег.

– И что они делают, если ребенок там?

Мы отрезаны от мира иллюзией безопасности и тонким одеялом. Спрятаны от реальности, в которой о чем-то вообще говорить нельзя.

Выбравшись отсюда, обе сделаем вид, что ничего такого и не обсуждали. А пока...

Севиль смаргивает и говорит немного сипло:

– Мужчина найдет, где нужду справить. Дело жены – дети, а если без детей...

Мое сердце обрывается. Я не люблю Бахтияра, но представив, становится дурно. Я буду носить, а он... С другими? Но и терпеть же он не будет. Он уже сейчас терпеть не хочет. Он и свадьбу поэтому так подгоняет.

– Это же больно? Душе, – вжимаюсь в грудную клетку кулаком и давлю. Севиль смотрит на мои действия. Хмыкает. Возвращается к глазам:

– Это не обязательно больно. Может быть облегчением. Я иногда думаю, что у тети Фидан не такая уж и плохая жизнь... – Услышать из уст сестры свои же мысли – подобно удару молнии.

Она двигается ближе, гладит меня по щеке и целует в лоб. Улыбается нежно и продолжает:

– Но я не жалею, Нармин. У меня есть Кямал. Без Эльвина моего сыночка не было бы. В браке жить сложно и дело не только в муже, но я научусь. Всему. Ради него.

Я киваю не потому, что верю в это или этого желаю, а потому что надежда опять взбалтывается и смешивается с тревогой.

– Ты любила Эльвина, когда выходила за него?

Сева мотает головой.

– Нет. Но он мне нравился.

– А теперь?

– А теперь он мой муж. Отец сына. – Севиль не говорит этого, но я сама всё понимаю.

А теперь о люблю говорить совсем поздно. Уже не до нее.

Глава 18

Глава 18

Нармин

Заботящийся о лошадях так же бережно, как и о людях, Фуад дал мне ключи от конюшен. Как сам объяснил: гёзэллэр гёзэли Бахтияра-аги в радости отказать он ну никак не может.

Я взяла их, зная, что это будет наш с ним маленький секрет. И что я нарушаю правила Бахтияра.

Это уже не нарочитое упрямство, но, видимо, всё же своеволия и мятежа во мне намного больше, чем допустимо для хорошей дочери. Смиренной мусульманки. Покладистой будущей жены.

Я приезжаю к Турану чаще, чем трижды в неделю.

В эти свои тайные приезды, я не захожу через дом. Не сообщаю ни Бахтияру, ни своему инструктору. Мне часто хочется взять Турана и поскакать с ним прочь, чтобы никто не знал.

Сверну шею – так и будет. Это пугает меньше, чем манит ветер, который бьет в лицо, когда мы летим по холмам. Толчки копытами о землю, который Туран гасит своим телом. Выплески азарта и восторга, когда прижимаешься грудью к могущественной шее и тебя несет. Несет-несет-несет.

До отбитых ягодиц и гула ветра в ушах, который не проходит еще долго.

И чем ближе наша с Бахтияром свадьба – тем сильнее меня тянет совершать один за другим незаметные побеги.

Чтобы побыть с Тураном, я прибегаю к слоистой лжи. Всем говорю, что у нас с Марьям очередная примерка, поиск колец или дегустация тортов. Бахтияру – что занимаюсь на скрипке, хотя уроков у Натальи Дмитриевны у меня уже давно не было и вряд ли когда-то будут. Марьям – что неважно себя чувствую и хочу побыть дома.

Сажусь на рейсовый автобус и еду до ближайшего к особняку Теймуровых поселка, а оттуда пешком иду еще двадцать минут.

Переодеваюсь. Седлаю Турана. Разговариваю с ним.

Здесь, в окружении величественных животных, разум хотя бы ненадолго очищается от роя мыслей, которые не просто мешают жить, а агрессивно жалят то страхами, то незнанием, то сожалением.

Мне очень-очень жалко Севиль. И совсем не тешит самолюбие тот факт, что я в свое время понимала всё правильно. Понимала и что дальше?

Ни ей не помогла, ни себе.

Теперь у сестры есть Кямал. Возможно, с Эльвином тоже сложится нормальная семья. Боюсь, не счастливая, но такая же, как многие. Может быть муж захочет для Севиль больше стараться. Может быть ее смирение принесет за собой спокойствие, а не досаду. Мне неизвестно. Как неизвестно и, что будет с нами.

Ещё одна причина, по которой я не хочу идти к конюшням со стороны особняка состоит в том, что свадьбу играть наши семьи решили тут.

Тысяча гостей – это совсем не шутки. Среди приглашенных будут богатейшие и самые влиятельные люди страны. В огромном саду установят шатры. На днях приезжал техник и они с Марьям делали разметку, где будут стоять столы, где сцена для артистов, где расположится пространство для танцев, ведь танцы у нас очень любят.

Отдельно оговаривается маршрут, по которому на тележке катить будут торт. А прежде, чем мы с Бахтияром уйдем в одну из спален, в небо взлетит каскад из пятнадцатиминутных вспышек салюта.

День моей свадьбы распланирован поминутно. Что будет после – мне тоже известно.

На следующее утро мы с Бахтияром отправимся в свадебное путешествие на острова, название которых я всё никак не могу запомнить. Вернувшись оттуда – сразу в Баку.

Одна из столичных квартир Аскера Теймурова готовится для молодоженов.

Это очень логично, ведь в нашей провинции перспективному Бахтияру делать особенно нечего. Может быть, не приедь он сюда этим летом, не увидь меня и не вбей себе в голову, что на мне можно было бы жениться, я ещё на год оттянула бы эту неизбежность. А то и вовсе ее избежать. Но случилось иначе.

Переезд в Баку для меня означает, что сбегать к маме, если совсем плохо, как делает Сева, у меня не получится.

Чем будет заниматься Бахтияр – известно. Чем я – решать уже не мне.

Аскер Вагиф оглы настойчив в своем стремлении как можно лучше познакомить сыновей с их огромным семейным делом.

Еще в ресторане, общаясь с Самиром, я узнала, что каждый из братьев занимается одной из важных составляющих империи Теймуровых. Самир строит гостиничные и жилые комплексы по стране. Бахтияр, в силу знания иностранных языков и заинтересованности разными культурами, работает в международном отделе отцовской корпорации. Помогает привлекать инвестиции и ищет выходы на участие в заграничных проектах.

Это и Эмираты, и Турция, и Казахстан, и Япония с Францией.

Конечно, я понимаю, что для меня Самир мог Бахтияра перехваливать, но в будущем своего жениха ничуточку не сомневаюсь. Он станет большим человеком, а я...

Возможно, если семейная жизнь не задастся, я буду с радостью провожать Бахтияра в командировки. И там... Да пусть даже изменяет. А вдруг и мне будет от этого легче?

Сама себе не верю. Вздыхаю.

Сняв с крючка уздечку Турана, разворачиваюсь и с непроходящим восторгом смотрю на мощную конскую голову.

Туран фыркает и, тряхнув ею, рассыпает по шее гриву.

Однажды он позволил нам с Фуадом заплести себе много-много смешных косичек. Ходил так с неделю, а потом мы расплели их и получили кучерявую лошадь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Смеялись ужасно. Вдвоем и до слез.

Боюсь, узнай о нашей шалости Бахтияр, пришиб бы всех, кто посмел опорочить честь его гордого коня. Но к Турану его друг по-прежнему не приходит.

Туран и сам на нас с Фуадом немного обиделся, но я вижу, что день ото дня он все сильнее оттаивает. Относится ко мне лучше. Может быть даже жалеет, кто его знает.

Подхожу и, приговаривая похвалы спокойным голосом, надеваю уздечку на шоколадную голову.

Лошади бывают тактильными и нет. Вторых за морду лучше не трогать, это одно из первых правил, которые озвучил мне инструктор. Но Туран, как ни странно, при всей своей брутальности, часто сам тычется.

Так и сейчас я раскрываю ладонь на расстоянии, он вжимается в нее горячими губами. Конечно же, это не поцелуй. Не ласка. Не забота. Но я настолько эмоционально расшатана, что еле сдерживаю слезы.

Обхватываю его голову руками. Он склоняется, позволяя вжаться лбом в свой лоб. Медленно ведет в воздухе копытом.

Все же чувствует меня. Подбадривает.

И я не могу его разочаровать. Сквозь выступившие слезы улыбаюсь.

Глажу короткую щетину и нахваливаю:

– Хороший мой мальчик. Красивый такой. Настоящий принц среди коней.

Каждое слово ему – от души. Он достоин восторгов. Так и Бахтияр достоин любви. И я достойна. Но смогу ли – не знаю. Страшно...

Звучали ли слова Севы для меня приговором? Я тоже не знаю. Понятно, что бывает по-всякому. Она сама сказала, всё зависит от мужчины. Но чего ждать от Бахтияра – я разобраться не могу. Такие вроде бы логичные мольбы хотя бы о времени отброшены без сожаления. Украденный у меня поцелуй до сих пор лежит ожогом на губах. Внутри меня стремительно сплетаются гибкой лозой и душат друг друга два сорта таких разных роз: что-то в нем манит, а что-то отталкивает. Шипы сомнений царапают, что днем, что ночью.

От страха, что полностью Бахтияр раскроется только после свадьбы, а сбегать мне будет уже некуда – иногда совсем тошно.

Оттолкнувшись лбом, целую Турана в метку полумесяца. Спрашиваю у ставшего намного большим, чем бездушный махр, коня:

– Сбежим за горизонт, джаным?

По тону фырканья определяю, что Туран за.

Делаю шаг назад, он вскидывает голову и с ржанием крутит ею в воздухе, слегка отталкиваясь от усланного сеном дощатого пола копытами.

Бахтияр во многом прав: без движения его оставлять нельзя. Во время уроков с инструктором, Турана используют только как транспорт для взбалмошной меня, а коню нужно больше. Он не глупое седло, а свободолюбивый и смелый напарник.

И у него тоже одна жизнь, которую он заслуживает прожить счастливым и свободным.

Мы выходим из конюшни и нога в ногу направляемся подальше от безопасного загона.

Сдерживая нетерпение, Туран ждет, пока я заберусь верхом, терпит мои поглаживания по шее, а когда прижимаюсь к ней и почти что в ухо позволяю:

– Давай, – легонько ударяя по бокам пятками, срывается с места и несет нас прочь.

Мы летим с ним на горизонт, меняя темп. Бывает, первым устает он, бывает, я. Тогда гуляем рядом. Рвем и нюхаем цветы.

Бывает, он уносится куда-то, позволяя мне вдоволь наплакаться в высокой траве из-за страха и усталости. А вернувшись, приносит цветок прямо с корнем, который я сую себе за ухо и благополучно теряю, когда мы снова сбегаем с ним от мира, даже зная, что от предначертанного Аллахом ещё никто не убежал.

***

Сегодня мы с Тураном катались долго и до изнеможения.

Мне кажется, домой я возвращаюсь, пропахнувшись лошадью вплоть до корней волос. Но даже если меня уличат во лжи – пускай.

Что сделают? Накажут? Уже не страшно.

Бахтияр разозлится? Тоже нет.

После сильного всплеска эмоций я волочу ноги к калитке, ощущая апатию. Зато спать буду хорошо. Главное дни до свадьбы не считать, ведь их становится всё меньше.

Усталость слетает с плеч, когда у изгороди рядом с нашим забором я вижу женскую фигуру. Узнаю её за секунду.

Наталья Дмитриевна смотрит перед собой, переминаясь с ноги на ногу. Она, как всегда, одета со вкусом. Держит спину ровно. В руках – дамскую сумку. Туфли на хоть и устойчивом, но высоком каблучке.

Меня окатывает стыд сразу за всё: что так трусливо вдруг замолчала, что ей приходится ждать меня у забора. И что Максим, её сын, единственный ребенок отброшен в бан без права попрощаться, как ненужный человек.

Это неправда, но я даже оправдаться перед ним не могу. Я стараюсь поступать так, чтобы пострадало как можно меньше людей. Я правда стараюсь. Молюсь Аллаху каждый день, чтобы огонь его души и глаз не погас из-за разочарования во мне.

Чувствуя или слыша, Наталья Дмитриевна поворачивает голову и ловит меня. Я боюсь, что взгляд учительницы зажжется осуждением, а то и гневом, но всё не так. Она будто бы тоже пугается. Глянув мельком на окна нашего дома, отталкивается пятками от тротуара и сама идет навстречу.

Я не знаю, что говорить, как вести себя и что делать. Резко нахлынувшая паника стучит набатом в висках и обездвиживает. Мать Максима подходит ко мне близко и сжимает повисшую руку своими пальцами.

– Салам, Наталья Дмитриевна, вы давно стоите? Вы меня ждете? Давайте в дом зайдем. Пожалуйста, вы извините, я не знала... – Начинаю тараторить, переживая бурю из стыда и сожаления, от которых все эти дни сбегала. Мне лучше было не думать, что пока моя жизнь стремится к нежеланной свадьбе, жизнь Максима и его семьи не идет своим привычным чередом, а тоже... Катится.

Сейчас не думать об этом уже не получается.

– Салам, моя золотая. Салам, моя девочка, – нежный тон учительницы и то, как она смотрит, разбивает плотную защитную корку, которая образовалась вокруг моего сердца. Я даже не заметила, как это произошло, а теперь она покрывается трещинами, через которые капля за каплей снова просачиваются несбывшиеся мечты. На глазах выступают слезы. – Тебя не обижают, Нармин?

Мотаю головой, чтобы Наталья Дмитриевна не подумала, что мне совсем уж плохо. Я как-то терплю.

– Вы меня простите, что я вам не звоню. Не прихожу. Просто...

– Я все понимаю, Нармин. Я все прекрасно понимаю. Тебя поставили перед выбором – ты его сделала. Я тебя не осуждаю и не виню. Ты молодец. Ты сильная девочка.

Мой взгляд замирает на красивом лице женщины, которая даже внешне выглядит совсем чужой, но ощущается как самая родная. Глаза отказываются сохнуть. Я стараюсь глубоко дышать, чтобы не расплакаться открыто.

– У Максима всё хорошо? – Когда спрашиваю, мой голос скорее похож на писк. А сердце обрывается, когда взгляд его матери спускается вниз и тормозит на моей шее.

Пока Наталья Дмитриевна взвешивает слова, я успеваю сгореть в огне вины перед парнем.

Вернувшись к лицу, мать Максима старается улыбнуться, но получается грустно:

– Ты его знаешь, он никак не смирится. Его сложно сдерживать от глупостей. Я стараюсь, Нармин, но иногда... Мне очень вас жалко, дети мои...

И мне жалко. Очень. Слезы собираются на нижних ресницах и скатываются по щекам. Я стираю одну, а Наталья Дмитриевна ныряет пальцами в свою сумку.

– Я пообещала Максиму, что передам тебе письмо. Я это сделаю, но ты не обязана ни читать, ни откликаться, слышишь?

Наталья Дмитриевна достает из сумки запечатанный белый конверт. Я смотрю на него пораженно. Смотрю и молчу.

– Я сама тебе советовала определиться однозначно. И ты делаешь так, как считаешь нужным. Но если ты к нему чувствуешь то же, что он к тебе... Нармин, вы одни не останетесь. Мы с отцом для любви себя не пожалеем.

Наталья Дмитриевна двигает конверт ближе. Я знаю, что брать его нельзя, но отказаться не могу. Белая плотная бумага жжет пальцы. Я сворачиваю его, нарушая целостность и кучу-кучу правил. Прячу в кармашек джинсов.

Шепотом спрашиваю:

– Ему очень плохо?

Наталья Дмитриевна снова улыбается и смотрит на меня так, что сердце напрочь разрывается. Я впервые вижу, что в ее глазах становятся слезы.

– Я не знаю, кому из вас хуже, гызым. Я и не сравниваю. Мне просто очень жалко обоих. Своих любимых детей.

Глава 19

Глава 19

Нармин

Нам с Максимом уже нельзя встречаться. Нельзя да и незачем. Я прекрасно это осознаю, но он зовет, и я бегу.

Снова вру всем, а на сердце лезвие красивым почерком выводит его слова из письма. Я не сомневаюсь в его чувствах. Я не могу избавиться от собственной вины. Любовь ведь – это не выбор. Он не выбирал меня любить.

Я тоже ничего в своей жизни больше не выбираю. Разве что – ложью украсть право с ним попрощаться.

Под покровом сумерек сбегаю из дому, где все думают, что на встречу с Бахтияром. А я – в пустующее в конце лета музыкальное училище.

Дергаю вниз ручку двери заднего входа, зная, что Максим уже открыл её для меня.

На моем безымянном пальце немым упреком бликует драгоценное кольцо от Бахтияра. Я почти привыкла носить его, но сейчас оно снова обретает неподъемный вес. Сдернув, прячу в карман джинсов.

Иду по коридорам, по которым летала раньше от счастья со скрипкой за спиной, придумывая, что я смелая, хотя у самой без конца потеют ладони. И сердце бьется о клетку из ребер вышедшей из-под наркоза птицей.

Я досконально знаю, что должна ему сказать, но изнутри прорываются импульсы. А вдруг он прав и меня сейчас просто-напросто сломают? Если я не смогу не то, что полюбить в браке, а и привыкнуть к Бахтияру не смогу?

За себя мне страшно. Но за Максима – больше.

Я толкаю двери в зал, где обычно проходят отчетные концерты, и вижу его в полумраке прохода между рядами потертых кресел.

Хочу я того или нет, но сегодняшнюю встречу глаз запомню навсегда. Его взъерошенные светлые волосы. Резкий поворот головы. Спрятанную в карман джинсов руку, которая выпадает. Пальцы сильно разжимаются, будто занемели.

И у меня тоже немеет – воля и язык.

Я понимаю, что он боялся: не приду. Срывается с места и быстрым шагом подходит. Ему как нельзя было меня касаться – так и нельзя, но неуклюжие сегодня пальцы до боли сжимают мои плечи. Он дергает на себя и заключает в объятьях. Губы я чувствую на волосах. Там же – глубокие резкие вдохи. Один за другим. Один за другим.

Аллах, за что?

Осознание собственной значимости в его жизни растирает мою совесть в мелкую крошку.

Я меньше всего хотела сделать ему больно!

Он не злится, не обвиняет и не требует. Только нарушает один за другим многовековые запреты мудрейших. Губы отрываются от моих волос и оставляют хаотичные поцелуи на виске, щеках, за ухом. Скользят к шее. Перед моими глазами – яркие вспышки запретного красного. Но я всего лишь запрокидываю голову и, следя за тем, как грустно покачиваются стекляшки на парадной люстре, позволяю себя целовать.

Мои пальцы настолько же неуклюжи, когда глажу его по мягким волосам. В душе – абсолютный раздрай. Тело не слушается, но я пытаюсь дать ему хотя бы что-то из своего тепла.

Уняв первый голод, Максим замирает.

Его руки сжимают мое тело всё сильнее и сильнее. Думаю, он уверен, что не отпустит больше никогда. Прилагая огромные душевные усилия, упираюсь в его плечи и давлю.

Он слушает не сразу. Позволяет отдаляться разве что миллиметр за миллиметром, да и то не дальше, чем на расстояние, с которого можно жадно и с проявившейся все же отчаянной злостью рассматривать лицо человека, который делает так больно. Незаслуженно. Жестоко.

Этими же чувствами были пропитаны его адресованные мне слова. Письмо Максима так и лежит в моей комнате в тумбочке. У меня рука не поднялась бы ни выбросить, ни сжечь.

Я ненавижу Бахтияра за то, что заставляет меня делать. Я даже Аллаха, кажется, уже за всё это ненавижу.

– Скажи, что ты согласна, Нармин. Скажи.

Максим просит и мое сердце снова обрывается.

Он умоляет с ним сбежать, а я пришла сказать, что не смогу.

Закрыв глаза, потому что видеть его лицо в момент отказа просто не выдержу, мотаю головой.

– Нармин, пожалуйста. Просто доверься. Доверься мне, джаным. У меня есть деньги. Не от родителей, свои. Мне сделали оффер. Офис в Берлине. Должность достойная. Сначала денег будет не очень много, но я буду работать. Тебе не придется. С жильем нам помогут. Документы оформят двоим.

Он так пылко и решительно всё говорит, что спорить с ним я не могу. Только сердце кровоточит без остановки. И с этим я тоже сделать не могу ничего.

– Там много мусульман. Я смотрел, есть мечети. Хочешь – я приму ислам и буду верить в то, что скажешь. У него куча денег, я понимаю. Он лучше…

– Максим, – я не выдерживаю, потому что слушать это слишком больно. Сжимаю его щеки и тяну лицо к себе.

Мы стукаемся лбами. Из-за него мне хуже, чем из-за себя. От безнадеги на глазах выступают слезы и я вижу такие же, только злые, на голубых радужках.

– Я тебя до свадьбы пальцем не трону, Нармин... Я знаю, что важно.

По телу рябью дрожь. Он так старается, а я... Всё что могу – улыбнуться сквозь слезы и проехаться по румяной от гнева щеке.

– Ты уже столько запретов нарушил... – Максим знает, что это не укор. Просто он – мой огонек. Его характер – бесконечные вспышки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ты мне не веришь?

Я не верю уже ни во что, но признаться ему не могу.

– Я не могу с тобой уехать, Максим. Дело не в том, что у них много денег, хотя и в этом тоже, Аллах… Но ты не понимаешь, у меня большая семья. У меня есть двоюродные сестры, есть племянницы. Я не могу их жизни перечеркнуть своим побегом. Они не заслужили.

– А ты заслужила?! – Он злится настолько, что переходит на крик. Пальцы больно впиваются в мои бедра.

Как ещё один ретивый жеребец Максим дергает голову назад и взмахивает ею, сбрасывая мои руки.

Не хочет, чтобы успокаивала. Хочет, чтобы вместе с ним протестовала. А я уже почти смирилась.

– Неважно, чего я заслужила. Мы с Бахтияром обручены. Я уже ему обещана. Разрыв помолвки – это скандал. Он не откажется от меня. И я не могу отказаться от данного слова.

– Ты не соглашалась с ним обручаться. И замуж за него ты не хочешь. Он знает. Он должен был…

– Максим, у нас всё иначе, ты не понимаешь? Я знаю, что это не по твоему, у меня тоже сердце рвется, но я ничего не могу с этим сделать. Ничего!

Пытаюсь снова дотронуться до его щек. Максим сначала дергается, потом, сморгнув и мотнув головой, сам подается вперед. Ластится к моим рукам, как кот. Держит глаза закрытыми, а под пальцами ходуном ходят желваки.

Мне кажется, что где-то сзади скрипит паркет. Сердце подскакивает, но это скорее всего звуки старости одной из местных лестниц. Людям здесь делать нечего.

Секунды, отведенные на последнюю встречу, улетучиваются, а я не понимаю: сказала то, что собиралась? Убедила его хотя бы немного?

– Ты будешь счастлив, джаным. Я молюсь об этом каждый день. Ты встретишь достойную твоей любви девушку. Способную её принять. Ты будешь хорошим мужем. Замечательным отцом. Не закрывайся от людей, пожалуйста. Я буду мечтать о твоем счастье. Радоваться ему.

Он не перебивает, но в одну секунду кривится и снова распахивает свои необычные для нашей местности мятежные глаза.

В губы горячим шепотом врезается:

– Молчи лучше, Нармин. Ты чушь несешь. Мне без тебя уже не надо. Ни семья. Ни дети. С кем?

Я не могу ответить. Только плакать хочется так сильно, что слезы разрешения не спрашивают.

Не получив ответа, Максим так же молча следит за движением слезы. Замерев на ней, спускается к губам.

– Ты думаешь обо всех: родителях, племянницах, сестрах, которым до тебя плевать. А о себе и обо мне? Почему мы должны себя заживо похоронить за их решения? Или ты думаешь, его полюбишь?

Сердце катится куда-то под сцену.

Всё ведь и началось тоже здесь.

А если бы я пошла по другому проходу и не врезалась тогда в Бахтияра? А если бы Наталья Дмитриевна не пригласила меня на отчетный концерт?

Он обо мне не вспомнил бы? Не подумал? Не решил, что хочет взять в жены забавную скрипачку из своей школы?

– Я и после свадьбы тебя у него заберу, если согласна. У настоящей любви нет срока давности. Он тело твое хочет. Получит – заскучает. Может быть тебе легче думать, что любовь придет со временем. Вас же этому учат. Но я не верю. Так не бывает. Хочешь замуж? Выходи. Я и потом тебя заберу. Хорошо?

Конечно, нет. Но спорить с ним я не могу.

Я даже попрощаться, получается, нормально не способна. В горле комом стоит: «уже никогда, Максим. Смирись», а голова слабовольно кивает.

Воздуха мало – внутри и снаружи. За гулом в ушах и раздраем мыслей я слишком поздно осознаю, что слышу нарастающий звук стремительных шагов.

Кто-то всё же толкает дверь, раскрывая створки шире.

Максим не хочет меня отпускать, но я всё равно оглядываюсь, чтобы как в тот, первый день, снова врезаться в твердую стену, но уже не груди, а потемневших до неузнаваемости глаз своего жениха.

Глава 20

Глава 20

Нармин

В лицо со свистом хлещет ветер. Он должен был бы остудить мысли, чувства и щеки, но пожар за грудиной только разгоняется.

Мне запрещено брать Турана без сопровождения инструктора, но послушней я не становлюсь, а хуже – с каждым днем.

Склоняюсь к конской шее и бью в бока, не прося, а требуя мчать прочь быстрее.

Я настолько глуплю, что это понимает даже Туран. Не хочет меня слушаться. Сопротивляется. Игнорирует. Я заставляю.

Это удивительно, но стоило случиться самому ужасному – и я совершенно потеряла страх.

Уже больше недели, как Бахтияр знает всё про меня и... Чужого. Раньше женщину за такое забросали бы камнями. Теперь… Он молчит. Никому ничего не говорит.

Мучает меня, оттягивает неизбежное. Или я совсем ничего уже не понимаю и он женится, даже зная. Но зачем?

Я хочу обогнать мысли, но Туран мне не дает. На очередном ударе по конским бокам, угрожающе ржет и легко отрывает передние ноги от земли, давая понять, что командовать им больше я не буду, иначе сбросит.

Разозлившись, торможу его и спрыгиваю с конской спины.

Он не заслуживает быть жертвой моего плохого настроения, но отшвыриваю поводья, будто провинился.

Не оглядываясь, иду назад, а на глазах сами собой выступают злые слезы.

Может быть я хотела бы вот сегодня слететь и насмерть!

Позволяю разрывающим грудную клетку чувствам выплескиваться всхлипами.

Туран – мудрый конь, он отлично знает местность и вернется. Но я не могу и перед ним не испытывать вину.

Сама устала от собственных противоречий. Рассекаю траву, которая бьет по бедрам, и чувствую облегчение, когда теплое дыхание с фырканье задевают плечо.

Я не злюсь на коня, но всё равно дергаю плечом и ускоряюсь. Зло смахиваю слезы, а в груди становится всё тяжелее. Там давит. Душит. Мне плохо. Дурно.

Я всё бегу… Бегу… Бегу… А от себя сбежать никак.

Свое помолвочное кольцо я потеряла в музыкальном училище. Подчиняясь приказу Бахтияра и таким же словам Максима – ушла, оставив их вдвоем. Чем закончился их разговор – я не знаю.

Первые дни я просыпалась с уверенностью, что сегодня Бахтияр всем обо всем расскажет. Но нет. И нет. И нет.

И я устала ждать своей казни. Какая разница, когда она наступит?

Туран опять догоняет и тычется в плечо. Я не выдерживаю. Резко развернувшись, хочу отчитать, но вижу в конских губах очередной вырванный с корнем несчастный цветок и теряю дар речи.

Ты такой хороший, Аллах! Мой милый принц!

Обнимаю жеребца за шею, утыкаюсь в нее и открыто плачу.

Туран терпеливо ждет, изредка переступая с ноги на ногу, а когда очередная хлынувшая с вершины гор моих грехов река иссыхает, позволяет взять себя за поводья и вести обратно к конюшням.

Имею ли я право приезжать сюда? Брать его коня? По совести – нет.

Но Бахтияр свой махр пока не забирал. Хотя я жду… И жду… И жду…

***

Ещё на подходе к конюшням вижу, что дверь, которую я всегда закрываю, сегодня приоткрыта на щель. Это может быть Фуад, но интуиция подсказывает, что нет.

Открываю двери шире и впускаю внутрь Турана.

Мне даже приглядываться не приходится, чтобы убедиться: Бахтияр стоит посреди помещения. Смотрит на нас, не делая вид, что удивлен.

Я, в принципе, тоже.

Всего лишь убеждаюсь, что даже запретное со мной происходит с разрешения Теймурова. Единственное, чем я способна его удивить – был Максим.

Смелости хватает посмотреть в лицо жениха только мельком. Мои глаза слетают вниз на доски, а его взгляд продолжает продавливать мне переносицу.

Чего ты хочешь? Чего ты, Шайтан тебя возьми, от меня ждешь?!

Я не здороваюсь с ним. Делая вид, что Бахтияра рядом нет, начинаю снимать обмундирование с уставшего Турана, который впервые за долгое время видит настоящего хозяина.

Тянется к нему носом, но Бахтияр ведет плечом, отказывая в ласке.

Это почему-то так задевает! А может быть я всего лишь искала повод, чтобы злиться на него больше, чем на себя.

Расстёгиваю подпругу, стягиваю тяжелое седло с конской спины и аккуратно снимаю уздечку, проводя ладонью по вспотевшей шее. Бросаю тем самым немой укор такому же немому внимательному зрителю. Освобождая Турана от ремней и железа, перебираю пальцами тёплую шерсть под вальтрапом и тщательно развешиваю сбрую.

Открыв денник, киваю. Мол, входи. Но Туран мнется.

Я только делаю вид, что Бахтияра рядом не существует, но все локаторы настроены на него. Улавливаю малейшее движение и тут же вскидываю взгляд.

Приходится признаться себе же: я до последнего боюсь считать в нем отвращение. Но ведь это именно то, что по нашим традициям я заслуживаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он больше недели знает правду обо мне. Разочаровать сильнее уже невозможно. Сейчас его глаза ещё чернее, чем тогда, в актовом зале.

Бахтияр делает несколько шагов. От мягкости и податливости остроумного парня, которым он хотел казаться, сегодня нет и следа. Он прямой. Напряженный. Колючий. Хлесткий.

По коже пробегаются разряды тока, с которыми я ничего не могу поделать. Разве что пытаться противопоставить ему такую же холодность.

– Ты что творишь? Тебе было сказано предупреждать и без сопровождения не ездить. – У него даже тон теперь другой. Таким не в любви признаются, а приказывают. Но вместо того, чтобы потупить взгляд и покаяться, я вздергиваю позорный подбородок.

– Конь мой. Когда хочу – тогда и езжу.

Мы молча боремся взглядами. Спорим о коне, но оба знаем: не о нем.

Резко развернувшись, захожу в пустующий денник. Там у меня лежат вещи, в которые я должна переодеться, чтобы продолжать всем врать.

Не знаю, зачем это, но закрываю себя изнутри на щеколду. Повернувшись к Бахтияру спиной, сдергиваю через голову поло и быстро надеваю свое платье.

Дрожащими пальцами пытаюсь стянуть сапоги. Дальше – как-то расстегнуть пуговицу на брюках.

Ноги путаются в ткани. Затылок и холка наливаются тяжестью из-за слишком пристального внимания.

Я слышу шуршание сена. Оглянувшись – слежу за тем, как Бахтияр подходит к створке и открывает ее, не спросив. Бросаю брюки, скомкав, а не сложив, как собиралась.

Подол платья скатывается по бедрам, прикрывая голые ноги, но оно остается расстегнутым на спине. Волосы, думаю, взъерошены. Грудь вздымается. А я горю и сгораю под взглядом, который настойчиво пытается вынуть из меня грешную душу.

– Ты замуж не хочешь, потому что думаешь, что любишь его?

Заданный в лоб вопрос выглядит таким логичным, но как же сильно ошарашивает!

Стыд и неготовность разговаривать зажигают щеки ярче светофоров. Я увожу глаза и трясу головой. Фыркнув, бросаю злое:

– Не твое дело. Ты всё знаешь. Откажись от меня, так всем будет лучше.

Отворачиваюсь к парню спиной и снова начинаю складывать форму. Слышу встревоженное фырканье жеребцов. Они всё чувствуют. И я всё чувствую.

Бахтияр злой. Бахтияр хочет ответов, а не…

На моей руке смыкаются пальцы. Он стряхивает, давая понять, что брюки нужно вернуть на место, а ему – отдать внимание.

На костяшках заметны слегка зажившие царапины. Откуда – я не сомневаюсь.

Я злюсь на них обоих, но больше всего – на себя. Я не хочу, чтобы из-за меня дрались! Я не хочу никому гордость ломать. И жизнь ломать. Я не хочу…

– Нармин. Я жду.

Натиск пальцев становится ощутимо болезненным, Бахтияр добивается своего – я разжимаю кулак и избавляюсь от брюк.

Разворачиваюсь и отступаю. Он шагает навстречу, не давая передохнуть.

– Я тебе вопрос задал, ты не услышала? – Он не кричит и не крикнет. Но то, как глаза рассыпают по моему лицу столпы из искр, со спокойствием не перепутаешь.

Хуже поступить я не могла.

Бахтияр Теймуров терпелив ко многому, но не к вопросам своей гордости.

– Ты не спрашивал, люблю ли я кого-то, когда брал в невесты. Почему это теперь стало важным?

Его лицо выглядит сейчас малоподвижным. Окаменевшим. Представить на нем улыбку просто невозможно. Чтобы не ответить сходу – он сжимает зубы. Я дергаю рукой – отпускает, а сам закрывает глаза и считает… Считает… Считает… Что? Мои грехи? Свои желания?

– Выйди из конюшни. Мне надо одеться. Ты и так позволяешь себе слишком…

Карие глаза распахиваются так резко и бьют строгостью так ощутимо, что я запинаюсь и договорить уже не могу. Рядом с ним – жарко. В груди совсем тесно.

– Ты ему что-то обещала? Давала?

Сердце замирает и летит прямохонько в ад.

Даже поцелуя – ни разу! В отличие от тебя, шайтанов грешник!

Но во мне тоже есть гордость. И я вот так говорить с тобой не буду!

Вздергиваю нос выше. Заведя руки за спину, начинаю пуговка за пуговкой застегивать платье.

Хочешь при тебе – пожалуйста. Это ты вынуждаешь. Ты нарушаешь!

– Откажись от свадьбы, Бахтияр, чтобы не пришлось проверять. А то представляешь, какой будет скандал?

В меня вселяются джины. Язык становится острым и колким. В глазах Бахтияра я четко читаю требование замолчать. Читаю и не хочу.

– Если ты грязную взял, что же старшие скажут? Тебе же это важно… – Качаю головой, как будто бы жалею. А сама пытаюсь пережить еле заметную царапину на его скуле, которую сейчас так ярко подсветило солнце.

Бахтияр сужает глаза и подается ближе. Его выдох задевает мои ресницы. На кожу ожогом ложится тихое, но совсем не примирительное:

– Ты хотя бы на один вопрос ответить способна, сумасшедшая?

Вместо того, чтобы прислушаться к разуму, выталкиваю из пылающей груди яростное:

– Нет!

Взволнованный Туран поднимается на задние ноги и толкает створку с ржанием.

Мы должны прекратить. Он хочет, чтобы мы прекратили.

Но Бахтияр приказывает:

– Хватит. – И даже у меня колени подгибаются. Пытаюсь выровнять дыхание и запустить пуговку в очередную петлю, но он переводит взгляд с коня на меня и ничего не получается. – Что с тобой не так, Нармин? Что ты творишь со своей жизнью?

Его слова кажутся настолько несправедливыми, что остатки выдержки испаряются. Я бросаю затею застегнуть платье и толкаю парня в грудь.

– Это ты что с моей жизнью творишь?! Прешь, как танк! И тебе всё равно, что я при этом чувствую. Думаю.

– Я тебя спрашиваю: ты его любишь и поэтому замуж не хочешь?

Не знаю, что мешает мне соврать и крикнуть «да!». Но дело не в Максиме. Не в моих чувствах к нему, какими бы они ни были. Бахтияр не дает мне выбора.

Он не считает, что я заслуживаю в принципе его иметь.

Молча перескакиваю со зрачка на зрачок, с удовольствием отмечая, как в его глазах в хаос превращается вся стройная картина нашей будущей жизни. Точно так же, как джины подначивали бить Турана в бока пятками, так и сейчас они тянут уголки моих губ вверх.

Моя снисходительная улыбка ярко отражается в его глазах:

– Важно, что он меня любит. Знает и любит. В отличие от тебя, его не тянет, как телка за веревочку, за старыми традициями. Весь мир отказался от них, а ты… Ещё и зачем, Аллах?! Чтобы утолить свою похоть! – Я выдыхаю слово с презрением прямо в лицо. Мужской взгляд спускается по моей переносице к губам. Я понимаю, что достигла желаемого: вот сейчас делаю ему почти так же плохо, как все эти дни было мне. – Похоть и есть! Ты просто хочешь попробовать это тело. – Со свистом проезжаюсь ладонями по изгибам от груди до талии и вниз. – А мне противно от мысли, что придется с тобой…

Договорить мешает вернувшийся к моим глазам взгляд. Я смотрю в ответ, как самой кажется, храбро, не давая себе права пасовать. Он – спокойно до страшного. Возможно, даже уже безразлично.

Моя грудь, вздымаясь, то и дело упирается в ткань модного мужского поло. А пауза увенчивается еще одним его шагом.

Но не прочь, а ближе.

Глава 20.2

Бахтияр достает из кармана потерянное обручальное кольцо. Преодолевая сопротивление, поднимает мою руку и снова его надевает.

Снова принуждает меня себя принять.

Захлебываясь чувствами, я все равно отмечаю, что свое кольцо он так и не снял. Это уже не упрямство, а помешательство.

Отпустив руку, Бахтияр не реагирует на то, что я с силой упираюсь в его грудь и отталкиваю. Ему плевать. Ни на сантиметр прочь.

Наоборот – обхватывает мой подбородок и поднимает навстречу своему лицу.

– Думаешь, похоть просто? А тебе похоть не знакома, Нармин?

– Ты меня не знаешь, чтобы даже говорить о чем-то большем. А когда узнаёшь – разочаровываешься. Придумал себе, что взбалмошность, мятежность, вспыльчивость – ты все это обуздаешь и победишь. А это я, Бахтияр. На сей раз ты ошибся с породой кобылы, которую взялся приручать.

Он вроде бы слушает меня внимательно, а кажется – все слова мимо. Больше следит за движением губ и стирает свое же терпение в ноль.

Я захлопываю рот, обрывая речь, он на секунду поднимает взгляд к глазам. И топит… Топит… Топит. Если во мне сейчас – джины. В нем – настоящий Шайтан.

– Тебе противно, когда я тебя целую? Когда он целует не противно?

Вместо ответа шиплю ругательство, которое слышала несколько раз от братьев. Не знаю, как запомнила. Зачем падать перед Бахтияром ещё ниже – тоже не знаю.

Но мы летим. Вдвоем и в самый-самый ад.

Он подается вперед и задевает своими губами мои.

Я сжимаю кулак и бью. Шепотом требую:

– Не смей.

Он не слушает. Скользит губами по губам ещё раз. И ещё. Я пытаюсь сжать их так, чтобы целовать меня не получилось, но с кем борюсь? Знаю, что бессмысленно.

– Когда он тебя целует не противно, Нармин? Думаешь, с ним как-то по-особенному? – Бахтияр даже не ждет, что отвечу. Сжимает щеки до боли и впечатывается в губы. Осознание тотальной слабости и его всесилия ошарашивают. Он раскрывает мои губы и скользит между зубами языком.

Я безрезультатно давлю в каменную грудь, а собственное тело дрожит.

Как только Бахтияр дает вдохнуть – издаю и самой себе неясный звук. А его рот двигается вниз по щеке и шее.

Мужские пальцы цепляют рукава платья и спускают их, обнажая ключицы и то, что ниже. Мне страшно. Происходящее – за гранью. Но вместо того, чтобы дать отпор – я изумленно смотрю вниз и цепляюсь за плечи. А он…

Прижимается ртом к груди через белье. Трогает меня, как трогать никому нельзя.

– Бахтияр, нет. Что ты… Делаешь…

Пальцы парня поддевают подол платья и ползут от моих колен выше, скатывая ткань. В его движениях столько уверенности и неотвратимости, что это мешает сопротивляться.

Он обнажает не только запретные участки кожи, но и слишком яркое понимание: моя бравада о собственной опытности звучала смешно.

Теплые ладони накрывают голые бедра и сжимают их. Большие пальцы поглаживают ягодицы. Я сгораю от стыда и непоправимости происходящего, а жадные губы ползут выше. Он трогает ими мой подбородок. Дыханием снова задевает губы. Бахтияр выстреливает взглядом мне в глаза, позволяя своей ладони соскользнуть на внутреннюю сторону бедра. Задеть самую нежную кожу.

Это движение заставляет меня отчаянно охнуть. Я сжимаю его кисть и впиваюсь ногтями в место, где проступают вены, но это ни на что не влияет.

– Чем его похоть отличается от моей, Нармин? Или ты думаешь он хочет с тобой цветы нюхать, да венки плести? Хороводы водить, или что там в его культуре делают? А сама ты не этого хочешь?

Сейчас я хочу умереть. Но вслух об этом не скажешь. Чтобы не мешала болтовней, Бахтияр закрывает мне рот напористым поцелуем, а его ладонь ложится на белье.

Пальцы скользят с нажимом вниз от лобка. Я пытаюсь сбежать, он удерживает. Давит и ведет откровенно, по складкам.

Толкает коленом мое колено в сторону и фиксирует в бесстыжей позе, раскрывая для себя удобнее.

Я мотаю головой, он прикусывает сначала нижнюю губу и оттягивает, я охаю от неожиданности и неизвестной мне чувственности. Бахтияр спускается ниже и так же сжимает зубами кожу на подбородке, а пальцы скользят под ткань белья и я жмурюсь, будто это поможет не знать, что происходит.

Только не чувствовать происходящее не получается.

Туда

стекается вся кровь. Низ живота начинает тихонько пульсировать. Удары сердца, отдающие между ног, с каждым следующим – все сильнее. Ярче.

Тяжесть – всё ощутимее.

Губы Бахтияра больше ни о чем меня не спрашивают. Язык рисует узор на шее. Напряженный кончик едет вверх, а под платьем пальцы ласкают нагло, уверенно и сильно. Бахтияр знает обо мне больше, чем я знаю о себе. Он находит особенно чувствительную точку и обводит ее, надавливая.

Я сжимаю мужское запястье до синюшных отпечатков лунок ногтей на его коже. Но эта моя ловушка, наверное, самая ужасная. Остановиться больше не прошу. Впиваясь в кисть ногтями, я скорее дирижирую, чем запрещаю.

Он водит, и водит, и водит… Я переполняюсь новыми ощущениями, пока не начинаю ими захлебываться. Теряя контроль над телом, подаюсь тазом навстречу. Он просит губы – я тоже даю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Цепляюсь за шею, зарываясь пальцами в волосы. Тону в его запахе и тяну ближе. Отдаюсь его воле.

Жених превращает меня в грешницу за неделю до свадьбы. Плюет на традиции. Перечеркивает такую вроде бы важную для него чистоту.

И я это позволяю.

Пальцы совсем не бережно, а быстро и даже болезненно двигаются снаружи, задевают вход, но не проникают, а потом ложатся на ту самую точку и с усилием кружат, доводя меня до какого-то дикого и неподвластного человеческой воле иступления.

– Это же приятно, Нармин-ханым? – Я киваю и толкаюсь навстречу пальцам. – Моя похоть не настолько противна? Или ты думаешь в тебе нет похоти?

Напряжение, которое копилось всё это время, достигает пика и взрывается между ног. Волны судорог и тепла расходятся по телу, сначала сокращая все мышцы, о которых я знала и о которых понятия не имела, а потом расслабляют их настолько, что я боюсь упасть.

– Мы все животные, Нармин. Что люди, что лошади. И хотим друг от друга мы все одного.

Сознание возвращается ко мне медленно.

Вместе с ним приходит и понимание.

Я запоздало слышу наше с Бахтияром дыхание вразнобой, но у обоих рваное. Тяжелое. Я запоздало осознаю, что продолжаю цепляться за его шею, а пальцы внизу просто гладят, размазывая мою влагу по бедрам.

Он не взял меня. Боли не доставил. Но я же знаю, что со мной делал. И он знает.

Случившееся больно бьет в центр груди.

Стоны, которые я издавала, запоздало отскакивают от ошалевших стен конюшни и хлещут по щекам, а я издаю абсолютно искренний всхлип.

Бахтияр снимает руку, а там, внутри, я всё ещё сокращаюсь. Спускает подол платья.

Я сквозь туман слез, продолжая держаться за его шею, слежу, как блестящие следами моего падения пальцы поднимаются вверх.

Вверх же взлетает мой взгляд. Теймуров смотрит на меня иначе, но я утратила возможность рефлексировать.

Я, кажется, себя утратила.

Вслед за животным удовольствием с головы до ног окатывает мерзкий стыд. Это… Неправильно. Так нельзя было.

Он подается вперед, я отворачиваю лицо. Теперь уже не настаивает на поцелуе. Может быть, он тоже думает, что я должна была сопротивляться лучше. А я…

Его лоб прижимается к виску. Каждый его выдох – удар плеткой по скуле.

– Не ври мне, Нармин. Никогда мне не ври. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты не знаешь, что чувствуешь, потому что ничего пока не знаешь. Думаешь, твой мальчик готов нести за тебя ответственность? Он рассказывает только о том, какие у нас зверские традиции? О своих ничего тебе не рассказывает? – Я жмурюсь и кусаю губы. Он не нуждается в ответах. Он всего лишь хочет уничтожить меня в пыль. – О непризнанных детях, битых и брошенных женщинах? Там никто никому ничего не должен. Там чужой будешь уже ты. Там отцы забывают о женах и детях, как только страсть утихает. И он перестанет быть твоим защитником, когда ты ему наскучишь. Его к тебе не привяжет ничто: ни долг, ни честь, ни старшие, ни традиции. Тебе больше нравится его слушать, потому что он льет в уши мед о свободе? А что кроется за этой свободой ты когда-то думала? Кто тебя от него защитит?

– Пусти меня, пожалуйста, – я шепчу, не требуя, а искренне прося снять руки с моих бедер.

Мне плохо. Зато теперь я знаю, как всё будет дальше.

Он будет брать, а не просить. Иногда добровольно. Иногда – силой. Он будет доказывать, что я глупа, а он всецело прав.

Он уже взял достаточно, чтобы выбора в нашем мире у меня не осталось. Он победит меня и любой мой приступ свободолюбия.

Он сделает из меня свою и уничтожит.

Бахтияр молчит. Даже дышать в какой-то момент перестает. Я благодарна, что остановился, но это не спасает от ощущения порочности.

Я вся им пахну. Я вся ему уже принадлежу.

– Он врет тебе, Нармин. Возможно, и сам верит, но тебе он врет. У вас нет будущего.

Я уже не спорю.

Смотрю сквозь стену, зная, что огнем сгорю, если потребует опять в глаза. Спорить с ним бессмысленно. Киваю.

После случившегося будущего нет у меня.

Глава 21

Глава 21

Нармин

Наш дом сегодня украшен, как никогда. Гостиная заставлена подарками, которые привезли с собой Марьям и тети Бахтияра.

На подоконниках, столах и даже лестнице стоят вазы с цветочными композициями. Воздух пропитан запахом выпечки и сиропа: пахлаву пекли всю ночь.

Атмосфера настолько суетная и торжественная, что я в ней чувствую себя изгоем.

– Нармин-ханым, тебе нравится? – Отмерев, начинаю различать свое отражение в зеркале и киваю в ответ на вопрос Марьям.

Из зеркала на меня смотрит настоящая невеста. Волосы собраны в высокую прическу. Гребнем к ней уже приколота фата. Платье шили по моим меркам, чтобы корсет подчеркивал тонкую талию.

Плечи, как Марьям с Бахтияром любят, открытые.

Вокруг меня охают мама с тетями и сестрами. Сегодня здесь не только моя Севиль, но и невестки, дочери братьев моего отца, племянницы. Весь род съехался, чтобы выдать меня замуж за Бахтияра Теймурова.

Всем хватит места в шатрах.

Марьям поглаживает нежными пальцами мои плечи, пытаясь подбодрить.

– Нервничаешь? – Я лживо киваю и увожу подбородок вместе со взглядом в сторону.

Не хочу на себя смотреть.

Да и не нервничаю, если честно.

Только когда слышу, как снизу, под домом, начинают нагло и хаотично сигналить машины, сердце разгоняется бешено. Это значит одно.

– Жених приехал! – Мама произносит громко, обмахивая рукой суету в моей спальне.

Я не нервничаю, это правда, но в эту секунду перестает хватать воздуха.

***

– Потуже можно?

– Да, можно.

Женщины в четыре руки тянут шнуры, сжимая ребра и доставляя боль.

Но я даже им "нет" сказать не смогла.

***

Глаза наполняются слезами, я приоткрываю губы и пытаюсь нормально вдохнуть – не выходит. Корсет перетянут, но я об этом никому не сказала.

– Такой день, Аллах! Такой день! – Тетя Фидан смотрит на меня, качая головой. Они все думают, я просто волнуюсь. А я… – Только окно это дурацкое…

Вслед за ней перевожу взгляд на разбитое окно.

Это случилось ночью.

Все думают, какой-то хулиган или завистница разбила камнем из вредности. Но головы обитателей дома настолько забиты моей свадьбой, что разбитое окно кажется мелочью.

Это и есть мелочь. Только я одна знаю, что камень был завернут в лист бумаги, на котором – план побега.

Максим не сдается. Он будет ждать меня в ближайшем поселке. А я…

– Аллах судья этому вредителю, – мамин настрой не испортит ничто. Она сжимает мои ладони, трет их, потому что безжизненно-холодные, и, развернув к себе, как куклу, ловит взгляд.

Я больше не борюсь. Хочешь взгляд – бери.

Вы все берете то, что от меня хотите.

Смотрю маме в лицо, не испытывая никаких эмоций, и отдаю себе команды вовремя моргать.

– Ты будешь счастлива, дочка. Ты будешь самой счастливой из всех нас. Пусть Аллах благословит вас детьми.

Детьми... Детьми... Детьми...

Это пожелание повторяют и повторяют.

Киваю, задерживаясь взглядом на полу, каждую царапину которого я знаю наизусть.

Я буду "счастлива". А вы сделаете в доме ремонт. Отец попросит у Аскера Вагиф оглы помощи в бизнесе. Может быть будет у него учиться. Заслужит наконец-то такое желанное уважение. Ты, мамочка, будешь самой успешной из всех твоих подруг. Может быть даже подружишься с Лейлой-ханым.

Я за вас рада, мамочка.

Нос щиплет. Глаза тоже. Дышать как было сложно – так и остается.

– Машалла, гызым. – Мама непривычным жестом тянет меня к себе и целует в лоб. Я долго еще чувствую горячее клеймо материнского наставления кожей.

Спускаюсь по ступенькам, придерживая подол пышного платья, под радостное традиционное улюлюканье женщин.

Вместе со мной вниз несут и ленту красного цвета. Символ чистоты, семьи, благословения, который на три узла повяжет на моей талии старший брат.

Я отчетливо слышу, как за дверью мужчины громко разговаривают. Тон их беседы можно перепутать с руганью, но всё это игра. Сейчас они играют в выкуп, хотя вся гостиная и так уставлена бесчисленным множеством коробок.

Здесь и одежда, и обувь, и драгоценности. Теймуровы не забыли ни про одного члена моей выигравшей в лотерею одержимость Бахтияра Теймурова семьи.

Я становлюсь в углу, как положено. Но улыбаться застенчиво (тоже, как положено) могу разве что вспышками. По коже мурашки бегут, когда входная дверь открывается.

Бахтияр заходит первым и тормозит в проеме гостеприимно распахнутых двустворчатых дверей гостиной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ко мне торжественно приближается старший брат Орхан, взяв у мамы ленту, начинает её повязывать на сдавленной корсетом талии, приговариваю утратившие любой смысл, но такие важные для них слова.

Я думала, что посмотрев на Бахтияра в следующий раз, умру. Но нет.

Внутри почти спокойно. Душа почти не дышит.

Он как не был злодеем, так им и не стал. Я успеваю считать в его взгляде тревогу и сожаление. Вперемешку с ними – восторг. Трепет. Желание.

Он – обычный человек. Просто отказывать себе не всегда умеет.

Его взгляд стекленеет, спускаясь по корсету к ленте. Я уверена, он так же хорошо помнит каждую минуту случившегося на конюшне. Жалеет ли? Наверняка.

И я жалею.

Точно так же, как сделала мама, Орхан тянет меня к себе за затылок и запечатывает бунтарскую голову целомудренным поцелуем в лоб. Отступив, спускает длинную ленту по платью.

Этот ритуал, как и остальные, мужчины и женщины в слишком тесных для такой компании гостиной, коридоре и даже на террасе встречают радостным улюлюканьем и аплодисментами.

И только мы с Бахтияром не радуемся. Не улыбаемся. У нас так положено, но дело не в обычаях.

Он подходит ко мне осторожно. Боится ли, что я вот сейчас разражусь компрометирующей нас обоих правдой? Думаю, нет.

Он смолчал про Максима. Я – про то, что сделал со мной в конюшне. Только неясно, зачем мы это сделали.

Всё так очевидно идет не туда…

На моем женихе – стильный костюм. Не скучно-черный, а красиво-коричневый. Если не ошибаюсь, Марьям называет этот цвет «тауп». И он на пике этим летом.

Так же на пике свадьбы на террасах и в шатрах. Сочетание цветов айвори и нюдовой зелени в декоре. Много воздуха, тонкие стулья, живые свечи в стекле вместо хрусталя, круглые столы вместо длинных. Лаконичные букеты невесты со сдержанными калами, орхидеями, спадающим вниз каскадом из амаранта.

Марьям сделала нашу свадьбу идеальной. А мы до нее не дотягиваем.

– Салам, Нармин. – После перерыва в общении его голос звучит для меня непривычно. Сипло и тихо. В эти дни Бахтияр не пытался со мной разговаривать. Возможно, просто не знал, как подойти.

И я не знаю.

Его слова ядовитыми змеями будят ночами и не дают спать. Его взгляд стоит перед глазами днем и ночью. Его власть надо мной сжимается бриллиантовой удавкой на шее и ползет по шнуровке корсета, мешая шевелиться.

Мой взгляд спускается по переносице, минует губы, чтобы упереться в шею.

– Салам.

Вот теперь я веду себя правильно. Тихо и кротко.

Он достает из кармана очередной продолговатый бархатистый чехол. Раскрыв его, поражает всех вокруг щедростью своей семьи. На сей раз мне дарят бриллиантовый теннисный браслет. Уже наручники. Это дорогущая вещь. Интересно, какая сумма выйдет, если посчитать, во сколько им обошлась честь лишить чести меня?

– Не хочешь надеть?

Это надо спрашивать не у меня, а у Марьям. Это ей виднее, подойдет браслет к платью или нет.

***

– Давайте ещё немного. Талия будет самой тонкой во всем Азербайджане!

***

Вытягиваю руку навстречу Бахтияру. Разворачиваю самым ранимым местом, где вены ручьями переплетаются и текут… Текут… Текут…

Он застегивает украшение, но опустить руку я не успеваю.

Осторожно перехватив кисть, тянет к себе и вместе с этим склоняется.

Это всего лишь показуха, но усыпленные смешанные чувства к нему эта показуха будит.

Бахтияр смотрит в глаза, а мои тем временем наполняются слезами.

Жених целует меня в запястье. Всем вокруг это кажется очень трогательным, а мне хочется на него кричать.

Ты не имел права! Ты не имел права меня трогать!!!

Выровнявшись, Бахтияр поворачивает всё туловище к моему отцу и просит:

– Дадите нам с Нармин минуту, Шамиль Сабир оглы?

Его просьба смущает еще сильнее, чем довольно вольный жест с поцелуем. Отцы переглядываются, матери тоже, но это же Бахтияр… Ему никто не отказывает, даже когда он не следует традициям, а ломает их.

Семьи начинают рассаживаться по машинам, а мы остаемся в гостиной.

После торжественного гула голосов, который преследовал меня все утро, наступившая тишина больше похожа на глухоту. Ее нарушает только скрип старого паркета под подошвой дорогой туфли Бахтияра.

Он тянется к моей ленте. Сжав кончик, гладит. Поднимает взгляд. Радужки такие же, как были до всего. И в то же время как будто новые. Теперь в них живет ответственность за содеянное.

– Прости меня, Нармин. Это мой грех. Моя несдержанность. Я не трону тебя больше, пока не разрешишь.

В его клятвы я не верю. Закрываю глаза и мотаю головой. Совсем не ласково сбиваю пальцы с ленты, отступая.

Я никогда не научусь отдавать приказы голосом Бахтияру Теймурова, но тоже, как и он в конюшне, выдыхаю:

– Хватит. Аллах простит. А я тебе не верю.

Развернувшись, выхожу из гостиной первой.

***

Традиции для нас – всё. Они сопровождают каждую минуту одного из самых главных и красивых событий – свадьбы.

У нас с Бахтияром торжество от начала и до конца пройдет в летней резиденции Теймуровых.

Здесь важно всё: даже первый шаг в дом мужа.

За богатой калиткой меня встречают Аскер Вагиф-оглы и Лейла-ханым его дома. И сердца.

Хочет того или нет, но мать Бахтияра точно так же смирилась с его решением. Впрочем, как и я.

Аскер Вагиф-оглы обнимает меня тепло и, я уверена, очень искренне произносит:

– Дочка, мы с Лейлой вложили в Бахтияра душу. Всё лучшее, что было – отдали. Он тебя не обидит. – На этих словах удар в грудь мешает вдохнуть. Перетянутый корсет тормозит очередной приступ истерики, который я сглатываю незаметно для всех. Только глаза ненадолго мокнут.

Аскер Вагиф-оглы склоняет голову на бок и немного хмурится. Как и все, уверен, что я всего лишь волнуюсь. Как любая невеста. Улыбается ещё шире. Ещё ласковей. Ещё теплее:

– Но если вдруг что, иди ко мне. твое слово для меня стоит дороже, чем десять слов сыновей. Дочь я в обиду не дам.

Я киваю, заталкиваю внутрь просящиеся рыдания. Эти слова так сильно перекликаются со словами Бахтияра в конюшне, что справиться с этим приступом мне сложнее.

Вы все дадите в обиду! Вы все уже дали! Вам всем плевать!

А может быть дело в том, что непоправимое всё ближе.

Здесь нас распишут. Здесь же, в одной из комнат, имам прочитает никах.

Отступив, я оглядываюсь и ищу глазами Марьям.

– Я могу выпить таблетку?

– Какую таблетку, джаным? – Она подходит молниеносно. Сжимает мою руку и внимательно смотрит в глаза.

– От головы. Можно я где-то чуть-чуть посижу? И таблетку выпью?

– Конечно, джаным. Конечно.

Марьям провожает меня к дому. Мы поднимаемся на второй этаж. Открыв дверь одной из спален, девушка впускает меня первой.

Пока суетится в поисках аптечки я успеваю рассмотреть комнату. Видимо, здесь мы с Бахтияром проведем свою первую брачную ночь. Она украшена цветами. На рейле висит шелковый халатик, полупрозрачный пеньюар и комплект белья, которые я себе не покупала.

Ненавязчиво подсунутая под нос обертка такой желаемой конфеты Бахтияра Теймурова.

Мой взгляд спускается на белое платье.

Пальцы тянутся к красной ленте.

Губы неуместно подрагивают, а уголки впервые за долгое время алогично стремятся вверх.

А вот и бант.

Вернувшись, Марьям дает мне стакан воды и таблетку. Присев, смотрит в лицо уже снизу.

– Тебе лучше, да? Не такая бледная…

Нет, мне не лучше.

Но киваю и благодарю за помощь.

Выпив, отдаю стакан.

– Можно я посижу здесь недолго?

– Конечно, можно. Имам приедет, я тебя позову. Отдыхай. День сегодня сложный.

Очень.

Марьям выходит из спальни. Я впервые за долгое время оказываюсь наедине с собой. Впервые могу быть честной.

Рука тянется к груди и упирается в спицы корсета кулаком. Это не помогает.

Сквозь панорамные окна, задекорированные изящными тонкими перегородками, я вижу всё. Шатры. Приезжающие вереницей машины. Свою семью и семью Бахтияра, которые в эту секунду смешиваются так же, как должны будут смешаться его семя и моя кровь, чтобы связать нас детьми.

Детьми, которых я не хочу. От человека, которого я не люблю.

Я закрываю глаза, а открыв – понимаю, что не смогу.

Схватив с тумбы ножницы, отсекаю ленту. Дергаю шнуровку, которая не поддается.

Утром меня затягивали в шесть рук. И только разодрав ее, я наконец-то могу дышать!

Платье падает к ногам. Туда же слетает гребень с фатой.

В шкафу стоят два уже собранных в свадебное путешествие чемоданов. Я раскрываю один наобум и угадываю.

Сколько у меня есть времени, пока не хватятся? Может быть, минут десять.

Я бегу к конюшням, обгоняя ветер. Корсет больше не держит ни мое надломленное достоинство, ни силу воли, поэтому слезы мешают видеть дорогу, а рыдания пугают низко летающих птиц.

Дверь открываю тем же ключом, который Бахтияр у меня не забрал. Мне настолько плохо, что кажется – плохо всем, кто хотя бы немного понимает, что такое принуждение.

Я открываю денник за денником, выгоняя растерянных лошадей на улицу. Кричу на них. Топаю.

Туран тычется в затылок, плечо. Трогает губами ухо. Он на своем языке умоляет меня одуматься, но я туда не вернусь больше никогда.

Растерянные лошади топчутся возле конюшни недолго. Стоит почувствовать запах свободы, от него уже не отказаться.

А я запрыгиваю на спину Турана и на ухо прошу:

– Довези или сбрось. Только быстро, пожалуйста.

Бью в бока и он откликается.

Никогда не несся так быстро, а сегодня…

А сегодня он мчит меня туда, где нет защиты, но и предела свободе тоже нет. Всё дальше и дальше от сорванной свадьбы.

_________________________

Друзья, я очень люблю Бахтияра и Нармин и не смогла отказать себе в удовольствии написать о них эту небольшую предысторию.

Здесь они молодые, упрямые, в чем-то неопытные, а где-то понимают вещи лучше, чем взрослые и мудрые. Но это – начало.

Бахтияр и Нармин – это история любви после большой ошибки. Страшного позора. Сорванной свадьбы.

Теперь они старше на пять лет. И уже она готова подчиниться традициям, а он готов их сломать.

Первая глава продолжения на сайте, спешите!

ВОЗЬМУ ТЕБЯ ВТОРОЙ ЖЕНОЙ

И не забудьте пожалуйста оставить здесь "мне нравится")

Я сорвала собственную свадьбу, сбежав с парнем другой веры.

Вернулась в отчий дом с позором. Мой бывший жених, Бахтияр Теймуров, давно и счастливо женат. Унизительный скандал вроде бы забыт. Но после смерти отца старший брат решает отдать меня замуж, чтобы тень позора не падала на его дочерей.

— Я говорил, что тебя готов взять Заур Мехтиев. Вдовец с младенцем на руках, ты помнишь?

Да, я помню. Между братом и этим мужчиной всё договорено. Я нужна ему, как бесплатная нянька для осиротевших детей. Он пообещал меня не трогать. Верю ли я в это? Нет. Я знаю, как моя красота действует на мужчин. И что замужняя жизнь будет сложной.

Брат покашливает и ерзает на отцовском кресле. Хуже вроде бы некуда, но я испытываю прилив тревоги, когда хмурится и смотрит прямо:

— Зауру я отказал, Нармин. За него замуж ты не выйдешь. Утром приходили люди от Бахтияра Теймурова, он хочет взять тебя второй женой.

Конец